Устинов Сергей

― МОЖЕТЕ НА МЕНЯ ПОЛОЖИТЬСЯ ―

1

Теплым майским утречком меня выгнали из дому.

Но сначала мне рассказали, кто я такой. Ковыряя остывшую яичницу, я узнал, что не отношусь к числу людей, которым стоит заводить семью. Оказывается, семью надо содержать! А я вместо этого содержу свою машину, которая все время ломается, жрет уйму денег и от которой никакой пользы, потому что или она в ремонте, или я мотаюсь на ней неизвестно где, забыв о семье. Тут бы мне самое время не удержаться и спросить Нину, что же она все-таки понимает под этим словом: только себя самое или еще и нашего кота Тимошу? Но я удержался.

Нина между тем развивала тему. Я услышал, что настоящий мужчина не имеет права зарабатывать столько, сколько я, заставляя молодую привлекательную женщину биться в тисках нужды, — представьте себе, она выразилась именно этими словами! Где роман, начатый три года назад? Где договор с издательством на книгу очерков? Нормальные журналисты бегают с утра до вечера по журналам, беспрестанно ездят в командировки, пишут очерки о хороших людях. (Боже, откуда у нее подобные представления!) И только такие, как я, могут две недели носиться по городу ради какой-то полууголовной истории, чтобы потом создать очередной шедевр и получить гроши. Все мои возражения давно известны, так что я могу молчать.

Я и не собирался ничего говорить. Я пережевывал сухую недосоленную яичницу и думал, до чего мне, столько раз принимавшему участие в чужих семейных драмах, неохота участвовать в своей собственной.

Конечно, я мог бы пожелать Нине, чтобы тот тип, с которым я видел ее возле магазина «Подарки», проезжая третьего дня по улице Горького, оказался настоящим мужчиной. Из тех, кому стоит заводить семью. Но промолчал: не дай Бог она еще подумает, что я за ней слежу.

Вместо этого я дождался момента, когда Нина на секунду остановилась, чтобы набрать воздуха в легкие, и спросил самым будничным тоном, на какой был способен:

— Ты погладила мне голубую рубашку?

Она посмотрела так, как на моей памяти смотрела лишь однажды: когда ей позвонили и сообщили, что она не пробила по конкурсу в симфонический оркестр. Жена у меня арфистка, их на всю Москву надо не больше двадцати, и место освобождается нечасто. Только тогда, положив трубку, она смотрела в стенку, а теперь вместо стенки был я.

Больше она не сказала ни единого слова. Когда я зашел в комнату, она укладывала мои вещи в «дипломат»: носки, рубашки, платки. Я сходил в ванную и принес зубную щетку и бритвенные принадлежности. Уложив и это туда же, она демонстративно звонко щелкнула замками. Потом отнесла портфель в прихожую, поставила около двери и закрылась на кухне.

Я вздохнул, оглядел напоследок комнату, в которой прожил как-никак четыре года, и вышел вон. Сказать, что моя душа была смятена, значило бы покривить ею.

Все шло к тому последнее время, но, насколько я мог судить, выезжая из нашего вечно разбитого, испещренного оспинами двора, взрыв не намечался на сегодня. Вероятно, критическая масса была достигнута внезапно — в 7 часов 10 минут утра.

Наша, с позволения сказать, семья, а моя жена особенно, любит (или теперь уже надо говорить «любила»?) поспать подольше. Поэтому телефонный звонок в такую рань явился достойным началом того, что за ним последовало. Звонил Кригер.

— Как хорошо, что я тебя застал! — Его дребезжащий тенорок ни с каким другим спутать было невозможно. — Ты уже убегаешь?

Я ограничился тем, что сказал «нет», хотя мне хотелось сказать гораздо больше.

— Я послал тебе письмом — закричал Кригер мне в самое ухо. Его покойница-жена к старости стала плохо слышать, и он приучился все время орать, особенно по телефону. Мне показалось спросонья, что сама трубка дребезжит у меня в руке. Я отодвинул ее подальше. — Ты получил мое письмо?

Вчера в отделе писем мне действительно передали его, но я собирался звонить Кригеру только сегодня.

— Да, Эрнст Теодорович, — сказал я, стараясь приглушить голос.

— Что? — закричал он. Тоже, что ли, стал глохнуть, подумал я с досадой и, отчаявшись, сказал громче:

— Да! Я вам позвоню попозже, ладно?

И, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Нина лежала рядом с открытыми глазами. Лицо у нее было мученическое.

— Почему? — сказала она. — Почему твои приятели позволяют себе звонить, когда им вздумается?

— Это не приятели, — обреченно ответил я. — Это Кригер. Мой старый школьный учитель.

Я сделал ударение на слове «старый».

Нина села на постели. У нее был сосредоточенный вид человека, нашедшего наконец последний аргумент в трудном споре. Я уже знал, что она сейчас скажет.

— Тем более! — сказала она.

2

В коридоре редакции первым, с кем я столкнулся нос к носу, был наш ответственный секретарь и мой непосредственный начальник Глеб Завражный. Я люблю Глеба, а Глеб любит меня, но при этом между нами нет ничего похожего на дружбу. Глеб любит во мне хорошего работника, я в нем — хорошего начальника, он знает, что я постараюсь ни в коем случае не подвести его, я знаю, что он, будет надо, прикроет меня грудью. Нас обоих очень устраивает, что так сложилось. Мы помним, что в таком месте, как газета, где все время что-нибудь случается, дружба с начальством есть постоянное ее испытание. А нам всяких испытаний хватает и без этого.

Вообще же, Глеб — мужик добрый, очень работящий, вот разве только излишне суетливый.

— Наконец-то! — закричал он так, будто тут, в коридоре, ждал меня с раннего утра. — Зайди. Ты мне нужен.

И помчался в свой кабинет.

Здесь мы расселись: я — в мягкое низкое кресло у журнального столика, он — на вертящийся стул за своим рабочим столом, заваленным бумагами, и Глеб сразу стал вертеться туда и сюда, перебирая эти бумаги.

— Сейчас… — бормотал он. — Сейчас… Зачем-то ты был мне нужен.

Я терпеливо ждал. У ответсека в нашей суматошной конторе — адская работа. Он планирует номера, дает задания отделам, читает, на ходу правя, все материалы, засылает их в наборный цех, размечает гонорар, делает еще тысячу разных мелких, но необходимых дел и по каждому из них встречается, беседует, ругается с массой людей, так или иначе причастных к этому ежедневному фокусу — выпуску газеты. Так что, если он хотя бы помнит, что я ему нужен, уже удача.

Наконец Глеб протянул мне конверт:

— На, читай. Очередная «телега» на тебя.

У меня упало сердце.

Сколько лет работаю в газете, а все не могу привыкнуть к «телегам». Да наверное, никогда и не смогу. При этом слове сердце у меня каждый раз вот так же ухает, а в животе появляется неприятное чувство: то ли холода, то ли голода. Иногда жалобщики приходят лично. Бывает, приводят с собой родственников, друзей, представителей общественности, целые, как выражается Завражный, «телегации». Причем пишут и приходят почти всегда, а не только, если корреспондент действительно что-то перепутал. Но в то мгновение, когда вытаскиваешь письмо из конверта, от этого не легче.

С первых строк я понял, что пишут по поводу моего последнего судебного очерка. Я провозился с ним больше месяца. А история такая. Восьмого марта в общежитии электротехнического техникума два третьекурсника желали выпить за женский день непременно в женском обществе. Но ни в одной из комнат, где жили девушки, взаимопонимания не встретили: оба в этот день уже немало выпили в мужской компании. Наконец они попросту принялись ломать дверь — в разных объяснительных и докладных это будет называться потом шалостью. На шум вышел в коридор первокурсник, здоровенный парень из сельской местности. Он просто взял «шалунов», вывернул им руки, отвел к выходу на лестницу и легонько пнул под зад. Вокруг вопроса о правомерности его действий развернутся впоследствии такие дебаты, что не столь уж значительным представится то, что было через полчаса. «Шалуны» вернулись, прихватив с собой троих тоже очень шаловливо настроенных приятелей. Один из них вызвал первокурсника на лестницу, там на него набросились и здорово измолотили: разбили в кровь губы, вышибли зуб, подбили глаз, насажали синяков и кровоподтеков на ребрах.

История грязненькая. Но сама но себе она бы меня еще не заинтересовала, таких историй в любом суде навалом. Интересно мне стало, когда я узнал, что было на следующий день. А на следующий день в общежитии было собрание.

Бог ты мой, сколько уже до меня писано было и говорено про этот самый «сор», который то ли надо, то ли не надо выносить! И сколько будет после. А я все завожусь и завожусь в каждом конкретном случае. В общем, на собрании двум главным «шалунам» дали по строгому выговору с предупреждением, а троим привлеченным просто по выговору. Формулировка была такая: за то что не разобрались в обстановке. Оно конечно, разобраться им было мудрено — все пятеро были в стельку. Я так прикинул, что с точки зрения Уголовного кодекса это соответствовало примерно вот чему: «шалунам» — года по четыре, а тем, «неразобравшимся», — по три. Но самое удивительное, что они и первокурснику умудрились на том собрании «строго указать»: что вывел хулиганов — молодей, а вот пинка под зад давать не следовало, с пипка, может, все и началось. Обиделись мальчики…

Но и на этом дело не кончилось. Стали тут на нашего первокурсника давить все, кому не лень, даром, что у него еще ссадины не подсохли. От администрации кто-то из кураторов, какие-то из комсомольского бюро, просто доброхоты. Тут все в ход шло: «лицо техникума», «переходящее знамя», «тебя сюда приняли; так неужели ты…», «учти, тебе здесь еще учиться», ну и так далее. Короче, никуда не ходи и писем никаких не посылай.

Парень оказался по-крестьянски крепкий. Но молодой все-таки. Послушал-послушал, потом плюнул, пошел к директору, написал заявление, забрал документы, сгреб монатки и отбыл в родную деревню Грязь Тульской области. Письмо в редакцию написали девушки из той комнаты, куда ломились хулиганы.

Когда я приехал в техникум, там уже про все забыли. Долго не могли припомнить что к чему. Кто-то там с кем-то не поладил, да? И ребята помахали руками! Но ведь, кажется, наказаны уже все? Зачем ворошить? Я разворошил и увидел вещи удивительные: ни один из пятерых не только не раскаялся — даже ничего не понял!

Публицистический пафос напрашивался сам собой — вот злонравия достойные плоды! Вот результат практической безнаказанности! Вот он, сор, не вынесенный вон! Но дело обстояло хуже. Сор не просто лежал себе в углу, он прел тихонько, он гнил и уже давал запашок. Из беседы с теми пятерыми я узнал о том, как хулиган-первокурсник, здоровенный детина, грубо оскорблял и даже пинал ногами их товарищей, мирно пришедших поздравить девушек с праздником. Как трое подошедших стали укорять его, требовали прекратить хулиганить, он бросился на них, и тогда им пришлось защищаться. Самое непостижимое — они, кажется, действительно в это поверили. Ну, или скажем так: почти поверили. Отчего ж не поверить, если тебе от этого будет лучше?

За немногими исключениями, и те в техникуме, кто еще что-то помнил об этом деле, представляли его себе именно так. Сомневаться не приходилось: поглядите, кто остался учиться в столице, а кто с позором убрался вон!..

Их сгубила наивная вера в то, что не так важны сами факты, как важна оценка. Наивная вера, да не всегда безосновательная, к несчастью. В недрах протоколов мне удалось найти те самые факты, от девятого марта, и другие. По свежим следам там все было написано, как есть. А оценки у меня имелись собственные.

Пришлось прокатиться и в деревню Грязь. Бывший первокурсник оказался действительно неплохим парнем. Синяки у него сошли, осталась одна глухая обида. Я ему кое-что растолковал.

А потом я написал очерк, очень злой, и его напечатали. Хотя я знаю, что редактору звонили из техникума. И первый ответ на него мы уже получили — из прокуратуры. О том, что по нашему выступлению факты проверены и возбуждено уголовное дело.

Я стал читать письмо.

«Поведение, недостойное советского журналиста…» Это, вероятно, обо мне. Так чем же я недостоин? «Обманным путем, минуя руководство техникума, получил у технического сотрудника документы служебного назначения…» Ну уж обманным! Я представился тетке — комендантше общежития и попросил показать мне папку с протоколами собраний студсовета. Она не спросила, зачем мне это нужно, а сам я не стал навязываться. А что минуя — это да, это грешен. То есть потом я, конечно, побывал у директора, но вот дал бы он мне так же легко ту папочку, нет ли — это бабушка надвое сказала…

Читаем дальше. «Борзописец…» Так, понятно. Где же факты? Ага, вот! «…который не курит и никогда не курил». И еще: «…никакими грамотами за подписью секретаря комитета комсомола техникума не награждался». А это резюме: «Этими и многими другими неточностями изобилует заметка корреспондента И. Максимова. Но дело, разумеется, не в них! Страшно, что подобной недобросовестностью грешит сама интерпретация автором событий, он извращает, а кое-где и прямо подтасовывает факты». Дальше в том же духе.

Да, на том жидком материале, за который они вообще смогли уцепиться, составлено было грамотно. Даже, пожалуй, слишком грамотно, напоминает самодеятельность, которую можно увидеть в кино. Похоже, они успели обзавестись адвокатами.

Работают точно: если в критическом материале обнаружится хоть одна, пусть совсем маленькая, ошибка, можно постараться свести на нет всю статью. Это я усвоил давно, с тех пор как на заре туманной юности написал про девицу, которая пришла в компанию и так там себя вела, что из-за нее приключился скандал и драка, кончившаяся ударом ножа. Так вот, у меня было сказано, что с ней пришел «молодой человек, кажется, даже жених». Что тут началось! Сто писем в разные инстанции: мы ославили несчастную девушку, а мой «жених» не жених вовсе, он давно женат, но теперь вынужден разводиться… Все это был в основном треп, но цель оказалась достигнута: про суть дела забыли и отбиваться пришлось теперь уже нам. Вот тогда я завел себе правило: все факты, даже самые незначительные, выписывать на бумажку и вычеркивать по мере проверки.

Итак что там у них? Я написал, что мой первокурсник незадолго перед дракой спокойно курил в обществе таких же, как он, трезвых товарищей на той самой лестнице. И второе — насчет грамоты. Оба факта имелись в моей бумажке. И оба были зачеркнуты. Парень рассказывал мне, что действительно не курит, но иногда может подымить не затягиваясь, если за компанию. Это подтвердил и его бывший сосед по комнате. Грамоту за хорошую работу на картошке, подписанную секретарем комитета комсомола, я держал в собственных руках. Только комитет был не техникума, а совхоза, где студенты работали. Как говорится, чур не моя ошибочка!

— Ну что? — спросил Глеб с беспокойством, когда я отложил письмо. Он гоже знает, что такое ошибка в судебном очерке.

— Ерунда, — сказал я. — Все в порядке.

— Ну, слава Богу, — сразу повеселел он. И перешел с места в карьер: Ты чем сейчас занимаешься?

Я вспомнил о письме Кригера:

— Есть тут одно дельце…

— Интересное?

— Пока не знаю.

— А к следующему воскресенью не успеешь дать хороший кусок? У меня дыра.

Завражный всегда говорит, что у него дыра. Но если я не сдам ему «кусок», газета все равно выйдет. Просто ответсек должен быть запасливым.

— Попробую, — сказал я вставая. Такое обещание ни к чему меня не обязывало.

— Попробуй, — сразу согласился Завражный и углубился в свои бумаги.

И, только выйдя из его кабинета, я вспомнил, что меня сегодня выгнали из дому. Надо решить, где ночевать. Впрочем, я знал, к кому обратиться.

3

В тесной комнатке нашего фотокора Феликса Громова, как всегда, было не повернуться. Двое сотрудников из сельского отдела азартно играли в настольный футбол. Кротов, заведующий школьным отделом, судил. Сам Феликс сидел на высоком табурете перед своим столом, засыпанным фотографиями, как осенняя мостовая опавшими листьями. Перед ним стояла незнакомая мне девушка. Феликс недовольно ей выговаривал, перебирая в руках карточки:

— Ну почему они у тебя стоят, как на митинге, все в ряд? Я тебя посылал сделать мне репортаж, а что ты принесла? Знаешь ты, что такое ре-пор-таж? Не можешь поймать подходящий для съемки момент — организуй его! Мне нужна картинка из жизни, а не открытка «на память об отдыхе в солнечном Геленджике»!

Я остановился в дверях.

— Здорово, Игорек, — бросил мне Феликс, все еще хмурясь. — Вот, женщина-фотокор, виданное ли дело! Прислали, понимаешь, на стажировку.

Женщина-фотокор совсем, похоже, не была напугана Феликсовым разносом. Наоборот, она улыбалась. На вид ей было года двадцать три, не больше. Мальчишеская фигура и одевается по-мальчишески: джинсики, куртка на молнии. Личико мелкое, с остренькими чертами, а глаза большие и серые, стрижена коротко. Короче, осмотром я остался доволен. Я решил, что мне сейчас самое время обращать внимание на молоденьких женщин. Пусть даже фотокоров.

Феликс презрительно бросил фотографии в общую кучу и повернулся ко мне:

— Что нового? Я замялся. Меня смущало присутствие посторонних.

— Как тебе сказать… — начал я. — Помнишь, у тебя за шкафом стояла раньше такая раскладушка, она еще жива?

Феликс радостно хлопнул меня по спине:

— Опять тебя Нинка выгнала? Ну хоть на этот раз окончательно?

Я укоризненно посмотрел на него. Все-таки есть что-то неприличное в том, что жена выставляет тебя за дверь.

— А, ерунда! — Феликс — холостяк с большим опытом. Он говорит, что женится на той, которая объяснит ему, зачем вообще надо жениться. — Вот тебе ключ, где что лежит, ты знаешь. Будешь в городе, купи какой-нибудь жратвы.

Из комнаты Громова я вышел, унося с собой два убеждения. Первое: мужская дружба — великая вещь. И второе: сероглазого стажера отдали стажироваться не туда, куда следовало.

Навстречу мне по коридору шла, тяжело ступая, секретарша редактора Нора Яковлевна. Это не женщина, а дворец. Посторонние, попав к нам впервые, принимают ее за начальство. Она пережила одиннадцать главных редакторов, но говорят, тридцать пять лет iазад это была стройная тихая девочка.

— Максимов, — сказала она мне, слегка отдуваясь, — я тебя ищу по всей редакции. Третий раз звонит какой-то гражданин. Иди в приемную, он ждет у телефона.

Это, конечно, был Кригер.

— Мой мальчик, мы как-то недоговорили с тобой утром. Я тебя случайно не разбудил?

В голосе его была тревога.

— Нет, что вы, все в порядке, Эрнст Теодорович, — ответил я, прикидывая, как бы это поделикатней сказать ему, чтобы он больше не звонил по тому телефону.

— Так ты можешь ко мне приехать? В письме я не стал всего писать, а с тех пор выяснилось, что дело гораздо хуже. Гораздо хуже! Мне нужно, чтобы ты приехал немедленно. Я могу на тебя положиться?

Я подумал, что его выражения так же архаичны, как он сам.

— Можете, Эрнст Теодорович. Вы дома?

— Да, да! Все время дома. Разве только спущусь за газетами. Жду тебя!

Я потел в свой кабинет, сел за стол и еще раз перечитал письмо Кригера:

«Мой мальчик! Я надеюсь на твою помощь. Один из моих бывших учеников (ты знаешь, я теперь на пенсии, но кое-кто из ребят меня навещает) попал, кажется, в дурную компанию. Ужасно, потому что это школьник, сын вполне приличных и интеллигентных родителей, весьма одаренный молодой человек. Я хорошо знаю его и вначале даже отказывался верить, но факты убедили меня. Боюсь, здесь дело не обошлось без каких-то весьма и весьма нехороших людей. Если ты и твоя газета сможете помочь, это будет святое дело. Подробности расскажу при встрече. Позвони мне, мой мальчик».

Кригер жил в районе Колхозной, рядом со школой, в которой работал, где учил меня и десятки и сотни таких же «мальчиков» и «девочек». Многие из них на долгие годы сохраняли к нему теплое отношение, со временем сдобренное снисходительностью. Несколько лет назад, когда его дом так же, как когда-то и мой, собрались сносить, он получил вместе с женой однокомнатную квартиру на самом верху шестнадцатиэтажной башни, одной из тех, что строились на месте наших прежних развалюх. Некогда и я приложил кое-какие усилия, чтобы помочь ему добиться этого: старику предлагали переезжать в новый район, но он категорически отказывался расстаться со школой, в которой проработал почти тридцать лет, и в исполкоме пошли наконец навстречу.

Я остановился прямо перед подъездом, вызвав заметное неудовольствие у старушек на лавочке. Наверное, эти старушки как явление вечны: ям все равно, где сидеть, перед избушкой на курьих ножках или здесь, в гуще города, у основания современного небоскреба. Но тут мне на память пришли слова одного знакомого участкового, который, бывало, говаривал, что лично для него пройти мимо этого музея и не поздороваться — на грани служебного преступления. Подумав, я решил уважить старушек и отогнал машину в сторону.

Взбежав по ступенькам, я догнал на входе женщину с двумя сумками и галантно придержал ей дверь. В ту же секунду буквально у меня под рукой прошмыгнули двое мальчишек лет по десять и опрометью бросились вверх по лестнице. Я видел, как один из них нажал кнопку лифта, двери распахнулись, оба с грохотом ввалились в кабину и уехали.

Вслед за женщиной, которая бормотала что-то о нынешней невоспитанной молодежи, я поднялся на площадку и нажал кнопку второго лифта, но она выскочила обратно.

— Этот не работает, — сказала женщина, устало ставя сумки на кафельный пол. — С одним целую неделю мучаемся. Все обещают да обещают…

На световом табло зажигались цифры. Лифт шел на самый верх: 13, 14, 15… Наконец зажглась цифра 16.

Я подумал, что нет худа без добра. При отсутствии второго лифта мне никак не удастся разминуться с Кригером, если даже ему именно сейчас взбредет в голову пойти за газетами.

— Кнопку нажмите, — попросила женщина.

Задумавшись, я действительно забыл об этом и сейчас протянул руку, но уже не было нужды: лифт сам двинулся вниз. 15, 14, 13.

Подошла еще одна женщина, тоже с сумками.

— Поместимся все? — весело спросила она.

— Поместимся, — бодро ответила ей первая. Я отошел в сторону, пропуская их вперед. Двери распахнулись. Женщины шагнули было в проем, но замешкались. Они почему-то смотрели на пол, но из-за их сумок я не видел, что там такое. Тут они обе стали вдруг пятиться и расступились. Но прежде чем двери начали автоматически закрываться, я увидел на полу человека с неестественно вывернутой шеей. Старого моего учителя.

В последний момент я успел сунуть ногу между дверьми. Жест этот выглядел дико, но достиг цели. Сработала автоматика, двери разъехались.

— Инфаркт, наверное, — сказали за моей спиной.

Народ в подъезде прибывал. Неловко толкаясь, удерживая все время норовящие закрыться двери, мы вынесли старика из лифта и положили на пол. Одна из женщин сунула ему под голову сумку, но он вряд ли уже в этом нуждался.

После короткого совещания мы позвонили в ближайшую квартиру, перенесли Кригера туда и положили на диван в кухне. Вызвали «скорую». Какие-то люди входили и выходили. Для меня уже не было сомнений, что Кригер мертв. Но врач со «скорой», подняв безжизненную руку, пощупал пульс, приоткрыл веко.

— У него было больное сердце, — тихо сказал я.

— Посторонних попрошу выйти, — не оборачиваясь, произнес врач, а фельдшер, приехавший с ним, сделал такое движение, будто хотел обнять всех нас сразу, и зашептал: «Выходите, выходите, доктор сердится».

Мы вышли. Через несколько минут вслед за нами выскочил фельдшер и скорым шагом понесся к машине.

Я снова зашел в квартиру и приоткрыл дверь на кухню. Врач стоял у окна и курил. Я кашлянул, он вопросительно повернулся. Я показал ему свое удостоверение и несколько путано объяснил, что ехал к покойному по делу, но вообще я его старый знакомый.

Врач, довольно молодой парень, небрежно повертел в руках мой документ. Потом окинул меня оценивающим взглядом.

— Это не инфаркт, — сказал он.

Я промолчал, ожидая продолжения.

— Это колотая рана. Проникающее ранение грудной клетки в области сердца.

Затянувшись напоследок, он выкинул окурок в форточку. И уточнил:

— В самое сердце. Думаю, смерть наступила мгновенно.

4

До Феликса я добрался только поздно вечером. Я так устал, что, остановившись у его дома, долго не мог собраться с силами и выйти из машины. Сидел и тупо прокручивал в голове обрывки сегодняшних событий.

Для одного дня впечатлений было больше чем достаточно. Множество однообразных интервью, данных разнообразным милицейским чинам, количество которых, переходя в качество, непрерывно росло. Потом поездка в морг, куда уже отвезли Кригера для опознания. Оперуполномоченный с Петровки, который ездил со мной, извинялся, говорил что-то о формальности, но был тверд.

— Понимаете, — объяснял он, — у него же нет никаких родственников.

Как будто это не я сообщил им, что родственников у Кригера нет.

Тело лежало в прозекторской на оцинкованном столе, покрытое простыней. Меня попросили подойти ближе. И вдруг в голове моей мелькнула дикая мысль, что на самом деле никакая это не формальность. Что меня привезли опознавать Кригера, а это не он. Потому что кому могло понадобиться пырять милого, доброго, беззащитного учителя на пенсии острым предметом в больное сердце?

Санитар откинул край простыни. Это был Кригер.

Потом мы поехали на Петровку, и там я опять повторил свои показания, теперь уже в письменном виде. Оперуполномоченного, который всюду меня сопровождал, звали Николаем Суховым. Он сказал мне, что, видимо, ему придется тащить это дело. Я заметил, что работа свидетеля показалась мне очень нелегким занятием, и спросил, нужно ли еще что-нибудь от меня. Не моргнув глазом, он ответил: да! он хочет, чтобы завтра с утра я вместе с ним подъехал домой к Кригеру. У меня уже не было сил возражать, и я согласился. Он дал мне номер своего телефона и наконец отпустил.

С Петровки я заехал в редакцию. Там уже почти никого не было, кроме дежурных по номеру. Только в скупо освещенном коридоре слонялся Валя Протасов, конкурирующая фирма: с тех пор как они с женой развелись, он чуть не каждый вечер ошивается в редакции допоздна.

Конечно, если соблюдать хронологию, то это меня следует называть конкурентом Протасову, как-никак он работает в нашей конторе лет на десять больше. Когда-то он тоже, как я сейчас, бегал по городу, влезая в разные скандалы, но со временем ему все это как-то надоело. Теперь он перешел на другую систему: судебные очерки пишет из головы.

Надо признать, они у него получаются довольно ловко, а главное, гладко. Он, как и я, имеет много знакомых в судах, в прокуратуре, в милиции. Услышав какую-нибудь историю, он ее додумывает, а потом выводит мораль. Ему, конечно, гораздо легче, чем мне, он может придумать такие подробности, что мне и не снились, дать сюжету любой поворот, подогнать факты под какие угодно выводы. И разумеется, он застрахован от ошибок. Надо мной он посмеивается.

Но однажды у нас с ним вышел серьезный разговор.

— Чего ты добиваешься? — спросил он меня. — Ну, пару мерзавцев отправил в тюрьму, одного невинного оттуда вытащил. Ты собой хочешь подменить соответствующие органы, которые должны всем этим заниматься. Ты лезешь в отношения людей и организаций, ты пытаешься навязать им свое мнение. Но поскольку ты для этого используешь газету, мнение твое считается общественным. Ты что, действительно считаешь, что можешь говорить от имени общества?

Я ему ответил, что на мои статьи приходят официальные ответы. Газете сообщают о принятых мерах, мы публикуем эти сообщения. Разве это не поддержка со стороны общества?

Он сказал:

— А вот сие, голубчик, просто вредно. Люди видят, что справедливость достигнута только тогда, когда вмешалась газета. И думают: а если бы не вмешалась?

Я возразил ему, что каждый случай восстановленной справедливости работает на справедливость вообще. А он ответил:

— Справедливость вообще — чушь. Справедливость бывает только конкретная. Но газета делается не для одного человека, не для десяти и не для ста, а для сотен тысяч читателей. И этим читателям абсолютно безразлично, настоящие у тебя фамилии в статье или придуманные. Мои судебные очерки ничуть не хуже твоих, хоть я и трачу на них гораздо меньше сил, то есть работаю производительнее. Наше главное дело — воспитывать. Давать пищу для размышлений, утверждать определенную мораль, а не копаться в грязном белье. Чужой опыт никого еще от беды не спасал. Свой, впрочем, тоже. Все это глупости, будто история повторяется. История — абстрактная наука, вроде теоретической математики!

Демагог чертов. Я тогда решил не залезать в дебри. Сегодня Протасов схватил меня за рукав и не отпускал:

— Ну что, опять влез в историю? Я хмуро кивнул и хотел пройти мимо, но он не дал. Стал приставать, откровенно ерничая:

— Игорек, дай сюжет, у меня творческий кризис.

— Поищи у Конан Дойла, — сказал я.

В кабинете на столе все так же лежало письмо Кригера. Сухов просил завтра привезти его с собой. Я подумал, что надо бы сейчас зайти в машбюро и попросить, чтобы с него сняли копию. Потом я взялся за телефон: мне хотелось сегодня же поставить в известность родственников и кое-кого из знакомых об изменениях в моем семейном положении.

Когда я открыл дверь в квартиру, то увидел, что Феликс еще не спит. Он сидел в кресле и читал. Моя раскладушка была разложена и застелена чистым бельем.

При виде меня Феликс отложил книгу. У него огромная библиотека, которую он собирает много лет. Она довольно специфическая: его интересуют философия, история, социология, но только не художественная литература. Я посмотрел, что он читает с таким увлечением. «Филипп Август в его отношении к городам». Боже мой!

— Хочешь супу? — спросил Феликс. — Возьми на плите. Я выложил на кухонный стол свои покупки: сыр, колбасу. Феликс тоже пришел, достал тарелки. Я рассказал ему обо всем. Он выслушал, но от комментариев воздержался. Уже лежа на своей раскладушке и натягивая одеяло на подбородок, я полусонно спросил его:

— Феликс, ты все знаешь. Что такое история?

Он ответил:

— Философия с картинками.

С тем я и заснул.

5

Разбудила меня какая-то мысль. На грани сна и яви я все старался уловить ее и не мог. Будто огромная рыбина, которую тащат сетями на поверхность, мысль эта неуклюже ворочалась, уходила ко дну, возвращалась и уже, кажется, плескалась в камышах у самого берега, а все не давала себя разглядеть, не давала понять, что за улов: толстый ленивый сом или лох-несское чудовище.

Я сел на раскладушке с ощущением тревоги. И сразу вспомнил про то, что я теперь холостяк, про смерть Кригера, поездку в морг, а больше ничего.

На кухне пронзительно свистел чайник, Феликс гремел сковородками.

— Вставай, соня! — кричал он. — Яичница готова!

«Опять яичница», — подумал я. И тут мысль сама скользнула мне в руки юрким словом: как?

Как убили Кригера?

Почему-то этот вопрос не пришел мне в голову вчера. Вероятно, я просто был в некотором шоке от всего случившегося, и мне было не до него. Но сегодня он разбудил меня, и, умываясь, натягивая рубашку и джинсы, завтракая, отвечая невпопад Феликсу, я пытался найти на него ответ.

Кригер сказал, что все время будет дома, разве только выйдет за газетами. Предположим, что именно за газетами он и вышел из квартиры. Значит, старика могли убить в его же квартире, по дороге к лифту, на площадке около лифта или в самом лифте. Больше негде.

Врач сказал, что смерть наступила практически мгновенно. Стало быть, если убийство произошло в квартире или по дороге к лифту, убийце или убийцам пришлось бы втаскивать тело в лифт. Втаскивать почти то же, что вытаскивать, а я по себе хорошо знал, насколько это неблагодарное занятие при автоматических дверях. И потом, зачем это вообще могло понадобиться?

С другой стороны, я готов был поклясться, что, доехав до шестнадцатого этажа, лифт задержался там не больше чем на несколько секунд, а потом сам поехал вниз. И наконец, самое главное: мальчишки!

Те самые мальчишки, которые прошмыгнули у меня под рукой, когда я галантно придерживал дверь женщине с сумками. Они плюхнулись в лифт и доехали в нем до самого верха, нигде не останавливаясь. Они должны были видеть Кригера!

Кригера живого или мертвого. Одного или с его возможным убийцей.

Вчера в своих многократно повторенных показаниях я, разумеется, упомянул и про них, но как-то вскользь, не придавая им особого значения. Позвонив Сухову, я решил ни о чем не спрашивать его по телефону. Он сказал, что с утра занят, и мы договорились, что я заеду за ним на Петровку в час дня. Потом мы с Громовым поехали к нам в контору.

Увидев меня, Завражный даже вскочил со своего крутящегося места.

— Ну что? — закричал он.

— В каком смысле? — спросил я, стараясь сбить его с темпа. Но это было невозможно.

— Что с материалом? Будет к воскресенью?

Я сделал вид, что прикидываю.

— Видишь ли… — мне неохота было рассказывать ему про все свои злоключения. — Что-то у меня пока осложняется.

Завражный упал обратно в кресло.

— Режешь без ножа, — сообщил он. — Протасов стоит у меня на эти выходные, а больше ничего нет. Сходи-ка в письма, погляди там что-нибудь.

Я честно пошел в отдел писем, и учетчица Вера Максимовна выложила передо мной целую папку, куда складывалось все, что имело отношение к моей теме.

— Неделю не разбирал, — строго сказала Вера Максимовна. — Вон сколько накопилось. Спиши заодно все отклики.

Взяв папку, я направился к себе в кабинет, который делил на двоих с Протасовым, и стал добросовестно разбирать письма. Одни откладывал налево: на них надо было срочно ответить или, сняв копию, переслать их в милицию, в прокуратуру, в исполком и так далее. В основном это всякие жалобы, их нельзя оставить без внимания, но и темы они не дают. Другие письма я, прочитав, складывал стопкой справа. Это так называемые отклики, в которых читатели выражают свое отношение к нашим материалам: ругают, хвалят, возмущаются или благодарят. Кроме редких случаев ответа они не требуют, часто даже бывают без обратного адреса. Но их-то я всегда читаю особо внимательно, потому что там попадаются очень интересные «аналогичные случаи», благодаря которым я написал несколько острых материалов.

Письма разложились на две аккуратные стопки. Посередине не осталось ничего. Ни одного письма, которое, как говорится, «позвало бы в дорогу».

Я пошел и доложил об этом Завражному. Он поднял глаза от стола с бумагами и секунду-другую смотрел, явно не понимая, чего мне надо.

— Ищи, — сказал он. — Думай. Время пока есть.

И снова углубился в бумаги.

6

Ровно в час я остановился напротив знаменитого здания, многократно описанного в детективах. Сухов вышел из проходной не один, а с товарищем, долговязым парнем в клетчатой кепке. Я подумал, что если это тоже сотрудник уголовного розыска, то он совсем себя не бережет: мало того, что виден за версту, так еще и кепочку завел, как у Олега Попова. Сухов сел впереди, а кепчатый, изломавшись, как складной метр, на заднее сиденье. Сухов называл его Вадиком.

— Кепка не мешает? — спросил Вадик, имея в виду задний обзор.

— Мне нет, — ответил я.

На этом обмен любезностями закончился. Мы поехали. По дороге я сказал Сухову о мальчишках и спросил, что он думает по их поводу.

— Проверяется, — ответил Сухов как-то уж совсем неопределенно, и я понял, что меня поставили на место. Дескать, мой номер восемнадцатый, нужно будет, меня позовут.

У кригеровского дома он через плечо сказал Вадику:

— Ты давай в жэк за управдомом, или кто там у них. И пусть понятых захватит. А мы пока поднимемся наверх, разведаем обстановочку.

В полумраке подъезда (в полумрачности, сказал бы я теперь) ничто не напоминало о вчерашней трагедии. Только на дверях первого лифта появилась теперь лаконичная табличка: «Ремонт».

Зато второй стоял на первом этаже. Сухов ткнул кнопку. Двери разъехались, но Сухов остался на месте. Подождав в недоумении, двери стали съезжаться, но тут Сухов сунул между ними ногу.

— А? — спросил он меня, и я согласно кивнул.

— Ну, тогда поехали, — сказал он.

В этих многоэтажных человеческих поселениях жизнь располагается симметрично по обе стороны от двух важнейших артерий: шахты лифта и шахты мусоропровода. Два коридора по четыре квартиры в каждом, и никто не обижен чрезмерным удалением от метрополии.

— Какая, говоришь, у старика квартира? — спросил Сухов, разглядывая наши невнятные изображения в матовом стекле коридорной двери.

— 125-я, — ответил я, не сомневаясь ни на миг, что Сухов сам прекрасно знает какая.

Одно изображение подняло руку. Сухов нажал на кнопку под номером 125.

Резкий дребезжащий звон запрыгал в мутном Зазеркалье. И почти сразу, будто неизвестный только того и ждал, послышался звук открываемой двери. В коридор выпала полоска света, прошелестели легкие шаги и замерли по другую сторону стекла.

— Вы к кому? — спросил робкий женский голос.

— Мы, гражданочка, из милиции, — солидно ответил Сухов. Осмыслив эту информацию, язычок замка удовлетворенно цокнул.

— Здравствуйте, — сказал Сухов, просовывая в образовавшуюся щель руку с удостоверением.

— Ой, заходите, заходите, — запричитала женщина и сразу повернулась к нам спиной. как будто утратив всякий интерес. — Вот ведь дела у нас, дела…

Я с облегчением увидел, что свет исходит из квартиры № 128, прямо напротив кригеровской. Мы с Суховым следовали за женщиной по пятам и как-то так всей компанией прошли в открытую дверь, хотя никто нас гуда не приглашал. В прихожей женщина наконец повернулась, дав себя разглядеть. Разглядывать, собственно, было нечего: вся она походила на маленькую серую мышку с худой невыразительной мордочкой, на которой выделялись только глазки, юркие, острые, горящие совсем не мышиным огнем.

— Кругляк Анна Тимофеевна? — спросил Сухов, демонстрируя отличную осведомленность.

— Так точно, — неожиданно по-военному ответила мышка. Тут в прихожую открылись еще две двери, и появились: толстый дядька в штанах армейского образца, в майке, перекрещенной подтяжками, как пулеметными лентами, и толстый школьник, не успевший еще снять пионерский галстук. В нем я сразу признал одного из вчерашних мальчишек.

— Кругляк Дмитрий Михайлович? — спросил Сухов, продолжая поражать эрудицией. — А это, вероятно, Кругляк Михаил?

Оба кивнули. Но Сухов уже оставил их.

— Вы что же, Анна Тимофеевна, всегда выходите, когда звонят в соседние квартиры?

Та, кажется, слегка потерялась. Забормотала:

— Так ведь… Известно же… Я думаю, кто?.. Звонок у них очень громкий? — Она нащупала почву под ногами. — Супруга-покойница у них глуховата была — вот и приспособили!

— А вчера, — спросил Сухов, — в это же время вы были дома?

— Была.

— И никто к вашему соседу в дверь не звонил?

— Никак нет!

— Это точно? — настойчиво спросил Сухов.

— Ну я-то, слава Богу, не глухая! — обиделась она. Я толкнул легонько Сухова в бок, показывая глазами на ее сына. Он сразу все понял.

— А теперь, молодой человек, — сказал Сухов, обращаясь к Кругляку-младшему, которого, как, впрочем, и старшего, вполне можно было бы называть «кругляком» с маленькой буквы, — нам необходимо побеседовать с вами.

Буквально через пять минут мы знали все. Они с Димкой Корякиным сразу после уроков побежали сюда, к Круглякам, потому что он. Мишка, поймал во дворе редкого жука-дровосека и завернул его в бумажку, а он там все время шуршал, и они боялись, что сбежит, а им хотелось поскорее добавить его к Мишкиной коллекции, то есть добавить хотелось Мишке, а Корякину хотелось посмотреть, как жука будут пришпиливать булавкой к доске. В процессе рассказа нас пригласили в комнату младшего Кругляка и в качестве вещественного доказательства продемонстрировали всю коллекцию проткнутых булавками насекомых. Жук-дровосек действительно выглядел самым свежим экспонатом.

Так вот, на площадке шестнадцатого этажа они увидели Кригера. Кригер был один. Они вышли из лифта, а он вошел.

— Миша, — задушевно спросил Сухов, — а не заметил ты случайно, на какой этаж он нажал?

— А он не нажимал, — ответил Миша.

— То есть как это?

— Очень просто. Я сам нажал ему на первый. Нажимаешь, а сам никуда не едешь, понимаете? Я всегда так делаю, мне все соседи разрешают, спросите кого хотите.

— А что Кригер? — не выдержал я.

— Ничего, — удивился Мишка. — Улыбнулся — и все…

Я представил себе Кригера, который улыбается мальчишке-соседу, а двери автоматически закрываются перед его улыбкой. Потом я попытался вспомнить, была ли улыбка на лице у Кригера, когда мы увидели его на полу лифта. Но не смог.

7

Пришел Вадик с двумя понятыми и элегантной, ухоженной женщиной лет сорока, которую представил нам как управдома товарища Соколову. «Товарищ Соколова, познакомьтесь…» «Товарищ Соколова, пройдите сюда…» Все это Вадик говорил с очень серьезным видом, отчего мне показалось, что его тоже забавляет этот контраст между формой и содержанием.

Мы вышли на площадку. Квартиру Кригера еще вчера опечатали, и бумажная полоска белела на двери, как стерильная повязка. Управдом товарищ Соколова, привычный санитар, с треском поддела ее лакированным коготком, и мы всей гурьбой ввалились в прошлое.

Назвать иначе я это не мог. Потому что все, что было связано с Эрнстом Теодоровичем, окончательно стало теперь прошлым. Единственный сын старика Теодор был после войны комсомольским работников где-то в Поволжье и тогда же, в конце сороковых, стал прошлым, о котором Эрнст Теодорович вспоминать не любил. Марта Ивановна ушла от Кригера в небытие года три назад, оставив ему несколько коричневых от времени фотографий: девочка в кружевном кринолине, сухощавая девушка с невыразительным лицом в глухом платье со стоячим воротником, вооруженная зонтиком дама на курорте под пальмами… Эти картинки былого, окантованные ажурной жестью, составляли единственное украшение выцветших обоев на стене, свободной от книг. Я знал еще, что в побитой переездами горке из красного дерева между чайной посудой, лекарствами и разным стеклянным, хрустальным и металлическим хламом должна храниться конфетная коробка — саркофаг засохшей магнолии, захороненной вместе с некоей истершейся на сгибах запиской и парой-тройкой других утерявших теперь навсегда свой смысл безделушек. Наверное, черты, приписываемые нации в целом, у эмигрантов обязательны. Кригер был по-немецки сентиментален.

Товарищ Соколова откланялась и ушла. Понятые толклись в прихожей, а мы прошли в комнату.

— Хорошая библиотека, — сказал Вадик, подходя к полкам. — То-то родственнички обрадуются.

— Тут в основном по истории, — сказал я. — А родственников у него совсем нет, я уж рассказывал. По крайней мере, в России.

— Да ну? — удивился Вадик и потянул за кожаный корешок одну из книг. «Уложения царя Алексея Михайловича». Антикварная вещица!

Раскиданная во времени Марта Ивановна смотрела нам в затылки холодным взглядом.

— Не отвлекайся, Вадик, — хмуро бросил ему Сухов. — Пойди лучше на кухню, осмотрись там.

Не знаю, что хотел найти в квартире Сухов. А еще мне было непонятно, зачем он притащил с собой меня. Я даже подумал, не подозревает ли он меня и не рассчитывает ли, что я расколюсь на месте преступления?

Сухов сидел у кригеровского письменного стола, выдвинув большой центральный ящик, и без видимого энтузиазма перебирал бумажки.

— Нашли что-нибудь? — спросил я.

Он живо ко мне обернулся:

— А что я должен искать?

Я пожал плечами, подошел ближе и встал у него за спиной. Письма и записные книжки полувековой давности, какие-то записи.

— Поглядите-ка, — сказал Сухов, — это по вашей части. Он протянул мне стопку листков. Сухов, как видно, разделяет мнение, что человек, который работает в газете, имеет прямое отношение к литературе. В стопке были стихи. Почерк мало походил на кригеровский, да и вряд ли старик стал бы вдруг на склоне лет баловаться виршами. Бумага была совсем свежая, чего я не сказал бы о стихах. Просмотрев несколько страниц, я понял, что они, скорее всего, принадлежат какому-нибудь культурному юноше, томимому неясными чувствами. Я ясно представил себе розовощекого акселерата, тоскующего над листом бумаги. Первое стихотворение начиналось так:

За что же мне такая мука?

И долго ли ее терпеть?

Наука будет впредь, наука!

Да только — будет это «впредь»?

Литература, конечно, призвана ставить вопросы, но не в таком количестве. Я отдал стихи обратно Сухову.

— Белиберда? — спросил он.

— Не Байрон, — ответил я, и он понимающе кивнул. На кухне гремел посудой Вадик.

— Ну что там у тебя? — крикнул ему Сухов.

— Старичок жил небогато, — отозвался тот.

— Это все?

— Пока все…

— Послушайте, — сказал я, — а у меня тут какая роль?

Сухов взглянул как бы с интересом:

— Вы сами-то как считаете?

— Не знаю, — честно ответил я.

Он помолчал в задумчивости, а потом заговорил, перейдя почему-то на «ты».

— Подумай сам, что мне делать? Убили человека — да еще не поймешь, каким образом. Убили не в квартире, так что это не место преступления. Ограбить не хотели, да и нечего тут грабить. Что же тогда? Нужны, стало быть, связи, нужны знакомства, хоть какая-нибудь зацепка. Я тут могу двое суток все перерывать, стены могу простукать и полы, а все без толку. Потому что я не знаю не только, где искать, по даже, что искать.

— И я не знаю, — сказал я.

— Не знаешь, — согласился Сухов. — Но тебе есть над чем подумать.

И вдруг сказал просительно:

— Подумай, а?

Я оглядел комнату. Я не очень-то верил, что мы найдем что-нибудь в квартире. Что это может быть? Письмо, записка, дневник? Кригер был человек одновременно увлекающийся, открытый, рассеянный и прямой. Конспиратор, в моем представлении, из него был бы никудышный. Если даже это «что-то» было в квартире, куда он мог его деть? В книги? Исключено! В последние годы он становился все более рассеянным, всегда не помнил, куда сунул очки, забывал, платил ли он уже в этом месяце по счетам, и сам над собой за это посмеивался. Нет, в книги он не сунул бы ничего ценного, побоялся бы потом не найти. Тогда куда? Кроме застекленной, открытой со всех сторон горки, других шкафов в доме нет, все свои носильные вещи Кригер держал в стенном. Там? И тут я подумал про конфетную коробку.

— Где она у него лежит? — спросил Сухов.

— Всегда лежала в горке.

Сухов быстро осмотрел горку снизу доверху:

— Какого она примерно размера?

— Большая. Сантиметров тридцать на двадцать.

— Тут ее нет.

Осмотрели стенной шкаф в коридоре. Безрезультатно.

— Где еще не смотрели? — спросил Сухов.

— Антресолью — ткнул пальцем из кухни Вадик.

— Залезай, — скомандовал ему Сухов. Вадик принес табуретку. Я подумал, что при таком росте ему можно было бы и не утруждаться. Искал он недолго.

— Фу, ну и пылища там, — сказал он, слезая на пол. — Эта, что ли?

В руках его была коробка, перевязанная лентой. Пыли на ней совсем не было. Я сказал:

— Эта.

Сухов принял ее у Вадика и перенес на стол в комнате. Мы все встали у него за спиной. Сухов развязал ленту и снял крышку.

Врать не буду — эффект был потрясающий. Мертвый Кригер на полу лифта поразил меня меньше, чем то, что я увидел в его полинялой конфетной коробке. Поверх записок, безделушек, поверх засохшей магнолии лежал, нахально придавив все это, черный пистолет.

— «Макаров»! — ахнул у меня над головой Вадик, а Сухов быстро накрыл коробку крышкой. Но я успел разглядеть на рукоятке пистолета металлическую пластинку с дарственной надписью.

— Вадик, — сказал Сухов, не отрывая рук от коробки, — звони в отдел, скажи: нашли ствол. Тот самый. Пусть присылают группу, будем искать тут подробней.

— Какой «тог самый»? — спросил я у Вадика, крутившего диск.

— Три недели назад обчистили, сволочи, квартиру у одного генерала… начал он.

— Петренко? — рявкнуло у меня над ухом, и я увидел, как Вадик сделался меньше ростом.

Сухов отпустил наконец коробку, но теперь повернулся к столу спиной, закрывая ее телом.

— Вас, — обратился он ко мне, — я больше не задерживаю. Спасибо за помощь.

Я пожал плечами и пошел к выходу.

— Не обижайся! — крикнул он вслед. — Если что узнаешь — звони!

Только выйдя на улицу, я понял, что не обижаюсь.

8

У каждого своя работа — вот что подумал я. И между прочим, пора мне вспомнить о своей. Часы показывали без десяти минут три, я прикинул, что вполне могу застать кого-нибудь на месте, и пошел не к машине, а в противоположную сторону, через двор. Дорогой, которой ходил тысячи раз.

Все тут поменялось. И двор-то теперь двором, если по-честному, не назовешь. Так, пространство между домами. Во всей округе остались стоять два-три пятиэтажных дома довоенной постройки, да еще пара маленьких, имеющих, как сейчас выяснилось, важное историческое значение. Все остальные сломали, а вместе с ними сломали гаражи, сараи, сарайчики и голубятни. Голуби летают теперь над крышей кригеровского небоскреба, и никто их не гоняет, у нынешних мальчишек нет этого в заводе. Впрочем, спутником их тоже уже не удивишь.

А все-таки я узнавал места своего детства. Как угадываешь знакомого актера под гримом новой роли. Вот здесь стоял мой дом, а здесь был забор, он отделял двор от школы. Школа была видна из нашего окна, но идти к ней приходилось в обход, огибая целых два квартала. Это потом здесь догадались сделать калитку, а до этого мальчишки перекидывали на ту сторону портфели и лезли напрямик. Однажды уговорили и меня, взяли на «слабо». Ходил я тогда то ли в первый класс, то ли во' второй. Зимой было дело. Я, как все, перекинул портфель и даже мешочек со сменной обувью, но замешкался и полез последним. Летом я, может, и справился бы. А тут край забора обледенел, пальто проклятое мешает, шарф лезет в рот, шапка на глаза. Сорвался я, а варежки на заборе остались. Ну уж без варежек мне точно не забраться! Мальчишки все убежали вперед, во дворе в такую рань никого нет, а идти в обход — боязно портфель с мешком бросить: так-то они вон в щель видны. Темно, холодно, руки мерзнут, и слышно, как в школе звонок звенит… Сел я в снег и заплакал.

Открывая тугую школьную дверь, я подумал: а сейчас, двадцать лет спустя, могу я найти выход из того положения? Пожалуй, нет. Ситуация из категории безвыходных. Жаль, не помню, чем дело все-таки кончилось.

Директорский кабинет был закрыт.

— В учительской поищите, на третьем этаже, — посоветовала мне женщина в синем халате, вероятно, завхоз. И, равнодушно отвернувшись, побрела по пустынному коридору, гремя ключами.

Странное ощущение: все здесь знакомо, а меня принимают за постороннего. Будто я слетал ненадолго в соседнюю галактику и вот, вернувшись, не нахожу ни одного родного лица. В сущности, это не такое уж нелепое сравнение.

Если память мне не изменила, учительская должна быть рядом с кабинетом истории. Кригер входил со звонком, небрежно кидал журнал на стол и оглядывал нас отсутствующим взглядом. Он никогда не ждал, пока в классе наступит тишина, не смотрел пристально на расшумевшегося ученика, не стучал указкой. Он просто начинал говорить. Потом как-то он объяснил мне, что не считал себя вправе заставлять слушать, если неинтересно. Это было правдой и позой одновременно. Кригер знал, что неинтересно не будет, что класс будет сидеть, замерев, как один человек.

Эрнст Теодорович был хорошим учителем.

Рассказывая, он бегал по комнате, ероша свою густую тогда шевелюру, так что после урока с объяснением нового материала у него бывал вполне безумный вид.

— В 1147 году Юрий Долгорукий назначил свидание своему другу и союзнику князю, новгород-северскому Святославу Ольговичу, — слышу я его не дребезжащий еще тенорок. — Он послал сказать ему: «Приди ко мне, брате, в Москову». Святослав ждать себя не заставил, и на следующий день по его приезде хозяин устроил гостю, как сообщает летописец, «обед силен» и было многое питие и естие князю и приехавшей с ним «мале дружине». Надо сказать, что предки наши любили и умели вкусно покушать. Собственно, это считалось по тем временам одним из основных развлечений. И уж если обед удостоился внимания летописца, это было что-то грандиозное! Быть может, благодаря этому пиру и попала в летопись встреча князей. А мы с вами, милые мои, получили первое в истории известие о Москве…

Человек пятнадцать из его учеников стали историками. Как, черт побери, мог у него на антресоли оказаться пистолет какого-то ограбленного генерала?!

Я открыл дверь в учительскую. Две женщины, пожилая и молодая, разговаривали, стоя у окна. Обе замолчали и вопросительно повернулись в мою сторону.

— Мне бы директора… Или завуча.

— Я директор, — ответила молодая, — а это завуч. Кто вам больше нужен?

— Директора — сказал я сразу.

— Тогда спускайтесь на первый этаж, к канцелярии. Я сейчас приду.

Через минуту директор спустилась, и мы зашли в кабинет, при одной мысли о котором меня, бывало, бросало в дрожь. Сейчас он показался маленьким и мрачноватым.

— Слушаю вас.

Я показал свое удостоверение.

— О! — сказала она. — Ну что ж, я ваша читательница. Воропаева Светлана Николаевна. Зачем пожаловали?

У директора было лицо актрисы. Очень красивое лицо, я таких давно не встречал. Лиц, конечно. Директоров школ таких я не встречал никогда. Ее портили только классическая учительская прическа с высоким начесом да этот ставший когда-то чуть ли не униформой их сословия костюм: юбка с жакеткой, из-под которой вылезают какие-то кружева. На вид я бы ей дал лет тридцать пять, не больше.

Про Кригера она, конечно, знала. Работать ей с ним не пришлось: он ушел на пенсию год назад, как раз, когда она пришла. Но знакома: Эрнст Теодорович частенько в школу захаживал, а в эпидемию гриппа даже заменял на общественных началах заболевшего историка. Многие учителя и ребята из старших классов собираются прийти на похороны.

Я показал ей копию письма:

— О ком тут речь, можете сказать? Она прочитала и задумалась, неожиданно по-девчачьи наморщив нос:

— Значит, так. Сын вполне интеллигентных родителей, весьма одаренный молодой человек. Ходил к Кригеру, из, бывших его учеников, да? Пожалуй… Латынин Саша подойдет, это десятый «А». Начните с него, а если нет, подумаем еще. Только я его что-то сегодня не видела.

Светлана Николаевна повернулась к селектору на тумбочке рядом со столом и вдруг весело мне подмигнула:

— Вот, прогресс даже до нас добрался. Сейчас выясним.

Она нажала кнопку:

— Марина Борисовна, вы тут еще?

— Тут, куда я денусь, — голос был невнятный, в динамике хрипело и визжало. Видно, прогресс добрался до школы в полном изнеможении.

— Вы ребят хоть отпустите, им пообедать надо.

— Да уж гнала, не идут.

— Марина Борисовна, скажите, Латынин был сегодня?

— Нет, и вчера тоже не был. А что с ним?

— Это я у вас хотела спросить. Может, заболел? Вы домой ему не звонили?

— Нет, вот доделаем, позвоню.

— Позвоните обязательно. А сейчас попросите кого-нибудь из ребят принести мне из учительской журнал десятого «А». Чем быстрее, тем лучше.

Селектор что-то крякнул в ответ и замолк.

— Это классный руководитель Латынина, Марина Борисовна Коровина. Они там газету делают к последнему звонку. Если хотите, можете с ней поговорить. Она англичанка.

— В каком смысле?

— В смысле преподает английский язык.

— Да? А вы кто?

— Я? — удивилась она и рассмеялась: — Я — химичка!

В дверь тихонько постучали.

— Входите! — сказала Светлана Николаевна, и в кабинет не вошла, а скользнула маленькая стройная фигурка, бесшумно положила журнал на стол и так же невесомо выскользнула. Я успел заметить только, что у девушки восточный тип лица.

— Спасибо, Дина, — сказала ей вдогонку Воропаева. Раскрыли журнал.

— Латынин… Латынин… Вот! — Ухоженный ноготь директора остановился. — Адрес, телефон — все есть, пожалуйста. Виктор Васильевич — это отец, артист Росконцерта. А вот Елена Сергеевна — это не мать, это мачеха. Мать у него то ли умерла, то ли уехала куда-то, знаю только, что мальчик про это говорить не любит.

Я переписал все данные к себе в блокнот. Она сказала:

— Запишите и мой телефон, и свой дайте, на всякий случай. Я продиктовал ей свой телефон, приемной и Завражного. Потом подумал и дал еще телефон Феликса. «Всякий случай» бывает разный.

На крыльце школы я остановился в раздумье, чем мне теперь заняться. Сколько раз стоял я вот так же на этом месте, размышляя, куда себя деть! Сегодня приходилось выбирать, на что мне хватит времени.

— Здравствуйте, — прошелестело внизу. Я опустил глаза. Передо мной была давешняя Дина. Теперь я разглядел, что у нее большие и при этом чуть раскосые глаза.

— Вы из милиции?

Я отрицательно покачал головой:

— А что, похож?

Она смотрела на меня очень серьезно:

— Вы насчет Латынина?

— Пока не знаю, — честно сказал я, — но может быть. А что с ним?

Мне показалось, сейчас она заплачет.

— Но вы точно не из милиции?

Я опустился на верхнюю ступеньку. Время шло к четырем, а у меня с утра не было во рту ни крошки.

— Нет, я же сказал, не из милиции. Я из газеты. Ну что там с вашим Латыниным?

У нее скривились губы:

— Он пропал.

— Давно? — спросил я устало.

— Вчера утром. Он… он не ночевал дома…

И тут она наконец заплакала.

9

Через четверть часа мы с ней сидели в «стекляшке» напротив и ели пельмени, запивая компотом. Я уже не сомневался, что Кригер писал мне именно о Саше Латынине.

Все началось, сказала Дина, месяца два назад. Когда Саша познакомился с этим парнем, официантом из пивного бара.

— Там, в баре, и познакомились? — спросил я.

— Нет, — ответила Дина, — не в баре. Познакомились они очень странно: в метро.

— Почему тебя это удивляет?

Дина пожала плечами:

— Не знаю. Просто странно. Я, например, никогда в метро ни с кем не знакомилась.

«Слава Богу», — подумал я. А вслух спросил:

— Как его зовут, этого официанта?

— Сергеем, кажется. Я его никогда не видела. Саша меня всегда внизу оставлял. У них там были дела.

Она сказала это совершенно естественным тоном. И я подумал: вот знамение времени! Интересно, с какого класса у них в ходу эта фраза?

— И что же это были за дела?

Дина молчала. Я сказал:

— Дина, мы уже выяснили, что я не из милиции. Хочешь, покажу удостоверение?

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда решай, или мы вместе будем искать Сашу, или допивай компот и пошли по домам. Ну?

— Я не ханжа, — сказала она наконец с вызовом. Начало было хорошим. И не вижу ничего ужасного, если тебе в руки попала вещь по дешевке, а ты потом продал ее по нормальной цене.

Она явно наблюдала за моей реакцией. Я молчал, сохраняя на лице бесстрастное выражение. И она, как видно, решилась:

— Короче, у этого Сергея были какие-то то ли родственники, то ли друзья, которые часто ездят за границу. Ну и привозят барахло, разумеется. А продавать некому да и некогда Вот Сергей этот и попросил Сашу помочь. В основном это были джинсы, хорошие; фирменные.

— И почем Сергей их отдавал?

— По-моему, рублей по сто.

Я присвистнул:

— Ничего себе! А Латынин небось рублей по сто пятьдесят?

— По сто сорок. Для скорости.

— Это все?

— Нет, не все. Еще этот парень иногда просил Сашку отвезти что-нибудь по адресу, потому что сам не мог отлучиться с работы.

— Что, например?

— Чемоданчик. Давал ему адрес, где-то в новом районе, и двадцать пять рублей — вроде как на такси.

— А что было в чемоданчике, Саша никогда не интересовался?

— Ну что вы, это же неприлично! К тому же он и не открывался.

— А это откуда известно?

У Дины на щеках выступили два красных пятнышка. Полагаю, это означало, что она вспыхнула до корней волос.

— Там… там был такой цифровой замочек…

— Но ведь он мог быть и не включен?

Дина молчала. Я решил сменить тему:

— Скажи, пожалуйста, а куда Саша потом девал деньги?

— Как куда? Мы их тратили. В кафе ходили, один раз даже в ресторан. Еще Латынин себе диски последние на них покупал, пополнял свою коллекцию. А это, между прочим, не такое дешевое удовольствие.

— Понятно, — сказал я. — Ну а раньше он на что их покупал? Экономил на завтраках?

Но до нее, кажется, не дошла моя ирония.

— Вроде того, — ответила она совершенно серьезно. — Ему папаша всегда сколько хочешь давал, только попроси. А недавно у них и вышел конфликт как раз на почве финансов. Папашу заело. Хватит, говорит, по кафе шляться, экзамены на носу, в институт надо поступать и все такое. Ну и дал ему вместо червонца трояк. Это, я так понимаю, в воспитательных целях.

А Санечка тоже завелся, швырнул ему этот трояк, вагоны, говорит, пойду по ночам разгружать. Тут-то как раз ему официант и подвернулся. Чего вы улыбаетесь?

— А что, не смешно? — спросил я.

— Абсолютное — ответила она с жаром. — Вы просто не знаете Латынина: если в не этот официант, он бы точно пошел вагоны разгружать.

— Да, судьба — индейка, — согласился я. — Ну и что же он пропал от такой хорошей жизни?

Она опять смотрела на меня настороженно, мой тон ей не нравился. Я пенял, что меня, пожалуй, действительно чересчур заносит, и постарался придать лицу выражение серьезного внимания.

— Откуда ж я знаю, — наконец вздохнула она.

— Даже не догадываешься?

Она покачала головой.

— Когда, значит, ты его последний раз видела?

— Позавчера в школе.

— А говоришь, пропал он вчера утром. Может, он позавчера вечером пропал?

— Его ребята видели. Вчера после второго урока он приходил в школу, принес эту самую газету, которую мы делаем. Он к ней рисовал заголовок и всякое гам оформление. Отдал и сразу ушел, не хотел, наверное, чтоб его учителя видели.

— И к тебе даже не подходил?

— Нет.

Что-то мне не понравилось в том, как она это произнесла.

— А накануне вечером вы тоже не общались?

Она снова покачала головой. И тут я, кажется, догадался:

— Ты вообще-то когда с ним последний раз разговаривала? Дина молча изучала остатки компота на дне своего стакана.

— Поссорились, — констатировал я, и она кивнула. — Давно?

— Две недели назад. Если хотите точно — сегодня шестнадцатый день.

— А из-за чего — секрет?

— Да ну, какой секрет! То есть был бы секрет, конечно, но раз уж вы теперь знаете… Понимаете, Латынин в последнее время стал очень странный. Перестал мне все рассказывать. Раньше таскал меня всюду за собой, а тут вдруг, как ни позвонишь, он занят, у него дела. Дела, дела! Прямо смурной стал от этих дел!

Дина обиженно поджала губы.

— Короче, лопнуло мое терпение. Это после того, как я узнала, что он без меня стал ходить вечером на дискотеку. Я его напрямик об этом спросила, а он мне опять свое: «У меня там дела!» У него там дела, а я должна весь вечер сидеть дома одна! Мы поругались страшно, он на меня накричал, что я не имею права лезть в его личную жизнь, что все мы такие, только дай нам волю, а я в ответ на него тоже накричала, что никакой воли мне от него не надо и что если мне нельзя лезть в его личную жизнь, тогда пусть он тоже не лезет в мою! И… и с тех самых пор мы не разговариваем…

У нее опять затряслись губы, а я слушал почти с мистическим ужасом: до того это напоминало мои скандалы с Ниной.

Мы вышли из кафе, и я направился к машине. Дина молча шла рядом.

— А почему, собственно, ты так взволновалась, что Саша пропал? спросил я. — Взрослый мужик, что с ним сделается? Поругался с родителями, вот и смылся куда-нибудь. Через день ему надоест, и он вернется, а?

Она резко замотала головой:

— Во-первых, Латынин тысячу раз ругался с родителями и никуда не убегал. Во-вторых, в этот раз он с ними и не ругался: я звонила сегодня днем Елене Сергеевне на работу, они ничего не понимают, сами в жуткой панике. В-третьих, Латынин не такой дурак, чтобы ни с того ни с сего перестать ходить в школу перед самыми экзаменами. Вы не думайте, у него, между прочим, средний балл не ниже четырех с половиной будет, ему еще в институт поступать. Я уж все это обдумала — незачем ему просто так сейчас дурака валять. Что-то случилось. Я чувствую.

Я вспомнил Сухова. Очень трудно искать, когда даже не знаешь, что искать. Так и тут: хорошо бы хоть понять, что могло случиться?

И тут меня осенило.

Я даже остановился. Дина тоже остановилась. Я схватил ее за плечи:

— Так ты думаешь… — сказал я, — ты думаешь, что… Она опять заплакала.

— Да прекрати ты реветь! — рассердился я. — У них что, были плохие отношения?

— Нет, что вы, — проговорила она, глотая слезы. — Сашка страшно любил его и уважал. И Эрнст Теодорович его любил…

— Тогда с какой же стати ему его убивать?

— Не знаю… — Она совершенно не могла сдержаться. — Но он пропал в то самое у-у-утро…

— А как ты считаешь, вообще-то Латынин мог бы убить человека?

Мне не следовало задавать ей этот вопрос. Вероятно, он мучил ее вторые сутки.

— Нет! — вскричала она в сильнейшем волнении. — Нет!

Дальше мы какое-то время шли молча. Она как будто начала успокаиваться. Я спросил:

— Скажи, твой Саша стихи пишет?

— Никакой он не мой, — вздохнула она скорее автоматически. Пишет. Плохие, кажется. А вы почему спросили?

За что же мне такая мука?

И долго ли ее терпеть? —

продекламировал я. У меня удивительная память на всякую чушь. — Это не его?

— Его, — удивилась Дина, — А откуда вы это взяли? Он их никому не показывал, стеснялся. Только самым близким людям.

«Ну что ж, — подумал я, — значит, Кригер был Латынину самым близким человеком».

Мы подошли к машине.

— Дина, последний вопрос. Если бы Саше понадобилось от всех спрятаться, к кому бы он обратился за помощью?

Она ответила сразу:

— Я уже сама над этим думала. Из наших школьных — ни к кому. У нас стоящих мужиков почти что и нет, да и к тому же у них у всех полон дом родичей. Разве только… Есть у него один дружок детства, как же я про него забыла! Сын каких-то друзей его родителей, что ли. Витя Жильцов. Но он живет где-то у черта на рогах, мы к нему ни разу не ездили, только он к Латынину приезжал. Он тоже в школе учится, но в какой — не знаю. Только вряд ли он к нему поехал, там ведь тоже предки имеются, тут же позвонили бы латынинским. А больше не к кому.

Я занес в блокнот Витю, Динин телефон, дал ей свои координаты.

— Если что узнаешь — звони, — сказал я ей на прощание дежурную фразу нынешнего дня.

Потом я минут пять сидел в машине, откинув назад кресло, и прислушивался к собственным ощущениям. Есть у меня сейчас силы идти к Латыниным или нет? Я посмотрел в блокноте адрес. И вдруг понял, что сижу прямо перед их подъездом. Оказывается, Кригер с Латыниным жили в одном доме! Это почему-то решило дело.

— На каком этаже сто шестнадцатая? — спросил я у старушек, поднимаясь по ступенькам.

— На пятнадцатом, — ответили мне сразу и чуть не хором две или три из них. Не голова, а ЭВМ у этих бабушек!

После переговоров через дверь, разглядывания меня в глазок, к которому я подносил свое удостоверение, мне открыла высокая, статная женщина лет сорока, в бигуди. Я извинился за свой неожиданный визит, и меня впустили в прихожую, где предложили снять ботинки и надеть тапочки. Потом проводили в гостиную, усадили в кресло и попросили подождать.

Я огляделся. Уже в прихожей у меня зародилась некая мысль, которая в гостиной окончательно созрела и сформировалась. К тому времени, когда Елена Сергеевна, сняв бигуди, снова вышла ко мне, я имел четкую версию, по крайней мере, в отношении одной части событий.

10

На следующий день были похороны Кригера. Накануне вечером мне к Феликсу позвонила Марина Костина. Сто лет назад она была у нас старостой класса, но до сих пор, когда надо что-то организовать, собрать нас на вечер встречи или вот на похороны, инициатива всегда у нее в руках. Марина сообщила, что все взял на себя роно, будет два автобуса, в двенадцать часов у морга Второго меда.

— Слушай, — сказала она, — говорят, ты был чуть ли не свидетелем. Как это могло случиться?

— Вот именно, что «чуть», — ответил я. Машина, которую я переставлял с места на место, женщина с сумками, юные энтомологи, проскочившие у меня под рукой… — Я знаю не больше, чем ты.

Она вздохнула:

— Жалко-то как старика. А тебя я регулярно читаю. Молодец! Последний раз здорово ты этих подонков разнес!

— Спасибо, — сказал я, — А как ты меня здесь нашла?

— Твоя благоверная дала телефончик. Да, Нина, конечно, знала, где меня искать.

— Ничего при этом не сказала?

— А что говорить? Все ясно. Так ты теперь у нас жених?

— Вроде того.

— Жаль. Ты мне нравился. В седьмом классе.

— Ну, давай, вперед, — сказал я шутливо. — Вспомним молодость.

— Нет, годы не те. Муж, детей двое, да и растолстела я. Ищи себе, кто помоложе. Значит, понял: завтра в двенадцать. Но в двенадцать к моргу я приехать не сумел. Утром, едва я открыл дверь кабинета, зазвонил внутренний телефон.

— Ну слава Богу, ты пришел. — Это, конечно, был Завражный. — Иди ко мне, тут в приемной для тебя материал сидит.

— В каком смысле «сидит»?

— В прямом. Пришла женщина, ждет уже целый час, желает говорить только с тобой. У них там какой-то скандал, посмотри, может, как раз и сделаешь мне кусок.

— Глеб! — взмолился я. — У меня похороны через час и еще тысяча дел. Пусть Протасов займется, а?

— Игорь! — ответил он мне в тон. — Мне позарез нужен на следующие выходные твой материал, а не протасовский! И потом — человек пришел за практической помощью!

— Сразил, — сказал я, — давай ее сюда.

Это была банальная история коммунальной склоки. Со страшным концом.

Передо мной сидела пожилая седоволосая женщина и без особых эмоций рассказывала про свою жизнь. Она библиотекарь, ей пятьдесят восемь, у нее есть сын, молодой сын пожилой женщины. Она родила его в тридцать семь, без мужа, которого никогда не было. Это было сказано просто, в порядке информации, но я-то знал. почем идет такая простота.

Самую большую комнату в квартире занимал некто Кононенко. Хронический алкоголик, инвалид второй группы, состоящий на учете в психдиспансере. Насколько я понял, это был тот тип психически больного, болезненные проявления которого никогда почему-то не вредят ему самому. «Я — дурак! любил куражиться Кононенко в подпитии. — Всех могу порешить, и ничего мне не будет!» Два десятка лет прожила Нина Николаевна Кожина в постоянном ожидании, что еще может выкинуть ее сосед. А Кононенко не стеснялся ни в выражениях, ни в действиях. Я заметил, что Кожина избегает давать оценки, старается передать только факты, и уже это одно импонировало мне. Но из ее рассказа Кононенко вставал перед моими глазами: садист, циничный пакостник и при этом мелкий трус.

Подлец издевался изощренно, не оставлял следов, а происходило все без свидетелей: соседка из третьей комнаты, проводница в дальних поездах, неделями не бывала дома. В исполкоме сочувствовали, поставили их с сыном на очередь. Предложили Кононенко отдельную квартиру где-то в новом районе, но он гордо отказался: «Мне и тут хорошо!» По закону психически больному полагается отдельная площадь, но нигде в законе не сказано, что надо предоставлять ее насильно… Меняться в квартиру с таким соседом никто не хотел.

Шли годы. Сын Кожиной ходил в ясли, потом в сад, в школу, поступил в институт, в этом году перешел на пятый курс. И всю жизнь он видел рядом с собой Кононенко. Кононенко, без стука врывающегося в их комнату. Кононенко, выливающего суп, сваренный матерью, в уборную. Кононенко, оскорбляющего его мать площадными словами. Два месяца назад, вернувшись домой после занятий (Нина Николаевна была в это время на работе), он после каких-то слов, сказанных соседом, ударил его по голове сковородкой. После чего сам вызвал «скорую» и милицию.

Кононенко остался жив. У него был проломлен череп и оказалось тяжелое сотрясение мозга. Сейчас следствие закончено, дело передано в суд.

— Я все понимаю, мой сын виноват, никому не позволено бить людей по голове, — сказала она. Но не удержалась и добавила: — Даже таких…

— Но неужели, — спросила Нина Николаевна, помолчав, и я понял, что это то, ради чего она пришла ко мне, — неужели его будут судить как обычного, рядового хулигана?

Эта женщина нравилась мне все больше. Не знаю почему, но я верил каждому ее слову. И еще я понял, кажется, главное: не снисхождения сыну просила она. Она хотела сейчас того, чего ей так не хватало все эти долгие годы, — людского участия.

— Я приду на суд, — сказал я. Хорошо, что Завражный не согласился отдать это дело Протасову. — Когда назначено?

— Пятнадцатого июня.

Перед уходом Кожина раскрыла сумочку, извлекла оттуда зеленоватый листок бумаги и не слишком бережно подтолкнула его ко мне через стол. Это был ордер на получение двухкомнатной квартиры — опоздавшее счастье. В глазах у нее стояли слезы, но она так и не заплакала.

Я проводил ее до выхода, а потом заглянул к Завражному. Эмоции эмоциями, а дело делом.

— Отменяется, — сказал я. — Вернее, откладывается. Суд через месяц.

— Ладно, подумаем, — сказал Глеб. — Но ты помни: я с тебя не слезу.

В этом у меня не было никаких сомнений.

Часы показывали четверть первого. Я прикинул, что к моргу мне уже все равно не успеть, а если ехать прямо сейчас на кладбище, то, пожалуй, всех обгоню. Я решил использовать это время для одной небольшой рекогносцировки.

По будним дням в такой час возле пивных баров очереди не бывает. Одинокий привратник скучал за своим деревянным прилавком. Он был грустен, потому что на улице вёдро и за его спиной совсем мало висит на вешалках, а в жестянке звенит и того меньше. Швейцар — это такой человек, который радуется плохой погоде.

— Отец, — сказал я ему задушевно, — Серега сегодня работает?

— Смотря какой, — ответил он лениво.

— Официант.

— У нас три Сереги. И все официанты. На выбор! — Он засмеялся жиденьким смехом.

Я растерялся. Почему-то такая простая возможность не пришла мне в голову.

— Ну-у… — начал я, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. — У него еще такой чемоданчик с цифровым замком!

— Это Горелов, — сказал швейцар и тут же посмотрел на меня подозрительно: — А он тебе зачем? Я уже врал совершенно вдохновенно:

— Киряли у него позавчера, а бабок не хватило, так я ему часы свои отдал. Вот, привез теперь, надо получить.

Взгляд швейцара потеплел:

— Иди на второй этаж, он там сегодня работает.

Я пошел к лестнице, стараясь повернуться к нему так, чтобы он не увидел у меня на руке часы.

В зале я постоял минуту при входе, ориентируясь в обстановке, потом выбрал себе официанта постарше, чтоб наверняка не ошибиться, и спросил деловито:

— Серега Горелов тут?

— Вон он! — показал официант на высокого рыжего парня с подносом, который в этот момент заходил за перегородку, отделяющую зал от кухни.

— Ага, спасибо, — поблагодарил я и направился туда же. Постояв там с полминуты среди пивной суеты, понаблюдав за Гореловым, ловко подхватившим в одну руку целый поднос с пивом, а в другую сразу четыре металлические тарелки с шашлыком, я вышел обратно и спустился вниз.

— Ну что, отдал? — спросил швейцар.

— А как же! — Я гордо показал ему свою левую руку, в то же время правой кладя на прилавок полтинник.

Он ловко смахнул монету и понимающе кивнул:

— Заходите еще.

— Обязательно! — сказал я с чувством.

11

у ворот Введенского кладбища стояло несколько пустых автобусов, но из наших никого не было видно, так что я не мог определить, опоздал я или приехал раньше всех. Поэтому я захватил из машины цветы и пошел прямо на место: мне случалось возить Кригера на могилу Марты Ивановны.

Когда-то кладбище это называлось Немецким, хотя на старинных памятниках, которых становится все меньше по мере удаления от входа, можно увидеть надписи на самых разных европейских языках. Вероятно, это дань традиции: немцами у нас в старину звали поголовно всех иностранцев, не умевших говорить по-русски. Без языка — значит немой, короче, немец. По иронии судьбы рассказывал нам об этом Эрнст Теодорович.

Он похоронил жену здесь, и в ограде имелось место, отведенное для него. Поразительно, до чего этот человек, страстно любивший русскую историю и великолепно понимавший русскую культуру, особенно в мелочах старался не потерять связь со всем немецким. Даже вот гак, посмертно. Бредя по кладбищенской дорожке, я раздумывал над тем, что, пожалуй, эта пожизненная раздвоенность Кригера на самом деле никакой раздвоенностью не была. Наоборот, она-то и позволяла ему по-настоящему глубоко ценить то и другое.

Я все-таки опоздал. Вокруг могилы стояла большая толпа, человек шестьдесят, не меньше. Подойдя ближе, я услышал, что кто-то произносит речь, и даже, кажется, узнал голос. Да, это был Андрей Елин, кому же еще!

— Иногда я думаю, — говорил Андрей, — стал бы я таким, какой я есть, не будь в нашей школе учителя истории Эрнста Теодоровича Кригера? Вот сейчас, здесь, задайте и вы себе такой вопрос… Я отвечаю на него: нет! Я мог быть хуже, мог быть лучше, но — другим. А потом я спрашиваю себя: как это у него получалось? И ответа не нахожу. Эрнст Теодорович никогда не учил нас жить в традиционном смысле этого слова. Он просто был среди нас, был с нами, и как-то так само получалось, что мы впитывали в себя все, чем обладал этот человек. Вот такой он имел дар…

Молодец, Андрей, подумал я. Хоть я тебя и недолюбливаю, сегодня ты говоришь хорошо. А Елин продолжал:

— Вся жизнь Кригера была отдана детям. Да, я знаю, это звучит банально. Вернее, гак: звучало бы банально. Если бы Эрнст Теодорович умер в своей постели, а не погиб трагически и безвременно. Я верю, что убийца будет найден и понесет наказание. Тогда наконец мы узнаем всю правду. Но даже сейчас я уверен: смерть Кригера не была нелепой случайностью. Его убили потому, что он помешал кому-то. Помешал потому, что был честен и благороден, помешал благодаря всем тем качествам, за которые мы, его ученики, навеки останемся ему признательны. Да, вся его жизнь была отдана детям. Всем нам, кого он называл своими детьми. И я не у дивлюсь, если когда-нибудь мы с вами узнаем, что он и отдал жизнь за кого-то из этих детей. Ведь Эрнсту Теодоровичу Кригеру больше не за кого было се отдавать…

Андрей помолчал несколько секунд, опустив голову, а потом отошел от могилы, уступив место дородной даме, то ли учительнице из школы, то ли представителю роно. Она заговорила что-то о трудолюбии Кригера.

Пробравшись сквозь пястную толпу, я подошел к гробу, чтобы положить цветы. Кругом были почти сплошь молодые лица. Ах как обрадовался бы старик, увидев нас всех вместе! Впрочем, он всегда был реалистом и знал, наверное, что ему-то как раз этого увидеть не придется.

Речи кончились. Гроб забили несколькими символическими гвоздями, и два молодца, перепачканные рыжей глиной, не слишком торжественно опустили его в землю. Через несколько минут здесь вырос небольшой, крепко сбитый сверкающими от постоянного употребления лопатами холмик. Мы укрыли его цветами и, поняв наконец, что больше ничего для Кригера сделать не можем, потянулись к выходу.

Быстротечность похоронной процедуры как последнего аккорда насыщенной многими событиями жизни всегда смущает меня. Но сегодня этого не было. Я знал, что кое-какие земные дела Эрнста Теодоровича остались незавершенными. И уже догадывался, что доделывать их придется именно мне.

В аллее я догнал Елина. Мы сдержанно поздоровались, как того требовала обстановка. Хотя при других условиях между нами тоже не бывало особой сердечности. Андрей Елин был в нашем классе первым учеником. Еще он был сыном членкора, известного литературоведа, автора множества специальных и популярных книг. И, как будто всего этою мало, он был также спортсменом и красавцем. Сейчас, конечно, уже можно признать честно, что поэтому я его и не любил.

Он пришел к нам в девятом классе, и буквально через неделю всем стало ясно, какой он блистательный. Вот тогда я и пустил по классу выражение, после которого мне назад пути быть не могло. Я сказал: «Елин подружиться ни с кем не может. Елин может осчастливить своей дружбой». Андрей на мои насмешки отвечал презрительной холодностью. Со временем это переросло в скрытое соперничество, в котором я чаще проигрывал, чем выигрывал. Такое положение не прибавляло мне любви. Кригер несколько раз пытался сломать лед — мы оба были у него любимыми учениками, — но ему не удалось. Он переживал, говорил, что мы когда-нибудь об этом пожалеем, и называл наши отношения «великой несостоявшейся дружбой».

После школы пути наши разошлись окончательно. Мы виделись разве что на традиционных встречах класса да случайно на улице. От Кригера я знал, что Андрей всех удивил: пошел не в гуманитарии, как ожидалось, а поступил на геофак в университет, окончил его с красным дипломом и стал ездить куда-то на Дальний Восток в геологические партии. Блистал он и здесь: разработал теоретически новый способ поиска запасов олова, подтвердил его на собственной практике и уже в двадцать шесть лет защитил кандидатскую. Теперь, я слышал, подбирается к докторской.

— Андрей, — спросил я, — насчет того, за что убили Кригера, у тебя есть какие-нибудь мысли или так, общие предположения?

Он посмотрел на меня искоса. Спросил насмешливо:

— Хочешь написать судебный очерк?

Я почувствовал, как во мне поднимается давняя неприязнь. Но сдержался:

— А почему бы нет? Считай, что я уже собираю материал. Так у тебя есть какие-то подозрения?

Андрей хмыкнул.

— Подозрения бывают у милиции, — сказал он, не сбавляя насмешливого тона. — Вот у них и поинтересуйся.

Однако я уже решил сдерживаться.

Я знал отношение Елина к милиции. Кригер рассказывал мне о той истории, которая приключилась с Андреем, еще когда он учился в университете. Летом в выходной день они с компанией поехали за город, на пляж. Андрей взялся сходить к ларьку, купить воды и бутербродов. Очередь была огромная, но он упорно выстоял ее — так же он кончал школу с золотой медалью, потом университет с красным дипломом, находил свое олово и писал диссертацию. В этом был весь Елин. Когда до окошка оставалось два человека, какой-то шустрый парень попытался влезть, но женщина впереди Андрея подняла шум, широкой спиной стала загораживать от наглеца прилавок. Отстоявшим очередь никогда не понять тех, кто лезет без очереди. И наоборот. Парень толкнул женщину, сбил с нее очки.

Через сорок минут Андрея забрали прямо из воды и отвели в местное отделение, где уже сидел давешний парень в синяках и с вывихнутой рукой, охал и злобно обзывал Елина бандитом. У Андрея были только поцарапаны кулаки, и это, видимо, определило отношение к происшествию дежурного лейтенанта. Он сразу стал кричать на Андрея, и тот замкнулся. Надо знать Елина — Кригер великолепно изобразил мне его состояние в тот момент. Ах, вот вы как! Я вступился за общественный порядок, защитил женщину, унял хулигана, и теперь меня за это в каталажку, а его домой? Ну что ж, давайте! Чувство оскорбленной справедливости молодого идиота. Пока составлялся протокол, он сидел нога на ногу, в гордом молчании, как будто не понимая, что сейчас висят на волоске все его медали, дипломы и будущие оловянные диссертации. Да что там — вся жизнь! Его вид должен был, вероятно, говорить; вы — милиция, вот и ищите истину.

Через неделю, когда пришла первая повестка с вызовом к следователю, открылся весь кошмар происходящего. Подключился папа — членкор, но было поздно. Как считал знакомый адвокат, поздно было уже на следующий день, даже тем же вечером. Как найти теперь всех этих покупателей из очереди, случайных пляжников, через несколько часов разъехавшихся по домам? Продавщица, конечно, ничего не видела и не помнит, зато у потерпевшего, как именовался отныне парень с вывихнутой рукой, имелся свидетель — пенсионер, стоявший в самом конце длинного хвоста к ларьку. Он видел только, как один человек бил другого, и сам явился в отделение, чтобы исполнить, как он выразился, свой гражданский долг. Машина следствия крутилась медленно, но неумолимо. Запоздалым объяснениям не то чтобы никто не верил, но ведь и проверить их было невозможно. Попросту говоря, Андрею грозил солидный срок.

Случилось чудо. Пляжный художник по горячим следам изобразил распоясавшегося хулигана на доске «Не проходите мимо!», и через три недели в милицию пришла женщина в очках и с широкой спиной. Кошмар кончился, но Елин так ничего, кажется, и не понял. Вернее, не захотел понять. Он ни за что не желал хотя бы отчасти объяснять свои неприятности собственным глупым упрямством. Чудо он воспринял как должное.

Так вот, он сказал:

— Подозрения бывают у милиции. У них и поинтересуйся.

А я решил не заводиться. Потому что вспомнил про эту историю и про все елинское упрямство. Я спросил:

— Ладно, а вообще-то ты давно был у старика?

Андрей снова взглянул на меня искоса и ответил неопределенно:

— Не так чтоб очень.

— Он тебе ничего не рассказывал?

— А что он мне должен был рассказывать?

И тут я наконец разозлился. Что же ты, скотина упрямая, хочешь все из меня вытащить, а сам молчок? Не буду я ничего тебе говорить ни про Латынина, ни про пистолет в конфетной коробке. С какой стати?

— Да так, ничего, — сказал я. Мы уже подошли к выходу. — Бывай здоров.

И я пошел от него прочь, спиной чувствуя, что он почему-то остался стоять на месте и смотрит мне вслед. Только выйдя на площадь перед воротами, я обернулся. Елин больше не смотрел на меня, он садился в свою синюю «Волгу» — папин подарок блестящему молодому кандидату. «Когда-нибудь вы об этом пожалеете», — говорил Кригер ему и мне. Стоя на маленькой площади у ворот кладбища и глядя на отъезжающего Елина, я не мог знать, что это время уже стремительно приближается. Под руку с дородным представителем роно шла Светлана Николаевна. Я помахал ей рукой:

— Подвезти?

— Спасибо, — сказала она, — автобус идет прямо к школе. В толпе ребят я заметил Дину. Она, кажется, не хотела показывать, что мы знакомы.

— А меня не подвезете? — спросил за моей спиной звонкий голос.

Я повернулся вокруг своей оси и увидел женщину-фотокора.

— Здравствуйте! — Это получилось у меня скорее восклицание, чем приветствие. — Какими судьбами?

— Что люди делают на кладбище? Хоронят своих старых учителей.

Она грустно улыбнулась. Я открыл дверцу машины:

— Садитесь. Конечно, подвезу. А я вас что-то не припомню.

— Немудрено, — сказала она. — Хотя я вас помню очень хорошо. Когда мы учились в четвертом классе, десятиклассник Игорь Максимов был у нас вожатым. Только тогда он говорил нам «ты»…

Я рассмеялся:

— Так это ваш класс взял Кригер после нас?

— Наш, — вздохнула она. — Бедный Эрнст Теодорович!

Ее звали Лика Кривошеина.

Не знаю почему, но я по дороге рассказал ей все.

Она слушала внимательно, только иногда задавая кое-какие вопросы. И тут мне пришла в голову замечательная мысль. Я остановился у ближайшего автомата.

— Скажи, — спросил я Лику, — время у тебя сейчас есть?

— Сколько угодно, — ответила она. — А в чем дело?

— А в том, — сказал я, — что тогда мы сейчас поедем справлять поминки по Кригеру.

Я набрал номер Феликса в конторе:

— Занят?

— Собираюсь сматываться, — ответил он.

— Спускайся вниз, сейчас мы подъедем, — сказал я. — Через десять минут.

— Кто «мы»? — спросил недоуменно Феликс, но я положил трубку.

Ровно через десять минут я подъехал к редакции и увидел Феликса с его неизменным репортерским саквояжем через плечо.

— Странная у вас компания, — пробормотал он, усаживаясь на заднее сиденье.

— А что, не нравится? — весело спросила его Лика, поворачиваясь.

Феликс фыркнул.

— Спокойно, дети мои, — сказал я. — Не ссорьтесь. Потому что сейчас все будет зависеть от нашей четкости и слаженных действий.

И тут я изложил им свой план.

12

На этот раз перед входом в пивной бар уже клубилась небольшая очередь. На дверях висела фундаментальная табличка «Свободных мест нет», мой друг швейцар гоголем прохаживался за стеклом, высматривая добычу. Я приветливо сделал ему ручкой, и он тут же ринулся открывать.

— У них заказано, — прорычал он, пропуская нас внутрь. Мы поднялись на второй этаж.

— Свободных мест есть, — констатировал Феликс. Невозможно понять это свойство нашего сервиса.

— Нам туда, — сказал я, показывая в ту часть зала, где в этот момент высокий рыжий официант как раз заканчивал протирать пустой стол.

— Здрасте! — кокетливо сказала ему Лика, плюхаясь на стул и с ходу задирая ногу на ногу, — Мы желаем пить и веселиться. Что подают в вашем богоугодном заведении?

Горелов осклабился. Я удивился, увидев, что у него даже зубы рыжие. Похоже, не в пример Феликсу, наша компания ему нравилась.

— Значит, так, — сказал он, принимая стойку. — Шашлык по-карски, на ребрышках, люля. Из закусок — ассорти рыбное, ассорти мясное, салатики, хлебцы, горошек моченый. Если желаете, есть лангусты.

Я небрежно махнул рукой:

— Давайте три по-карски, закуски всякой разной на ваш вкус. Для начала по паре пива…

Он уже повернулся, чтобы уходить, но я удержал его.

— Минуточку, — сказал я, понизив голос, и особенным образом глянул ему в глаза: — Еще три чистых стаканчика, ладно?

Он снова тускло блеснул своими зубами, понимающе кивнул и исчез.

— Иди, Феликс, — сказал я. — И постарайся, чтоб никто не видел.

Громов подхватил свой сак, ушел и вскоре вернулся.

— Порядок, — проворчал он, — если не считать, что на меня пялилось человек десять, пока я занимался этими глупостями.

— О черт, — скривился я, — предупреждал ведь тебя!

— Ну и шел бы тогда сам! — рассердился Феликс. — А еще лучше, раз ты такой умный, сделал бы все заранее. Тут, между прочим, люди пиво пьют, а тебе, видишь, надо, чтобы в туалете никого не было.

— Мальчики, — сказала Лика, — по-моему, вы что-то заигрались в детективов. Посмотрите кругом — всем плевать на нас с высокой колокольни!

— Ладно, — махнул Я рукой. — Глядишь, проскочит, действительно. Давай ее сюда.

Феликс достал из сумки бутылку. Обычно она валялась у меня в багажнике, я хранил в ней дистиллированную воду для аккумулятора, у нее было горлышко с завинчивающейся пробкой. Что ценно — наклейка «Пшеничная» сохранилась до сих пор. Сейчас Феликс налил туда обычной воды из-под крана, и вся хитрость заключалась в том, что наш официант не должен был об этом догадываться.

Он примчался буквально через несколько минут и мгновенно заставил стол кружками, тарелками, блюдами с закуской. Не забыл и про стаканчики. Я немедленно стал разливать.

— Лей побольше, — ворчал Феликс.

— Мне хватит пока, — нежно прощебетала Лика, когда перевалило за полстакана.

Горелов крутился вокруг нас, раскладывая приборы, и бормотал:

— Поаккуратней, ребята, поаккуратней, не дай Бог, метр увидит…

— Ничего, — успокоил я его, — мы ее счас обратно в сумочку… Ну, будем здоровы!

Себе я налил почти под завязку.

Как выразилась потом Лика, каждый выпил, актерствуя в меру своей испорченности. Феликс, например, крякнул и смачно заметил:

— Хорошо идет! Как вода.

— Приятного аппетита, — пожелал нам Горелов, подхватил свои подносы и испарился.

Мы взялись за еду. Громов ухаживал за Ликой.

— Ешьте, товарищ стажер, не беспокойтесь, это настоящее…

— Феликс, — сказал я, — налегай на пиво. Я за рулем, так что минимум пять кружек тебе, одну Лике.

— Понятно, — вздохнул он и оглядел стол. — Боюсь, Завражный тебе не оплатит таких расходов на сбор материала.

— Черт с ним, — ответил я. — Тут дело пошло на принцип.

Слушайте меня внимательно: через несколько минут мы с вами должны здорово начать пьянеть. Помните, главное — не переигрывать. Лика, считай внимательно все, что он приносит.

Они сыграли великолепно. Феликсу для этого много усилий не потребовалось: выпив несколько кружек, он действительно слегка окосел. Но Лика подыгрывала ему прекрасно. Он бормотал какие-то шутки — когда удачно, когда нет, но она в любом случае заливалась чересчур громким смехом, откидываясь на спинку стула. Я дождался момента, когда Горелов будет пробегать рядом, и уронил на пол со стола тарелку, которая хоть и не разбилась, но шуму наделала.

«Вторую» мы разлили опять при официанте, когда он принес шашлыки. Ее заправила водой Лика в дамском туалете и принесла в своей сумочке. Рука у Феликса, наполнявшего стаканы, была очень убедительно нетвердой.

Через два часа я решил, что момент настал. Дождавшись очередного появления Горелова в зале, я махнул ему. Он подошел.

— Кофе, мороженое и счет, — пробурчал Феликс.

— Посчитай нам, дорогушам — сказал я ласково и даже показал рукой в воздухе, как именно нам надо посчитать. — Только быстро, а то мы торопимся…

Горелов вынул из кармана форменной куртки блокнот и карандаш. Я изо всех сил старался даже не глядеть на него, но все-таки краем глаза видел, что карандаш порхает, как ласточка перед дождем.

— Двадцать восемь сорок девять, — сообщил он.

— Угу, — сказал я как можно равнодушнее и вроде бы полез в карман за деньгами. Но остановился и спросил, прищурившись с хитрецой: — А не врешь? Ну-ка, покажь, чего у тебя там написано?

Горелов улыбнулся моей пьяной подозрительности и поднес к моим глазам счет, где в графе «Итого» стояли, разумеется, цифры 28 и 49.

— Нормально? — спросил он весело.

— Нормально, — ответил я, отрывая листок с нашим счетом от блокнота. Иди погуляй пока.

Несколько секунд он еще стоял у меня за спиной, не зная, как реагировать на мою наглость, по так, видимо, ничего не решил и отошел в сторону. Я отметил, что он не убрался на кухню, как обычно, а остался у стены, внимательно за нами наблюдая. Мы все втроем склонились над счетом.

— Ассорти рыбных было два, — быстро сказала Лика, — а не три.

— Горошек по тридцать четыре копейки четыре порции никак не может быть два тридцать шесть, — подсчитал Феликс. — И вот тут еще…

Я же занимался главным: проверкой готового результата.

— Все, ребята, — сказал я, — вот вам ключи от машины, идите вниз. Дальше я сам.

Они ушли. Горелов проводил их глазами и неуверенно двинулся ко мне.

— Садись, — сказал я ему. — Поговорим.

13

Итак, в прихожей квартиры Латыниных у меня зародилась некая мысль. А когда хозяйка, женщина в бигуди, похожая на медузу Горгону, провела меня в гостиную, мысль моя обрела окончательную форму. Ибо квартира эта была скорее похожа на музей.

— Слушаю вас, — сказала Елена Сергеевна, а я все не мог оторваться от потрясающих бронзовых часов с амурами, психеями, панами и еще бог знает чем. Даже мне, профану, было понятно, что они страшно старые и поразительно тонкой художественной работы.

Проследив за моим взглядом, Елена Сергеевна снисходительно улыбнулась:

— Виктор Васильевич всю жизнь собирает антиквариат, это его главная страсть. Он ведь чтец, ему часто приходится разъезжать с концертами по разным городам, и всюду он что-нибудь отыскивает. Правда, сейчас с этим стало так трудно… По-моему, у чтецов это профессиональная болезнь. Вы знаете, наверное, Смирнов-Сокольский собирал книги, а Виктор Васильевич…

Она обвела комнату рукой.

— Вот эти часы, на которые вы обратили внимание, по некоторым сведениям, принадлежали самому Наполеону, их якобы отбили у арьергарда наполеоновской армии платовские казаки в двенадцатом году. Но я не верю! Про всякую приличную вещь говорят, что она была никак не меньше, чем у Наполеона, Павла или Людовика. Виктор Васильевич купил их лет пятнадцать назад у какого-то забулдыги в Костроме, отмыл, подреставрировал… Да, так мы отвлеклись. Вы говорите, что пришли насчет Саши?

Я рассеянно кивнул головой. Я все еще не мот отделаться от впечатления, которое произвело на меня мое открытие. Мы сидели напротив друг друга в музейных креслах с резными позолоченными подлокотниками, а между нами стоял столик, который, вероятно, можно было бы назвать журнальным, если бы ему не было лет сто пятьдесят. Его крышка состояла из тщательно подобранных и подогнанных кусочков отполированного зеленого камня, образующих затейливую мозаику. Я готов был поклясться, что видел однажды подобный малахитовый столик в комиссионном магазине на Октябрьской площади, куда мы случайно забрели с Ниной. Он запомнился мне потому, что Нина восхищалась не столько столиком, сколько ценой на него: там была какая-то пятизначная цифра.

Столик украшала хрустальная ладья, помещенная в металлическую корзину тончайшей работы. Я уже понял, что в этом доме она не серебряной быть не может. И если даже на ней нет клейма поставщика двора его императорского величества, какого-нибудь Хлебникова или Фаберже, корзинка стоит столько, сколько я не зарабатываю за целый год. Кругом висели на стенах картины в массивных лепных рамах, стояли на полках статуэтки и вазы, а за фигурными створками шкафов тускло отсвечивал фарфор.

— Да, — сказал я, — совершенно верно. Насчет Саши.

— Ох, — вздохнула Елена Сергеевна, — он очень трудный мальчик. Отец так с ним мучается. А уж меня он просто ни во что не ставит! А что, собственно, случилось? — вдруг испугалась она.

— Как что, Елена Сергеевна? Разве Саша не пропал? Он уже два дня не ходит в школу!

Она посмотрела на меня удивленно:

— Вот вы о чем. А что, теперь, если ребенок два дня пропускает школу, сразу присылают корреспондента?

Не так уж она простодушна, эта медуза.

— Нет, — сказал я сухо, — не сразу. У меня есть еще основания интересоваться Сашей.

Она возвела очи горе:

— Я, конечно, всего лишь мачеха… Но раз уж вы пришли, расскажите, пожалуйста, в чем дело. Я хоть буду иметь возможность подготовить Виктора Васильевича. Он такой нервный…

Я рассказал ей о письме Кригера. Она всплеснула руками:

— Ах, ну конечно, я знаю его! Его убили вчера, кажется, или позавчера. Это ужасная история, весь дом у нас только об этом и говорит! Да, он бывший Сашин учитель, Саша иногда бегал к нему наверх. Но почему он не обратился сначала к нам, а сразу в газету?

Понемногу мне становилось понятно почему.

— Не знаю, — сказал я. — Может быть, потому, что у вас ребенок, как вы его называете, вторые сутки пропадает неизвестно где, а вы…

— Но ведь он нашелся! — перебила она меня.

— Когда?! — Я так подался вперед, что чуть не опрокинул столик вместе с вазой.

— Сегодня, — сказала она с испугом. — Я час назад пришла с работы и сразу увидела, что все в его комнате перевернуто, исчезла спортивная сумка, кое-что из одежды, его магнитофон.

— И это вы называете «нашелся»? — спросил я.

— А вы это называете «пропал»? — парировала она. — Он, между прочим, взрослый человек, ему семнадцать лет. К тому же у него постоянно какие-то бзики: то грозится пойти ночами вагоны разгружать, то перестает брать у нас деньги даже на завтраки. А теперь вот это. Правильно Виктор Васильевич говорит: он ему сроду ни в чем не отказывал, а надо было… Что вы хотите переходный возраст… Но вообще-то вам надо с мужем поговорить, он занимается его воспитанием.

Из ее слов скорее можно было понять, что Сашиным воспитанием не занимается никто.

— Последний вопрос, Елена Сергеевна. А не мог Саша поехать к Жильцовым?

— К Жильцовым? — Она высоко подняла брови. — Ах, Витя Жильцов! Мы как-то об этом не думали.

— Но может быть, имеет смысл им позвонить?

— Жильцовы — это знакомые Сашиной матери. Она… умерла. Виктор Васильевич уже много лет не поддерживает с ними отношений. Но от Саши я слышала, что они сейчас живут где-то в новом районе, кажется, без телефона.

Она встала. Я понял, что меня выставляют.

— Вы не позволите мне взглянуть на его комнату? Елена Сергеевна пожала плечами:

— Пожалуйста.

В комнате Латынина-младшего никакого антиквариата не было. Обои изрисованы разноцветными фломастерами, надписями на английском. Над столом — большой портрет Джона Леннона, вырезанный из журнала. Единственная картина висела над кроватью дешевая репродукция Шишкина «Утро в сосновом лесу». Пол был усеян разбросанными вещами, шкаф распахнут настежь.

— А больше ничего не пропало? — спросил я. — Из ценностей, например?

В глазах у нее мелькнуло сначала сомнение, потом нечто большее. Она быстро прошла в гостиную, потом в другую комнату, вероятно спальню или кабинет, и вернулась обратно:

— Нет, как вы могли такое подумать!..

Сама небось подумала, злорадно отметил я про себя. Ишь как кинулась!

В прихожей тоже висели по стенам старые картины и стояли две роскошные парные бронзовые лампы на резных деревянных тумбах. Когда я уже надевал ботинки, Елена Сергеевна сказала:

— Расстроили вы меня с этим письмом. А он не писал поконкретней, что за компания такая?

— Нет, он должен был рассказать мне это при встрече.

— Жаль, очень жаль. Виктор Васильевич сегодня утром уехал с концертами в Вологду дня на три. Я думаю, вам обязательно надо с ним встретиться.

Я тоже так думал.

Открыть латынинскую дверь самостоятельно я даже не стал пытаться: она была обита железом, вся в каких-то горизонтальных и вертикальных запорах, со множеством замков. Ступив за порог, я услышал, как они один за другим щелкают и поворачиваются.

Моя версия заключалась в том, что в течение последних двух месяцев кто-то исподволь и очень тщательно, не жалея сил и средств, подбирает ключик к этим замкам. И этот ключик — Саша Латынин.

14

Похоже, Горелов начал понимать. В лице у него появилось что-то жалкое.

— Ребята, давайте скорей рассчитаемся, мне надо со стола убирать, вон клиенты ждут…

Но я рассчитываться не торопился.

— В общей сложности — шесть восемьдесят, — сказал я в раздумье. — А ведь небось хотел еще на чай получить. Не слишком жирно?

— Давайте пересчитаю, — сделал он последнюю попытку. — Я вас с другим столом перепутал.

— Ясное дело, — сказал я. — Значит, ты и другой стол хотел обжулить.

Он сел напротив меня. Я аккуратно сложил счет и спрятал во внутренний карман куртки.

— Значит, так. У меня есть несколько вопросов, на которые я очень хочу получить правдивые ответы. Правдивые! — подчеркнул я. — Иначе, милейший, вам меньше чем увольнением по статье не отделаться.

— Вы обэхаэс, что ли? — спросил он обмирая.

Я с сожалением посмотрел на него. Разве стал бы инспектор ОБХСС в такой ситуации задавать еще какие-то вопросы?

— Нет, — сказал я. — Итак, вопрос первый: почем ты покупал джинсы, которые продавал Латынину по сто рублей? Вот тут я увидел в глазах у него настоящий страх.

— Из утро?

— Нет, — ответил я, начиная терять терпение. — Из другой организации.

Я достал удостоверение и показал его, повернув к нему той сторонок, на которой большими буквами написано слово «ПРЕССА».

Несколько секунд он усваивал информацию, а потом глаза у него злобно сузились.

— Щелкоперы, — проговорил он с какой-то неожиданной яростью. — А знаете вы, щелкоперы, что у нас приносить и распивать запрещается? Нажрались тут водки с пивом, а теперь вопросики задают! Вот я сейчас сам милицию вызову, посмотрим, как ты запоешь!..

Он сидел напротив меня, сжав зубы, но не делал при этом ни малейшей попытки действительно кого-то звать. Нет, эта дубина явно не могла быть главной фигурой во всей истории.

— Зови, — сказал я решительно. — Сейчас составим актик, снимем кассу, заодно другие счета проверим. И кстати, — наклонившись, я дыхнул Горелову прямо в лицо, — проведем экспертизу, кто тут у пас пьяный. Я, понимаешь ли, совсем не пью, печень у меня нездоровая.

Вся его ярость мигом куда-то делась. Теперь он смотрел на меня, как глухонемой на радиоприемник. У него даже нижняя губа отвалилась. Происходящее было явно выше уровня его понимания.

— Так почем были джинсы? И уж заодно, кто давал на них деньги? Да, забыл предупредить: все останется между нами. Ну? Он молчал. Я встал, застегнул куртку.

— Стой! — сказал он. — Я скажу, но только если дальше — без трепа.

Я снова сел. Он протянул руку:

— Сначала отдайте счет.

Я рассмеялся ему в глаза. Он заканючил:

— Ну хоть потом-то отдадите?

— Нет, — сказал я твердо, — счет не отдам до тех пор, пока не проверю, соврал ты мне или нет. И если соврал…

Он сцепил перед собой большие, как лопаты, руки и взглянул исподлобья. Я порадовался тому, что сейчас день и вокруг нас люди.

— Я его не знаю, — наконец процедил он.

На моем лице, вероятно, очень хорошо отразилось сомнение.

— Почти не знаю. Когда ему нужно, он приезжает сюда или домой мне звонит.

— И о чем вы беседуете?

— Вам что, все мои дела рассказать? — спросил он угрюмо. — Тогда уж лучше сразу стукните на меня ментам за это…

— Хорошо, — покладисто согласился я, — все не надо. Давай про Латынина.

— Про Латынина… — повторил он. — Месяца три назад или чуть поменьше звонит он мне домой, я как раз выходной был. Говорит, повидаться надо. И назначает стрелку у телеграфа, под глобусом…

— Кто звонит-то? — спросил я.

— В каком смысле?

— Ну, как его зовут, знакомого твоего? Горелов посмотрел на меня сумрачно:

— Слушай, отдай счет по-хорошему, нос к носу — и разбежались. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Плачу две кати, а?

Я молча его изучал.

— Три!

— А пятьсот дашь? — спросил я.

— Дам! — быстро сказал он. — Сейчас у ребят в момент соберу.

Я покачал головой:

— Почему ж ты его так боишься?

— Раз боюсь, значит, надо, — ответил он. — Так пошло?

— Не пошло. Я ж сказал тебе: все между нами. Он мне нужен, а как я его нашел — пусть гадает.

— Да не нужен он тебе! — взорвался вдруг Горелов. — Наживешь приключений на свою…

— Ты меня не жалей, — сказал я. — О себе лучше думай. Давай рассказывай.

— Ну гляди. Только не жалуйся потом, что я тебя не предупреждал. Зовут его Марат.

— В Центре крутится?

— Центровой. Но — сурьезный товарищ. В общем, встретились мы. Посадил он меня в машину, и поехали мы куда-то на Колхозную, в переулки, встали там напротив какой-то школы. Сейчас, говорит, покажу тебе парня, запомни его, потом познакомься с ним как хочешь и сделай так, чтоб он пристроился к делу. Подкинуть, значит, ему чего-нибудь сфарцевать или другую какую работенку, главное, чтоб нетрудную и денежную. И вообще, говорит, подружись с ним, а все расходы, говорит, принимаю на себя.

— А что у него за машина?

— У кого?

— Кончай придуриваться! — рассердился я. — Не у мальчика же!

— «Жигули», синяя, «трешка», кажется.

— Номер?

— Да что ж я, чокнутый, номера запоминать?!

— Слушай, Горелов, — сказал я мягко, — пойми наконец, чем скорее я его найду, тем скорее ты получишь счет. Ну, подумай.

Он действительно задумался:

— Кажется, три семерки там есть, но точно не помню.

— Так, хорошо. Что было дальше?

— Дальше я их свел. Познакомил, в общем…

— Когда это было?

— С месяц, наверное.

— А как ты это обставил?

— Как велели, так и обставил. Позвал мальчишку обедать в пиццерию напротив, а Марат туда зашел, будто бы случайно. Ну я и говорю вашему Латынину: вот, говорю, настоящий деловой человек, хочешь, познакомлю? И все: с тех пор ни того, ни другого ни разу не видал.

На этот раз было похоже, что Горелов не врет.

— Верю, — сказал я поощрительно. — А теперь опиши мне его. Как выглядит, в чем ходит.

Горелов в задумчивости почесал подбородок:

— Росту в нем примерно метр восемьдесят, волосы черные, очки такие затемненные. Что еще-то?

— Как одет?

— Да по-разному. Что у него, по-вашему, одни штаны, что ли? Я его последний раз видел — только снег стаял, а сейчас лето на дворе.

— Сколько ему лет?

— На вид — к сорока. А так — не знаю…

Я понял, что больше мне из него ничего не выжать. Пора уходить. Но напоследок я все-таки спросил:

— Кстати, а что было в этом чемоданчике? С которым ты его посылал?

— Ни черта. Пара пустых бутылок, тряпье какое-то. И адрес я ему давал то тещи моей, то тетки.

— И еще: почем, говоришь, были джинсы?

Он криво ухмыльнулся:

— У одного кента брал оптом по сто тридцать.

— А Марату говорил, что сто пятьдесят?

Горелов прямо вскинулся:

— Вы откуда знаете?

— Ладно, — успокоил я его, поднимаясь, — меня это не касается.

— Отдайте счет, — снова стал упрашивать он. — Всю правду ведь рассказал…

— Обождешь, — жестко сказал я. — А пока можешь получить с меня. Минус шесть восемьдесят…

По-моему, когда я отсчитывал ему деньги, он смотрел на меня, как на полного психа. Мы все-таки жили с ним в совершенно разных измерениях.

Феликс и Лика ждали меня в машине.

— Поехали ко мне, — предложил Феликс. Поздно вечером, проводив Лику до метро, мы возвращались по пустынным улицам домой, и Громов спросил меня:

— А тебе не кажется, что ты сейчас лезешь не совсем в свое дело? Если это шайка, пускай ее ловит уголовный розыск.

— Нет, — ответил я твердо, — не кажется. Сухову я, конечно, все передам, но вот задачи у нас с ним разные. Понимаешь, Латынин дружил с Кригером, а это для меня характеристика. Я тоже дружил с Кригером. И старик перед смертью попросил меня помочь вытащить парня. Пускай Сухов ловит шайку, если она, конечно, существует, а я буду искать Латынина. Я не верю, что он имеет отношение к убийству, по крайней мере прямое, но я не знаю, насколько он уже увяз в этом деле. Зато я знаю, чего хотел от меня Кригер: чтобы я не дал увязнуть еще больше. И я обещал ему, что он может на меня положиться.

— Хорошо, — сказал Феликс. — Тогда по-другому спрошу. А ты, часом, не боишься?

— Боюсь, — честно ответил я.

15

Свой следующий рабочий день я начал с того, что дозвонился Сухову и рассказал ему про официанта. Он реагировал как-то вяло. Поблагодарил, но сказал:

— Побаловался, и хватит. Давай кончай свою самодеятельность.

— Какую самодеятельность?! — возмутился я. — Это моя работа, мне, между прочим, за нее деньги платят!

— Не забивай мне баки, — ответил Сухов, — за то, чтобы ловить жуликов, деньги платят мне. А тебе платят за то, чтобы ты потом описывал, как я их ловлю.

Я обиделся:

— Пожалуйста, могу больше ничего тебе не сообщать.

— А вот это зря, — сказал он. — Не лезь в бутылку, мы ж с тобой одно дело делаем, в конце концов. Я тебе вот что предлагаю: ты ищешь Латынина и ищи. Найдешь — спасибо. А вот Марата оставь, пожалуйста, мне, я сам им займусь.

— Это почему же? — спросил я ревниво.

— Да потому, что ты можешь там напортачить и еще влипнуть во что-нибудь. Ну скажи, найдешь ты его, что будешь делать?

— Ну-у… — задумался я.

— Вот именно «ну-у», — передразнил меня Сухов. — Я чувствую, этого Марата, как того официанта, на кривой козе не объедешь. А спугнуть можно. Если ты уже не спугнул, — добавил он.

Да, резон в его словах был. Но мне не хотелось так просто сдаваться.

— Как же я буду искать Латынина без Марата, если все на нем завязано?

— Обещаю, — сказал Сухов, — что узнаю, расскажу. Договорились?

— Договорились, — согласился я с сожалением. — Кстати, нашли вы потом что-нибудь в квартире?

— Нашли. Два автомата и ящик с гранатами.

— Понятно, — сказал я. — Вот, значит, какой у нас будет обмен информацией.

— Чудак человек, — засмеялся Сухов, — сравнил кой-чего с кое-чем. Разве ж я могу тебе все рассказывать? Ничего мы там не нашли. Хоть и сидели до самой ночи.

Потом я сел и стал думать, как мне найти Витю Жильцова. Мосгорсправка вряд ли поможет. Про него мне было известно только, что он учится в школе где-то в новом районе. В Москве тысяча с лишним школ, и больше половины из них наверняка находится именно в новых районах. Неужели звонить по справочнику в каждую из них? А вдруг еще среди старшеклассников окажется не один Витя Жильцов? Сколько времени у меня уйдет на проверку?

Я снял трубку и позвонил Воропаевой. Мне хотелось знать, не существует ли каких-нибудь сводных списков учащихся хотя бы по районам? Оказалось, таких списков нет.

— А вы попробуйте позвонить по секторам учета райкомов комсомола, сказала Светлана Николаевна. — Он ведь наверняка комсомолец, этот Жильцов. В Москве, не считая Зеленограда, тридцать один район, вычтите отсюда центральные, и вам останется совсем не так много работы.

Я был восхищен.

— Раз уж вы такая добрая фея, — сказал я, — просветите меня заодно, что за дискотека такая, куда ходил Латынин.

— Год назад у нас в районе открылось молодежное кафе, там устроили дискотеку.

— Туда легко попасть вечером?

— Я бы не сказала. А вам очень надо?

— Хотелось бы.

— Тогда я, пожалуй, могу вас провести.

— Вы?!

— Я, наверное, в вашем представлений совсем старая грымза, да? засмеялась Воропаева. — Просто еще недавно я работала в райкоме комсомола, так что меня там знают. Когда вы хотите?

— Да хоть сегодня, — сказал я.

— Хорошо. Часов в восемь вас устроит? Сейчас объясню, как туда подъехать…

Витю Жильцова я нашел в девятом по счету районе. Он жил в Лианозове, на Абрамцевской улице. Раньше я даже не подозревал о ее существовании. Правда, оставалась опасность, что это совсем не тог Витя, который мне нужен, но я решил рискнуть.

Я уже совсем собрался уходить, когда раздался телефонный звонок.

— Приветик. — Это была Нина — Мне нужно с тобой поговорить.

Я мысленно чертыхнулся:

— Мне бежать надо. У тебя что-то срочное?

— Да, срочное, — сказала она настойчиво. — Я все утро пыталась тебе дозвониться, у тебя без конца занято. Теперь ты, как всегда, убегаешь. Если так пойдет дальше…

— Корочек — оборвал я ее поток, зная по опыту, что это может быть надолго. — Что ты хочешь?

В трубке буквально стало слышно, как она набирает воздух в легкие:

— Я хочу начать с тобой бракоразводный процесс.

Я рассмеялся. Меня развеселила такая напыщенность.

— Не вижу здесь ничего смешного, — оскорбилась Нина.

— Прости, пожалуйста, — сказал я. — Так что в связи с этим требуется от меня?

— Как что? Для начала пойти в загс и написать заявление.

— Эх, Ниночка, — проговорил я, — вспомни, как четыре года назад мы с тобой уже ходили в загс писать заявление. И что из этого вышло?

— Прекрати паясничать! — сердито сказала она. — Я говорю с тобой совершенно серьезно.

— Я с тобой тоже. В загсе придется долго ждать — целых три месяца. А ты собери необходимые бумаги и пойди в районный суд. Скажи, что я не даю тебе развода. Меня вызовут, я приду и соглашусь. Вся процедура займет четыре недели.

— Вот как. — В голосе Нины мне послышалась досада. Кажется, ее даже огорчила моя покладистость. А быть может, ей показалось, что таким образом я вырываю у нее инициативу в этом мероприятии. Для меня всегда оставалось загадкой, в каком неожиданном направлении могут двинуться ее амбиции. Хорошо, я подумаю.

— Все?

— Нет, не все. Нам надо с тобой решить имущественные проблемы.

Меня снова стал разбирать смех. Откуда она набралась таких выражений?

— Что ты имеешь в виду, Нина? Нашего кота?

— При чем здесь кот! А квартира, а машина?

— Машина была моей и моей останется. Квартира как была твоя, так и будет.

— Так, значит, на квартиру ты не претендуешь, — констатировала она с явным облегчением.

— Нет, не претендую. Встану на очередь в редакции, глядишь, со временем дадут какую-нибудь комнату. А пока буду снимать. Что еще?

— Когда заберешь свои вещи?

— Они что, уже кому-то мешают? — спросил я не без сарказма.

— Нет, но…

— Но адвокат сказал тебе, что, чем быстрее я их заберу, тем меньше у меня потом будет шансов отсудить у тебя квартиру.

Нина молчала. Врать с легкостью она так и не научилась.

— Ладно, — сказал я благородно. — Сложи их пока наверху, постараюсь что-нибудь придумать. Но ты хоть нашла наконец свое нелегкое счастье?

— Да, — ответила она с чувством. — О, да!

— Ну, дай тебе Бог, — сказал я совершенно искренне.

Была пятница, самая середина дня, когда количество машин на улицах достигает почти своего апогея. День стоял жаркий по-летнему, и, чем скорее хотелось людям покинуть этот задымленный, загазованный город, тем больше автомобилей вливалось в нескончаемые потоки, идущие по всем магистралям. Мне оставалось только сожалеть, что приходится ехать к Жильцову именно в такое время. Но откладывать не хотелось: решил так решил.

Для подобных случаев, когда час пик вынуждает тебя то плестись еле-еле, то вообще стоять подолгу на светофорах ив пробках, чтобы потом проехать два квартала и снова встать, у меня имеется в запасе одна математическая игра, про которую я вычитал в каком-то журнале: мгновенное складывание номеров.

Вот, скажем, стоит автобус с номером 14–86. Что получится, если сложить последовательно все цифры, из которых он состоит? 1+4=5. 5+8==13. 13+6==19. Теперь разложим 19: 1+9=0. Но оказывается, в этой игре есть несколько законов, с помощью которых можно сделать все то же с молниеносной скоростью. Например, надо с ходу откидывать все сочетания, дающие в сумме девятку. Итак, 1+8==9 — откидываем. Остается 4+6 — тот же ноль! Можно усложнять игру, складывая в уме одновременно номера двух, трех, четырех машин. Тут можно откидывать три шестерки, сочетания типа 2, 3, 4 или 5, 6, 7. Есть и другие закономерности. Главное, при известной привычке игра эта не отвлекает от езды, а скуку скрашивает.

Дорога до Савеловского вокзала заняла у меня тридцать пять минут по часам — раза в три больше, чем в обычное время. Грузовик с прицепом 46–23 шесть. «Москвич» впереди 17–99 — восемь. А если Жильцов ничего про Латынина не знает? «Скорая помощь» 11–54 — два. У меня же тогда практически ничего не остается в запасе. «Продукты» 11–80 — один. Дискотека? Очень слабая надежда. «Жигули»-фургон за мной 66–28. Ax, черт, какой неудачный номер! Что же мне тогда делать?

Наконец я выехал на Дмитровское шоссе. Здесь было посвободней, я перестал складывать номера. И тут у меня замигала лампочка указателя уровня топлива. Я посмотрел на часы: шестой урок в школе все равно кончался через десять минут, шансов поспеть не было. Лианозово почти у самой кольцевой, и кто его знает, есть в этой деревне бензин или нет. Мне еще сегодня целый день ездить. Поразмыслив, я свернул под мост, где была знакомая заправка.

Вопреки ожиданиям, машин оказалось немного, не больше десятка к каждой колонке. Минут через двадцать пять, залив полный бак, я снова выехал на Дмитровское шоссе. Остановившись на ближайшем светофоре, я скорее по инерции взглянул на номер стоящих передо мной «Жигулей». 66–28.

Не знаю почему, но я ни на мгновение не подумал, что это случайность. Нет, я не был готов к такому повороту событий. Никогда в жизни никто за мной не следил вот таким вульгарным детективным способом, и мне ни за кем следить не приходилось. Скорее, можно назвать это легким озарением, подготовленным, впрочем, предыдущим ходом событий. Но в тот момент мне было не до этих размышлений.

Не надо быть умудренным читателем детективов, чтобы сообразить, как быстренько проверить такие подозрения. Я остановился у табачного ларька. Впервые в жизни меня порадовала небольшая очередь к окошку. Не торопясь, купил я сигареты, распечатал пачку, со вкусом закурил и прогулочным шагом направился к машине. Все заняло у меня минуты три-четыре. Я сел за руль, пропустил поток машин и выехал на шоссе. Тормозя перед ближайшим светофором, я глянул в зеркало: зеленый фургон ехал за мной чуть правее и через две машины. За рулем сидел пожилой седоволосый мужчина, коротко стриженный. Рядом с ним другой, помоложе, кажется, в кожаной куртке.

Теперь настало время для размышлений.

Официант проговорился, это ясно. А может, не проговорился, а просто доложил? Может, я его недооценил? И он перехитрил меня, сыграв дурачка, изобразив испуг? Нет, не похоже. Не могу поверить, чтобы в первом попавшемся мне официанте таился такой незаурядный драматический талант. Да и счет пока у меня, а это для него действительно угроза. Скорее всего, он решил угодить и нашим и вашим, захотел отделаться полуправдой тут и там. Ну что ж, ему же хуже. И тут я вспомнил, что не сообщал Горелову, из какой я газеты.

Как же они гак быстро меня вычислили? Правда, я за эти дни поднял уже достаточно большую волну: побывал в школе, у Латынина дома, разговаривал с Диной. Нигде я не просил молчать о моем приходе, и, если каждый, с кем я виделся, рассказал об этом хотя бы одному-двум знакомым, те еще двум и так далее, определить источник утечки теперь уже абсолютно невозможно. Тем более ясно, что какие-то выходы у этого Марата и его компании на окружение Латыниных имелись давно. Я подумал, что нельзя исключать и Кригера. Кому он успел рассказать, что собирается привлечь к этому делу меня?

Так, хорошо, отрицательный результат в науке, как известно, тоже результат. Неприятно только, что эксперименты ведутся на мне живом, однако тут уж ничего не поделаешь. Но почему тогда за мной начали следить лишь сегодня? Раньше я не замечал? Вряд ли. Ах да, официант! Если я прав и он действительно побежал докладывать, все встает на свои места. Я сделал ход и вот ответ.

Похоже, с этим вопросом я разобрался. По крайней мере, нашел разумное объяснение. Но тут же вставал следующий, на который у меня ответа пока не было: зачем? Зачем им это понадобилось? Боятся, как бы я не напал на след? След чего? Глупость какая-то. Выискивают момент, чтобы меня прикончить? За что, я же ничего толком еще не узнал. Разве что превентивно. Нет, малоправдоподобно. И тут меня осенило.

Господи, а вдруг они тоже ищут Латынина?!

Предположим так: еще неясно, по каким причинам, парень поссорился с шайкой, куда его вовлекли, и сбежал от них, прихватив к тому же пистолет. Его он отдает Кригеру, при этом все ему рассказывая. Кригер начинает проявлять активность, и его убивают, а Латвии скрывается. Где — такая же загадка для Марата, как и для меня. Но у него, вероятно, гораздо меньше возможностей для поиска: не может же он прийти с расспросами в латынинскую школу, к нему домой. В качестве кого?

Так вот что получается: корреспондент, сам того не зная, теперь для них не помеха, а главная надежда! Я по достоинству оценил этот остроумный ход. Значит, я должен найти им Латынина, а дальше…

Дальше холодок вдоль спины. Мертвый Кригер на полу лифта.

Я чуть было не крутанул баранку, чтобы стать к тротуару. Но вовремя удержался и просто сбавил скорость. До Лианозова оставалось совсем немного, а мне нужно было время подумать. Зеленый фургон неотступно следовал за мной.

Предположим, что Латынин действительно у Жильцова. Выходит, ехать туда означает прямо играть на них. Но если я ни с того ни с сего поверну сейчас назад или начну от них удирать, они поймут, что я догадался. То, что они еще этого не понимают, было моим несомненным преимуществом, хотя я и не знал пока, на кой оно мне может сгодиться. Во всяком случае, расставаться с преимуществом мне почему-то не хотелось.

Можно иначе. Вон впереди магазин запчастей, зайти туда, купить какую-нибудь ерунду и поехать домой. Я представил себе их разочарованные рожи. И тут же понял: нет, нельзя. А если они сами как-то раздобудут адрес Жильцова? Пока я тут играю с ними в игры…

Итак, надо ехать к Жильцову. Если Латынин там, позвоню Сухову, пусть присылает своих ребят. А в крайнем случае посажу его в машину и отвезу к нам в редакцию. Не будут же они, в конце концов, бросаться на нас среди бела дня!

Впереди замаячил дорожный указатель: «Лианозово». Я решительно свернул направо…

Передо мной на пороге стояла женщина лет сорока в домашнем халате и смотрела на меня вопросительно.

— Простите, Витя дома? — спросил я.

— Нет, он уехал в город, к преподавателю, будет вечером.

Да, за этой новостью не стоило ехать в такую даль. Женщина хотела уже закрыть дверь, но, вероятно, ее в последний момент остановило мое растерянное лицо.

— Вы хотите ему что-нибудь передать?

Я замялся:

— Мне нужно было с ним поговорить… А вы его мама?

— Да.

— Тогда, может быть, вы мне поможете?.. — Я представился.

— Ну что ж, проходите. Извините только, у меня беспорядок, гостей не ждала.

Мы прошли на кухню и сели за стол.

— Чаю хотите?

— Нет, спасибо.

— Так я вас слушаю.

Я все искал, как исподволь начать разговор. Не нашел и брякнул:

— Видите ли, меня интересует не сам Витя. Я разыскиваю Сашу Латынина.

Она высоко подняла брови:

— Сашу Латынина?

И вдруг ни к селу ни к городу спросила:

— Извините, а удостоверение у вас есть?

— Да, конечно.

Аккуратно раскрыв книжечку, Жильцова внимательно сравнила мою физиономию с фотокарточкой.

— Давно вы его последний раз видели? — спросил я. Она подняла глаза к потолку, будто бы вспоминая. Потом опустила их на меня:

— Сашу Латынина последний раз я видела сегодня утром. Но он уехал и сказал, что возвращаться не собирается.

16

Час спустя я вышел на улицу. Маргарита Ефимовна, так звали мать Жильцова, показала мне из окна, где во дворе стоит телефонная будка. Зеленых «Жигулей» нигде не было видно, но, когда я зашел в автомат, рядом возник парень в кожаной куртке, тот, что сидел рядом с водителем. Он стал подкидывать на ладони двушку, изображая из себя очередь.

Я даже не стал прикрывать дверь. Набрал домашний телефон Феликса и, слушая однообразные длинные гудки, заорал:

— Привет, это я! Что? Очень плохо слышно! Да, я тут, в Лианозове. Какой, к черту, нашел! Им тут и не пахло, пустой номер, они его сто лет не видели! Что? Пустой номер, говорю! Да, конечно. Теперь там последняя надежда. Сейчас заеду в одно место — и туда! Ага, сразу позвоню. Ты все время будешь в редакции? Договорились!

Я повесил трубку и не оглядываясь быстро пошел к машине. Уже выезжая из двора, я увидел, что парень, даже не попытавшись изобразить, будто он звонит, опрометью бросился за угол. «Ничего, побегай», — злорадно подумал я.

На полдороге к центру я снова остановился возле автомата. На этот раз рядом никого не было. Мои преследователи решили больше не рисковать, да к тому же самое главное я им уже сообщил. Тем не менее я прикрыл на всякий случай дверь. Сначала я честно позвонил Сухову. Телефон у него не отвечал. Тогда я набрал другой номер. Поговорив, я двинулся дальше. 66–28 был словно привязан ко мне на веревочке.

Остался сбоку Савеловский. Я катил себе по Новослободской, потом по Каляевской, все время поглядывая в зеркало: не дай Бог потерять своих друзей. Ибо теперь у меня был план, в который не входило наше немедленное расставание. Так, присматривая друг за другом, мы добрались до конца улицы Чехова, и здесь я свернул направо, к зданию «Известий».

Окинув взглядом площадь, я увидел с облегчением, что все идет, как задумано. Если дальше будет продолжаться так же, через четверть часа мой план осуществится. Говоря шахматным языком, я намеревался реализовать свое преимущество и перехватить инициативу. Надоело быть мышкой, захотелось стать кошкой.

Я поставил машину в самом конце стоянки, идущей вдоль Страстного бульвара, почти у выезда на улицу Горького, вышел и не торопясь двинулся к памятнику Пушкину. Здесь, как обычно, роилась разномастная толпа. Длинноволосая, джинсовая, коротко стриженная, костюмно-отутюженная, с цветами, без цветов, ждущая любовного свидания или деловой встречи. Меня, пожалуй, следовало отнести к последним. И только невысокий пожилой гражданин, седой и коротко стриженный, который терся неподалеку от меня, боюсь, не подходил ни под одну из названных категорий.

Часы показывали, что я гуляю вокруг памятника уже четыре минуты. Пора, пора! Я потихоньку стал спускаться по ступенькам к фонтану. Фарфоровое небо лежало на дне гранитного бассейна, усыпанное облаками и блесткими, как рыбы, монетами. Перегнувшись через бортик, мальчишки удили их палками с прикрепленным на конце куском пластилина. Старуха в сером халате грозила им с другого берега. А навстречу мне шел Феликс Громов.

Когда между нами оставалось не больше пяти метров, он, не глядя на меня, едва заметно опустил голову. В следующую секунду мы разминулись. Деловая встреча состоялась.

Я еще постоял немного возле памятника, вспомнил, что скоро у великого поэта день рождения, и мысленно поздравил его с наступающим. Потом посмотрел на часы, демонстративно пожал плечами и побрел на стоянку. Краем глаза я подметил, что к седому тоже не пришли: он двинул прочь, прибавляя шагу. Ясное дело, ему ведь идти до машины дальше, чем мне.

Однако тронулись с места мы почти одновременно, видно, под конец бедняге пришлось бежать бегом. Я вырулил под стрелку, разрешающую поворот направо, на улицу Горького, они повторили мой маневр. Пропустив троллейбус, я повернул, они следом, но сразу остановились. В последний момент, бросив взгляд назад, я увидел, что седой выскочил из машины и забегал вокруг нее. Не теряя времени, я прибавил газу.

Но далеко уезжать я не собирался. Свернув направо в Настасьинский переулок, я заехал в глубокий двор рядом с новым зданием московской телефонной сети и там притулился в уголке. Теперь торопиться нужно было мне. Я скинул куртку и достал из «бардачка» кепку с длинным козырьком и темные очки, которые держал на случай неожиданного выезда на пляж. Я надеялся, что на большом расстоянии этот примитивный маскарад должен сработать. Потом я бегом бросился вниз, к улице Чехова и, обогнув «Известия», снова оказался на площади Пушкина. Здесь, на углу возле кинотеатра «Россия», стояла наша редакционная «Волга». Я нырнул на заднее сиденье, за широкую спину Феликса. И увидел рядом с собой Лику.

— Странная у вас компания, — сказал я язвительно.

— Да вот, увязалась, — недовольно буркнул Громов. Витька, наш шофер, повернулся ко мне. Его круглая физиономия расплывалась от восхищения. Такая работа ему нравилась.

— Порядок? — спросил я Феликса.

Он протянул мне свой фотоаппарат с телеобъективом. Я увидел вблизи, как седой закручивает гайки на колесе, а кожаная куртка помогает ему, опуская домкрат. Лица у обоих потные и злые, а солнце играет на катафотах аварийного треугольника посреди дороги.

— Чем? — поинтересовался я.

— Шилом, — мрачно ответил Феликс. — Но прошу больше мне таких поручений не давать. Ты тут играешь в шпионов, а пятнадцать суток за хулиганство в общественном месте сидеть мне.

Седой швырнул спущенное колесо в багажник и захлопнул его.

— Поехали, — сказал я Витьке. — Только очень аккуратно.

Наша машина тронулась и почти сразу же остановилась.

— Ложись! — крикнул мне Феликс, и я упал на сиденье.

— Что случилось?

— Они разворачиваются, — объяснила Лика.

Я осторожно высунул голову. Зеленые «Жигули» проехали под самым нашим носом и повернули направо. Через несколько минут седой свернул с улицы Горького к Центральному телеграфу и ловко воткнул свою машину в узкую щель между двумя другими напротив главного входа. «Под глобусом», — вспомнил я и сказал:

— Похоже, у них тут постоянное место встречи. Нам встать поблизости просто не нашлось места, пришлось проехать дальше. Но в телевик было видно, как оба, седой и кожаный, вышли из машины и пересели в другую, красную «шестерку». Минут через десять они вылезли и оттуда. К ним подошел высокий худой парень с вытянутым лицом в спортивном адидасовском костюме, потом присоединился красавчик ален-делоновского типа, одетый в кремовые брюки и белый пиджак, из-под которого виднелась розовая рубашка с воротом апаш. Все они оживленно переговаривались, смеялись, изредка кто-то из них оборачивался, махал рукой знакомым. Я заметил, что каждый вертит в руках ключи — вероятно, от машины.

— Что у них, клуб здесь, что ли? — изумленно спросил Витька.

Феликс отнял у меня фотоаппарат и сделал несколько снимков.

— Фотообъектив обвиняет, — сказала насмешливо Лика.

— Ребята, — попросил я, — глядите в оба, нет ли тут где брюнета ростом метр восемьдесят в затемненных очках.

Но человека, похожего, по описанию Горелова, на Марата, не было.

Наконец наша парочка, как видно, наговорилась. Седой взглянул на электронные часы, установленные на фасаде телеграфа, и оба вдруг заторопились. Пять минут спустя мы цугом пересекли Большой Каменный мост и свернули налево по набережной в сторону Пятницкой. Вскоре фургон остановился возле входа в метро «Третьяковская».

Тут произошло вот что. Молодой выскочил на улицу, но в метро спускаться не стал и вообще никуда не ушел, а покрутился вокруг, неожиданно встал позади стендов с газетами и, кажется, принялся усердно их читать. Седой спокойно сидел в машине, не проявляя никаких признаков нетерпения.

— Неужели они за этим сюда приехали? — спросила Лика.

— Подождем, — рассудительно сказал Феликс.

— Давайте, я пойду посмотрю, что он там читает! — азартно предложил Витька.

Но я был согласен с Феликсом.

Никто из нас не понял, откуда взялся парень, который сел в машину к седому на заднее сиденье. Мы даже не успели толком разглядеть его. Одна Лика утверждала, что заметила у него в руках предмет, запакованный в газету, вроде большой книги. Впрочем, немудрено. Кончался рабочий день, народу перед метро сновало тьма-тьмущая.

Даже с помощью телевика невозможно было понять, что они там делают; объектив все время заслоняли идущие мимо прохожие. Кажется, оба склонились над задним сиденьем и что-то рассматривали. Потом несколько минут они поговорили, и парень вылез. В руках у него действительно было что-то, запакованное в газету. Меня поразила его одежда; какие-то короткие, не по росту, стройотрядовские штаны цвета хаки, стертые резиновые полукеды и дешевая ковбойка. Странный наряд для человека, с которым имеет дело седой!

Все три последующих действия произошли одновременно, и поэтому я в первый момент растерялся.

Парень с пакетом двинулся вниз по ступеням метро-Зеленый фургон стал отъезжать от тротуара. А из-за стендов с газетами появился кожаный и бросился вслед за мелькавшей в толпе ковбойкой.

— Феликс, — почти крикнул я, — их двое, бери Лику — и за ними!

За что я люблю Громова — ему не пришлось повторять дважды. В этом смысле Лика оказалась ему подходящей парой. Они выскочили, и Витька с места рванул так, что у меня с головы слетела кепка.

С Большой Грузинской, куда мы благополучно проследовали за ним в толпе машин, седой свернул в один из переулков, покрутился немного дворами и остановился у четырехэтажного кирпичного дома. Здесь он поставил машину у среднего подъезда, закрыл ее и зашел в парадное.

Я прикинул, что лифта в таком здании быть по идее не должно, и, выждав несколько секунд, надвинул кепку поглубже на глаза и нырнул за ним следом. Его шаги раздавались уже где-то на площадке второго этажа. Стараясь попадать им в такт, я осторожно двигался следом. Сердце у меня колотилось, как будто я только что сошел с дистанции.

На третьем этаже он остановился. Я тоже замер. Послышался звук открываемой двери. Я на цыпочках взлетел еще на один пролет. Он не мог меня видеть, его квартира находилась справа, а мне были видны только его ноги. И вдруг открылась квартира слева, прямо над моей головой.

Думаю, у меня был совершенно идиотский вид. Я стоял на одной ноге, раскинув руки и, кажется, даже высунув язык. На площадку выплыла дама в длинном шелковом халате, драном и замызганном, с головой в редких розовых буклях. Я был перед ней как на ладони со своей перекошенной от напряжения физиономией, но она лишь скользнула по мне пренебрежительным взглядом.

— Александр Васильевич, — обратилась она к седому, — предупреждаю вас последний раз: если будете ставить машину у подъезда, мы вызовем милицию. Общественность…

Я начал потихоньку спускаться вниз.

— Уберу, уберу, сейчас уберу, — ответил ей седой. — Через пять минут.

Обе двери хлопнули. Я снова взлетел наверх. Его квартира была под номером 28. Сбежав вниз, я хотел уже выйти на улицу, когда в голову мне пришла одна идея. Я подошел к почтовым ящикам и заглянул в № 28. Там что-то белело. Ключ от почтового ящика Нининой квартиры, который все еще болтался на моей связке, хоть и не сразу, но подошел. Там лежали «Вечерка» и письмо с пометкой «служебное», какие шлют с телефонного узла. На письме было написано размашистым почерком канцелярского служащего: «Старикову А. В.». Я положил письмо и газету обратно в ящик и закрыл его.

17

Молодежное кафе помещалось в полуподвале старого дома, перелицованном наново. Позднее я узнал, что делалось это с помощью местных молодых энтузиастов, которые сами очистили от векового хлама двести пятьдесят квадратных метров бесхозной площади и превратили их в уютное местечко, изящно и со вкусом оформленное, вполне приспособленное для культурного проведения тематических вечеров, клуба интересных встреч и даже обыкновенного досуга. Это чудесное преображение дало основание кому-то из остряков прозвать кафе «подвалом имени Веры Павловны». С легкой руки так и пошло: «Сегодня у Веры Павловны дискотека. Ты как?»

Когда я подъехал, перед входом стояла, сидела, курила большая толпа желающих культурно отдохнуть молодых людей. Но подвал был явно не в состоянии вместить их всех. Я вылез на тротуар и присоединился к ним. Из раскрытых окон кафе по ногам била музыка. Трое дружинников с каменными лицами охраняли неприкосновенность дверей. Я подумал: куда денутся сегодня все эти не попавшие? Вот тема для дискуссии в газете: чего больше от единственного на весь район молодежного кафе — пользы или вреда?

Я огляделся. Воропаевой нигде не было видно. Зато с другой стороны переулка мне почему-то махала рукой незнакомая девица в короткой юбке, в полосатых гетрах на длинных стройных ногах, с распущенными волосами. Короче, такая, что не грех и познакомиться.

Не слишком уверенно я двинулся к ней, предчувствуя ее извинения и готовя широкую обаятельную улыбку заправского ходока. Наверное, у меня было очень глупое лицо, когда я подошел ближе. Передо мной стояла и счастливо ухмылялась, довольная произведенным эффектом, Светлана Николаевна Воропаева.

— Клевая герла? — спросила она.

— Очень! — честно ответил я, — а вы не боитесь, что ваши ученики начнут вам «тыкать»?

— Ну, если даже вы этого не делаете… — засмеялась она. — К тому же у меня имеется собственная педагогическая теория на этот счет: я считаю, что ученики должны боготворить такого директора!

— Директором вам просто быть нельзя, — сказал я, разглядывая ее с откровенным восхищением. — Вы сами еще шаловливая девчонка — с этим сегодняшним маскарадом.

— Да почем вы знаете, где я настоящая, здесь или в школе? — ответила она насмешливо. — Пойдемте, нас уже ждут.

— Через эту толпу? — ужаснулся я.

— Нет, через служебный вход. Я же говорила, что меня здесь знают.

Мы зашли за угол, и моя проводница нырнула в подворотню.

— Только умоляю, — сказала она, — не называйте меня при людях Светланой Николаевной.

— Хорошо, — согласился я. — Буду вас называть товарищ Воропаева.

— И прошу хотя бы сегодня говорить мне «ты».

— Понял. «Ты, товарищ Воропаева…»

— Пришли, — сказала она, открывая тяжелую, крашенную суриком дверь.

Через две минуты мы сидели за столиком в самом углу. В зале было почти темно; кроме трех-четырех тусклых плафонов, другого освещения не имелось, окна плотно зашторены. Я понял, почему директор не слишком боится разоблачения.

Музыка гремела так, что я не знал, услышим ли мы друг друга. По-моему, мы были единственными, кто сидел: все остальные танцевали. К нам подошел официант и поставил на стол два стакана с каким-то напитком. Я догадался, что это, вероятно, обязательный коктейль — своеобразная минимальная плата за посещение.

— Что вы тут собираетесь искать? — крикнула мне в самое ухо Воропаева.

Я пожал плечами:

— Понятия не имею! Кого-нибудь, с кем у Латынина могли здесь быть дела!

К нашему столику подсел парень с комсомольским значком на рубашке и протянул мне руку.

— Семенов! — едва расслышал я.

— Это председатель совета кафе! — что есть силы закричала Светлана.

Я ронял, но показал пальцами на уши: ничего не слышно! Семенов кивнул головой и куда-то ушел. Через несколько минут рок сменился тихой танцевальной мелодией.

— Так лучше? — спросил он, подсаживаясь снова.

Я кивнул.

— Света мне сказала, что вы хотите кого-то здесь найти? Я снова пожал плечами. Похоже, придется хотя бы в самых общих чертах изложить им историю латынинского грехопадения.

— Есть тут кое-какая фарца, — сказал, выслушав меня, Семенов. Немного, но есть. Вон сейчас сидит парочка. — Он показал на столик в противоположном углу. — Только вряд ли они будут с вами откровенничать. Такой народ…

— Попробуем, — сказал я. — А вы сейчас отсядьте от нас, если можно, чтобы не компрометировать… Кто кого — я не уточнил.

— Ну, желаю удачи, — засмеялся он.

— Пойдем танцевать? — предложил я Свете.

— Пойдем, — согласилась она. — Хочешь, я возле их столика подверну ногу?

— Тебе не директором школы надо быть, — сказал я убежденно.

— А кем, завроно?

— Нет, Мата Хари.

Танцевала она легко и очень пластично. Я рядом с ней казался себе неуклюжим медведем.

— Ox! — сказала Светлана, очень натурально запрыгала, заковыляла на одной ножке прямо к интересующему нас столику и упала там на свободный стул.

— Что такое? — крикнул я, бросился к ней и усердно принялся растирать ей лодыжку. Она смотрела на меня сверху лукавыми глазами.

За столом сидели двое. Брюнет в джинсовой рубашке с короткими рукавами и блондин в майке с какой-то надписью. Ничего подробней при таком освещении рассмотреть было невозможно.

— Можно, мы у вас минутку посидим? — спросил я их. — А то, пока танцуют, через зал не пройдешь.

— Сидите, — лениво процедил брюнет. Оба они не спускали глаз со Светланы. «Вот это директор! — подумал я. — Какое воздействие на молодежь!» Но мне нельзя было терять времени.

— Где такие рубашечки дают? — спросил я брюнета. — В сельпо?

Он довольно кивнул:

— В нем.

— Давно хочу прикупить себе такую, — сказал я. — Нет на примете?

— Сейчас нет, — ответил он. Дескать, но были и будут.

— А джинсов нет? — спросил я заинтересованно. — Только классных, фирменных.

Они переглянулись.

— Это можно поискать, — сказал наконец блондин.

— И почем?

Мне показалось, что брюнет сделал какое-то движение головой.

— Руль шестьдесят, — произнес как бы нехотя блондин.

— Дорого! — сказал я убежденно. — У меня клиент есть, так он гонит по рубль сорок. Сашку знаете, Латынина?

Они снова переглянулись.

— Знаем…

— А вы у него, что ль, берете? — догадался я.

— Ну уж, только у него! — обиделся за «фирму» брюнет. — Еще люди есть.

Я достал пачку своих «Столичных», бросил на стол.

— Угощайтесь. Что-то я его давно не вижу. Пропал, не звонит.

— Спасибо, — сказал блондин, вытаскивая откуда-то пачку «Салема», — у нас свои есть.

Он протянул сигареты Светлане, но она отрицательно покачала головой:

— Не курю.

— Правильно, — с важностью произнес брюнет, — берегите, девушка, здоровье.

Их, кажется, гораздо больше интересовала моя спутница, чем все мои разговоры. Выгодного клиента они во мне не усматривали — так, бесплатное приложение к классной чувихе, свалившейся неожиданно к ним за стол. Интересно, что бы они сказали, узнав, кем она работает? Но я упрямо гнул свое:

— Пропал, не звонит…

— Почему не звонит? — сказал блондин. — Мне звонит.

— Давно? — спросил я, закуривая.

— Да только сегодня.

— Есть у него чего-нибудь новенькое?

— «Соньку» свою сдать хочет. Я ее видел, нормальный аппарат, — ответил блондин и обратился к брюнету: — Ты видел, Толик?

Толик кивнул головой.

— Небось заломит…

— Ребята, если не возьмете, я на очереди, — сказал я. — Она у него где, дома?

— Не, — ответил блондин. — Он сейчас дома не живет, с предками полаялся. У нас с ним завтра стрелка на Маяке.

— Увидите его, скажите, чтоб Игорьку звякнул, он знает, — сказал я, поднимаясь, и повернулся к Воропаевой: — Ну что, прошла твоя нога?

— Прошла.

— Тогда двинули потихоньку. Да, кстати, во сколько стрелка-то? Может, я тоже подскочу.

— В двенадцать.

— Ясно, — сказал я. — У метро?

— Возле памятника.

— Пошли, хромоножка. — Протянул я руку Светлане. А брюнету на прощание сказал: — Так в случае чего не забудь про рубашечку. Лады?

— Зверь, — сказала мне Воропаева, когда мы вернулись за свой стол. Талейран!

— Повезло! — отмахнулся я. На самом деле все у меня внутри дрожало от возбуждения. Неужели действительно так повезло? А я, дурак, еще не возлагал на дискотеку надежд!

— Кстати, — спросила Света, — что такое «сонька»?

— Черт его знает, — ответил я.

Было ясно, что больше нам здесь делать нечего. Но почему-то уходить не хотелось. И неожиданно для себя предложил:

— Может, еще потанцуем?

Уже стемнело, когда мы вышли из кафе на улицу.

— Ты где живешь? — спросил я.

— Рядом, — ответила она грустно. — Какие они все молодые!

— Сколько ж тебе лет? — поинтересовался я, открывая ей дверцу.

— Не спрашивай! Тридцать один.

— Во как! Ты почти моя ровесница.

Мы медленно покатили по темным переулкам.

— Слушай, — сказал я. — Прости за бестактный вопрос, но я вижу, у тебя нет кольца. Ты не замужем?

— Была, — ответила она. И добавила просто: — Но муж меня бросил.

Я стал хохотать.

— Что тут смешного? — спросила она подозрительно.

— Ничего, — ответил я. — Просто вспомнил старый анекдот. Идет человек по улице и видит, как из роскошной машины вылезает женщина в норковом манто. Красивая, холеная, с умным лицом. Смотрит он на нее и думает: «А ведь кому-то она вот где сидит!»

Светлана тихонько засмеялась:

— Не знаю, мне обижаться надо или это комплимент?

— Как хочешь!

— Вот и мой дом, — сказала она. Я остановился.

— К себе не приглашаю, — тон у нее действительно был извиняющийся. — У меня бабушка гостит из Семипалатинска.

Пока она легкой походкой бежала к подъезду, я думал о том, что мне уже осталось совсем немного, чтобы по уши влюбиться в директора своей школы.

18

Феликс был дома. Подъезжая, я увидел в его окнах свет. Интересно, есть ли у них с Ликой результаты? Неужели сегодня будут еще сюрпризы? Но я даже представить себе не мог, какие это будут сюрпризы.

Меня ударили дверью. Вас никогда не били дверью? Удивительное ощущение! Я вошел в темный подъезд, где после относительно светлого двора нельзя было различить даже, в каком направлении лестница. Пришлось на секунду остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть к мраку. И в этот момент мне показалось, что на меня рухнула стена.

Это не был удар по затылку, по спине или по ногам. Это был апперкот справа огромным кулаком по всему телу сразу, и я полетел в темноту. В буквальном и переносном смысле.

Видимо, я пробыл без сознания всего несколько мгновений. Потому что, очнувшись, увидел над собой на фоне светлого дверного проема фигуру человека, который шарил по моим карманам. В первую секунду я больше всего испугался того, что не чувствую своего тела: подобно тому как иногда не можешь найти спросонья в темноте выключатель лампы, я никак не мог разобраться, где у меня руки и ноги. Потом я ощутил, что в спину мне давит что-то твердое, и наконец сориентировался в пространстве: мое тело лежит на ступеньках головой вверх, а дух, вышибленный чудовищным ударом, витает где-то рядом.

Человек откинулся назад. То ли его силуэт расплывался у меня перед глазами, то ли он был отменно могучего телосложения. Я поразился тому, как спокойно все это отмечаю и фиксирую. Во всех членах была какая-то ватная воздушность, и никакого желания закричать, позвать на помощь, хотя бы попытаться встать.

— Тут нет, — сказал задушенный голос.

— Переверни его, — ответил тихо другой.

И тут я понял, что это обо мне. Это меня надо зачем-то перевернуть! В одну долю секунды ко мне вернулись все ощущения разом. И первым был страх.

Я медленно подтянул ноги к животу, а руками схватился за край нижней ступеньки. Когда он снова стал склоняться надо мной, я еще больше уперся спиной и изо всей силы ударил его обеими ногами куда-то в грудь или живот.

Шум был страшный. Он, кажется, пролетел через весь подъезд и врезался в стену.

— Ах, сволочь! — крикнул кто-то из них.

Я вскочил на йоги. Голова у меня кружилась и гудела, но я готов был защищаться. Для начала я нашарил в темноте перила и поднялся на несколько ступенек вверх, заняв, так сказать, господствующее над местностью положение. Теперь мы с ними поменялись местами: я был в темноте, а они мелькали на фоне выхода.

На меня бросился второй, и я ударил его носком ботинка, целясь в голову. Но то ли он был готов к этому, то ли я промахнулся, однако удар пришелся по воздуху, а он поймал мою ногу и стал выкручивать, стаскивая меня вниз. Я вцепился в перила и, повиснув в воздухе, извернулся и лягнул его другой ногой. Он ослабил хватку, я вырвался, но оказался в неудобной позиции — спиной к противнику. Он тут же воспользовался этим и со всего маху пнул меня в зад. Я снова пролетел вперед, ударился головой об лестницу и взвыл от боли. Перекатившись на бок, я попытался встать и тут увидел, что надо мной нависает тот, первый, огромный, с какой-то короткой палкой в руках.

Инстинктивно я поднял руку, чтобы прикрыть голову. Удар пришелся по предплечью, боль рванула до самого позвоночника электрическим током, и рука упала как чужая.

— Полегче! — крикнул второй.

Но первый зарычал что-то по-звериному и снова взмахнул палкой.

Я понял, что сейчас он меня убьет. И в последней отчаянной попытке спасти свою жизнь кинулся ему под ноги головой вперед. Он успел отскочить, а я по инерции проделал его недавний путь и врезался в угол. Оба повернулись, разглядывая, куда я улетел.

Меня спасло, в сущности, чудо. Вдруг декорации переменились: на площадке второго этажа открылась дверь, послышался разноголосый веселый шум, зашаркало множество ног. Подъезд осветился каким-то отраженным блеклым светом, но и в этом свете я успел разглядеть громилу с палкой, задравшего кверху голову, а рядом с ним своего сегодняшнего знакомца в кожаной куртке.

— Шухер, — негромко сказал кожаный, а его приятель матерно выругался.

Не обращая больше на меня внимания, они бросились вон.

Я кое-как поднялся и, шатаясь, побрел наверх. Феликс жил на четвертом, но мне не меньше двух раз пришлось остановиться, чтобы передохнуть: так кружилась голова.

Я позвонил. Дверь открыла Лика.

— Ну слава Богу… — начала она и осеклась. По ее лицу я мог судить о том, что произошло с моим.

Феликс буквально на руках дотащил меня до дивана, и вокруг захлопотала Лика. У меня была окарябана вся физиономия — вероятно, я проехался ею по ступенькам после первого удара дверью. Потом огромная шишка на голове, дикая боль в копчике и онемевшая рука. Если окажется, что нет переломов и сотрясения мозга, можно считать, я дешево отделался. Осмотр карманов куртки показал, что пропало мое редакционное удостоверение, несколько не слишком важных бумажек, но среди них сакраментальный гореловский счет. По-настоящему жалко было только удостоверение.

Через полчаса я уже был в состоянии подняться. Голова больше не кружилась, на руке начали понемногу шевелиться пальцы. Вот только сидеть больно да нельзя дотронуться до шишки на лбу. И, несмотря на все их фальшивые возражения, я потребовал, чтобы они немедленно стали рассказывать.

Говоря, Лика и Феликс все время перебивали друг друга, уличали во взаимных мелких неточностях, ссорились, обижались и упоминали совершенно лишние подробности. Поэтому их рассказ я даю в своем кратком изложении.

Кожаный шел за парнем с пакетом. А Феликс с Ликой шли за ним. При такой толкучке в метро это одновременно легко и очень трудно. Короче, парень доехал до «Беляева», пересел там на автобус и вылез из него на улице Волгина. Дальше он прошел пешком два квартала, повернул к дому и направился в один из подъездов. Тут возникло замешательство в рядах преследователей. Кожаный затыркался, видимо, в раздумье, как поступить, а потом решительно бросился следом. Феликс с Ликой решили, что им тоже больше ничего другого не остается. Так что в лифте ехала вся компания разом.

— Мне седьмой, — сказал парень с пакетом.

— Восьмой, — сказал кожаный.

— Девятый, — сказал Феликс.

Быстро спустившись на этаж, они, конечно, уже не застали там никого: кожаный тоже спустился ниже и наблюдал исподтишка за парнем. Когда дверь захлопнулась, кожаный вызвал лифт и поехал вниз. Похоже, его задача заключалась только в том, чтобы выяснить адрес. Наши кинулись по лестнице и увидели кожаную куртку только в конце дома, у выхода на улицу. Пока они добежали, он остановил такси и был таков.

— Упустили мы его, — сокрушенно вздохнул Феликс.

— Ничего, он потом нашелся, — заметил я, массируя руку. Тогда они вернулись обратно, потому что не знали точно, в какую квартиру на седьмом этаже зашел парень. Слышали только, что дверь хлопнула справа от лифта. Постояли у дверей, прислушиваясь, но так ничего и не определили. Они оба замолчали.

— Всё? — спросил я, разглядывая их загадочные лица.

— Нет, не всё!

Оказывается, Лика, как всякая женщина, не смогла спокойно пройти мимо доски объявлений в подъезде. И там, среди предложений по обмену, сообщений о пропавшей собаке и прочего, она в списке задолжников по квартплате увидела фамилию своего приятеля, с которым, правда, сто лет не общалась, но про которого слышала, что он получил квартиру где-то в этом районе.

Приехав к Феликсу, она сразу стала звонить разным общим знакомым и добыла его телефон. Позвонила ему и все выяснила про того парня с пакетом!

Я чувствовал, что их обоих прямо распирает от гордости за проделанную работу.

— Молодцы, — сказал я. — От лица командования выношу обоим благодарность. Как только смогу, пожму руки.

— Даме мог бы и поцеловать, — заметила Лика.

— В данном случае ты не дама, а боевой соратник, — ответил я. Продолжайте!

Его зовут Валентин. Фамилия — Корсунский. Он какой-то полупрофессиональный, полусамодеятельный художник. Живет один. Летом разъезжает по дальним районам на Севере и в средней полосе, предлагая местному населению свои услуги по оформлению стендов, плакатов и лозунгов. Но главное, кажется, не в этом. Вот уже много лет из этих поездок он привозит целые мешки с разной древней утварью: прялками, самоварами. И иконами. Зимой он большей частью сидит дома как сыч. Говорят, рисует что-то, занимается реставрацией. Живет, видимо, на то, что кое-чем из того, что привозит, подторговывает.

К себе в квартиру никого пускать не любит. Но Ликин приятель как-то побывал там — помогал Корсупскому затаскивать вещи. Приятель говорит, что в квартире целый склад. Иконы висят на стенах, лежат на столе и даже на полу. Он в них не понимает, но есть, кажется, очень старые.

Вообще же Корсунский мужик неплохой, но немножко чокнутый.

Всё.

Ни у кого из нас не было сомнений, что здесь готовится ограбление.

— Надо бы его предупредить, — сказал я.

— Уже, — ответила Лика. — Я попросила Геру подняться к нему и намекнуть, чтоб в ближайшие дни был поосторожней. Сказать, что, дескать, вокруг его квартиры вертелись какие-то подозрительные типы, расспрашивали про него. Между прочим, это почти все правда.

— А Гере ты что объяснила?

— Да ничего! — беспечно махнула она рукой. — Мы с ним старые знакомые. Сказала: по агентурным данным.

Феликс настоял, чтобы сегодня на диване спал я. Он ушел провожать Лику, а я лежал и думал. Мне было над чем поразмыслить.

Например, что они искали у меня в карманах?

Или: почему кожаный крикнул громиле «полегче»?

И наконец, откуда им известно, что я живу у Феликса?

19

За завтраком у меня, наверное, был очень неважный вид — сужу по тому, как участливо ухаживал за мной Феликс, подливая мне кофе и готовя бутерброды. Я плохо спал ночь. Все тело болело так, будто я побывал в барабане стиральной машины. Меня мучили кошмары, и к утру появилось ощущение, что после этой стирки тело мое еще слегка отжали. Короче, я был совершенно разбит, и мне не хотелось даже думать о том, что надо куда-то выбираться. Я и не думал. Я просто знал, что выбираться придется.

Молча поев, я закурил первую сигарету, а Феликс взялся за мытье посуды. Вдруг он сказал без всякой связи:

— Они искали твой блокнот.

Я автоматически кивнул и только потом сообразил, что мы с ним, оказывается, все утро думаем об одном и том же и в одинаковом направлении. Да, пожалуй, так. У них не прошел номер использовать меня по части таскания каштанов из огня, и они не знали, нашел я в тот вечер Латынина или нет. А знать, видимо, очень хотелось. И они решились на такую крайнюю меру.

Ох как же он им нужен, этот Саша Латынин! Я понимал, что тут прямая зависимость: чем больше он нужен им, тем больше он нужен мне.

Догадывался я и о том, почему кожаный крикнул «полегче». Я попытался поставить себя на их место. Даже получив блокнот, они не могли твердо рассчитывать, что там будут какие-нибудь указания, где искать парнишку. А вдруг корреспондент его еще не нашел? Они ведь не знают (во всяком случае, я на это надеялся), что открыты. Значит, пока я им нужен все в том же качестве — подсадной утки. А подсадная утка должна быть живой и, желательно, не слишком покалеченной, чтобы выполнять свою функцию. Имитация обычного ограбления в этом смысле их устраивала. Я сам оказался виноват, испортив им весь сценарий. Сильно я, наверное, треснул того здоровяка, что он так озверел!

И только на единственный вопрос не было ответа: как они узнали, в каком именно из всех московских подъездов надо меня ждать?

— Ты поедешь со мной? — спросил я Феликса.

— Поеду, — ответил он. — Буду следить, чтобы тебя ветром не сдуло. Хотя вся эта история мне теперь уже совсем не нравится. Надо бы привлечь твоего Сухова.

— Где его возьмешь? Сегодня суббота.

— Ну есть же у них там какой-нибудь дежурный!

— Давай ему позвоним, — согласился я. — Давай я ему скажу: меня вчера в подъезде побили хулиганы, а сегодня я еду на встречу с мальчиком, который убежал из дому. Обеспечьте мне, пожалуйста, охрану: два броневика и взвод автоматчиков.

— Во всяком случае, он может помочь тебе связаться с Суховым, резонно заметил Феликс.

— Все верно, — сказал я, вставая, — кроме одного: время половина двенадцатого. Вот найдем Латынина, тогда и будем звонить.

Однако едва мы выехали из двора на улицу, я увидел в зеркало. как двумя домами сзади от тротуара отваливает зеленью фургончик…

— Вот это номер. Что будем делать? — спросил я Феликса.

Он понимал ситуацию не хуже меня. До встречи блондина с Латыниным чуть больше двадцати минут. Если мы опоздаем, они могут уйти и последняя ниточка оборвется. А если мы притащим за собой этих… Я не знал, как в этом случае повернутся события, но экспериментировать, особенно после вчерашнего, мне не хотелось.

От злости на самого себя у меня даже задрожали руки. Идиот, не я ли сам сегодня утром рассуждал о том, что они продолжают надеяться, что я выведу их на мальчишку? Какого ж черта я забыл о такой простой возможности! Нет, правильно говорили мне и Сухов, и Феликс: нечего лезть не в свое дело!

— Успокойся, — видя мое состояние, Феликс старался говорить рассудительно. — Ничего страшного пока не случилось. В крайнем случае ты потеряешь преимущество: они поймут, что ты про них знаешь. Попробуй оторваться.

Я криво усмехнулся:

— Думаешь, это так просто? Да еще за оставшееся время…

— Но попробовать-то можно!

И я стал пробовать.

Как назло, машин по случаю субботы было немного. С другой стороны, это давало свободу для маневра. Феликс живет на улице Гарибальди, и, вырвавшись на простор Ленинского проспекта, я для начала решил предложить седому игру, хорошо известную любому водителю в Москве и весьма не любимую инспекторами ГАИ: своеобразные «пятнашки».

В этой игре, которая на самом деле не игра вовсе, а просто один из способов ускоренного передвижения по городу, прежде всего важна хорошая реакция. Суть заключается в том, что общий поток машин движется по магистрали примерно с одной скоростью — чуть медленнее в правых рядах и быстрее в левых, но в целом почти равномерно. Тот же, кто хочет ехать скорее, должен лавировать между автомобилями, все время тормозя, ускоряясь, перестраиваясь из ряда в ряд и выискивая просветы. При этом нельзя забывать постоянно и точно оценивать дорожную обстановку: сейчас этот троллейбус тронется от остановки, вон та «Волга» не выдержит и пойдет на обгон грузовика, а впереди знак разворота, так что в левом ряду делать нечего, там возникнет небольшой затор — и так далее. Занятие нелегкое, да еще и опасное.

— Часы над входом в магазин «Электроника» показывали 11.39.

— Пристегнись, — сказал я Феликсу. И ринулся в самую гущу.

На моей стороне был эффект неожиданности: в первые секунды седой резко отстал. Но очень скоро он показал, что не хуже меня знаком с правилами этой игры.

Чуть не врезавшись в «РАФик» и подрезав нос дипломатической «Вольво», водитель которой возмущенно замигал мне фарами, я вырвался в левый ряд. Стрелка спидометра скакнула к 90. Но седой с риском для жизни проскочил в щель между троллейбусом и бортиком тротуара, резко обогнул еще кого-то и по правому флангу мгновенно настиг меня. Я сбавил скорость, чтобы усыпить его бдительность, а увидев впереди мигающий зеленый глаз светофора, стал откровенно тормозить. Он тоже стал останавливаться, но тут, когда уже зажегся желтый, я рванул вперед так, что двигатель взревел от напряга, и понесся на красный свет.

В этот момент мне было, откровенно говоря, не до того, чтобы смотреть за седым. Я молился об одном: чтобы рядом не оказалось постового. Вот тогда я точно опоздал бы на площадь Маяковского к двенадцати.

Постового не было. Зато вслед за мной ехала единственная машина: зеленые «Жигули»-фургон. Я понял, что никакое нарушение правил седому не помеха. А он, кажется, понял, что прятаться больше незачем.

На часах было 11.42.

— Что будешь делать? — спросил Феликс.

— Пробовать, — ответил я.

На Октябрьской площади я собирался поначалу ехать в левом ряду, как бы по направлению к улице Димитрова, а потом резко, нарочно не показывая сигнала поворота, скакнуть вправо. Но он терся теперь, не скрываясь, буквально за моей спиной, в каких-нибудь десяти метрах, и я понял, что это бесполезно. Поэтому я спокойно повернул к туннелю на кольцевую. Спокойно значит без визга тормозов. Внутри у меня все дрожало от возбуждения.

Тормоза у меня завизжали, когда на выезде из туннеля перед Крымским мостом моя машина буквально под углом в девяносто градусов крутанула вправо, еще раз вправо и понеслась в обратном направлении. Руль чуть не вырвался у меня из рук, и я сжал его что было мочи мокрыми от пота пальцами.

Я очень рассчитывал, что седой проскочит поворот, а идущие следом машины не дадут ему быстро вернуться назад. Но он не проскочил. Похоже, он был водителем высокого класса. Гораздо лучше меня, потому что я бы точно проскочил. А это означает, что мне вряд ли удастся от него оторваться. Я развернулся и снова выехал на Садовое кольцо. 11.48.

От отчаяния у меня свело зубы и сдавило затылок. Я почувствовал, что теряю над собой контроль: мелькнула мысль взять зеленый фургон на таран.

— Спокойно, спокойнее, — монотонным голосом повторял Феликс. — Ты должен что-нибудь придумать.

И я, кажется, придумал.

Перед Смоленской площадью я перестроился в левый крайний ряд и поехал неторопливо, поглядывая на виднеющийся вдали светофор. Там горел зеленый, а мне нужен был красный.

Я рассчитал довольно точно. Когда поток остановился, от меня до перекрестка оказалось не больше тридцати метров. Седой стоял в том же ряду через одну машину от меня. 11.50.

Открылось движение слева, от Киевского вокзала. Это надолго, минуты на полторы. Я вышел из машины и стал протирать ветровое стекло. Потом, демонстрируя свою неторопливость, сел обратно. Зажегся желтый.

— Феликс, держись, — сказал я сквозь зубы.

И в тот момент, когда вся встречная армада машин тронулась с места, даже чуть-чуть позже, когда передние проехали первые метры, набирая скорость, я, скрипя покрышками, через осевую вылетел в обратную сторону прямо перед их носом. Что они обо мне говорили, я догадываюсь. Мысленно прошу у них всех прощения. Если бы рядом оказался гаишник, он даже не стал бы мне делать «дырку» — просто отобрал бы права, а я сам протянул бы их ему. Седой даже не успел рыпнуться. Наконец-то мы с Александром Васильевичем Стариковым ехали в разные стороны. 11.53.

В последний момент проскочив светофор на Зубовской, я стремглав вылетел к набережной и повернул влево. Феликс молчал, понимая видно, что сейчас мне лучше не говорить ничего под руку. У поворота к Манежу пришлось потерять на стрелке целую минуту. 11.58.

Дальше я считал уже секунды.

Разворот у Большого театра. 12.00.

Улица Горького. 12.01.

Площадь Пушкина. 12.03.

Площадь Маяковского. 12.04.

Я свернул налево и резко затормозил около касс кинотеатра «Москва». 12.05. Блондина возле памятника Маяковскому не было.

— А это не они? — спросил Феликс, показывая на двух парней, неторопливо переходящих площадь. У одного из них в руках была спортивная сумка.

— Похоже, — сказал я.

Вслед за ними мы прошли вдоль Театра сатиры и свернули в сквер перед входом в Театр Моссовета. Здесь они нашли свободную лавочку и сели, разговаривая. Тот, что с сумкой, расстегнул ее и достал большую белую коробку. Мы постепенно приближались прогулочным шагом. Уже можно было различить на коробке надпись «Sony».

«Сонька!» — вспомнил я.

Блондин вытащил из коробки магнитофон. Мы уселись через две лавочки от них.

— Дай сигарету, — попросил я Феликса. Только тут я заметил, как трясутся у меня руки. Да, в таких гонках мне не приходилось участвовать ни разу в жизни. И больше не дай Бог.

До нас донеслась музыка — покупатель пробовал товар. Они разговаривали еще минут пять — семь, а потом блондин поднялся и пошел к выходу. Латынин остался, укладывая коробку обратно в сумку. Мы поняли, что сделка не состоялась.

Наконец он тоже встал. Я почему-то представлял его себе иначе. Это был среднего роста, худой, прыщеватый юноша с не слишком выразительным лицом. Боже мой, и это из-за него в последние пять дней произошло столько всяких событий! Мы двинулись ему навстречу.

— Ну здравствуй, Саша!

Он посмотрел на меня удивленно:

— Я не Саша…

— Простите, ваша фамилия Латынин? — спросил я, все еще по инерции улыбаясь.

— Нет, — ответил он. — Моя фамилия Жильцов.

Пять минут спустя мы уже знали, что вчера утром, покидая квартиру Жильцовых, Латынин попросил друга вместо себя встретиться с блондином и, если тот купи! магнитофон, деньги положить на книжку. Латынин собирается уехать куда-то из Москвы и, когда устроится, даст знать, куда их переслать.

Ну что ж, рассуждал я по дороге в редакцию, куда Феликсу надо было по делам, винить мне себя не за что. Да, я кинул на стол свой козырь в расчете выйти победителем. Но, как в детской игре «пьяница», моего туза прихлопнула шестерка — случайность, которую предвидеть невозможно.

Плохо было другое. У меня больше не было ни малейшего представления, где искать Латынина, но Марат, Стариков и компания об этом не догадывались. Зато теперь они знали, что живец из меня никудышный.

Я перестал быть для них надеждой. Хуже: я стал помехой. И должен был делать из этого соответствующие выводы.

20

Справедливости ради надо сказать, что мои встречи с матерью Жильцова, а потом и с ним самим не были такой уж пустой тратой времени. Они не дали мне ничего для поисков Саши Латынина, зато я узнал кое-что о нем и его семье. И если вспомнить, что, по справедливому замечанию Сухова, моя работа заключается все-таки главным образом не в ловле жуликов, а в написании очерков, эта информация о моем герое была мне, конечно, весьма полезна.

Двадцать лет назад на филфаке университета не было, наверное, более закадычных подруг, чем Рита Жильцова и Надя Латынина. То есть раньше, в самом начале учебы, у них были другие фамилии, но обе очень рано и почти одновременно выскочили замуж, потом так же синхронно произвели на свет мальчиков, которых смеха ради назвали: латынинского — Сашей, в честь Александра Степановича Жильцова, преуспевающего кандидата физико-математических наук, а жильцовского — Витей, в честь восходящей звезды эстрады, молодого, подающего надежды чтеца Виктора Васильевича Латынина.

Мужья были снисходительны к веселым характерам жен, дружили семьями, тем более что жили в то время неподалеку, а маленькие дети обязывали к определенному, одинаковому режиму. Они подкидывали друг другу мальчишек, когда одна пара собиралась в театр или в кино, снимали летом дачу на двоих, вместе ездили отдыхать. Вечерами, сойдясь у кого-нибудь дома и уложив детей спать, женщины чесали языки на кухне, а мужчины садились за шахматы. У них это называлось «полисемейная идиллия».

Она начала рушиться с того, что подающий надежды Виктор Латынин стал все чаще манкировать, так сказать, полисемейными обязанностями, ссылаясь на поздние репетиции. А вскоре поломалась окончательно, потому что на сцене появилась, по словам Жильцовой, «эта Лена». Причем в буквальном смысле: она объявляла номера на концертах, в которых участвовал Латынин-папа. Латынину-сыну в то время было пять.

Много воды утекло с тех пор. Александр Степанович стал доктором наук. Виктор Васильевич — известным чтецом и владельцем коллекции антиквариата. Рита превратилась в Маргариту Ефимовну. И только Надя так и осталась Надей. Однажды вечером она отвела маленького Сашу к Жильцовым, а сама вернулась домой, поставила перед собой портрет мужа и свела счеты с жизнью отравилась.

Можно ли винить во всем Виктора Латынина? Тысячи мужчин оставляют своих жен, бывает, и жены бросают мужей. Следствие по делу было прекращено. Но Маргарита Ефимовна упрямо повторяет:

— Этот человек убил Наденьку.

Вот почему во всем, что она рассказывала мне о дальнейшей истории семьи Латыниных, я старался отфильтровать безусловные факты от налета ее очень личностных и неприязненных оценок.

Следующие пять лет своей жизни Саша Латынин прожил у бабушки. Отец так и не решился войти с новой хозяйкой в дом, где таким страшным образом закончилась его прежняя счастливая семейная жизнь. Снимал где-то квартиру, а свою (и это обстоятельство особенно ядовито подчеркивала Жильцова) не преминул сдать. Никакой тонкости или щепетильности Маргарита Ефимовна в этом не усматривала, только суеверие и меркантильный расчет. Но я уже заметил, что все ее ярлыки грешат однобоким максимализмом: за весь час я не услышал от нее ни одного доброго слова о Латынине-старшем. Просто диву даешься, как они с мужем могли дружить домами с таким человеком в течение долгих лет.

Потом появилась эта квартира в кригеровском доме, и он забрал ребенка к себе. Несмотря на все гуманные намеки Маргариты Ефимовны, я понял, что «эта Лена» не оказалась для мальчика злой мачехой. Скорее наоборот, очень скоро он почувствовал свою некую безнаказанность. Саша еще не ведал ее истинной причины, но безошибочным чутьем ребенка понял и принял как данность. Взрослые терпели от него многое, и, чем больше терпели, тем больше предстояло им терпеть в будущем. И с каждым годом оставалось все меньше надежд выправить положение.

Маргарита Ефимовна саркастически сообщила мне, что папа выбрал самый беспроигрышный из вариантов общения с сыном. Беспроигрышный вариант, который, уж поверьте ее опыту, всегда в конце концов приводит к проигрышу. Мальчик ни в чем не знал отказа. У него было столько джинсов и курток, сколько и не снилось Вите Жильцову, хотя и у него родители, слава Богу, не нищие. У него были магнитофоны, велосипеды, байдарки и киноаппараты. В возрасте, когда для школьника воскресный рубль должен быть праздником, у Саши в карманах водились купюры, каких за пять дней до получки не увидишь в кошельке иного взрослого.

Все это отец мог, по словам Жильцовой, легко себе позволить, и дело тут было не в постоянно возрастающих концертных ставках известного чтеца. Оказывается, Маргарита Ефимовна продолжала исподволь, но внимательно следить за жизнью семьи Латыниных — через общих знакомых, по Сашиным простодушным рассказам.

Виктор Васильевич богател прямо-таки сказочным образом. Начал он действительно с того, что в постоянных своих гастрольных разъездах отыскивал всякие старинные предметы, будь то подсвечник, вазочка, часы или икона, которые нередко оказывались потом уникальными произведениями искусства, стоящими баснословных денег. Жильцова считала, и тут я не мог с ней не согласиться, что по отношению к тем, у кого Латынин приобретал эти вещи буквально за гроши, это были не слишком честные действия. Названные, правда, красивым словом — «коллекционирование».

Не все, разумеется, что попадало ему в руки, Латынин оставлял себе. Что-то продавал — с рук или через комиссионный магазин, а что-то взамен приобретал. Деньги к деньгам — и через пятнадцать лет в числе экспонатов музея-квартиры следовало бы считать кремовую «Волгу», дачу под Загорском и кое-какие украшения прекрасной Елены Сергеевны. Маргарита Ефимовна перечисляла мне их на удивление подробно.

Итог, который она подводила, был крайне печален: мальчик рос в обстановке роскоши, соединенной со вседозволенностью, не зная цены ни деньгам, ни тому труду, с которым они даются нормальным людям. Вот такая его нравственная и моральная неустойчивость и привела, видимо, к тому, что случилось. Саша легко переступал через отца, которого даже жалко теперь, хотя он, конечно, сам во всем виноват, бросил опостылевший дом и связался Бог знает с кем.

Я слушал Маргариту Ефимовну и думал о том, что это похоже на какую-нибудь не самую лучшую из статей Вали Протасова. Как ясно, как непоправимо! И сколько простора для праведного и благородного резонерства. У таких статей есть даже общее неистребимое и традиционное название «Бумеранг»…

Черт его знает, может, где-то когда-то бывает и так: просто, понятно, однозначно. Вот только мой опыт говорил о другом. А что до Маргариты Ефимовны, то грех мне на нее сетовать. Сидела передо мной милая, добрая, вполне порядочная рядовая женщина — наш читатель. Вот уж, действительно, бумеранг…

Правда, стадия написания материала маячила только далеко-далеко впереди. Сейчас имела мест о стадия понимания. И тут пока не все концы сходились. Предположим, что Саша Латынин действительно связался «Бог знает с кем» благодаря своей слабой моральной устойчивости. Но никак не получалось объяснить этой же причиной, почему парень ни с того ни с сего дал деру из отчего дома, променял привычный комфорт и обеспеченность на какие-то дальние края, где ему еще предстоит «устраиваться».

Напрашивалось другое объяснение: Марат и компания успели уже достаточно глубоко втянуть его в какие-то свои делишки, а может, и большие дела. Тогда выходит совсем наоборот, что наш избалованный жизнью отрок вдруг проявил неслыханную нравственную стойкость, порвал с преступниками и теперь вынужден скрываться от них. Но почему Саша, что вполне было бы естественно для его возраста, не бросился за помощью к близким, к отцу например, а, не сказав никому ни слова, начал действовать на свой страх и риск? Причем я на себе убедился, что «страх» и «риск» тут далеко не отвлеченные понятия. Вот здесь, вероятно, может пойти в дело и аргументация Жильцовой: Латынин-младший не накопил за семь лет жизни с отцом доверия и уважения к Латынину-старшему. А тут еще и трудности переходного возраста.

Но все это были лишь догадки, догадки и догадки. Я хорошо понимал, что отгадки прячутся где-то вместе с мальчишкой. А о нем мне было известно, что во вторник вечером он заявился к Жильцовым без вещей и в издерганном состоянии, сказал, что ушел из дому, промолчав о причинах, и попросился переночевать. На другой день, до обеда провалявшись на диване с книжкой, он уехал куда-то, вернулся обратно не поздно, но еще больше издерганный, привез сумку со своими вещами и магнитофон, снова остался ночевать. Провел у Жильцовых и весь следующий день, причем, по словам Виктора, часто бегал во двор звонить кому-то. Маргарита Ефимовна говорит, что выходил он звонить и в пятницу утром, после чего поднялся обратно повеселевший, быстро собрался, поблагодарил, попрощался, сказав, что больше, видимо, сюда не вернется, забежал к Вите в школу, объяснил насчет блондина и магнитофона и был таков.

Кому же он названивал? Блондину? Предположим. Но это — в четверг, потому что в пятницу в кафе блондин сказал мне, что Латынин звонил вчера. А вот куда он дозвонился следующим утром? Похоже, этот звонок напрямую связан с его поспешным отъездом. И тут мне в голову пришла неожиданная мысль.

Уж не попал ли я под очарование картинки, нарисованной легкой, но твердой рукой Маргариты Ефимовны Жильцовой? Почему это, собственно, надо принимать за аксиому, будто у Саши такие отношения с отцом, что он ни за что не обратится к нему за помощью? В конце концов, отец есть отец, и когда прошел порыв первых дней, и стало ясно, особенно после смерти Кригера, что больше помощи ждать неоткуда… Не ему ли звонил наш герой?

Елена Сергеевна, кажется, говорила, что ее муж уехал дня на три. Было это в среду, а сегодня суббота. Что ж, он мог вернуться и в пятницу. Итак, необходимо позвонить Латыниным.

Я снял трубку и набрал номер. Подошла она. Первый вопрос, который я задал как бы между прочим: не нашелся ли Саша? Ответ отрицательный. А приехал ли Виктор Васильевич? Положительный. С ним можно побеседовать? Пожалуйста!

У Латынина был глубокий бархатный голос актера и мхатовское произношение.

— Лена рассказывала мне о вашем визите, — сказал он. — Я сам собирался разыскивать вас. Хорошо, что вы позвонили. Сегодня у меня, к сожалению, концерт. Если сможете, я готов завтра в любое время.

Мы договорились на час дня возле бассейна «Москва», куда он обычно ходит по воскресеньям. Распрощавшись, я подумал, что Маргарита Ефимовна не преминула бы, наверное, съязвить по поводу того, как Виктор Васильевич продолжает печься о своем здоровье и не желает менять привычек даже тогда, когда с сыном его случилось такое несчастье. И тут же поймал себя на том, что глубоковато вошел в образ Жильцовой: о каком, строго говоря, несчастье речь? Этого я не знал.

Я сидел за своим рабочим столом, покачивался в кресле и думал о том, что сегодня я дальше от написания материала, чем был даже в тот момент, когда четыре дня назад впервые подъехал к дому Кригера.

Дверь открылась от толчка ногой. Вошел Протасов с гранками в руках.

— А ты что здесь делаешь? — удивился он.

— Работаю. — Я вспомнил, что у него сегодня идет материал.

Он сел напротив и окинул меня ироническим взглядом, пошевелив пальцами возле головы:

— Работа мысли, да? Ты же у нас детектив, комиссар Мегрэ! Витька-шофер от тебя в восторге — вот это и есть твой контингент. Обожает читать, как ты там кого нашел, какой обличающий документ заполучил, загнал преступника в угол своими непревзойденными вопросами! Ну что ж, у каждого свой читатель…

— Злой ты, Валя, — сказал я.

Он сделал вид, что уткнулся в гранки. Сказал устало:

— Я не злой. Просто все это я уже кушал большой ложкой, а в результате не имею ничего, кроме хронического несварения желудка. Но тебе, дураку молодому, этого ведь не объяснишь.

— А ты попробуй!

Он поднял на меня глаза и покачал головой:

— И не подумаю. Ты молодой, здоровый жеребец, а я на десять лет тебя старше, но уже пожилой и больной. О чем нам разговаривать! Разве ты в состоянии меня попять? А когда станешь таким же, говорить будет поздно. Живи! Вон весна кругом, ты с Нинкой расстался, найди себе девушку, хорошую, нежную, прогуляй с ней всю ночь по Москве. Через десять лет такое тебе даже в голову не придет. Здесь-то ты хоть мне веришь?

Протасов снова уткнулся в свои гранки. Я подумал, что последний совет, пожалуй, действительно ценный и своевременный. И полез в блокнот искать телефон Воропаевой.

— Мне необходимо поговорить с товарищем директором, — сказал я служебным голосом.

— Да, я вас слушаю, — ответила она точно таким же.

— Девушка, что вы делаете сегодня вечером?

Она рассмеялась:

— А я уж начала волноваться: почему этот ловелас мне не звонит? Ну, нашел Латынина?

— Расскажу при встрече, — быстро сказал я.

— Но это шантаж!

— Что делать, если нет другого способа увлечь женщину, — вздохнул я. Ну так что?

— Я согласна, — тоже вздохнула она.

— Как насчет того, чтобы поужинать в Доме журналиста?

— Не поняла. Вы приглашаете меня в ресторан?

— Именно. Вас это удивляет?

— Нет, просто меня уже сто лет никто не приглашал в ресторан.

— Поразительное совпадение! Ровно столько и я никого туда не приглашал. В семь возле твоего дома, устроит?

— Да, — сказала она. — Постараюсь не опоздать.

Я положил трубку и весело посмотрел на Протасова:

— Валя, жизнь прекрасна!

— Что удивительно, — ответил он.

21

В отделе иллюстраций сидела одна Лика и, высунув от старания кончик тонкого языка, клеила какой-то заголовок.

— Чудеса трудового героизма, — сказал я. — Тебя надо за деньги показывать: стажер, который приходит на работу в субботу, когда в конторе одна дежурная бригада!

Лика старательно разгладила очередную букву и только тогда удостоила меня взглядом.

— Маэстро Громов, — сказала она, намазывая клеем следующую, — мой духовный вождь и производственный наставник, учит, что в области фотографии женщина может сравняться с мужчиной только путем усердия. Других шансов нет.

— А ты и поверила!

Она посмотрела на меня укоризненно:

— Обижаешь! Но — сделала вид…

— Вот я ему открою глаза на твое коварство.

— Бесполезно, — ответила Лика. — Маэстро все равно считает, что знает женщин лучше всех на свете.

— Кстати, где он?

— В лаборатории. Сейчас придет.

Вошел Феликс с пачкой фотографий и кинул их на стол:

— Можете полюбоваться на наших друзей. Фоторепортаж о дружеских встречах у Центрального телеграфа.

Я внимательно просмотрел все карточки, надеясь хоть где-нибудь на заднем плане увидеть человека, похожего на Марата. Но тщетно. Я сам не мог понять, зачем мне это нужно: ведь Сухов все равно запретил его разыскивать. Может быть, я просто хотел убедиться в его существовании, проверить наконец, не наврал ли мне официант. Но пожалуй, надо признать, что я, скорее всего, втайне жаждал повстречаться с ним вот гак, случайно, не нарушая данного Сухову слова. Сухов прав: я действительно не знал бы в этом случае, как поступить. Но я надеялся действовать по обстоятельствам.

— Какие у нас планы? — спросил меня Феликс. — Домой поедешь?

Я отрицательно покачал головой, и это движение, вероятно, породило одну идею.

— Слушай, Феликс, — сказал я, стараясь выглядеть озабоченно, — давно хочу посоветоваться с тобой в одном теоретическом вопросе. Как ты думаешь, можно приглашать в ресторан женщину, если она находится от тебя в служебной зависимости?

Громов посмотрел на меня подозрительно:

— В каком это смысле?

— Ну, если я ее начальник, а она, стало быть, моя подчиненная.

Феликс насупился, чувствуя подвох. Но я глядел на пего безмятежными глазами.

— Это кому ты начальник? — наконец спросил он. — У тебя ж никаких подчиненных нет.

— Ты не понял, Феликс! Это теоретический вопрос!

— Ах, теоретический! — воскликнул он, включаясь в игру.

Тогда так: зависит от дальнейших намерений. Одно дело, если… Тогда ни-ни! А когда просто… Это пожалуйста!

— Значит, с целью, например, поговорить в спокойной обстановке о производственных проблемах.

— Бога ради! — подхватил Феликс.

— Ну, вот и отлично, — сказал я. — Мы сегодня с одной дамой ужинаем в ДЖ. А ты пригласишь Лику и составишь нам, компанию.

Феликс вытаращил глаза, не зная, как реагировать.

— Странно, что никто не интересуется, удобно ли подчиненным женщинам принимать такие приглашения, — надув губы, сказала Лика. Но тут же добавила: — Хотя бы теоретически!

Я увидел, однако, что оба не слишком возражают.

Лика потребовала, чтобы ее непременно свозили на секунду домой переодеться, но, когда через сорок минут она спустилась к нам с невинным видом, Феликс не удержался от язвительного замечания: что-то насчет того, что его бабушка в Ликином возрасте вышла замуж за его дедушку, абсолютно не прибегая к помощи макияжа, и всю жизнь потом прекрасно себя чувствовала. На это Лика, вздернув презрительно напудренный носик, холодно ответила, что не собирается пока выходить замуж, но, когда соберется, обязательно пригласит Феликса в качестве консультанта.

Я проклял все и гнал как сумасшедший, но опоздал-таки на несколько минут. Светлана уже ждала нас на тротуаре у своего подъезда. На этот раз она была в строгом изящном темно-синем платье, с расчесанными на прямой пробор волосами. Одетая, накрашенная для вечернего выхода женщина, к которой еще не пришли, всегда выглядит чуть-чуть жалкой, как Снегурочка в общей очереди за бутербродами. Ах, понимаю, почему они опаздывают на свидания!

Моя дама пришла вовремя и держалась так, будто прохожие вокруг были в крайнем случае статистами.

— Вот это директор! — ахнул Феликс.

Он вышел и галантно уступил Светлане место впереди, а сам пересел назад, к Лике. По дороге я всех перезнакомил и рассказал о результатах встречи «на Маяке». Света хмыкнула.

— В понедельник подъезжай ко мне в школу, я дам тебе портрет Латынина. Хочешь — в фас, хочешь — в профиль, для стенгазеты их много приготовлено. А если очень попросишь, то дам такой же, какой дала товарищу из уголовного розыска. От них еще в среду приходили.

Ох, язва! Но опять прав, получается, Сухов, сыщик из меня никудышный. Пятый день ищу человека, а даже не сообразил разжиться его портретом.

— Спасибо, — сказал я кротко. — Обязательно заеду. Ресторан Дома журналиста хорош тем, что в субботу здесь меньше народу, чем даже в будние дни. Метрдотель с царственным величием препроводила нас к столику в дальнем полутемном углу.

— Дамы, конечно, желают сидеть лицом к залу, — заметил Феликс, отодвигая стул Лике. — Себя показать, на людей посмотреть…

— Поразительное знание женской натуры! — сказала на это Лика, но села там, где ей было предложено. Подошла Ляля принять у нас заказ.

— Что-то давно вас не было видно, — сказала она.

— Ни денег, ни времени, — ответил я.

— Что, впрочем, одно и то же, — заключил Феликс.

— А что, музыки здесь нет? — спросила Лика, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— Славу Богу, — скорчился, как от зубной боли, Феликс. — А если хочешь потанцевать со своими сверстниками — пожалуйста, на дискотеку.

— Нашел, чем укорить женщину — юным возрастом, — насмешливо сказала Лика. — И потом, почему так презрительно о дискотеках? Я слышала, и некоторые директора школ не брезгуют посещать!

— Ты, как всегда, все перепутала, — назидательно ответил Феликс. — В данном случае — субъект воспитания, — он кивнул в сторону Светланы, — и объект, — кивок в сторону Лики.

— Ну вот, — сказала Лика, — теперь ты обидел Светлану Николаевну.

— Они все время так пикируются? — с улыбкой спросила меня Светлана.

— Нет, только во внеслужебное время, — ответил я. Принесли закуски, и беседа на время прекратилась.

— Неужели здесь сплошь одни журналисты? — спросила Лика, закуривая сигарету и разглядывая людей за соседними столиками.

— В принципе вход строго по пропускам, — ответил Феликс. — Но иногда у меня возникает ощущение, что по пропускам ходят только журналисты. Все остальные без.

— У вас здесь, вероятно, должно быть много знакомых, — сказала Светлана.

— Да-а, — протянул рассеянно Феликс, глядя куда-то в сторону входа. Вот эта девушка мне, кажется, знакома…

— Какая? — с живостью спросила Лика. — Вот та роскошная брюнетка? Мужик при ней тоже ничего.

После таких анонсов я просто не мог не обернуться. С тем же медлительным величием царского слона метрдотель вела между столиками пару: высокого красавца лет сорока в кожаном пиджаке и мою жену Нину.

Мы встретились взглядами. Я подумал: хорошо бы она сделала вид, что мы незнакомы. Но не тут то было! Пока метрдотель указывала им места за два столика от нас, пока приносила меню, пока красавец отодвигал стул, Нина все время ухитрялась с помощью мимики и жестов поддерживать со мной визуальную связь. Я не мог поэтому взять и отвернуться обратно к столу — это выглядело бы крайне невежливо — и на протяжении всего периода их обустройства был вынужден пялиться на них из неудобнейшей позы, чуть не свернув шею. До чего все-таки Нина мастерица создавать подобные ситуации!

Вполне естественно, что мое неотрывное на нее глазение дало ей право встать и направиться в нашу сторону. Этого допустить я не мог: в мои планы совершенно не входило представлять ее обществу. Насколько я знал свою теперь уже бывшую — жену, с нее могло статься напроситься к нам за столик. Я уже слышал от общих знакомых, что она любит перед всеми похвастаться, как интеллигентно мы расстаемся, и боялся, не входит ли в это понятие необходимость немедленно начать дружить домами. Мне ничего не оставалось, как встать ей навстречу. Мы встретились посередине.

— Я вижу, ты время даром не теряешь, — сказала Нина, изображая на лице милую улыбку. Она кивнула в сторону нашего стола: — Не успели договориться о разводе, а ты уже… Молодец!

Вероятно, это оправдывало ее в собственных глазах.

— Ну, ты-то и до развода времени даром не теряла, — ответил я жестко, кивая в сторону ее столика. Пусть знает, что нечего делать из меня дурака.

На мгновение улыбка на ее лице застыла скорбной гримаской, но только на мгновение. У нее ведь больше не было причин со мной ссориться.

— Фу, какой сердитый! — сказала она со смехом. — Как будто ты сам давно не знал, что мы стали совершенно чужими людьми!

Мне не хотелось развивать эту тему, и я решил перевести разговор.

— Это и есть твое счастье? — спросил я про красавца. — На вид ничего. Тоже журналист?

— Нет, слава Богу! — ответила она довольно бестактно. — Он — все понемногу, но связан с искусством. Поэтому у него большие связи и есть пропуска во все творческие места. Между прочим, он сейчас увязывает вопрос с устройством меня в один оркестр. С заграничными поездками, — добавила она значительно.

Связано, увязано, повязано. Я взглянул исподтишка на красавца: он курил, пуская дым в потолок.

— Очень за тебя рад, — сказал я как можно суше, чтобы завершить разговор. — А теперь прости, меня ждут…

Но она вцепилась в мою руку мертвой хваткой и жарко зашептала, округлив глаза:

— Ты что? Я хочу вас познакомить! Обязательно надо… Неприлично! Что он подумает?..

Мне было в высочайшей степени наплевать, что подумает этот тип, но не мог же я вырываться из ее рук на глазах у всего ресторана? Четыре года Нина подавляла меня своей неукротимой энергией, и я решил, что еще один раз погоды не сделает. Смирился и, как телок на заклание, побрел за ней.

Красавец оторвал себя от стула. По его лицу я видел, что он тоже совершенно не горит от восторга. Но Нина, стоя между нами, прямо лучилась умилением:

— Познакомьтесь. Игорь…

Я высоко оценил, что она хотя бы обошлась без обозначения статусов, иначе мы могли бы запутаться в «бывших» и «нынешних».

Красавец склонил голову в знак того, что воспринял информацию.

— А это Марат…

Было мгновенное озарение.

Без всякого последовательного раскручивания логической цепочки, одним махом, как Моцарт свою симфонию, как Менделеев Периодическую систему, я увидел всю картину. Он, наверное, представлялся ей диким ревнивцем, расспрашивал обо мне в мельчайших подробностях: как я работаю, где сейчас живу, чего от меня можно ждать. Я буквально увидел, как они смеются надо мной, все эти кожаные и седые, и едва смог удержать дрожь в руках. Мне показалось, что Марат внимательно наблюдает за моим лицом, и я выдавил на нем улыбку. Интересно, понял он, что я догадался'? Пожалуй. Представляю, как он сейчас клянет свою пассию!

Мы еще раз обменялись вежливыми улыбками и, не найдя больше тем для разговора, откланялись.

Черт возьми, думал я, возвращаясь обратно, бывают же в жизни совпадения! Ну, лучше поздно, чем никогда. Теперь ты, милый друг, никуда от нас не денешься! Вот мы и встретились — случайно, как я хотел, но никаких действий от меня не требуется. В понедельник тобой, я надеюсь, займется Сухов, благо ты теперь всегда под рукой: Ниночка поможет связаться.

— Что с тобой? — спросил Феликс, когда я сел за стол. — Ты же весь дрожишь! Нина предложила тебе сойтись обратно?

Я помотал головой, не зная, как бы поэффектнее выложить им новость.

— У тебя очень красивая жена, — серьезно сказала Светлана.

— А главное — умная, — подхватил я. И стал рассказывать. В общем, как сказал потом Феликс, вечер можно считать удавшимся: посидели, потрепались и дело сделали. По-моему, удался он главным образом потому, что я сидел к Нине спиной, а Светлана сразу внесла очень разумное предложение прекратить все разговоры, касающиеся Марата и компании, вообще этой истории. Поэтому надеюсь, что мы выглядели естественно. Вот только Лика, по выражению Феликса, чуть глаза не сломала на той парочке. Впрочем, и в этом, пожалуй, ничего противоестественного не было.

Часов около половины одиннадцатого, когда Ляля уже принесла мороженое, Светлана сказала тихо:

— Кажется, они собираются уходить.

— Что поделаешь, — философски отреагировал Феликс. — Прокурор спит и ордер на арест нам выдать не может.

— Боюсь, этот Марат не такой дурак, вроде меня, чтобы ездить в ресторан на машине, — сказал я. — А то мы бы сейчас проверили и насчет номера с тремя семерками.

— Он тоже весь вечер пил минеральную, — сказала Светлана.

Что за женщина! А мне казалось, что она не кинула в ту сторону ни одного взгляда.

Я посмотрел на Феликса.

— Что-то душно тут, — сказал он, поднимаясь. — Пойдем, Лика, подышим свежим воздухом.

Нина ушла, со мной не попрощавшись. То ли решила сделать вид, что обиделась, то ли кавалер вкрутил ей шарики. А минут через пять вернулись наши.

— Осечка, — сказал Феликс. — У него новенькая с иголочки «пятерка» с номером 43–57.

— С семерочками недобор, — прокомментировала Лика.

— Новенькая с иголочки? — спросила Светлана. — Официант из бара говорил ведь, что не видел его больше месяца. Он мог за это время сменить машину.

— Да, у них это просто… — протянул я задумчиво.

— Завидуешь? — язвительно спросил Феликс. — Продай сюжет Протасову: жена ушла от бедного, но честного журналиста к богатому и нечестному жулику.

— Феликс, нечестный жулик — это восхитительно! — тут же ввернула Лика. — Сразу видно, что ты у нас не художник слова.

— Он — художник проявителя и закрепителям — сказала Светлана.

Мы вышли на улицу. Перенасыщенный запахом теплого асфальта воздух сопротивлялся нашим движениям, как вода. Я вспомнил протасовский совет: эх, прогуляться бы сейчас со Светланой бульварами! Вдвоем, просто так, болтая о всякой ерунде. Но шедшие впереди Лика с Феликсом уже остановились возле машины.

— Сейчас откроем все окна и поедем с ветерком, — деловито сказала Лика. — А то духота страшная.

Я вздохнул и полез за руль.

Сначала решили отвезти Лику — она жила у Сокола. С Суворовского бульвара я свернул налево у Никитских ворот, по улице Герцена доехал до площади Восстания, пересек ее и через Пресню двинулся в сторону Беговой.

Я люблю езду по ночному летнему городу. Мало машин, постовых, прохожих. Неумолимые днем светофоры мигают добродушными желтыми глазами, и ты катишь себе один по знакомым с детства улицам, как мальчишка, приехавший в пересменок из пионерского лагеря, инспектирующий пыльный и пустой двор, где было столько бурных событий и столько еще будет!

— Игорек, поглядывай назад, — вернул меня к прозе Феликс. — Этот парень раза два выходил куда-то. Мог, между прочим, и вызвонить своих приятелей.

— И прибавь газку, — жалобно попросила Лика. — Может, посвежее будет.

— Не могу, — ответил я ей. — В такое время чаще всего ловят за скорость.

Большое сердечное спасибо профилактической работе ГАИ. Быть может, именно она нас спасла. На мосту перед Беговой улицей, объезжая троллейбус, я вышел в левый ряд. Навстречу мне, обгоняя ночного поливальщика, окруженного тучей воды и пыли, снизу вверх летела черная «Волга». Разделительная полоса в этом месте собирается делать довольно крутой поворот вправо, и я, повинуясь ей, тронул руль в ту же сторону. В следующее мгновение все и произошло.

Да, произошло все в одно мгновение, хотя на его описание у меня уйдет, наверное, довольно много времени. Мне показалось, что машина подпрыгнула, будто наскочив на крупный камень или доску посреди дороги, а потом со страшным ударом ухнула левым боком в какую-то яму. Сердце мое ухнуло вместе с машиной, потому что шоферский инстинкт крикнул ему: «Опасность!» гораздо раньше, чем мозг сумел понять, что случилось. Этот же инстинкт, вероятно, скомандовал моим пальцам, до того небрежно лежавшим на руле, вцепиться в него что было силы. И очень вовремя. Руль рванулся в сторону, как бешеный зверь, чуть не вывихнув мне плечо, его с нечеловеческой силой закрутило влево. Я отчаянно сопротивлялся, сам не понимая чему, стараясь хотя бы не дать баранке выскочить из рук и до отказа вдавливая тормоз. С диким визгом и скрежетом машину стало заносить задом, разворачивая правым боком вперед, одновременно выкидывая на встречную полосу, прямо в лоб «Волге» с безумно горящими фарами. Вся прошлая жизнь не мелькнула перед моими глазами. Мелькнула мысль, что справа сидит Светлана.

Не могу понять, как это случилось, но через мгновение «Волга» оказалась уже не слева, а справа от нас. Там, наверное, сидел водитель высочайшего класса с великолепной реакцией, он обошел меня, выскочив на мою сторону улицы. Наша машина влетела в водяную тучу, дико вибрируя, пропахала еще десятка два метров и остановилась.

Поразительно, но все мы несколько секунд сидели, не проронив ни звука, пока через заляпанное грязью и мокрой пылью ветровое стекло не заглянуло чье-то испуганное лицо. Потом выяснилось, что это был шофер-поливальщик.

— Приехали, — сказал Феликс. — А вот и торжественная встреча.

Действительно, со всех сторон к машине бежали люди. Мне было не до шуток. Ватными руками отстегнув ремень, я, как сомнамбула, вылез наружу.

— Пьяные, что ли? — спросил кто-то.

— При чем тут пьяные, не видишь — колесо отлетело, — возразил другой.

— Живы? — спросили сразу несколько человек.

— Вроде… — ответил я, с трудом ворочая языком. Кругом собралась уже довольно порядочная толпа. А ведь минуту назад улица казалась совершенно пустынной. Один за другим вылезли Феликс, Лика и Светлана.

Машина стояла, косо уткнувшись в парапет; Левого переднего колеса не было, ступица стесана, как яблоко, которым прошлись по крупной терке. Через весь мост тянулась глубокая борозда в асфальте.

— Я видел, я видел! — говорил в толпе кто-то возбужденный. — Ка-ак завизжит, ка-ак пролетит надо мной чтой-то черное! Мамочки, думаю, конец света! А это, значит, колесо ихнее…

— Домкрат у тебя есть? — спросил шофер поливальной машины.

Я кивнул.

— Давай, пока народ есть, поднимем, а ты поставь его. Чего стоишь? прикрикнул он на Феликса. — Иди вниз, под мост, туда баллон ваш ускакал. А ты не переживай, — снова повернулся он ко мне. — Всякое бывает. Живы все и слава Богу!

С помощью прохожих мы подняли машину и поставили на домкрат. Пришел Феликс с двумя добровольцами: они нашли колесо довольно быстро на железнодорожных путях.

— Сними по одному болту с других колес и поставь сюда, — продолжал давать советы поливальщик. — В другой раз умнее будешь. Небось менял на запаску, а закрутил плохо.

У меня не было сил ни возражать, ни соглашаться. С помощью Феликса я стал прилаживать колесо на место. И тут увидел, что все четыре болта торчат из своих гнезд в ступице, лишенные головок.

Я осторожно выкрутил пальцами один из них. Сомнений быть не могло: его подпилили ножовкой на девять десятых диаметра, а дальше он уже обломался сам. То же самое было с остальными.

Толпа, убедившись, что все самое интересное позади, быстро рассасывалась. Уехал доброжелательный поливальщик. Но я тронулся в путь не раньше, чем проверил болты на всех остальных колесах.

— Вот, значит, зачем эта сволочь ходила звонить, — сказал Феликс, когда мы наконец поехали дальше. — Ну погоди, заяц!

— Но не могли же они пилить нам болты на глазах у всего Калининского проспекта? — испуганно спросила Лика. Ответил Феликс, опередив меня на секунду:

— У них эти болты были готовы заранее. А одни выкрутить, другие вкрутить — минутное дело.

Да, думал я, пожалуй, так и было. Утром болты стояли нормальные, иначе они той гонки не выдержали бы. Днем перед редакцией эти типы крутиться возле моей машины не рискнули бы: там всегда полно водителей и прочего народа. Остается только вечер возле Дома журналиста.

Мы отвезли Лику и поехали к дому Светланы. Я вышел, чтобы ее проводить.

— Ты был великолепен, — сказала она, глядя на меня с улыбкой, когда мы ждали лифта. Я взял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Несколько секунд мы стояли обнявшись. Потом она с коротким смешком отстранилась:

— По-моему, это у тебя что-то вроде эдипова комплекса. На школьной почве.

— Бабушка уехала? — спросил я.

— Пока нет, — ответила она. — Но есть надежда.

По пути домой Феликс спросил:

— Ну и что ты думаешь по этому поводу?

— Все идет по плану, — бодро ответил я. — Похоже, эти ребята решили взяться за меня всерьез.

Но на самом деле никакой бодрости я не испытывал.

22

На воскресенье у меня никаких дел, кроме встречи с Латыниным-папой, не намечалось. Поэтому, проснувшись, я лежал на раскладушке, сладко потягиваясь, бездумно пялясь в потолок и каждой хромосомой ощущая, что никуда не надо спешить, не надо вскакивать, бежать сломя голову, кого-то разыскивать, что-то выяснять, короче, не надо работать. Единственное, о чем стоило поразмыслить, не соснуть ли еще часок-другой.

И тут зазвонил телефон.

— Тебя, — сказал Феликс, передавая мне трубку.

— Здравствуйте, — прошелестело в ней. Я сразу узнал Дину и спросил, внутренне готовясь ко всякому:

— Что случилось?

В этот ранний воскресный час мне очень не хотелось, чтобы что-то случилось.

— Ничего, — ответила она. — Ничего особенного… Просто я вспомнила… У Саши есть еще один приятель. Не школьный, а так, сын каких-то знакомых его отца.

— Вспомнила — и тут же решила мне позвонить? — Я вложил в свой вопрос максимум сарказма, с облегчением откидываясь на подушку.

— Нет, еще вчера, — ответила она потухшим голосом, что, вероятно, означало крайнюю степень смущения. — Но только у вас допоздна никто не отвечал.

Что было делать? Объяснить ей, что именно поэтому и не стоит звонить на следующее утро в такую рань? Я вздохнул:

— Давай рассказывай.

Приятеля звали Никита Долгополов. Его телефона у Дины тоже не имелось, зато она довольно толково смогла описать мне его дом на Большой Бронной, подъезд, вспомнила этаж и даже куда поворачивать, выйдя из лифта.

— А почему ты думаешь, что он может чем-то помочь? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она растерянно. — Но вы меня в прошлый раз расспрашивали про его знакомых…

— Спасибо, Дина, — сказал я. — Звони еще, если что. Посовещавшись с Феликсом, я решил, что, хотя встреча с этим Никитой, скорее всего, не сулит ничего, надо подъехать — просто для очистки совести. Тем более мне все равно в Центр.

Но едва только долговязый очкастый парень открыл мне дверь, я понял; эта встреча, кажется, безрезультатной не будет. Потому что в прихожей на вешалке висел генеральский мундир.

Узнав, кто я и что мне нужно, Никита пригласил меня пройти в его комнату. Она удивительно напоминала латынинскую — не хватало только репродукции Шишкина.

Конечно же помочь он ничем не мог. Последний раз Саша был у него примерно месяц назад, а с тех пор они даже не перезванивались: Никита относил это за счет занятости перед выпускными экзаменами. Как говорится, не до музыки.

Да, познакомились они несколько лет назад на почве увлечения музыкой. Вернее, их познакомили — родители. То есть, если точнее, Сашин отец и Никитин дед, потому что родители у Никиты работают за границей и он живет с дедом. А с Виктором Васильевичем дед знаком, наверно, сто лет: у них какие-то коллекционерские дела.

— Постой, постой, — сказал я, делая вид, что вспоминаю. — Мне тут недавно на Петровке рассказывали, что ограбили квартиру какого-то генерала, еще пистолет при этом забрали. Это не он ли?

— Он! — воскликнул Никита, и я увидел, как загорелись его глаза за стеклами очков. — Представляете, я в школе был, дед — в Комитете ветеранов, дома только одна Паша, домработница. А они позвонили в дверь, говорят, срочно откройте: протекаете на нижнюю квартиру. Ну, Паша сдуру и открыла…

— А ты бы не открыл? — не удержался я.

— Открыл бы, наверное, — легко согласился Никита. — Так вот, вошли они, значит, в чулках на голове, двое или трое, Паша от страха не помнит, стали ее вязать. Она — визжать, тогда один ее чем-то тяжелым по голове огрел, и — брык с копыт. Две недели в больнице провалялась.

По всему было заметно, что ему не впервой рассказывать эту историю. Но и сейчас он делал это со смаком.

— Дедушка антиквариат собирает? — спросил я как бы между прочим.

— Собирал, — поправил меня Никита. — Сейчас он на пенсии, финансы не позволяют. Да и то он большую часть своей коллекции еще до войны собрал, когда на Дальнем Востоке служил. Она ведь у пего особая — Китай, Япония. А потом уже здесь кое-что отыскивал, в комиссионке или у любителей. У него и библиотека по этим странам классная была.

— Неужто и библиотеку забрали? — спросил я недоверчиво.

— Да нет, — рассмеялся Никита. — Библиотеку дедуля сам отдал, в музей. Он и коллекцию туда же завещал, но только после смерти. Сейчас, говорит, не могу: очень голо в кабинете станет. — А тебе-то самому не жалко? — спросил я.

— Да ну, — бесшабашно махнул он рукой. — Дед правильно говорит: молодой, еще наживу. А теперь и жалеть-то не о чем.

— Всю коллекцию украли?

— Не всю, но самое ценное взяли, гады. Дедуля говорит, кто-то из них, видать, разбирается. Особенно он за какую-то курильницу переживал и за жезл счастья «жуй». Этому жезлу две тысячи лет, он периода Шан, совсем ископаемый. Ну и из-за пистолета у него чуть инфаркт не случился. Так что там говорят? Найдут? А то деда жалко.

— Ищут, — ответил я неопределенно, напомнив сам себе Сухова. — Да, так насчет Саши. Он тогда, месяц назад, чего приходил?

— Да как обычно, — пожал плечами Никита. — Диск новый принес переписать. Потом чаю попили с дедом, поговорили о том о сем и разошлись…

Я стал прощаться. Ничего существенного для моих Поисков мне здесь узнать не удалось. Но зато теперь, кажется, понятнее стало другое: насколько глубоко увяз Саша Латынин.

23

Виктор Васильевич казался солидным и представительным мужчиной даже в спортивном костюме. Впрочем, костюм был фирмы «Адидас». Мне не составило большого труда представить его на сцене в черном смокинге или в чем там чтецы выходят на сцену. Рядом я представил себе прекрасную Елену Сергеевну в длинном платье, метущем пол, и с обворожительной улыбкой. Великолепная пара! Смокинги, бриллианты, обнаженные плечи… И сыночек, который связался с преступниками.

Это я гак настраивал себя перед беседой. Откровенно говоря, Латынин-старший априори не вызывал у меня ни малейшей симпатии. Я понимал, что личный контакт может повлиять на предварительное мнение, но этого-то мне и не хотелось. Вопреки распространенному представлению, работа журналиста, пишущего на судебные и моральные темы, гораздо ближе к работе, например, следователя, чем чистого литератора. Конечно, ее результат выглядит эмоциональнее протокола допроса, но главным остаются факты, только факты. Ну и, разумеется, их оценка. Вот почему, встречаясь с людьми, я предпочитаю иметь более или менее готовую концепцию случившегося, если хотите — версию. Такую, которую могут изменить лишь новые факты.

Виктор Васильевич был обладателем холеного, сонного лица с крупными чертами и глазами несколько навыкате. Он разговаривал, чуть откинув голову назад и одновременно слегка прикрыв веки, в результате чего собеседник чувствовал себя раз и навсегда поставленным на место. Впрочем, это могло быть у него совершенно естественным проявлением привычного сознания солидности собственной персоны.

Латынин ждал моего приближения, небрежно опершись бедром о капот новой кремовой «Волги». Мы поздоровались и, гуляя, двинулись к набережной. Я решил с ходу захватить инициативу:

— Вчера вы сказали, что сами собирались меня разыскивать. Зачем?

Но он оказался не так прост.

— Хотел спросить, почему вы заинтересовались моим сыном и что у вас за цель.

Теперь уже он смотрел на меня вопросительно. Я решил, что по-своему он совершенно прав и нечего мне с ним играть в Штирлица с Мюллером. В конце концов, прямота тоже своеобразный ход в беседе.

Я рассказал ему о письме Кригера, повторив, впрочем, все то же, что уже говорил его жене. Потом о том, что узнал от Дины, про джинсы, чемоданчик и официанта. В подробности я не слишком вдавался — меня главным образом интересовала его реакция. Про Марата, а заодно всю остальную компанию я промолчал, памятуя слово, данное Сухову…

Латынин слушал, не перебивая, только однажды мне показалось, что он поморщился — когда я заговорил о своем визите к Жильцовым.

После того как я замолчал, мы еще какое-то время шли рядом, не говоря ни слова. Лично я ждал теперь от него каких-нибудь сообщений. Но не дождался.

— Ну что ж, — сказал он, тяжко, как мне показалось, вздохнув, — я благодарен вам за участие в судьбе моего сына. Спасибо, конечно, и за заботу о моем имуществе, — тут мне послышалась в его словах некоторая ирония. — Но, насколько я понял из ваших слов, Саша с этой нехорошей компанией порвал, иначе меня давно уже обворовали бы. А без Саши им этого сделать и не удастся: квартира находится на охране. Вы знаете, что это такое?

Я знал. Окна и двери в квартире, поставленной на охрану в специальной милицейской службе, снабжаются особыми устройствами, которые дают сигнал на пульт дежурного о том, что кто-то проник в дом. Если это хозяин, он должен в течение короткого времени позвонить этому дежурному и дать отбой. В противном случае бригада сотрудников милиции немедленно выезжает на место.

— Так что никаких оснований для паники нет, — заключил он. — Но вы не ответили, какая у вас конечная цель?

Он по-прежнему желал, чтобы рассказывал я, и пока это ему удавалось. Тогда я напрямик сказал ему, что конечная цель журналистской работы есть, разумеется, написание материала. И, предупреждая дальнейшие вопросы, объяснил, что история его сына представляется мне в чем-то характерной, а потому заслуживающей внимания.

— С конкретными фамилиями? — спросил он.

— Вполне вероятно, — ответил я.

Некоторое время мы снова шли молча. Наконец он сказал неожиданно мягко:

— Мне бы этого не хотелось…

Я пожал плечами.

— И не только из-за того, что таким образом вы ославите меня и мою семью на весь город, — продолжал он все так же мягко. — Вы уж простите, молодой человек, за откровенность, но я понимаю, что это вас только подхлестывает: у меня есть определенное положение, и от этого материал будет особенно «жареным»…

Я попытался возразить, но он остановил меня движением руки:

— Повторяю: не только в этом дело. Главное — в моем сыне. Вы говорите, что желаете помочь. А я боюсь, как бы в погоне за остреньким материалом вы ему не навредили. Видите ли, Саша только внешне такой благополучный и независимый. На самом деле он ребенок с очень трудной судьбой. Да, я не боюсь этого слова — именно судьбой! А отсюда — с трудным характером и не слишком крепкой нервной системой. Вот так-то…

Я молчал, тем самым предлагая ему продолжать.

— Уж не знаю, что вам наговорила эта болтушка Жильцова, — произнес он наконец, — но я очень любил Сашину мать.

Латынин остановился возле парапета и облокотился на него, глядя на реку. Теперь ко мне был повернут роскошный аристократический профиль.

— Странное дело, — сказал Виктор Васильевич задумчиво. — Вы, вероятно, лет на двадцать меня моложе, при этом совершенно посторонний мне человек, а обстоятельства складываются так, что я должен перед вами чуть ли не исповедоваться.

Он усмехнулся, и сбоку эта ухмылка показалась мне иронической, хотя в голосе его слышна была только грусть.

— Ну да ладно, делать нечего, — Латынин решительно провел рукой по своему седому бобрику и повернулся ко мне лицом. — Слушайте: Надю я действительно любил. Да, потом появилась Лена, моя теперешняя жена, но если вы думаете, что это было вот так легко — развелся, женился! — вы ошибаетесь. Я ведь понимал, что не просто меняю одну жену на другую, я Сашку оставляю! Мне тогда казалось, что сердце не выдержит и разорвется… Да, я знаю, что вы думаете: не разорвалось и благополучно оставил. Так ведь это же жизнь! Но даже если я и виноват; Надя наказала меня самым страшным образом. Врагу не пожелаю пережить то, что пережил я, когда она умерла.

Виктор Васильевич помолчал, вроде задумавшись, а потом сказал:

— Знаю, не должен бы я этого говорить, но как она могла не подумать о сыне?! Конечно, я ее судить не имею права, но, по-моему, все, что сейчас с Сашей происходит, тоже отдаленный результат ее… — Тут он запнулся на секунду и закончил, подыскав слово: — Ее поступка. — А потом, спохватившись, прибавил: — Хоть и с себя я, разумеется, ни грана вины не слагаю.

— Да, так вот, — продолжал он, устремив взгляд куда-то поверх моей головы. — Надя умерла… Саша жил у бабушки, у Надиной матери. Моя бывшая теща… Это, знаете ли, такой тип женщины — добрая, любвеобильная, но абсолютно без царя в голове. Когда мы наконец получили квартиру, Саше было десять лет, это был уже очень капризный и избалованный ребенок. Нет, я бабушку тоже не виню! Я понимаю, что это со стороны легко осуждать, а когда Саша стал жить со мной, я сам ни на минуту не мог забыть… ну того, что случилось. Кое-кто из знакомых ахал: дескать, ребенок делает что хочет, растет совершенно безнаказанным. Знаете, я бы тут другое слово употребил: ненаказуемым. Это точнее. Ну, что мама умерла, Саша, конечно, знал. Но до сих пор не могу понять, зачем понадобилось говорить ребенку про самоубийство! Бабушке, видите ли, кто-то сказал, что иначе он может узнать об этом, когда вырастет, и в переходном возрасте получит душевную травму, а то и психическую. Объяснение, само собой, бабушка нашла такое туманно-розовое: «Мама не захотела больше жить». Как будто нельзя было предположить, что парень вырастет и начнет спрашивать: почему? Ему, конечно, объяснили. Нашлись сердобольные, вроде Жильцовых, — добавил он вдруг зло.

Латынин замолчал, провожая отсутствующим взглядом плывущую мимо нас баржу. У меня появилось твердое ощущение, что он говорит сейчас совершенно искренне, что это действительно нечто вроде исповеди. А исповедь лучше не перебивать.

— Понимаете, — сказал Виктор Васильевич, и мне показалось, что он медлит, подбирая нужные слова, — сын всегда был к остается для меня самым дорогим человеком на свете. Потому-то мне особенно больно, что наши с ним отношения сложились так… неудачно. Вот вы хотите написать статью в газету. Вы побывали у Жильцовых, потом поговорите с кем-то из Сашиных товарищей, встретитесь с ним самим. Я пытаюсь поставить себя на ваше место: к каким выводам вы придете? Скажем, о тех самых наших взаимоотношениях? Я бы, пожалуй, пришел к таким: всю жизнь отец пытался «купить» собственного сына — игрушками, подарками, деньгами, и вот результат. А ведь это не так. Никогда я Сашу «купить» не хотел, во всяком случае, сознательно. Просто… Как бы это вам объяснить? У меня в сердце были к нему любовь и жалость. Понимаете? Жалость и любовь. Я просто не в состоянии был ему в чем-то отказать. Все знаю: это не самый лучший способ воспитания, но иначе я просто не мог. А дальше — больше. У Саши с детства характер очень неровный. То вдруг дуется абсолютно беспричинно, то лезет ласкаться. Как думаете, что я почувствовал, когда однажды понял, что чаще всего он стал ласкаться, если ему что-нибудь от меня нужно? Это где-то с седьмого класса началось. Он стал грубить — не только мне, но и Елене. Хотя прямо скажу: такую мачеху, как она, поискать, она всегда относилась к нему, как к родному сыну. Я уж и к врачам обращался, и к педагогам. Все разводят руками: переходный возраст! Увлеките, говорят, ребенка совместным делом. Вон иные домашние спектакли разыгрывают, в турпоходы ходят. Создают ситуации, когда можно у собственных детей заслужить авторитет и уважение. Ну какие там турпоходы! Не так я устроен, да и времени и сил не хватало. Концерты, репетиции, половину времени на гастролях… Короче, что называется, сына я упустил.

В последних словах звучала такая горечь, что я не удержался, заметил:

— Саше только семнадцать, стоит ли так отчаиваться?

Он пожал плечами:

— Я надеюсь, конечно. Но сегодня, скажите, так ли уж я виноват, чтобы вытаскивать меня на свет божий со всем грязным бельем? Я понимаю, будь у Саши отец пьяница или алкоголик — тогда да! Бейте в колокола! А сам мальчик, виноват ли он в том, что так сложилась его жизнь? И вот подумайте теперь, поможет ему ваша статья — при его-то ранимом характере? Или наоборот? Может ли она что-нибудь исправить? Ну, хотя бы кого-то другого уберечь от подобной беды?

Ох, не прост артист Латынин! И не глуп. Произошло то, чего я опасался: новых фактов особенно не прибавилось, зато изменилась их интерпретация, и вот я уже в сомнениях.

Что же, однако, я имею в активе? Еще одного отца, не нашедшего общего языка с сыном? Такое случается в семьях министров, дворников и артистов с коллекцией антиквариата. На поверхности слабо маслянится лишь вывод о том, что материальное благосостояние не играет решающей роли.

Сашу Латынина все равно, конечно, надо искать. У меня на этот счет есть обязательства перед Кригером, которые не выполнить я не могу. Но из работы это грозит превратиться, если не явятся новые факты, так сказать, в общественное поручение, на которое я, получается, угрохал пять последних дней. Завражный меня по голове не погладит.

Латынин как будто читал мои мысли.

— Я понимаю, это ваша работа, — говорил он без нажима, как бы советуясь, — но, быть может, вы дадите возможность нам самим решить сейчас наши семейные проблемы. Ведь если вы правы и Саша действительно связался с преступниками, а потом порвал с ними, эта история могла оказать на него немалое влияние. Вдруг он изменился, повзрослел? Мне почему-то кажется, что сейчас может возникнуть ситуация, когда я смогу найти его доверие, помочь ему как-то…

Латынин говорил почти просительно, и я чувствовал, что, по крайней мере, в данный момент у меня не хватает убедительных аргументов для возражения. Что за досада, черт возьми! Оно конечно, не хлебом единым, но ведь и хлебом тоже!.. А пока я зарабатываю его тем, что пишу в газету.

— Только Бога ради не сочтите за обиду, — продолжал он, понизив голос, чуть ли не вкрадчиво, — но я же понимаю… Вы потратили немало усилий… Тут он остановился, взял меня за руку повыше локтя и заглянул в глаза: — Я готов компенсировать, с лихвой даже…

А вот этого ему говорить не следовало. Видно, что-то отразилось на моем лице, потому что он сразу вскричал:

— Нет, нет, вы не поняли! Это ни в коем случае не… не… — он никак не мог вытолкнуть из себя слово, даже сонное выражение слетело с его лица, — не взятка, нет же! Только разумная компенсация за потраченные силы, за время!

Я разозлился. Ну не так чтоб очень, в конце концов, это был не первый подобный случай в моей практике, и я не институтка, чтобы падать в обморок от безнравственного предложения. Я в своем деле профессионал и потому всегда готов к любому повороту. Латынин допустил ошибку, он перестраховался и сам дал мне в руки аргумент, которого недоставало. Пусть даже аргумент этот был из области эмоций, а не логики.

Одни хотят меня убить, другой хочет меня купить, накручивал я себя, и у каждого есть веские причины, чтобы я перестал искать мальчишку! Так нет же, вот вам шиш! Найду, теперь обязательно найду, всем назло, — а там посмотрим! Кончилось тем, что я разозлился уж совсем неадекватному меня сжались зубы и напряглись желваки на скулах. Но я нарочно распускал себя, не брал в руки, чтобы Латынин мог полюбоваться моей реакцией. Он наблюдал за мной с нескрываемой тревогой.

Несколько секунд я молчал, как бы пытаясь справиться с собой. Впрочем, мне почти не приходилось играть.

— Будем считать, Виктор Васильевич, что вы мне этого предложения не делали, — сказал я наконец сухо. — И давайте договоримся: пока я не получу возможность поговорить с Сашей, решать, будет материал или нет, рано. Вы меня поняли?

Он кивнул.

— Вы ведь знаете, где его искать?.. — добавил я не то вопросительно, не то утвердительно и сам замер в ожидании ответа.

Собственно, ради этого вопроса я, наверное, и лицедействовал. В расчете, что если раньше Латынину могло быть невыгодно сообщать мне о возвращении своего блудного сына, то теперь он должен расценить это как шанс. Но все оказалось напрасным.

— Нет, к сожалению, — покачал он головой. Я внимательно следил за его лицом, стараясь уловить признаки фальши. Но на нем действительно не было написано ничего, кроме сожаления.

— Ну что ж, тогда до свидания. — Я вырвал листок из блокнота и записал на нем свои телефоны, рабочий и к Феликсу. — Если Саша вдруг объявится звоните.

— Вы тоже, — ответил он.

Шагая по направлению к машине, оставленной возле входа в бассейн, я размышлял о том, что ко всем прочим вопросам, на которые мне неизвестны были ответы, прибавился еще один, хоть и не такой значительный, К чему больше относилось сожаление Виктора Васильевича Латынина: к пропаже сына или к моей несговорчивости?

24

— Хватит! — Сухов с силой прихлопнул ладонью громовские фотографии. Всему есть предел!

В голосе его было не просто недовольство, в нем было возмущение. А я-то шел к нему, тайно гордясь своими необыкновенными достижениями, рассчитывал как минимум на скупую похвалу профессионала, которая, как известно, дороже неуемных восторгов дилетанта. И вот дождался. Восторги при мне, а профессионал костерит меня на чем свет стоит…

— А что я сделал не так? — предпринял я слабую попытку сопротивления.

— Все! — отрезал Сухов.

Я сидел на стуле в его кабинете, а он бегал передо мной, заложив руки в карманы.

— Все! — повторил он. — Ведь я предупреждал тебя, просил тебя: никакой самодеятельности! Уж ты-то, я думал, пишешь про милицию, должен понимать, что мы тут не в бирюльки играем. Эх!..

Он с досадой махнул рукой, остановился напротив меня и произнес чуть не по слогам:

— Здесь у-го-ловный розыск. Здесь работают специально обученные люди. А ты кто такой? Теперь уже я обиделся:

— Интересно знать, а ты бы что делал на моем месте? Между прочим, это не я начал следить за ними, а они за мной! И еще, между прочим, я первым делом попытался дозвониться тебе, но не смог.

Это был мой козырь.

— Не смог… — устало повторил за мной Сухов, вдруг успокоился, сел за стол и принялся перекладывать туда-сюда бумаги. Потом сказал, угрюмо передразнивая меня: — Между прочим, это означает, что я занимался своим делом. А на твоем месте я бы записал номер машины и спокойно поехал в редакцию — заниматься своим делом…

Я не уловил в его интонации чрезмерной убежденности и перешел в наступление:

— Между прочим, когда я нашел Марата, я так и поступил. Сухов посмотрел на меня почему-то иронически:

— Марата он нашел… Нат Пинкертон! В общем так, — продолжал он уже серьезное — про это дело ты забыл. Я тебе звоню, когда мы передаем его в суд. Ясно? Иначе придется мне позвонить твоему главному редактору и сказать, что ты мешаешь следствию.

Тут настал мой черед вскочить со стула:

— Я мешаю?!

— Ну, можешь помешать, — как ни в чем не бывало ответил Сухов.

— Звони, — сказал я решительно. — Редактору нас мужик с головой, я ему кое-что объясню, он поймет. А пока вы будете перезваниваться, я…

— Не понимаешь… — прервал меня Сухов задумчиво и, как мне показалось, с сожалением. — Ни черта ты не понимаешь! Ну ладно, садись за стол.

Я сел, все еще негодуя, а Сухов, гремя ключами, подошел к огромному сейфу, достал оттуда папочку и бросил передо мной:

— Читай!

Я осторожно развязал тесемки.

— Не бойся, не секретное, — насмешливо сказал он, — Секретное тебе не положено. Дело пятнадцатилетней давности… На титульном листе было написано:

«ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по уголовному делу №….

по обвинению:

Галая Марата Владимировича в преступлениях, предусмотренных ст. 146, ч. 2, п.п. „а“, „б“, „д“ и ст. 218, ч. 2 УК РСФСР…»

— «Нападение с целью завладения личным имуществом граждан, соединенное с насилием, опасным для жизни и здоровья потерпевшего, или с угрозой применения такого насилия», — продекламировал Сухов, — «а» — по предварительному сговору группы лиц, «б» — с применением оружия или других предметов, используемых в качестве оружия, «д» — лицом, ранее совершившим разбой… Статья 218, часть 2 — ношение, изготовление или сбыт кинжалов, финских ножей или иного холодного оружия… Ты читай, читай, может, хоть так чего-нибудь поймешь.

И он вышел, оставив меня наедине с папкой.

«…Старикова Александра Васильевича…

Филонова Никиты Геннадьевича…

Гаглидзе Шалвы Давидовича…»

Я перевернул страницу.

«В ночь с 11 на 12 сентября Галай, Стариков, Филонов и Гаглидзе по предварительному сговору и совместно с целью завладения личным имуществом семьи Бочаровых проникли в помещение дачи Бочарова И. И….»

Ночь с 11 на 12 сентября была холодной. Об этом, конечно, ничего не говорилось в обвинительном заключении, с подробностями я познакомился позже. Но даже тогда, в кабинете Сухова, за строчками, писанными как будто нарочно в административном рвении исковерканным языком, виднелись на фоне темного осеннего неба декорации и участники этого жестокого спектакля, сыгранного здесь на исходе дачного сезона.

Марат Галай остался у забора, чтобы смотреть за улицей, освещенной тусклой лампочкой на верхушке столба. Остальные, продравшись через мокрые кусты (весь день до темноты лил дождь), выбрались на песчаную дорожку и подошли к дому. Стариков поднялся на крыльцо и потрогал дверь: заперто. Подал знак, и Гаглидзе с Филоновым двинулись вокруг дома, каждый в свою сторону, осторожно пробуя окна.

Дача у профессора Ильи Ильича Бочарова была солидная, с большой застекленной верандой, в два этажа, да еще чердак. Шалве Гаглидзе, который крался вдоль стенки, пугаясь скрипа собственных шагов по мокрому песку, она казалась просто необъятной. Приподнимаясь на цыпочки, он легонько трогал рамы, но ни одна не поддавалась. За мокрыми слепыми стеклами ничего не было видно. «А может, пусто там!» — с надеждой думал он. Сейчас, когда рядом не было никого из этих, Шалико вдруг понял, что боится до дрожи. Он попытался сначала успокоить себя, что дрожит от холода, от капель, которые натекли за шиворот, когда лезли сквозь кусты. Ну, в крайнем случае от напряжения перед таким большим делом. Но в темноте и одиночестве не мог лгать сам себе: он боялся! Показалось, что в четвертом или пятом по счету окне мелькнул свет, и он ощутил, как враз ослабли ноги. Теперь ему ни за что не заставить себя приподняться и толкнуть раму…

Гаглидзе только недавно исполнилось двадцать, он был самым молодым в компании. У себя в Поти Шалико считался не последним человеком среди местной шпаны, по крайней мере в своем районе, ходил всегда с ножом и с кастетом. Подраться, ограбить приезжую парочку или пьяного было для него делом обычным. Но однажды они с ребятами залезли ночью в ресторан и вытащили оставленную там в кассе выручку, тысячи две. Шалико загремел в колонию. Вот тут он и сошелся с Филоновым. Марата и Старикова увидел первый раз уже в Москве.

Свет как будто больше не мелькал. Гаглидзе прижался к стене, теперь у него начали стучать зубы. Надо идти дальше, надо идти, уговаривал он себя. Не дай Бог, Филон застанет его здесь в такой позе. Шалико отвалился от стены. Все-таки Филонова он боялся еще больше.

А Филонов в это время пробирался вдоль другой стороны дома, к которой вплотную подступали ветки каких-то плодовых деревьев. Ему приходилось отгибать их, они больно били его по лицу, обдавали потоками воды. Никита в момент промок насквозь и про себя страшно матерился, кляня отсутствие фарта даже в такой малости. Впрочем, он был суеверен и ругал судьбу нарочно, надеясь, что зато повезет в крупном. А крупное, кажись, было вот оно, за этими окнами.

Тот парень, Марат, из молодых да, видно, ранний. Придумал неплохо. У профессора в городской квартире, по верной наколке, только черта в ступе нет. Картины, гардины, что ни вазочка, то полштуки, если не больше. Вопрос, куда их потом девать, но это уж дело Марата. Так вот он, значит, что придумал: взять их, профессора с женой, на дачке тепленькими, с ихними ключиками съездить на их же квартирку, пошуровать там в спокойствии — и все по-тихому.

Филон деловито толкал рамы одну за другой, но без результата. «Позакрывались, сволочи, — думал он злобно. — Эх, было б потеплее, сейчас уже сидели бы на даче!» Завернув за угол, Никита нос к носу столкнулся с Гаглидзе. Даже в темноте было заметно, какое у того испуганное лицо. Боится, гад, удовлетворенно констатировал Филон. Это хорошо, что боится: злее будет!

Стариков стоял на крыльце, прижавшись к двери, чтоб нельзя было увидеть из окоп. Страха, как у Гаглидзе, в нем не было. Но не было и привычного туповатого спокойствия Филона. Сейчас его охватило знакомое чувство: почему-то ему представлялось, что такое же должно быть у парашютиста во время затяжного прыжка. Это сравнение пришло в голову когда-то, еще во время первых, мелких дел, в которые бросался в поисках своего «шанса» молодой Шура Стариков, и с тех пор он любил говорить женщинам, особенно подвыпив, красивую фразу: «Вся моя жизнь — затяжной прыжок!» Слегка захватывает дух, а все чувства обостряются, кажется, что м видишь вокруг четче, и слышишь тоньше, и даже запахи различаешь не так, как обычно. Ты ловкий, сильный, смелый и в то же время расчетливый, ты очень многое можешь сейчас, ибо перед тобой шанс и его надо использовать.

Впервые такое было с ним, кажется, в пятьдесят втором или пятьдесят третьем, он был тогда моложе, чем даже этот щенок Шалико, но сел играть с серьезным вором из Ростова. У приезжего были деньги, очень много денег, и поэтому Шурины пальцы летали, как у пианиста-виртуоза, и он отчетливо видел каждую мельчайшую щербинку на рубашке карты и помнил их все до единой, а временами ему казалось, будто он чует, как обостряется запах пота противника, и он понимал, что тот блефует, и оказывался прав. Куча банкнотов росла рядом с ним, и, чем больше она росла, тем смелее, увереннее становился Шура, «начесывая» колоду, устраивая все эти «вольты», «сменки», «мостики» и «обезьянки», применяя то, чему, оказывается, не зря так самозабвенно учился пять послевоенных лет в бараках на Коптевской улице, выигрывая у пацанов хлеб и мелочь на папиросы. Сейчас перед ним был шанс, и он его использовал на полную катушку.

Играли всю ночь и весь следующий день, и Шура помнит, что очень много говорил во время игры и смеялся, и щедро раздавал зрителям купюры, посылая их в ларек за куревом и за едой, и много пил воды и часто бегал мочиться, и снова смеялся и говорил. Деньги кончились у ростовчанина к середине следующей ночи. Шура встал, распихивая смятые бумажки по карманам, великодушно предложил встретиться еще раз, когда угодно, «чтобы дать отыграться», и, не чувствуя усталости, полетел домой. У самого подъезда к нему подошли двое незнакомых, один схватил за руки, а другой, ни слова не говоря, ударил кастетом по голове, Шура очнулся без денег, даже без часов и с сотрясением мозга.

Потом Стариков пробовал себя в мошенничестве, в квартирных кражах, два раза сидел, не слишком подолгу, но ни на словах, ни даже в душе не желал признавать себя вором-блатарем.

В конце концов, он никогда не забывал о том, что родился в интеллигентной семье. Его отец был музыкантом, и если бы не погиб в ополчении в сорок первом, как знать, может, Шура тоже стал бы человеком искусства. А мать до тех пор, пока в конце пятидесятых не вышла второй раз замуж, даже в самые трудные послевоенные годы зарабатывала уроками французского и музыки. Шура верил, что он, как творческая личность, все-таки когда-нибудь найдет себя. Но для этого сначала надо поймать свой шанс — стать в один прекрасный день обеспеченным, ни от кого не зависящим человеком, и тогда наконец перед ним откроются все пути. Ни о том, какие это будут пути, ни о том, что вокруг миллионы таких же, как он, детей войны восстанавливают экономику, поднимают целину и осваивают космос, Шура со временем привык не задумываться. Но шли годы, ему уже стукнуло тридцать пять, а шанс все что-то не давался в руки.

За домом хрустели ветки.

«Ломятся как медведиц — недовольно подумал Стариков. Обидно, что приходится прибегать к помощи таких болванов, но ничего не поделаешь: сегодня они нужны. Вот Марат — другое дело. Если все сложится по его задумке… До сих пор складывалось — тьфу, тьфу, тьфу! Тогда можно будет надолго лечь на дно, оглядеться, а там уж соображать, что дальше. Да, пожалуй, сейчас Марат и есть его шанс».

Улица была пустынна. Лампочка раскачивалась на ветру, вырывая из темноты разные подробности мокрого унылого пейзажа. «Ночь, улица, фонарь, аптека, — твердил про себя Марат, прислонившись к забору, — бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — все будет так, исхода нет», Стихи очень подходили к его настроению. В отличие от Старикова, никакого подъема он не испытывал. «Ну вот, я здесь, — размышлял он апатично, — и сейчас вместе с этими подонками совершу наконец то, что задумал много лет назад. Какая же я все-таки сволочь!»

А ведь еще сегодня утром он чувствовал себя великолепно. Удача не оставляла их ни вчера, ни позавчера, даже досадная накладка с телефоном, оказавшимся в комнате старухи, не смогла им навредить. А это была уже не удача даже, а фантастическое везение: едва они вышли из подъезда, как подъехала милиция. Через несколько часов, даст Бог, закончится разработанная им молниеносная серия из трех тщательно подготовленных дел, реализуется план, рождавшийся долгими мучительными ночами, когда единственным способом заснуть было думать о том, как он все это сделает, сладостно представлять мельчайшие подробности, постепенно успокаиваясь и забываясь.

Старик Калган давно уже не впускал в квартиру никого, чей голос был ему незнаком. Об этом Марат знал от калгановского племянника, с которым вместе учился на искусствоведческом факультете. Этот племянник Борька, дурак, пуская слюни, рассказывал Марату про изумительную дядюшкину коллекцию монет, которую тот собирал чуть ли не с дореволюционных времен. Он намекал на то, что дядя — бездетный вдовец и когда-нибудь коллекция может перекочевать в его, племянниковы, руки. Борька говорил об этом легко, как о само собой разумеющемся деле, а Марат, слушая его, тяжело страдал. Почему таким вот разгильдяям всегда все само плывет в руки? Почему Борька, розовый обалдуй и троечник, которого даже учиться и то, кажется, пристроили по блату, станет вдруг в один прекрасный день богатым, не приложив к этому ни малейшего усилия, а он, Марат, действительно по-настоящему одаренный и трудолюбивый человек, в лучшем случае будет после окончания института три года корпеть над книгами в аспирантуре за жалкие сто, но, даже защитившись, обречен еще очень долго пробиваться — и зачем? Чтобы к старости даже не обрести того, что иным, более счастливым, падает на голову в молодости именно тогда, когда единственно нужно!

Впрочем, ему не суждено было и это. В конце четвертого курса его арестовали за спекуляцию: он отирался возле антикварной комиссионки, где наметанным глазом, определял уникальные вещи. Реже — на прилавке, чаще — в руках у людей, пришедших сдать их в магазин. Он предлагал наличные, к тому же объяснял, что не надо стоять в очереди, ждать, пока продастся, терять семь процентов, и старушки (почему-то чаще всего это были именно старушки) обычно легко доверялись этому милому, обходительному молодому человеку, интересующемуся стариной. У него были два-три знакомых барыги, которым он перепродавал товар с доставкой на дом, но кое-что, самое ценное, оседало, и постепенно в его комнате в коммуналке на Чистых прудах скопился небольшой собственный музейчик — основа будущей счастливой и обеспеченной жизни.

Все рухнуло в одночасье благодаря его собственной глупости и жадности, что Марат видел с жестокой ясностью. Он здесь же, у магазина, перепродал только что купленный предмет двум холеным иностранцам и получил за это два года, разумеется, с конфискацией. Вот тогда-то, ворочаясь на жестких нарах и в бессильной злобе кляня свою несчастливую судьбу, он вдруг отчетливо понял, что возврата к прежним планам нет. Он, как некий Фауст нашего времени, возмечтал перехитрить всех, соединив молодость; деньги и большую науку. Но вышло так, что Фауст перехитрил себя. Наука отпала начисто, осталась молодость, но к ней нужны были деньги — теперь уже во что бы то ни стало.

Позавчера они позвонили старому Калгану из автомата напротив. Марат представился приезжим коллекционером из другого города, объяснил, что телефон ему дали в нумизматическом обществе. Он знал, на чем подловить старика: сказал, что у нею в обменном фонде имеется уникальная русская монета — свадебный рубль, а ему требуются кое-какие другие. Нельзя ли встретиться с Давидом Моисеевичем, чтобы все это обсудить? Осторожный Калган предложил увидеться в обществе, приезжий с легкостью согласился. Договорились через час. Когда старик открыл дверь, чтобы выйти из квартиры, они с Шурой втолкнули его обратно, связали и положили на кровать. И все время, пока укладывали кляссеры с монетами в чемодан, Марат с мстительной радостью видел перед собой лицо Борьки — розового обалдуя. Вечером он сам позвонил в милицию и сообщил об ограблении: в их планы не входило, чтобы старик отдал Богу душу.

На следующий день они пошли к старухе, вдове известного художника. Когда-то ее муж читал лекции на факультете, и студенты теперь иногда помогали вдове: выполняли небольшие поручения в городе, перевозили летом на дачу. Она отплачивала им вкусным липовым чаем и потрясающими воспоминаниями — с ней водили дружбу Бенуа, Фальк, Лентулов, Бакст, Коровин, кажется, даже Кандинский. К восьмидесяти годам старушка ослабела телом, но дух все еще сохраняла светлым и ясным.

В бытность студентом сам Марат не бывал здесь, все не хватало времени. Но от однокурсников знал, что свидетельствами этой старинной дружбы висят по стенкам великолепные картины. Знал он и про домработницу, постоянно живущую в квартире.

Когда обсуждали план, Стариков предложил так и сказаться — студентами. Но Марат был категорически против: студенты — это конкретная привязка, оглянуться не успеешь, как выйдут на него. Нужен ход простой, доступный в принципе каждому, а значит, максимально безликий. И вот несколько дней назад вдове позвонили из домоуправления, поинтересовались, как работают краны, не гудят ли трубы. Дом был старый, давно без капремонта, и трубы, разумеется, гудели, и краны, конечно, текли. Пообещали на днях прислать слесарями вчера наконец слесарь явился.

Домработница открыла сразу, так, кажется, ничего и не поняв до тех пор, пока ее не заперли в ванной. Марат выдернул на всякий случай шнур телефона, стоящею в коридоре на тумбочке, и вошел в спальню к вдове.

В комнате было полутемно из-за спущенных штор, стоял застарелый запах лекарств. Хозяйка лежала на широкой кровати и даже не пошевелилась, когда вошли посторонние. Марат сразу бросился к стене с картинами, заранее твердо решив не отвечать ни на какие вопросы или мольбы. Но, к его удивлению, старуха не проронила ни слова во все то короткое, впрочем, время, что понадобилось ему для отбора лучших полотен и рисунков — Фальк, Кустодиев, Бенуа и Юон летели в один мешок. Стариков стоял в дверях. Под конец Марат даже хотел, чтобы она сказала хоть что-нибудь. И дождался.

— Мерзавец, — произнесла вдова только одно слово неожиданно чистым, каким-то молодым голосом. А больше ничего.

Видимо, у нее рядом с кроватью стоял параллельный телефон. Ничем иным невозможно было объяснить, что милиция подъехала так скоро. Они разминулись буквально в несколько секунд.

И вот сегодня третий, последний раунд, и он, Марат Галай, стоит у забора дачи профессора Бочарова, думая о том, что старуха права: он мерзавец. А еще он с тоской думает, что перестать быть мерзавцем ему уже не дано — назад дороги нет.

Тонкий, условный свист пробился к нему сквозь кусты. Похоже, дело сделано!

Не найдя ни одного открытого окна на первом этаже, они принесли из сарая за домом длинную садовую лестницу, о которой говорил Марат, и приставили ее к чердаку. Шалико, дрожа вместе с лестницей на осеннем ветру, влез наверх и выдавил чердачное окошко. Через несколько томительных минут входная дверь была открыта.

Марат поднялся на крыльцо уже в специально сшитом для этого случая капюшоне с прорезями для глаз. Сегодня у него имелись основания не открывать своего лица: когда-то он был одним из любимых учеников профессора Бочарова. Таким любимым, что не раз бывал у него дома и на даче.

«Допрошенный в качестве потерпевшего Бочаров И. И. показал, что 11 сентября он и его жена Бочарова А. Г. находились у себя на даче. Примерно в 22 часа они легли спать. Ночью на даче он услышал шум. Почти одновременно в его комнату вошли двое мужчин с фонариком. Один из них, угрожая ножом, отвел его в комнату, где находилась его жена. Ему связали руки. В комнате постоянно находились двое преступников (Стариков и Гаглидзе). Кроме того, часто заходил третий преступник (Филонов), который проявлял наибольшую активность, требуя выдачи денег, золота, драгоценностей, а также ключей от московской квартиры, угрожая ему и жене раскаленным утюгом. Четвертого преступника (Галая) он видел лишь непродолжительное время, когда тот заглянул в комнату. На лице при этом у него была какая-то тряпка с прорезью для глаз…»

Увидев в руках у Филонова раскаленный электроутюг, Илья Ильич сказал жене негромко и спокойно:

— Леля, отдай им все, что они просят. Не стоит оно того…

По плану в город должны были ехать Марат со Стариковым, а Филонов с Шалико оставались сторожить Бочаровых и ждать звонка. Но в последний момент Филон вдруг взбунтовался: он, дескать, тоже желает на «сладкую квартиру». При этом глаза его поблескивали хитро и зло: «Меня не проведешь!» Марат выругался, но препираться уже не было времени: вот-вот отходила последняя электричка.

Стариков с Гаглидзе так и не дождались звонка с известием, что все в порядке. Городская квартира Бочаровых оказалась на охране, и Галая с Филоновым взяли с поличным на месте преступления. Шуру и Шалико задержали на вокзале, когда они с первой утренней электричкой прибыли в столицу. Похищенные монеты и картины вскоре изъяли у Одинцовой Елены Сергеевны, сводной сестры Старикова, уголовное дело в отношении которой было прекращено за недоказанностью. Она утверждала, что ничего не знала о происхождении оставленных у нее на хранение чемоданов, а фактов, говорящих об обратном, в распоряжении следствия не имелось.

На этом дело и кончалось.

Я перевернул последнюю страницу. Вошел Сухов.

— Ну как, понял что к чему? — спросил он, отбирая у меня папочку и пряча в сейф.

Я кивнул. Я действительно понял, кажется, главное, что хотел мне внушить Сухов. Мы имеем дело с опытными рецидивистами, которые вышли на свободу отнюдь не с чистой совестью, взялись опять за свое и, судя по всему, готовы черт знает на что.

— Значит, так, — сказал я. — За последнее время в городе было совершено несколько ограблений квартир с антиквариатом, причем преступники до сих пор не найдены.

Сухов посмотрел на меня с удивлением:

— Я тебе этого не говорил…

— А недавно, — продолжал я уже уверенней, — ограбили квартиру генерала Долгополова, причем забрали его именной пистолет. Никита Долгополов приятель Саши Латынина. А пистолет обнаружился у Кригера. Следовательно, найдя Сашу, можно выйти на тех, кто ограбил Долгополова, а может быть, и убил Кригера.

— Молодец, — сказал Сухов с уважением. — Тебе бы у нас работать.

Вот она, похвала профессионала! Дождался наконец. Теперь надо было развить достигнутый успех.

— И в этом свете, хоть ты меня и ругаешь, а я кое-что сделал. Положим, Старикова вы бы и так нашли, по номеру машины. А вот Марат…

— Да, насчет Марата, — перебил меня Сухов. — Забыл тебе сразу сказать. Я тут проверил, пока ты читал, это не тот Марат.

— А какой? — спросил я довольно бессмысленно. От растерянности я, видимо, утратил способность нормально формулировать.

Но Сухов понял меня. Правда, по-своему.

— Интересно, да? — спросил он с хитрой улыбкой. — Ладно, узнаю для тебя лично.

Вот тебе и мгновенное озарение! Еще одно грустное подтверждение, что я не Моцарт и не Менделеев.

— Ничего, — утешал меня Сухов, подписывая пропуск на выход, — это бывает. Особенно, когда очень уж хочешь, чтоб так было. Видишь одни «за», а «против» будто и нету. Между прочим, в нашем деле — вреднейшая штука.

Я понял, что, войдя в это здание дилетантом, дилетантом из него выхожу.

— Короче, договорились, — сказал Сухов, пожимая мне на прощание руку. — Больше ты с ними не вяжешься.

Полчаса назад я бы ответил ему что-нибудь вроде: «Хорошо бы ты их тоже об этом предупредил». Но теперь промолчал.

У меня было над чем поразмыслить, шагая по длинным коридорам здания московской милиции. Опять стало неясно, откуда они узнали, что я живу у Феликса. А сейчас к этому прибавился вопрос, как меня обнаружили в Доме журналиста. Я чего-то не учитываю? Или тут нагромождение случайностей? А может, то и другое?

Когда я вышел на улицу, меня очередной раз озарило — без всякой связи с предыдущим. Но теперь я уже был научен скептически относиться к такого рода проявлениям своего организма. Осторожно, словно полное до краев блюдце, я донес свое открытие до ближайшего телефона-автомата и набрал номер Сухова.

— Забыл, что ли, чего? — поинтересовался он.

— Наоборот, вспомнил, — ответил я. — Эту сводную сестру Старикова зовут Елена Сергеевна и жену Латынина — тоже 'Елена Сергеевна. Может, стоит проверить, а?

Сухов молчал.

— Алло! — крикнул я в трубку.

— Не кричи, слышу, — сказал он, как мне показалось, с досадой. Проверили уже.

— Ну, и?..

— Опять ты суешь нос не в свои дела!

— Понял! — ответил я радостно.

— Учти, я тебе ничего не говорил, — сказал Сухов и повесил трубку.

А почему я, собственно, радуюсь, пришла мне в голову мысль. Разве это открытие, которое к тому же сделано до меня, что-нибудь проясняет? Нет, надо признать. Скорее уж наоборот — еще больше усложняет.

25

В кабинете было накурено до потолка. Протасов сидел за своим столом перед пепельницей, полной окурков, и читал какой-то журнал.

— Ну как тебе понравилось? — спросил он меня вместо приветствия.

— Что именно? — не понял я.

— Как «что»? Ты собственную газету читаешь когда-нибудь?

Тут только я вспомнил, что у Протасова в воскресенье должен был быть материал. Притом, что ему, кажется, все на свете давным-давно надоело, он к каждой своей публикаций относится трепетно, будто она первая. На следующий день приходит в редакцию с самого утра и бродит по коридорам, нарываясь на похвалы. Я сам люблю, когда меня хвалят, отмечают и все такое: газетная статья живет недолго, и, если не заслужила сиюминутного признания, на вечность рассчитывать уже не приходится. Но в последнее время мне стали что-то все меньше нравиться протасовские очерки, начало казаться, что он повторяется… Скрывать это с каждым разом было все труднее, он и так посматривал на меня волком, и я приноровился отнекиваться: не читал, не было времени. Сегодня у меня было к тому законное основание.

— Ты же знаешь, Валя, я дома-то не живу.

— Громов тоже газету выписывает, — проворчал Протасов.

— Прочту, сегодня же обязательно прочту, — пообещал я — Мне звонил кто-нибудь?

— Завражный тебе звонил.

Я отправился в кабинет ответственного секретаря.

— Наконец-то! — закричал Глеб, увидев меня. — Там, в приемной, тебя с утра девушка дожидается, говорит, хочет беседовать только с тобой. Оч-чень милая, оч-чень симпатичная! Если там материал — умоляю, сделай к пятнице!

У Завражного все девушки очень милые и симпатичные.

— Глеб, — сказал я, — у меня удостоверение пропало.

— Получишь выговор.

— Глеб, — сказал я торжественно, — у меня его похитили при исполнении служебных обязанностей! Мне неохота было получать выговор.

— А милиция в курсе?

— Да, — ответил я честно, имея в виду Сухова.

— Ладно, разберемся. Пойди к завредакцией, пусть выпишет тебе другое. Но чтоб к пятнице был материал.

Девушка и впрямь оказалась довольно милая. Одета во все простенькое, отечественного пошива, на лице ни следа косметики, никаких украшений, звать Ира Уткина. Мы с ней пошли ко мне в кабинет, я прогнал оттуда Протасова, растворил окно и сел слушать.

Два года назад она вышла замуж. Познакомились они в Крыму, на отдыхе, и, честное слово, ничего между ними даже не было. Он из Курска. Обменялись адресами, просто так. А осенью приходит от него письмо: то да се, как живешь, я живу ничего, костюм себе купил и так далее. Она ответила, он в следующем письме карточку свою прислал — на фоне призов и грамот, спортсмен, мастер спорта по боксу. И вдруг ни с того ни с сего телеграмма: «Встречай десятого. Сергей».

Ира переполошилась. Как встречай, куда встречай?! Живет-то не одна, с матерью, старой женщиной. А что ей объяснить, когда сама не знаешь, зачем он едет? Но Сергей прямо с вокзала заявился к ним и все сомнения в три минуты (я так понял даже, что не сняв пальто) рассеял. Сказал: «Выходи за меня замуж». Она и вышла. По-моему, в основном потому, что никто ей до сих пор никогда такого предложения не делал.

Поначалу все шло неплохо. Как зарегистрировались, Сергей сразу прописался к ним, переехал в Москву, устроился на работу. Иногда выпивал, загуливал. По-настоящему наискось жизнь пошла через полгода после свадьбы, когда Ира забеременела. Тогда Сергей первый раз избил ее, досталось и теще, которая попыталась вмешаться. Суть его претензий сводилась к тому, что никакие дети им сейчас не нужны, а сопровождалась эта декларация матом, побоями и мутными намеками, что если она хочет с него всю жизнь алименты лупить, так вот ей хрен!

С тех пор уже полтора года живет Ирина как между небом и землей: не мужняя жена, не вдова, не разведенка. Муж живет тут же рядом, но вроде как не муж. Денег домой не носит, пьет, водит каких-то приятелей, орет, чуть что: «Я прописан, чего хочу, то и ворочу!» Она хотела было с ним развестись, подала даже заявление в суд, но он пригрозил, что всех убьет, ее и мать, и теперь она боится. Дело в том, что у них в районе Крылатского частный деревянный дом, их скоро ломать собираются, а жителям будут давать новые квартиры. Вот он, значит, и опасается, что ему, как недавно прописанному да разведенному, укажут вообще из Москвы.

Я пошел к Завражному и сообщил ему, что материал вроде есть. Конечно, не бог весть какая сенсация, но, во-первых, можно людям помочь, а скотину эту призвать к порядку и, во-вторых, написать столь любезный сердцу ответсека моральный «кусок».

— Действуй! — сказал Глеб.

С Ириной мы договорились встретиться завтра, она специально пораньше отпросится с работы (медсестра в поликлинике), иначе сам я не найду их дом. Сергей сейчас как будто в отпуске, целыми днями сиднем сидит на квартире и пьет, так что сами сможете убедиться во всем. Жалко, мама уехала к родственникам в деревню, а то бы и она подтвердила.

Проводив девушку до выхода, я заглянул к Феликсу:

— Какие новости?

— Новости такие, что твоя директриса тебе обзвонилась. Говорит, у тебя все время занято. Материал, что ли, брал?

Я кивнул. Во время важных бесед я всегда у себя в кабинете снимаю трубку — чтоб не отвлекали.

— Она не говорила, что-нибудь срочное?

Феликс пожал плечами:

— Я ж говорю, десять раз звонила.

— Ну уж и десять, — усомнился я, набирая номер.

— Три, по крайней мере, — уступил Феликс.

— Что случилось? — спросил я Светлану.

— Час назад мне звонил Саша Латынин, — ответила она. Я присвистнул:

— Зачем?

— Сказать, что больше учиться у нас не будет. Просит отдать документы.

— Так, — сказал я, собираясь с мыслями. — Хорошо. Сам придет или пришлет кого?

— Ни то, ни другое. Хочет, чтобы через некоторое время мы выслали их ему до востребования.

— Куда, конечно, не говорит…

— Да, обещает сообщить потом. Но я тут же придумала, что роно не позволит мне выслать документы неизвестно куда, если мы ничего не будем знать о судьбе своего ученика. В общем, я из него вытянула, что он собирается в геологическую партию куда-то на Дальний Восток, что ему там будто бы обещают работу. Но ведь мог и наврать, а?

— Света, ты гений! — заорал я. — Он не врет! Считай, что мы его нашли, или… или я полный идиот!

— Ты уверен? — с сомнением спросила она.

— Да! Мы с тобой сегодня вечером увидимся, и я тебе все объясню!

— Сегодня не могу, — сказала Светлана. — У бабушки именины, придут гости.

— О Господи! — простонал я, — когда бабушка уже наконец уедет?

— Скоро! — ответила она.

Телефона Елина у меня, разумеется, не было, Я позвонил Марине Костиной.

— Ты не заболел? — спросила она в ответ на мою просьбу. Ей было известно о наших с Елиным взаимоотношениях. Но номер дала.

— Только имей в виду, это — домашний, к родителям, — предупредила Марина. — А он, по-моему, большую часть времени проводит у себя в «кабинете», — она выделяла голосом последнее слово.

— Это что такое?

— Снимает квартиру где-то в Перове и ни адрес, ни телефон никому не дает, даже родителям, представляешь? Чтоб не мешали работать!

— А служебный телефон у него есть?

— Есть, да только на работе он редко бывает. Творческая личность, сам понимаешь.

На всякий случай я записал и служебный.

Я теперь не сомневался, что Елин знает о местонахождении Саши Латынина, если вообще сам не прячет его. Достаточно мне было сопоставить его речь на похоронах Кригера и наш смутный разговор по дороге с кладбища со словами «Дальний Восток» и «геологическая партия», чтобы все стало ясно. А если вспомнить также пресловутое идиотское отношение Елина к органам охраны порядка, можно понять, почему он вместо того, чтобы взять мальчишку за руку и отвести в милицию, собирается помочь ему убежать из города. Ах, Елин, снова мы с тобой на беговой дорожке!..

Пожалуй, Кригер мог решить привлечь к этому делу не только меня, но и его. Быть может даже, он хотел предпринять еще одну попытку свести нас, объединить общим делом. Наверное, я фантазирую. Но так или иначе, а Елин и на этот раз опередил меня. Если у меня и есть перед ним преимущество, то разве только в том, что я теперь гораздо лучше вижу опасность. Поэтому я должен найти его как можно скорее.

Ни дома, ни на работе Елина не оказалось. Я всюду оставил свои телефоны и попросил передать ему, чтобы связался со мной в любое время, немедленно.

Положив трубку, я сидел, весьма довольный таким развитием событий, прикидывая уже, какие вопросы задам Саше Латынину, когда в голову пришла неприятная мысль, что я совсем недавно уже оскандалился с чересчур поспешными выводами. Больше оскандаливаться не хотелось. Никаких дел на сегодня не осталось, до вечера далеко, и я решил не лениться, съездить кое-что проверить.

Все те же старушки все так же сидели на лавочке у кригеровского подъезда, который теперь, впрочем, уже не приходилось называть кригеровским. Проходя мимо них, я вежливо поздоровался, авось они мне сегодня еще пригодятся. Второй лифт починили, и я без колебаний выбрал его. В благодарность он без задержек вознес меня на шестнадцатый этаж. Я подошел к двери в тамбур, нажал на кнопку с номером 128 и услышал далекий музыкальный перезвон.

На этот раз полоска света выпала далеко не сразу, шаги в коридоре протопали грузные и неторопливые, замок щелкнул без предварительных переговоров.

Увидев меня, толстяк заулыбался:

— Проходите, проходите. Ну как, нашли супостатов?

Он явно причислял меня к одному с Суховым ведомству. Я решил пока его не разубеждать.

— Ищут, — ответил я коротко и неопределенно. Мы зашли в квартиру. На толстяке поверх майки был кухонный фартук, руки мокрые.

— Я тут по хозяйству, — со смущенной улыбкой пояснил он. — Ушел в отставку, на пенсию, времени теперь много. Одну минуточку.

Он исчез в комнате и вскоре вернулся зачем-то в кителе. Так ему, наверно, казалось более удобным беседовать с представителем власти.

— Вы не курите? — спросил он и, не дожидаясь ответа, предложил: Пойдемте на лестницу, покурим, а то жинка моя не любит, когда тут смолят.

Кругляк открыл узенькую дверь рядом с лифтом, и мы по лестнице спустились на площадку между этажами. Возле люка мусоропровода стояла аккуратненькая скамеечка, над ней прибита полочка с консервной банкой, полной окурков. Щелкнул выключатель, зажегся свет.

— Это я тут все так оборудовал, — сказал Кругляк не без гордости. Тепло, уютно. Можно и газетку почитать.

Мы закурили.

— Дмитрий Михайлович, — сказал я, — у меня, собственно, к вам один вопрос. В тот день, когда убили Кригера, никто к нему не приходил с утра?

— Да я уж докладывал: приходил! Но раненько, часиков в девять, я как раз за молоком собирался и аккурат дверь ему открыл. А как возвращался обратно, часика через пол это было, и он выходит. Сосед, значит, сам за ним и закрыл. Мы потом постояли еще маленько в коридоре, покалякали о том о сем, да и разошлись. Кто ж знал, что через два часа всего такое приключится!..

— А как он выглядел? — спросил я нетерпеливо.

— Да как? Обыкновенно! Высокий такой, вроде черный. Дак ведь кабы знать, я в получше запомнил… Это Анюта у меня запоминать мастерица, а ее-то, как на грех, и не случилось.

Елин высок и темноволос. Вроде подтверждается.

— А не заметили вы, Дмитрий Михайлович, когда выходили, не стояла у подъезда какая-нибудь машина?

— Нет, — ответил он сокрушенно, — чего не заметил, того не заметил. Не помню.

Легкая тень проскользнула по стеклянной двери над нами, и Кругляк всполошился. Вскочил, загасил окурок.

— Моя пришла, — сообщил он, — а у меня картошка недочищена. Пойдемте, с ней побеседуете.

— Спасибо, — сказал я. — Мне пора.

Лифт опустил меня вниз, на этот раз, правда, с задержкой. На четвертом этаже вошла женщина, которую я сразу узнал: та самая, которой я так галантно придержал тогда дверь. Она меня тоже узнала и грустно улыбнулась. Ах, если бы не эта галантность! Выходя из подъезда, я снова пропустил ее вперед…

— Бабушки, — спросил я, подсаживаясь на лавочку, — а к Эрнсту Теодоровичу, которого убили, не ездил ли такой — высокий, чернявый?

Старушки помолчали, раздумывая.

— Это который на «Волге», — сказала наконец одна, обращаясь почему-то не ко мне, а к товаркам.

— Ездил, — сообщила мне результат совещания вторая, интеллигентного вида, в очках.

— А в тот день?.. С утра?..

Женщины переглянулись.

— Элеонора Максимовна, — строго сказала та, что в очках, соседке. Утром как будто вы сидели.

Элеонора Максимовна покачала головой:

— Часов в одиннадцать я вышла, не раньше.

— Приезжал, — неожиданно подала голос четвертая. — Под самые окна мне машину свою поставил. Но уехал скоро.

Все. Больше у меня не было сомнений, что Кригер и Елина тоже привлек к этой истории.

Уже под вечер я заехал в редакцию и узнал, что мне никто не звонил. Значит, ни на работе, ни дома он так и не появился. Мне оставалось одно ждать. Больше я пока ничего не мог.

Звонок поднял меня среди ночи. С вечера я предусмотрительно поставил аппарат в изголовье раскладушки, но в темноте и спросонья никак не мог сразу нашарить трубку, а он все звенел и звенел. Наконец я поднял ее. Голос сначала показался мне незнакомым, каким-то лающим. Потом я узнал Марину Костину и понял, что она рыдает.

— Труп… за городом… Канаве какой-то…

— Кого? — крикнул я, холодея.

— Андрю-у-шу Е-елина…

26

Утром, раскладывая по тарелкам нашу обязательную яичницу, Феликс говорил:

— Мне бы на твоем месте просто было страшно. Этот мальчишки узнал что-то очень важное, настолько важное, что они не оста на вливаются ни перед чем. Он теперь вроде лакмусовой бумажки — определяет, кого надо убрать. Рассказал Кригеру — Кригера убили. Рассказал Елину — убили Елина. Они и его самого могут убить, если найдут.

— Вот именно, — вставил я вяло. Спорить мне не хотелось, голова болела адово. Остаток ночи после звонка Костиной я спал очень плохо, какими-то урывками, как мне казалось, но нескольку минут, и снилось мне все время одно и то же: мы с Андреем Елиным поднимаемся вверх по нашей школьной лестнице, мирно о чем-то беседуя.

— Позвони Сухову, — продолжал убеждать меня Феликс, — и все ему расскажи. Он двадцать раз прав, каждый должен заниматься своим делом.

— Позвоню, — соглашался я.

— И кстати, насчет этой Елены Сергеевны. Я тут думал вчера… На кой черт ей грабить собственного мужа? А если в даже захотела, так могла бы обойтись и без пасынка, а? Тут или все гораздо сложнее, или, скорей всего, гораздо проще. Сводная сестра — дочь мужа матери, не велика родня… А эти ребята, насколько я понял, и мать родную ограбить не постесняются.

Я кивал головой, слушая Феликса вполуха. Вопрос о том, ограбят или нет антикварную квартиру Латынина-старшего, волновал меня сейчас меньше прочих. Я в эту минуту взвешивал, подкидывал, пробовал на язык новое ощущение, возникшее во мне. Ощущение это состояло в том, что Андрей Елин, оказывается, всю жизнь был для меня довольно близким человеком. Да, я мог не видеть его и не слышать по году, а встретившись, мы бывали с ним холодны и ироничны. Но теперь, честно оглядывая историю наших отношений, вернее, отсутствия их, я приходил к выводу, что всегда он оставался для меня некоей меткой, полузаметной зарубинкой, по которой я бессознательно отмерял собственные продвижения в жизни. В сущности, я ведь постоянно все знал о нем, а Кригер охотно поддерживал во мне этот интерес, рассказывал о Елине в мельчайших подробностях. Никогда мне теперь не узнать этого точно, но я подозревал, что так же он рассказывал ему про меня. И вот я вдруг осознал, что его смерть — это не просто смерть знакомого человека, что с этой смертью потерялась еще одна частица моей жизни, еще одна после Кригера. Я позвонил Сухову и рассказал про Елина. Он тяжко вздохнул:

— Ну спасибо тебе. Обрадовал. Еще один труп подкинул.

— Извини, если что не так, — сказал я.

— Ладно, будем искать твоего мальчишку, — заключил Сухов.

— Хорошо бы адрес этого «кабинета» выяснить. Вдруг он там и сидит?

— Попробуем, — согласился Сухов. — Это мысль. — Он замолчал, я понял, что он записывает. — Перово, говоришь? Перово — оно большое. Поточнее данных нет? Улица или ориентир хотя бы: кинотеатр, ресторан, а? Нет? Ну ты выясни получше, расспроси там общих знакомых, может, кто был у него все-таки.

— А следствию я не помешаю? — не удержался я от ехидного вопроса, но тут же пожалел об этом.

— Ты это брось, — сурово сказал Сухов, и я буквально ощутил, как он наливается гневом. — Нашел, понимаешь, время…

И, бросив на прощание свое коронное: «Если что узнаешь — звони», повесил трубку.

Потом я поехал в суд. Ибо эта история на глазах сулила все меньше и меньше возможностей оказаться моей прямой работой, но сама работа оставалась: Ира Уткина ждала, что я ей чем-нибудь помогу, а Глеб Завражный ждал, что я напишу ему моральный «кусок» на пятницу.

Судья оказался молодым мужиком примерно моих лет. Он долго не мог вспомнить, о ком речь, извинялся, разводя руками: дела идут потоком! Но когда секретарь принесла из архива тоненькое «Дело», пролистал его и хлопнул себя по лбу:

— А, по собственному желанию!

В «Деле» кроме справок с работы и места жительства имелся всего один листок — заявление. «Прошу развести меня с мужем Уткиным Сергеем Владимировичем по собственному желанию», — написала моя героиня. Мы с судьей посмеялись.

— Теперь я ее, конечно, вспоминаю, — сказал он. — Тихая такая. Пришла, развестись, говорит, хочу. Не сошлись характерами, бьет он меня. А в милицию обращались, спрашиваю? Молчит. По-моему, дурочка она совсем. И глаз у нее маленько косит, да?

Ирина не показалась мне такой уж дурочкой, да и глаз у нее, насколько я помнил, не косил. Но я сделал скидку на то, что судья видел ее больше года назад и у него в голове она могла смешаться с какой-нибудь другой такой же бедолагой.

— Эх, — вздохнул он, — обычная история. Вот таких эти Жюльены Сорели и ловят ради московской прописки. Потом, конечно, слезы. Горе-то у девчушек настоящее, они еще в любовь верят… А тем — что, сделал дело, гуляй смело… Но больше она не пришла. Может, стерпелось, слюбилось? И так бывает.

Я рассказал ему, как обстоят дела, он философски покачал головой:

— Значит, все-таки придет…

Все это прекрасно ложилось ко мне в материал. Я переписал в блокнот наивное Иринино заявление и поехал по следующему адресу — на завод, где Сергей Уткин работал электромонтажником четвертого разряда.

Сонной вахтерше я показал мельком свое новенькое удостоверение и после равнодушного кивка оказался за проходной. Начальник электромонтажного цеха, изможденный человек с высокими залысинами, сидел у себя в каптерке, но в течение первых десяти минут своего пребывания там я не только не смог перекинуться с ним парой слов, но даже поздороваться. Сам цех был светлым и тихим — электромонтажники орудовали в основном отвертками, паяльниками и другими нешумными предметами, но вокруг стола начальника бушевал, как мне показалось, перманентный скандал.

Один кричал, что пусть Армашкин идет к черту со своими изоляторами, а он их ставить не будет — себе дороже. Другой, весь замасленный, шумел, чтоб немедленно разгружали, а не то он уедет и чихал он на ихние проблемы, у него самого план. Третий, в костюме и при галстуке, шипел, что будет жаловаться в министерство. Заметив, видимо, у двери мое растерянное лицо, начальник посылал мне через их головы слабые оправдательные улыбки.

Я понял, что, если не включусь в этот ритм, придется уходить отсюда несолоно хлебавши, пробился к столу и представился.

Начальник почему-то обрадовался, встал, сказал костюмно-галстучному:

— Жалуйся куда хочешь. — А остальным объявил: — Ко мне товарищ из газеты. Все вопросы к Армашкину.

Через минуту кабинет опустел. Я изложил цель своего прихода.

Начальник потер ладонью лоб:

— Сам Уткин сейчас в отпуске. А пойдемте, я вас в комитет комсомола отведу, там его лучше знают, по дороге и побеседуем.

По дороге я узнал, что Уткин теперь уже электромонтажник не четвертого, а пятого разряда, больше того, бригадир комсомольско-молодежной бригады.

— Хорошо работаете, — рассказывал начальник. — Грамотно. Без брака. План перевыполняет, премии получает. Так и говорит: мне, говорит, деньги нужны. Ну что еще? Спокойный мужик, это мне нравится. У нас ведь видели как? Содом и гоморра — и так целый день. Производство! А он подойдет по-тихому: Семен Ильич, так и так, нужно то-то и то-то. Такому и отказывать грех. А насчет семейных дел — это мы не знаем, чем он там после работы занимается.

Секретарь комитета комсомола всплеснула руками:

— Ну, Уткин! Ну, мы ему покажем! Пусть только из отпуска выйдет. Мы его на комитет вытащим! Будет знать, как жену терроризировать!

Немного успокоившись, она сообщила:

— А мы его в бюро собирались вводить. Он ведь довольно активный общественник, в ДНД участвует, недавно один двух хулиганов задержал. И на собраниях всегда выступает, он хорошо умеет говорить, складно так. Надо же — лицемер!

На шум зашел в комнату улыбчивый толстяк — оказалось, председатель месткома.

— Уткин? — удивился он. — А мы ему тут квартиру выбивать собираемся. Как очереднику района.

Принесли уткинское заявление. «В связи с тем, что у меня молодая семья, которая может в любой момент увеличиться, а также больная теща, и мы живем в аварийном доме, предназначенном к слому…»

Я переписал заявление дословно. Мерзковатенький облик вырисовывался постепенно у этого Уткина.

— Нехорошо, товарищи, получается, — сокрушенно покрутил головой предместкома. — Проглядели мы человека. Дождались, что пресса вмешалась. А ведь он… Сколько лет он у нас работает?

— Два с половиной, — ответил начальник цеха.

— Вот видите, — сказал предместкома и ушел.

— Положим, работает он у вас не больше полутора, — заметил я скорее справедливости ради. — Но не в этом дело…

— А по-моему, два, — возразила секретарь. — Меня как раз выбрали, и он пришел.

— Да что гадать, — сказал досадливо начальник цеха, — зайти к Марье Тимофеевне, и все.

Дверь с табличкой «Отдел кадров» находилась напротив и была заперта.

— Обедаете, — сказал начальник цеха. — Вы запишите телефон, я ее предупрежу, она вам скажет.

Когда я приехал в редакцию, до встречи с Ириной оставался еще час. Мимо меня по коридору пролетел Завражный, на ходу ткнув карандашом в мою сторону:

— Делаешь?

— Делаю.

Я поел в столовой, а потом заглянул к Феликсу. Они с Ликой клеили какой-то коллаж.

— Не нашел своего Латынина? — спросила Лика.

— Его теперь другие люди ищут. Серьезные, — ответил я и тут только первый раз за день вспомнил про поручение Сухова. Надо бы вечером позвонить Костиной, вдруг она чего-нибудь да вспомнит.

— Мы в кино хотим сходить, — сказал Феликс. — На «Амаркорд» Феллини. Позвони своей директрисе.

Жизнь, похоже, опять входила в нормальную колею.

Ни погонь, ни драк не предвиделось.

Сергей Уткин оказался мрачным типом выше среднего роста с синяком вокруг левого глаза. Водкой от него несло, будто он дот только минуту назад хватил полный стакан.

Вероятней всего, так оно и было. Когда я заглянул к нему в комнату, на столе стояла бутылка, довершая натюрморт из грязных тарелок, захватанных чашек и заветренных объедков.

— Из газеты, — пробурчал он. — А почему сразу не из прокуратуры?

Я присел на один из стульев, с интересом оглядываясь по сторонам. Обстановка казалась совершенно непригодной для жилья. Шкаф, потерявший за долгую жизнь одну створку и две ноги, замененных теперь протезами из кирпичей, кровать — не кровать даже, а топчан, прикрытый грязными тряпками, которые когда-то были постельным бельем. Вместе с упомянутым уже столом и тремя шаткими стульями весь интерьер.

— Чего изучаете? — грубо спросил Уткин. — Не нравится, как пролетарии живут? Ну ничего, переедем в новую квартиру — вот там заживем, там обставимся! Ирина, жена! — закричал он, ерничая, и забарабанил в стенку. Когда переезжать будем? И ничего вы со мной не сделаете, — снова повернулся он ко мне. — Я тут прописанный, ясно? И осуществляю свое право на площадь, данное мне Конституцией. Вот так вот!

Да, говорить Уткин умел. А водка, похоже, не давала ему молчать. В сочетании с тем, что я узнал о нем на заводе, портрет получался изумительный. У меня и заголовок был уже готов для материала: «Курский соловей».

Перед уходом я заглянул на половину к Ирине. Здесь было чисто, но тоже как-то голо.

— Может, не стоит вам здесь сегодня ночевать? — спросил я. — Поезжайте куда-нибудь к родственникам или знакомым.

— Ничего, я привычная, — махнула она рукой.

Поздно вечером, после кино, я позвонил Марине Костиной.

— У него была девушка, — сказала она, — по-моему, Таня. Помнишь, он приходил с ней к нам на вечер встреч в прошлом году?

Я помнил. У меня сохранилось впечатление о чем-то высоком и светловолосом.

— А как ее найти?

— Ох, он был такой конспиратор! От всех все скрывал. Но у меня почему-то сидит в голове, что она работала с ним вместе, чуть ли не в одном отделе.

Ну что ж, это было уже кое-что. По крайней мере, сегодня я лягу спать с надеждой.

27

Когда Феликс уехал на работу, я сел писать материал. Есть старое журналистское правило, которому меня стали учить с первых же дней работы в газете. Набрал фактуры полный блокнот? Теперь отложи его в сторону и садись за стол, больше до самого конца в него не заглядывай. Фактура должна начать жить в тебе самостоятельной жизнью, иначе хорошего материала не получится. Блокнот понадобится только для одного: проверки фактов, цифр и так далее.

Я писал всю первую половину дня, прервавшись лишь один раз, чтобы позвонить по елинскому служебному телефону.

— Можно попросить Таню? — спросил я наобум.

— Попцову? — ответил мужской голос. — Она в командировке.

— Минуточку! — крикнул я, чтобы не дать ему положить трубку, совершенно, впрочем, не представляя, что говорить.

— Да, — вежливо откликнулся он.

— Видите ли… — решился я наконец, — я друг Андрея Елина…

Голос в трубке сразу размягчился, задрожал и как-то потек:

— О, мы знаем, конечно. Такое несчастье… Татьяне уже позвонили, она должна приехать завтра вечером.

Как видно, в отделе это не было ни для кого секретом. Я облегченно перевел дух.

— Вы не подскажете ее домашний телефон?

— Да, да, разумеется, — сочувственно-понимающе отозвался голос.

Итак, снова ожидание. На этот раз хоть с определенным сроком.

Остаток дня прошел в привычной суете. Я отвез материал в контору, там его перепечатывали, я его вычитывал, потом отдал Завражному, с ним вместе мы еще что-то там исправляли, доводили «до ума» и наконец заслали в наборный цех. Когда надо, газета делается быстро: завтра «Курский соловей» будет стоять в номере, и уже послезавтра утром читатели увидят его на полосе. Завражный был доволен.

Светлане сегодня звонить не имело смысла: она с бабушкой ушла в театр. Я поехал домой, то бишь к Феликсу. Но самого Феликса там не оказалось, мне даже ужинать пришлось в полном одиночестве.

Он пришел поздно и зашуровал потихоньку на кухне, стараясь не разбудить меня. Сквозь дрему я слышал, как шипят, разбиваясь на сковороде, яйца. Легко, как бывает во сне, мысль моя перескочила с пятого на десятое, и я сказал ему, на мгновение проснувшись:

— Не горюй, Феликс, завтра я еду смотреть себе комнату. Нашел по объявлению.

— С чего это ты взял, что я горюю? — обиженно спросил он, выглядывая из кухни.

Но я уже снова засыпал. Мысль закруглилась и приобрела законченную форму: быть может, Лика и есть та самая женщина, которая объяснит наконец Феликсу, зачем людям надо жениться, и тогда ему не придется больше утром и вечером есть яичницу.

28

Комната оказалась прелестной. Небольшой, но чистенькой и светлой, окном во двор. А главное, не слишком дорогой. Господи, что еще нужно? Я, не раздумывая, оставил хозяйке задаток.

Больше у меня никаких дел до вечера не намечалось, и я решил устроить себе выходной: поездить по магазинам, купить всяких мелочей, необходимых человеку, который фактически начинает новую жизнь на новом месте. Вечером, часов с шести до десяти, мне, правда, предстояло дежурить по собственному материалу, но назвать это занятие чересчур утомительным тоже было нельзя. Отчасти я даже чувствовал себя не в своей тарелке: никуда не нужно бежать, ни с кем не надо встречаться, никто, включая Завражного, ничего от меня не требует. Какие-то каникулы прямо.

В редакцию я приехал часам к четырем, перекусил и отправился в приемную посмотреть, нет ли гранок. Гранки были, я понес их к себе в кабинет, чтобы в спокойной обстановке заняться проверкой фактов. Как обычно, я выписал их на отдельную бумажку и, листая блокнот, постепенно вычеркивал. В конце концов без ответа остался только вопрос: сколько же времени работал Сергей Уткин на заводе? Конечно, можно было просто обойти его молчанием, принципиального значения он не имел. Но мне подумалось, что нестыковку со сроками все же необходимо выяснить. Ибо в одном случае выходило, что Ирина подавала заявление в суд о разводе через полгода после свадьбы, и это соответствовало логике, а в другом — через полтора, что не лезло ни в какие ворота.

Я взглянул на часы: как бы мне не опоздать позвонить в отдел кадров.

Но я не опоздал.

— Ага, Семен Ильич предупреждал, — сказала неведомая мне Мария Тимофеевна. — Вот оно, «Дело», у меня под рукой. Значит, так: числится он у нас действительно с декабря позапрошлого года…

«Ну, слава Богу, — подумал я, — не наврала Ирина!»

— С предыдущего места работы уволился всего за неделю до этого, продолжала Мария Тимофеевна, — так что перерыва в трудовом стаже не имеется.

— Кстати, где он раньше работал? — поинтересовался я из чистого любопытства.

— Минуточку. Вот — орловский городской комбинат бытового обслуживания, фабрика № 2. Радиомастер.

— Как орловский? — спросил я ошарашенно. — Разве не курский?

— Тут написано — орловский, я читать пока не разучилась.

— А где родился, учился? — лихорадочно начал спрашивать я. Посмотрите в автобиографии!

Она пошелестела бумажками:

— И родился, и крестился — все в Орле.

Вот тебе и на! А мне полчаса назад наш художник принес готовый рисованный заголовок к моему материалу: рука, которая держит в пальцах грубо вылепленную из глины птичку-свистульку, и надпись вязью — «Курский соловей».

А тут еще Протасов, все это время иронично наблюдавший за моими метаниями, подлил масла:

— Подумаешь, беда! Ну, назови теперь — «Орловский рысак».

— А иди ты… — сказал я. Мне было совсем не до шуток. И дело не в одном заголовке. Если Ирина так легко могла перепутать город, откуда приехал ее муж, она может ошибиться и в другом. Надо немедленно ее разыскать.

Так, куда я подъезжал, когда мы с ней встречались? К метро «Динамо». Какие там есть рядом поликлиники? Я нашел в столе справочник. Поликлиники, поликлиники…

В четвертой или пятой по счету мне сказали:

— Работает такая.

— А нельзя позвать ее к телефону?

— Да вы что, очумели, что ли? У нас тут больные, а мы вам будем сестер звать! — ту-ту-ту… Объяснять, что я из газеты, было бессмысленно — не поверят. Я набрал номер главврача — никто не подошел. Надо ехать туда.

На бегу я заскочил к Завражному и в двух словах обрисовал ситуацию. Он помрачнел.

— Давай быстро… И прямо оттуда звони мне — я сегодня дежурный редактор.

Но когда я добрался до поликлиники, заведующая хирургическим отделением посмотрела на меня с большим удивлением:

— Уткина? Она две недели, как ушла в декретный отпуск. Я почувствовал, что схожу с ума. Подъезжая к Крылатскому, я взглянул на часы: без двадцати семь. В таком идиотском положении я еще не бывал никогда в жизни. Материал стоит на полосе, а я теперь не уверен ни в одной его строчке. Больше того, у меня даже адреса Уткиных нет — Ирина показывала мне дорогу, а сам среди множества этих одноэтажных деревянных развалюх я могу проискать до утра. Выяснив у прохожих, где отделение милиции, я помчался туда. Пока по моей просьбе искали участкового, пока он шел до отделения, прошло минут сорок. Я сидел на жесткой скамье в дежурной части и чувствовал себя несчастней самого распоследнего арестанта. Было уже без четверти восемь, когда я подъехал к указанному участковым дому. И сразу увидел, что дом не тот.

Несколько секунд я сидел за рулем в оцепенении, раздумывая, как быть. Потом усилием воли взял себя в руки, вылез и открыл калитку. У меня теплилась слабая мысль, что участковый перепутал одних Уткиных с другими.

Навстречу мне с ведром помоев вышла пожилая женщина.

— Уткина Ирина здесь живет? — спросил я.

— Здесь, — ответила она, окидывая меня равнодушным взглядом, — Ирка, тебя!

На крыльце появилась та, которую позвали. Увидев ее, я сразу понял, что совпадения отменяются: она была заметно беременна и левый глаз у нее явственно косил. Это была Ирина Уткина — настоящая, единственная и неповторимая.

Через четверть часа я знал от Сергея с Ириной, что позавчера к ним приезжал корреспондент от моей газеты — звали его, кажется, Игорь Максимов, он и удостоверение показывал. Все расспрашивал, как они живут, не ссорятся ли, вспоминал про то, что Ирина год назад ходила подавать заявление на развод. Они еще потом удивлялись, откуда он узнал-то про него! В общем, покрутился и уехал.

— Понятное — сказал я. Хотя понятно мне было далеко не все — А скажите, среди ваших знакомых нет такой худенькой милой девушки…

Я, как мог, описал им свою посетительницу.

Уткины переглянулись.

— Тонька! — скривив губы, с усмешкой сказала Ира. — Вона, через две улицы жила, сейчас они уже квартиру получили. Из-за нее у нас и было… эта… мордобитие.

— Значит, было все-таки? — спросил я.

— Было, — ответил Сергей, обнимая жену за плечо, — да быльем поросло. Теперь вот — прибавления ждем.

Погоди, Тонька, подумал я, доберутся и до тебя. Или я плохо знаю Сухова. Непонятно было другое: зачем понадобился весь этот громоздкий спектакль? Не проще ли было просто пристукнуть меня, как Елина?

— Телефона тут нет поблизости?

Сергей покачал головой:

— Ближайший — вот у тех высоких домов.

Надо было немедленно звонить Завражному. Ну что, скажите, меня дернуло прежде пойти взглянуть на дом самозваной Уткиной, в котором я был позавчера?

29

Я проехал до конца улицы и свернул направо, но уже через два десятка метров обнаружил, что дальше проезда нет. Глубокий овраг с крутыми обрывистыми склонами подходил здесь прямо к границе крайнего участка. Я вышел из машины, огляделся, и мне показалось, что я различаю над одним из домов на следующей улице тоненький прутик телевизионной антенны — не Бог весть какой, конечно, но ориентир, по которому я собирался отыскивать тот дом. Заперев дверцу на ключ, я двинулся дальше пешком.

Эта улица казалась почти полностью вымершей. Многие дома стояли заколоченные, с поваленными заборами, выбитыми окнами. Вскоре я определил, что дом с антенной, попавший мне на подозрение, скорей всего, выходит фасадом не на эту, а на следующую улицу. Недолго думая, я перемахнул через шаткий заборчик одного из забитых домов, пересек, путаясь ногами в молодом бурьяне, двор, потом еще один, в который проник через дыру в ограде, и снова перепрыгнул через забор, удачно приземлившись на корточки. Метрах в тридцати впереди себя я увидел машину, притулившуюся у ворот. Это была синяя «трешка» с номером 79–77.

Первая мысль была: «Гляди-ка, а официант, оказывается, не наврал!»

Вторая — совершенно естественная и органичная: надо давать отсюда деру.

Но в меня словно вселился бес. Потом, когда я в спокойной обстановке пытался проанализировать свои поступки, разумного, логического объяснения не нашлось. Меня тянуло как магнитом. В телепатию, по крайней мере в свои способности к телепатии, я не верю. Особой смелостью тоже не отличаюсь. Так что, вероятней всего, я просто не мог отказать себе в удовольствии хоть одним глазком взглянуть на этого самого Марата.

Представляю, что сказал бы Сухов, если в мог увидеть меня в эту минуту! Но так или иначе, а моя алогичная, иррациональная, короче, совершенно мальчишеская выходка сыграла необыкновенно важную роль. А поддайся я разуму — плохи были бы мои дела…

Пригибаясь, короткими перебежками я добрался до синей машины и спрятался за капотом. У калитки, с той стороны забора, стояли двое. Один из них был повыше ростом — я видел часть его головы, украшенной очками. Вероятно, это и был Марат. Второго, пониже, скрывали от меня забор и кусты. Но разговор их я слышал отлично, хоть и шел он вполголоса.

— Он почему-то отогнал машину в самый угол к оврагу, а сам куда-то делся, — жаловался низенький. — Я со своей отъехал назад, к повороту, а там оставил Семена с Филькой, они его ждут.

Это Стариков, догадался я. И говорят они про меня.

— Себя он загнал в угол, Шура, себя. Только надо было давно это сделать, я ведь сразу говорил, что ничего из этой затеи не получится.

Ого, Марат, оказывается, рассуждал так же, как я! Кому же тогда принадлежала идея? Старикову? Не похоже! Неужели все-таки Медуза-горгона, прекрасная Елена Сергеевна?

— Я так думаю, что он этот дом ищет, — заметил Стариков.

— Сюда он не сунется, — уверенно ответил Марат. — Увидит машину и не сунется. К тому же ему сейчас больше всего хочется к телефону поспеть, дать в своей газетке отбой.

Надо же, поразился я, все знают! И ведь вот что удивительно: они меня здесь, кажется, ждали!

— А если все-таки сунется? — продолжал упрямо настаивать Стариков.

— Помнишь, Шура, что в таких случаях говорил Санчо Панса? Что камнем по кувшинчику, что кувшинчиком по камню — кувшинчику все едино.

— Ты, что ли, будешь… по кувшинчику?..

— Вместе будем, Шура, вместе. Дело-то общее. Заварили — надо расхлебывать.

Я стал потихоньку ретироваться.

Оказавшись наконец в безопасности, на одном из заброшенных участков, я приткнулся к забору и попытался спокойно обдумать свое положение. Следовало признать его довольно-таки пиковым. Прямо скажем — дрянь положение. Конечно, на войне знать замыслы противника очень важно. Но не менее важно уметь это использовать.

Итак, к машине мне нельзя. Выбираться из поселка пешком? А если они спохватятся, что меня что-то долго нигде нет, и поедут по дороге? Попытаться угнать машину Старикова? Это был бы самый роскошный, киношный вариант, но, к сожаленью, Не то, чтобы открыть и завести чужие «Жигули», даже при том, что я в принципе знаю, как это сделать, без должной сноровки уйдет слишком много времени, а у меня его нет. Спрятаться, затаиться? Но прав этот чертов Марат: я должен в самое ближайшее время оказаться у телефона, а лучше всего, прямо в редакции.

Последний вариант: колотиться в дома, прося помощи? Ой, маловероятно, что я, чужой человек, найду здесь, на ночь глядя, охотников идти воевать неизвестно с кем, неизвестно за что. И тут я вспомнил про Сергея Уткина.

Через несколько минут я задами оказался у его дома. На то, чтобы объяснить ему ситуацию, потребовалось всего несколько минут. Большого энтузиазма моя просьба у него не вызвала. Но он выслушал молча и хмуро сказал:

— Посидите тут, сейчас за ребятами схожу.

Скоро он вернулся с высоким неразговорчивым парнем, выбрал из поленницы в углу двора три крепкие палки, раздал нам по одной и скомандовал:

— Пошли.

И ничего не случилось. Мы просто подошли к машине и сели а нее, стуча палками. Вероятно, Семен с Филькой, оставленные в засаде, просто не рискнули к нам подойти.

Я быстро развернулся и подвез ребят к дому.

— Спасибо… соловей… — сказал я Сергею, крепко пожимая ему руку.

— Чего? — не понял он.

Отъезжая, я подумал, что обязательно надо завтра же, на официальном бланке, послать на завод письмо с извинениями. Правда, придется попотеть над формулировочками.

Машину подбрасывало на ухабах. Я торопился, совершенно не чувствуя себя в безопасности до тех пор, пока не выскочу на шоссе. Наверное, оттого я так обрадовался этому неизвестно как возникшему из сумерек гаишнику, который светящимся жезлом подавал мне знак остановиться рядом с его мотоциклом. Тормознув, я полез из машины, на ходу доставая документы, готовясь привычно оправдываться, сам еще не зная в чем, показывать удостоверение, объяснять, что жутко тороплюсь в редакцию, тем более что на сей раз это было сущей правдой. И тут меня словно кольнуло, да так, что я замер в нелепой позе, держась рукой за дверцу: откуда взялся здесь, в этом Богом забытом месте, да еще в столь поздний час, одинокий инспектор ГАИ?

И так я стоял, чувствуя, как вдоль позвоночника моего бежит струйка пота, сжимая липкой рукой документы, проклиная себя то ли за излишнюю подозрительность, то ли за излишнюю нерешительность, отчаянно надеясь, что все мои смешные фантазии — результат нервного перенапряжения прошедшего дня, а гаишник шел ко мне, улыбаясь какой-то чересчур широкой улыбкой. Я понял, что надо бежать, сделал движение, чтобы метнуться обратно в машину, и не успел. Рука моя мгновенно слетела с двери и оказалась зажата в какие-то тиски. То же случилось со второй. Я почувствовал, как с плеч мне сдирают куртку, да так ловко, что я оказываюсь как бы спеленут ею. Потом я понял, что меня очень быстро несут по воздуху мимо потерявшего улыбку гаишника куда-то вперед, сквозь сумерки, за поворот дороги. И первое, что я увидел за поворотом, были синие «Жигули», третья модель с номером 79–77.

Потом я увидел рядом зеленый фургон Старикова. Потом (вероятно, я увидел все это одним махом, но называю в том порядке, в каком доходило до моего сознания) на фоне тускнеющего неба громаду грузовика, нелепо перегородившего улочку. Десятка полтора неясных в сумерках, да и со страху, серых фигур. Еще несколько машин, кажется «Волг», сгрудившихся в боковом проходе между домами. И наконец, будучи опущен на землю, я увидел перед собой светлый лик старшего оперуполномоченного Московского уголовного розыска капитана милиции Николая Сухова.

Я и сейчас затрудняюсь описать вам две вещи: свое состояние и выражение суховского лица.

— Так, — сказал он, и я понял, что Сухов поражен, пожалуй, не меньше моего.

Из темноты выдвинулся вперед некто высокий, адресуясь к которому Сухов произнес почтительно:

— Это из газеты… Тот самый, я вам докладывал…

Я почувствовал, что меня больше не держат. Высокий подошел ближе, спросил сурово:

— Как вы здесь оказались?

Руки у меня маленько тряслись, губы дрожали, и говорил я сбивчиво, но слушатели были понятливы. И когда грузовик, грозно взревев, стал разворачиваться и обдал нас светом фар, я заметил, что Сухов и его высокий начальник улыбаются. И я вдруг понял ясно, что это они не надо мной. Что люди только что сделали трудное, важное да и небезопасное дело. И что я им рассказываю про то, как со мной тоже обошлось все благополучно: не они стоят в молчании вокруг моего трупа, а я стою перед ними живой-здоровый, разве только напуганный, и говорю без умолку. Что на их лицах просто-напросто улыбка облегчения.

Одна за другой «Волги» начали выезжать на дорогу. Сухов вопросительно глянул на высокого, тот кивнул.

— Дуй в свою редакцию, завтра позвони, — расшифровал этот кивок Сухов, и оба растворились.

Я бегом бросился обратно к своей машине, но, когда через минуту выехал за поворот, не увидел на прежнем месте ни грузовика, ни черных «Волг», пропали и оба «жигуленка». Сгинули как наваждение, будто не было их никогда.

Из ближайшего автомата я позвонил Завражному и сказал, что материал надо вынимать из номера.

— Зарезал, — выдохнул он. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю, — ответил я. — Очень хорошо понимаю.

— Убить тебя мало, — сказал он с чувством и, по-моему, обиделся, услышав, что я засмеялся.

Когда я поднялся к нам на этаж, в комнате дежурной бригады творилось черт знает что. В десятом часу переверстывать вторую полосу — это чепе, да еще какое! Замответсека отказывался даже смотреть в мою сторону. Что делается сейчас в наборном цехе, мне даже не хотелось думать.

Впрочем, теперь уже от меня ничего не зависело. Все неприятности обрушатся на мою бедную голову завтра. Но одно свое подозрение я хотел проверить сегодня, немедленно.

Я зашел в пустой сейчас кабинет Феликса, сел к телефону и набрал номер.

— Алло, — произнесли на том конце провода.

— Можно попросить Максимова, — сказал я, изменив голос.

— Отсутствует, — ответили мне, и по тону я понял, что трубка сейчас будет положена.

— Минуточку! — крикнул я сиплым басом. — А не знаете, где он сейчас? Это его товарищ, он мне позарез нужен.

— Всем позарез нужен Максимов, — проворчал мой собеседник. — Болтается по городу. Не знаю я, где его искать. Часа три назад поехал куда-то в Крылатское, что ли. Скоро, поди, должен появиться, его тут тоже ждут не дождутся.

В трубке послышалось хихиканье, и я, не попрощавшись, положил ее. По крайней мере, одной загадкой стало меньше. Ибо по дороге в редакцию я методом простого исключения вычислил, что только один человек мог одновременно знать и про Феликса, и про Дом журналиста, и про Крылатское мой сосед по кабинету.

Я толкнул дверь и остановился на пороге. Протасов сидел за своим столом.

— Ну, навел ты шороху, Игорек, — сказал он с ухмылкой. — Потащат тебя завтра на цугундер.

Я молча смотрел на него, с удивлением ощущая, что злость моя куда-то уходит. Что ей на смену приходит что-то вроде гадливости. Я знал Протасова много лет, и мне было нелегко в одну минуту перестроиться в отношении к нему. Поэтому я постарался сдержаться.

— Валя, — сказал я мягко, может быть, даже чересчур, — ты всегда рассказываешь всем, кто мне звонит, где меня найти и чем я занимаюсь?

— А что случилось? — спросил он.

— Ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

Он пожал плечами:

— Если очень просят — рассказываю, конечно. Случилось что-нибудь?

— Случилось, — сказал я, присаживаясь на стол напротив него. Случилось, что меня за последнее время раза три могли убить или искалечить — и все с твоей помощью.

Его глаза тревожно забегали.

— Игорек, — сказал он обиженное — откуда ж я мог знать? Ты ж меня предупредил, я ж как рыба… А то звонят тебе целый день — всем вынь да положь Максимова…

Я внимательно следил за его лицом. Придуривается или действительно все так и есть? Но ведь когда-то он работал так же, как я, неужели все забыл? Неужели может человек вот так перемениться, чтобы все забыть? Он глядел на меня, по-детски надувая губы, как бы говоря: «Зачем зря обижаете?!»

Похоже, не придуривается, решил я наконец. И тогда не осталось даже гадливости. Так, одна пустота.

— Знаешь, Валя, — сказал я, пересаживаясь за стол, к телефону. — Я тут много думал… История все-таки не абстрактная наука. Как бы тебе этого ни хотелось. Выйди из комнаты, мне позвонить надо.

Он поднялся с видом оскорбленного достоинства:

— Ну, знаешь, Игорь…

— И мой тебе совет, — сказал я ему в спину, когда он уже взялся за ручку двери. — Уходи из газеты. Пока не поздно. Мне действительно надо было позвонить. У меня появилось твердое ощущение, что сегодня вечер ответов на вопросы и что он еще не кончился.

— Здравствуйте, Таня, — сказал я. — Меня зовут Игорь Максимов. Я… одноклассник Андрея.

Другим словом в разговоре с ней я назвать себя не рискнул.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я про вас много слышала. Хорошо, что вы позвонили. Андрей просил, если с ним что-нибудь случится, разыскать вас. Вот и случилось…

Через сорок минут мы ехали с ней по ночному шоссе Энтузиастов. Она не знала точного адреса, но сама вызвалась поехать со мной, чтобы показать дом. За всю дорогу мы больше ни словом не обмолвились про Андрея Елина, хотя, конечно, оба думали о нем.

Мы остановились возле девятиэтажки, на одной из Владимирских улиц.

— Пятый этаж, квартира восемнадцать, — сказала Таня. — Вон те окна, третье и четвертое от угла. Мне пойти с вами или остаться?

— Лучше останьтесь, — сказал я.

В окнах горел свет.

Я поднялся на пятый этаж и подошел к двери. Маловероятно, что она откроется на мой звонок. Я огляделся. Створки распределительного щитка были скреплены куском закрученной проволоки. Размотать ее оказалось делом несложным. Над каждым из жучков масляной краской было аккуратно написано, к какой квартире он относится. Я повернул рукоятку под номером восемнадцать.

Прошла минута. Вторая. Третья. И наконец замок щелкнул.

Передо мной, щурясь после темноты, стоял Саша Латынин.

30

К Феликсу я заехал утром — побриться, переодеться. Но оказалось, очень вовремя. Позвонил Виктор Васильевич Латынин, предложил встретиться. Я не стал спрашивать зачем — договорились в одиннадцать у входа в парк культуры.

Потом я дозвонился до Сухова. Разговор у нас с ним вышел краткий, но содержа тельный.

Ровно в одиннадцать я стоял на месте и наблюдал, как кремовый автомобиль, сверкая на солнце, выруливает с Крымского моста вниз, подкатывает на стоянку и замирает.

Быстро отыскав меня глазами среди толпы, Латынин закрыл машину и пошел спортивной походкой, на ходу приглаживая седой бобрик. Я тоже двинулся ему навстречу.

Я знал наизусть все, что ему скажу, — столько раз я повторял это за сегодняшнее утро. Я представлял, как произнесу свой монолог и как Латынин изломает артистическую бровь, как глянут на меня сверху вниз из-под полуприкрытых век орлиные глаза навыкате. Сначала холодно и удивленно, а потом в них появится совсем другое выражение. Вот сейчас мы встретимся…

Между нами оставалось уже не больше десятка метров, когда Латынин вдруг пропал. Только что шел, мелькая в толпе своим седым бобриком, и вдруг скрылся. Мне показалось, что он споткнулся и упал. Вокруг места его падения мгновенно возник небольшой людской водоворот, я бросился вперед, расталкивая прохожих, и увидел его. Латынин лежал на земле в нелепой позе, раскинув руки, лицом вниз, а рядом с ним стоял на коленях успевший раньше меня высокий человек в клетчатой кепке, как у Олега Попова. Через секунду сквозь толпу протолкался Сухов.

— Что?! — только выкрикнул он. А клетчатый, ответив ему что-то скороговоркой, быстро встал и начал руками раздвигать напиравших с разных сторон людей.

— Граждане, разойдитесь, человеку плохо, разойдитесь, граждане!

Я стал ему помогать, а Сухов куда-то испарился.

— Инфаркт, наверное, — сказали за моей спиной, и я вздрогнул, потому что где-то совсем недавно уже слышал эту фразу.

Я ничего не понимал. Появление милиционеров не было для меня неожиданностью: после утреннего разговора с Суховым я не слишком надеялся, что мне удастся произнести перед Латыниным свой монолог, но такой финал был совершенно неожиданным. И кажется, не только для меня.

Завывая, прямо на тротуар выехала «скорая». Снова появился Сухов. Вместе с врачом они перевернули Латынина, и я увидел, что глаза его закрыты. Врач приоткрыл веко, поднял безжизненную руку.

Боже, вот так же было с Кригером!

— Умер, — обращаясь к Сухову, негромко сказал врач. Но я расслышал: Думаю, инфаркт.

А я стоял рядом совершенно оглушенный и размышлял над тем, почему старого, больного человека зверски убили, а крепкий, полный сил мужчина умер внезапно от разрыва сердца. Судьба? Или нечто большее?

31

В самом конце рабочего дня я позвонил Сухову и, как ни странно, застал его на месте.

— Приезжай, — сказал он устало.

Сухов сидел один в комнате и что-то писал. Когда я вошел, он отложил карандаш, сначала сладко потянулся, как человек, долгое время не разгибавший спины на сидячей работе, а потом встал мне навстречу и, широко улыбнувшись, крепко пожал руку.

— Здорово, герой! — сказал он. — Ну, давай подробности.

И я стал рассказывать.

Тяжелые дни наступили в жизни школьника Саши Латынина, когда он узнал об ограблении квартиры Долгополовых. Никита примчался к нему тем же вечером с выпученными глазами, рассказывал подробности — и про жезл счастья «жуй», и про пистолет. Саша почему-то сразу догадался что к чему и слушал приятеля ни жив ни мертв, придумал, будто ему срочно надо идти к преподавателю, еле выпроводил Никиту и бросился к Центральному телеграфу.

Несколько дней назад его новый друг Марат, с которым их познакомил Сергей-официант, встретившись с ним в городе, предложил пообедать в «Праге». Это было роскошно! Неслышные официанты откуда-то из-за спины подавали на стол нежную осетрину, нарезанную тончайшими палевыми ломтиками, бледную, по сравнению с натуральной, баночную ветчину, которая очередной раз доказывала, как обманчива бывает внешность, икру, сверкавшую каждым ядрышком в хрустальной оправе. А эти грибы в железных стаканчиках с длинными ручками, на которые Бог весть зачем надеваются искусно вырезанные из бумаги воланы на манер новогодних!.. Из напитков были только минеральная и «Фанта». «Деловые люди днем пить не имеют права», — сказал Марат. Зато седой, импозантный официант, пошептавшись с Маратом и топко улыбнувшись, ушел и вскоре вернулся, положив на стол пачку настоящих американских сигарет. В этот момент Саша в полной мере чувствовал себя «деловым человеком».

В последнее время Марат полностью заменил ему Сергея, который, кстати, куда-то пропал, перестал сам звонить. Теперь уже Марат подкидывал ему то джинсы, то последние модные диски, то даже чеки для «Березки» — и все по смехотворно низкой цене, небрежно при этом объясняя, что самому ему недосуг заниматься такими мелочами, выгадывать копейки: есть дела посерьезней.

И вообще с Маратом было интересно. Для Саши за ним вставал целый мир не совсем еще ясный, но блистательный. Мир, в котором современные Джеффы Питерсы и Робины Гуды надували «лохов», как называл Марат всех дурачков, чаще всего приезжих дельцов, богатых и глупых, наживших состояния на мандаринах или гвоздике. «Лохам» подсовывали «куклы» — резаную бумагу вместо денег или медную мелочь в газете вместо царских червонцев, а однажды возле комиссионного магазина на Садовой-Кудринской продали одному из них завернутую в бумагу урну как заграничную стиральную машину. Над последней историей Саша смеялся до слез. В этом мире были свои короли и герои: знаменитые жокеи придерживали лошадей, знаменитые «каталы» — игроки в карты и бильярдисты — проигрывали друг другу сотни тысяч, кто-то ездил на «мерседесе», кто-то бил зеркальные стекла в загородном ресторане… С восхитительной легкостью употреблял Марат жаргонные и блатные словечки и выражения, которые непременно следовало запомнить, чтобы при случае блеснуть в компании. Но больше всего восхищало Сашу в Марате то, что с той же легкостью, когда возникал повод, он говорил о Фолкнере, Вермеере и Рублеве. Вот он, в сущности, герой нашего времени: интеллигентный, образованный, великолепно знакомый с жизнью в самых разных ее проявлениях, умеющий при этом жить и зарабатывать деньги. Да ведь и сам Саша тоже не без оснований может считать себя интеллигентом — хотя бы в силу происхождения. Он образован — может, не настолько, как Марат, но у него еще все впереди, недаром в этом году он хочет поступать на исторический. Он теперь тоже зарабатывает деньги — пусть пока с помощью того же Марата. Короче, жизнь открывается перед ним во всем своем многообразии.

Между закусками и горячим Марат достал из кармана какую-то цветную фотокарточку, положил ее перед собой на стол и, закурив сигарету, принялся задумчиво рассматривать. На карточке были запечатлены две бронзовые фигурки явно восточного происхождения.

— Что это? — спросил Саша, отправляя в рот последний ломтик осетрины.

— Яма и Ями.

— Кто такие?

— Индийские божества, — ответил Марат. — Вы, молодой человек, конечно, «Ригведу» не читали? Зря. Очень поэтичное произведение. Яма был «первым, кто умер», он открыл путь смерти для других, иногда его называют еще «царем мертвых» иди «собирателем людей». А Ями, его сестра-близнец, оплакивала его смерть, и, так как ночи еще не существовало, она, бедняжка, повторяла все время: «Он умер только сегодня…» Тогда другие боги сжалились над ней и создали ночь, чтобы даровать ей уабаенке. Вот так-то. Мороженое будешь?

Саша кивнул.

— И что боги тянут? — спросил небрежно.

— Вот этого я и не знаю, — вздохнул Марат. — Надо бы найти специалиста.

— Это можно, — ответил Саша, стараясь говорить спокойно, хотя все внутри у него задрожало от возбуждения: он может, кажется, быть полезным самому Марату! — Есть тут один на примете, могу помочь.

— Кто? Я не знаю? — насторожился Марат. Саша рассказал ему про Дмитрия Леонидовича Долгополова, дядю Диму. Марат с сомнением пожевал губами:

— Не слышал. Говоришь, солидный мужик? Это еще проверить надо. Бывает, с виду-то он солидный, а на самом деле первейший жулик.

Саша пожал плечами: Дмитрий Леонидович — жулик? Смех да и только! Но промолчал.

— Сделаем так, — сказал Марат. — Разузнай мне все про него подробно, но только чтоб никто не повял, что ты интерес дуешься. Сумеешь?

Саша снова пожал плечами. Дескать, чего тут не суметь? Через несколько дней он докладывал Марату вес, что узнал от отца, от Никиты и даже от самого дяди Димы, который, как известно, любил рассказывать о себе и своей коллекции всякому, кто желал слушать. Марат даже что-то помечал в блокнотике и задавал вопросы, на которые Саша охотно отвечал, не замечая, что разговор как-то сам собой все время соскальзывает с личности генерала Долгополова на образ жизни его домочадцев. Кто когда ходит на работу или учебу, кто остается дома.

— Спасибо тебе, помог, — сказал Марат серьезно, захлопывая блокнот. Саша был на вершине гордости.

— На, — сказал Марат, вынимая из кармана толстую пачку денег и отсчитывая сто рублей. — Заработал.

Саша смутился, попытался отказаться. Он хотел дружески, в качестве любезности. Но Марат сказал наставительно:

— Запомни: дружба дружбой, а денежки врозь. От честно заработанного отказываться не полагается. Лишнее только на суде дают…

И Саша взял. Как проклинал он потом свою глупость, мчась к Центральному телеграфу, где надеялся найти Марата. Оказывается, его так легко купить, так легко обмануть! Как… как последнего «лоха»!

В глубине души у него еще теплилась надежда, что Марат тоже мог просто проговориться кому-то, рассказать о квартире Долгополовых. Очень, очень слабая надежда. До позднего вечера проболтался Саша в тот день у телеграфа, бродил по центральным улицам, заглядывал в окна кафе и ресторанов, пытался даже прорваться в «Прагу», но надменный швейцар презрительно прогнал его прочь. Марата нигде не было.

Когда стемнело, он вернулся домой и пробрался в свою комнату, стараясь не шуметь, больше всего на свете боясь попасться на глаза отцу или мачехе: ему казалось, что они сразу все поймут по его виду. Пришла ночь, но и она не принесла Саше Латынину забвения. Он почти не спал и встретил утро осунувшимся, с синяками под глазами и с нехорошими мыслями в голове.

Марат позвонил сам днем, когда Саша вернулся из школы. Предложил встретиться. И, едва увидев его, сразу понял, что Саша обо всем догадался. Заговорил совершенно другим тоном.

— Все, не рыпайся, — сказал он резко. — Дело сделано, а ты — наводчик. Говоря юридическим языком — соучастник. Статья 146-я от шести до пятнадцати, читай УК.

— Я не наводчик — упрямо замотал головой Саша, чувствуя, как слезы подступают у него к глазам.

— В милиции будешь оправдываться, — зло усмехнулся Марат. — Но учти: даже если побежишь стучать, спекуляцию тебе все равно не простят. Знаешь, что такое спекуляция? Скупка или перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы, понял? Я ведь молчать не стану, и Серега-официант тоже, всё скажем. А пару-тройку из тех, кому ты сдавал, найти легче легкого. Спросят меня: почем отдавал? А их: почем брал? И весь ты будешь тут как на ладони! Статья 154-я, от двух до семи с конфискацией.

Земля уходила из-под ног у Саши Латынина в эти минуты. Все ожидаемое многообразие жизни оборачивалось одной серой, однообразной нотой: герой нашего времени, образец для подражания оказался примитивным грабителем. Но Саша не ощущал этой банальности, а значит, следующего за ней разочарования. В этот момент он ощущал один только ужас.

Марат между тем сменил тон на более спокойный:

— Кстати, за папочкину квартиру можешь не беспокоиться. Раз ты теперь с нами, с ней ничего не случится. И еще. Вот тебе три сотни, это твоя доля, для начала. Бери, бери, — уже жестче добавил Марат, увидев, что Саша не хочет, — я ж тебе говорил: от заработанного не отказываются, а лишнее только на суде дают!

Сашу передернуло так, будто глотнул хины. Давешняя забавная прибаутка повернулась к нему новой, жуткой и реальной стороной. И Саша взял деньги. Потом он мне объяснил, что попросту побоялся не взять. С этой минуты и до самой встречи со мной он почти все время боялся.

Да, тяжелые времена начались в его жизни. Он вдрызг разругался с преданной Диной, которая лезла к нему со своим участием. (Теперь-то он понимает, что сердился на нее за то, что не мог ей всего рассказать. А не мог потому, что боялся. И еще потому, что было стыдно.) Ходил злой, издерганный. И — одинокий. Так продолжалось несколько дней, и все это время в нем зрело решение: бежать. А когда оно окончательно созрело, он пришел к единственному взрослому, которому мог показать свои стихи и доверить тайну. Он пришел к Кригеру.

Кригер, как видно, хорошо оценил степень опасности. Он был великим идеалистом, но прожил долгую и не всегда легкую жизнь, у него имелся за плечами опыт этой жизни, и он понял, что здесь пороть горячку не следует. Кригер не стал звонить во все колокола, опасаясь, как бы с водой не выплеснуть и ребенка. И он написал мне письмо с просьбой о помощи.

Вот теперь, излагая ход событий, неизвестных мне до встречи с Сашей Латыниным, я, можно сказать, подхожу к самой что ни на есть кульминационной точке. Скажем прямо, кульминация эта мало была обусловлена предыдущим развитием действий. Скорее, следует отнести ее к категории незапланированных случайностей (не забывая при этом, что случайность есть категория закономерности). Но так или иначе, а она оказала решающее влияние на все: одни события ускорила, другие вообще поставила с ног на голову. Саша нашел пистолет.

Саша нашел пистолет в своей собственной квартире. Рылся на антресолях в поисках старого рюкзака, с которым собирался уезжать из Москвы, и наткнулся на него в самом углу. Пистолет лежал, прикрытый сверху грудой тряпок. Табличка на его рукоятке не оставляла сомнений, кому он принадлежит: «Тов. Долгополову Д.Л. За верную службу Родине».

Саша спустился со стремянки и стоял в коридоре, тупо рассматривая эту надпись, когда отворилась дверь отцовского кабинета. Виктор Васильевич повел себя неожиданным образом. Мягко забрав у Саши пистолет и положив в карман, он обнял сына за плечи и увел к себе. Здесь он посадил Сашу в кресло напротив себя, взял его руки в свои и долго молчал, то ли решаясь на что-то, то ли собираясь с мыслями…

Сухов слушал меня внимательно, машинально рисуя на листке бумаги кружки и квадратики, но я заметил, что в процессе моего рассказа между бессмысленными каракулями появились две-три короткие записи, причем одна даже с тремя восклицательными знаками. Я ликовал.

Разумеется, все это я рассказывал Сухову в несколько более упрощенном виде, без особых прикрас и лирических отступлений: только факты. Однако некоторых театральных эффектов я все-таки не чурался и, дойдя до того места, когда Виктор Васильевич застукал Сашу в коридоре с пистолетом в руках, сделал паузу, во время которой Сухов отложил ручку, откинулся на спинку стула, вздохнул и пробормотал:

— Да, что-то в этом роде мы предполагали.

— Вот как, — сказал я с сожалением. Театральный эффект пропал даром.

Сухов взглянул на меня и усмехнулся.

— Ты, может быть, не заметил, — проговорил он иронически, — но мы в общем-то тоже старались не терять времени даром.

Это был явный намек на нашу вчерашнюю встречу, которой увенчался мой бесславный вояж в Крылатское.

— Ну ладно, — махнул рукой Сухов, переводя разговор, и я высоко оценил его благородство. — Рассказывай дальше.

Дальше у меня было припасено самое главное. Так, во всяком случае, мне представлялось. Дальше следовала история Виктора Васильевича Латынина. Как я ее понимал.

Вероятно, все началось несколько лет назад, когда Латынин-старший вдруг понял, что антикварный бизнес идет на спад. Как это сказала Елена Сергеевна? «Сейчас с этим стало так трудно!» Все меньше, даже в провинции, оставалось простофиль, готовых за гроши отдать уникальные вещи. А тут еще и конкуренция за последние годы возросла. Латынин же привык жить, ни в чем себе не отказывая. Конечно, он мог бы потихоньку продавать свою коллекцию. Но в том-то и дело, что расставаться он ни с чем не хотел. Вся жизнь он что-то приобретал, собственно, из этого и состояла его жизнь, в этом был ее главный смысл. И начать отдавать — значило изменить себе. А изменять себе Виктор Васильевич Латынин не привык. Вот тогда, по всей видимости, они и нашли друг друга с Маратом. «Клиенты» были из среды знакомых Латынина, исполнение Старикова и Галая.

А рядом жил сын. И нельзя отказать Виктору Васильевичу: сына он действительно любил. И по-настоящему страдал от отсутствия с ним общего языка. Наверное, он совершенно искренне жаловался мне тогда, что не умеет добиваться авторитета совместными турпоходами или домашними спектаклями. Но сам принцип ему был, видимо, ясен. Потому что он тоже решил привлечь сына к совместному делу. Момент был выбран подходящий, а может, намеренно создан: парень решил зарабатывать деньги самостоятельно.

Частенько бывает, что у родителей-преступников вырастают подобные им дети. Но случается и иначе. А Латынин-папа хотел таких случайностей избежать. И он решил сделать сына не просто наследником. Он захотел сделать его сообщником.

Программа, вероятно, была рассчитана на долгий срок, но зато какой в конце сулила она триумфальный результат: полный контакт с любимым сыном! Вот тут и произошла первая осечка — Саша нашел пистолет. (Думаю, у Латынина он хранился потому, что во всей шайке его квартира считалась самой безопасной.) И теперь Виктор Васильевич вынужден был сидеть напротив сына и лихорадочно придумывать, что сказать.

В продолжение этого рассказа Сухов молча глядел куда-то поверх моей головы, вертя в руках карандаш. Пометок он больше не делал, и я совершенно не мог понять, как он относится к моей версии, такой стройной и продуманной.

— Так, — сказал он наконец и стукнул карандашом по столу. — Это все замечательно, но это все лирика. А меня интересует, что было дальше. Что сказал папаша?

Факты его, видите ли, интересуют. А вопрос, как, почему человек докатился, — это, значит, лирика… Но я решил на него не обижаться и сказал:

— Папаша повел себя не лучшим образом. Совсем растерялся, повес какую-то околесицу. Про друга, который попал в историю и совсем запутался, про то, что ему надо помочь, но нельзя рубить сплеча… Что-то в этом роде.

— И тут мальчишка брякнул ему про Маратам — уверенно сказал Сухов.

— Точно, — подтвердил я. — Именно брякнул. Папочка сначала разыграл удивление, а потом понемногу стал колоться. Стал говорить, какой Марат замечательный человек, сообщил, между прочим, что он в некотором роде родственник, намекал на какие-то туманные обстоятельства, дескать, все не так просто, как кажется. Ну и так далее. Короче, пытался запудрить парню мозги, наверное, чтобы просто выиграть время. А парень-то уже все просек, понимаешь?

— Понимаю, — протянул Сухов задумчиво. — А вот чего не понимаю: если папочка забрал у мальчишки пистолет, как он потом оказался в квартире у старика?

— Сейчас объясню, — сказал я. — Папа играл психологически точно: он сам взял да и отдал пистолет Саше.

— То есть как? — ошарашенно спросил Сухов.

— Натурально, — ответил я, довольный, что мне наконец удалось вывести его из состояния покоя. — Сказал: пусть пока хранится у тебя, ты будешь за него ответственным. Показывал, что дело, дескать, чистое, а к тому же, наверное, рассчитывал на пристрастие всех мальчишек к оружию.

— Понятно, — кивнул Сухов. — Через день-другой он прибрал бы его обратно.

— Естественно, — согласился я. — Но в тот момент это был для него дополнительный шанс протянуть время…

Я вспомнил, какие мысли приходили мне в голову, когда я слушал прошедшей ночью Сашин рассказ об этом пистолете. Нам кажется, думал я, что мы знаем собственных детей только потому, что их жизнь проходит будто бы на наших глазах. Но забываем, что вокруг есть другие люди, другие обстоятельства и они тоже влияют на этих, таких наших детей. У Саши не было общего языка с собственным отцом, зато был со старым учителем, ибо природа, как известно, пустоты не терпит, особенно природа ребенка. К тому же, вопреки расхожему мнению, от перепроданных джинсов до воровства и грабежа далеко не один шаг.

— Все ясно, — сказал Сухов. — Парень побежал с пистолетом к Кригеру.

— В тот же вечер. Он прибежал советоваться, и Кригер, надо отдать ему должное, снова оценил положение очень верно. Пистолет у мальчишки он, конечно, отобрал. Оставлять его ему, когда парень в таком состоянии, было невозможно. Еще хуже — допустить, чтоб до пистолета снова добрался папа.

— Эх! — воскликнул с досадой Сухов. — Ну что за люди! Вот тут бы твоему Кригеру набрать 02…

Я посмотрел на него с некоторым сожалением. Все-таки постоянное общение с законом накладывает на людей определенный отпечаток.

— А Саша? — спросил я, — Кригер первым делом подумал про него. Во всей этой каше, которая заварилась бы, позвони он в милицию, мальчишка мог, пожалуй, свариться, а? Ведь правда, тут и спекуляция, и соучастие в разбойном нападении, разве нет? Иди потом доказывай…

Сухов пожал плечами.

— Вот видишь, — сказал я. — Даже ты сомневаешься. А Кригер сомневался втройне. Он на следующее утро спозаранку позвонил мне и Елину, попросил приехать немедленно. Парню он посоветовал как можно скорее скрыться из дому и ждать, пока он с моей помощью наведет ясность в этом деле. Елин ему был нужен, чтобы в случае чего помочь мальчику уехать куда-нибудь подальше и там устроиться на работу. Может, он допускал, что навести ясность все-таки не удастся. А скорее всего, просто понимал, что Саша теперь становится опасен этой шайке как свидетель, и боялся за его жизнь.

— Лучше бы он за свою боялся, — проворчал Сухов. Теперь настал мой черед пожать плечами. Что сделаешь, в этом был весь Кригер: меньше всего он думал о себе.

— Так ты считаешь, они искали парня, чтобы прикончить? — спросил Сухов.

— Я думал об этом. Мне кажется, у них на этот счет не было единого мнения: Латынин действительно очень любил сына. Он, видимо, еще надеялся его обработать, а Марат со Стариковым собирались действовать по обстоятельствам. Наверное, со мной у них потом была похожая ситуация: Марат настаивал на том, чтобы со мной кончать как можно скорее, а Латынин считал, вероятно, что можно попытаться обойтись без крови. Во всяком случае, я только этим могу объяснить, почему мне сначала меняли болты на колесах, а потом предлагали деньги и устраивали затею с псевдо-Уткиными.

— Как говорится, когда в товарищах согласия нет… — заметил Сухов. И потребовал: — Ладно, не отвлекайся. Рассказывай дальше.

В то роковое утро Саша занес в школу газету, к которой рисовал заголовок, и вернулся домой за вещами. Перенеся телефон к себе в комнату и плотно прикрыв дверь, он решил последний раз позвонить Кригеру. А когда положил трубку, дверь распахнулась, и в комнату вошел отец.

Конечно, он подслушивал — это совершенно резонно в его положении: после вчерашних откровений следить за каждым движением сына. Но даже для него услышанный разговор был слишком большой неожиданностью. Виктор Васильевич бросился на Сашу вне себя, от всей его сонной аристократичности не осталось в тот момент и следа. Ну а мальчику в его состоянии хватило бы, наверное, и меньшего напора: через минуту отец знал про Кригера. Он схватил сына за ворот рубашки и с размаху шмякнул об стену. Он бы ударил его еще и еще, потому что был, кажется, в состоянии полного аффекта, но Саша вывернулся, бросился к двери и выскочил из квартиры. А Виктор Васильевич Латынин остался один на один с собой и с ясным пониманием, что сейчас, в эти минуты, под угрозой краха находится не просто его план, а вся жизнь…

— Дальше, — коротко бросил Сухов.

— Что дальше? — удивился я. — Неужели не ясно? Он пошел и убил Кригера.

— Пошел и убил, — повторил за мной Сухов в задумчивости. — А как?

Он поднял на меня глаза. Мне не нравились ни его тон, ни выражение лица. Как будто он еле сдерживался, чтобы не фыркнуть. Что-то у него было на уме, о чем он мне не говорил. Но я принципиально решил пока сам ни о чем не спрашивать.

— Как? — снова спросил Сухов.

И я вспомнил это юркое словечко, разбудившее меня наутро после убийства. Теперь я мог ответить на этот вопрос.

Нет, не мгновенное озарение посетило меня на сей раз. Тяжело, с натугой вытаскивал я цепь событий из мутной тины этой истории. Мне понадобилось связать между собой легкую тень, мелькнувшую по стеклу двери, ведущей к мусоропроводу, где мы курили с Кругляком, и женщину, вошедшую ко мне в лифт на четвертом этаже, со всем, что я узнал от Саши. Теперь все кажется таким ясным: лифт, идущий вниз, останавливается на каждом этаже, где нажата кнопка вызова! А с площадки от мусоропровода можно засечь, когда человек вышел из квартиры и направился к лифту.

Думаю, убийца позвонил Кригеру и предложил спуститься вниз, обсудить кое-что на нейтральной почве, а сам затаился возле мусоропровода, как паук, поджидающий добычу. По стеклу скользнула тень, и он бросился по лестнице вниз, на пятнадцатый этаж — нажимать кнопку.

Двери открылись. Кригер стоял перед ним, все еще улыбаясь. Убийца ударил его в сердце — что это было? нож? заточка? — и нажал на первый этаж, точь-в-точь как до него это сделал младший Кругляк. Двери закрылись. Ни я, ни стоявшие рядом со мной женщины так и не заметили этой секундной задержки цифры 15 на световом табло. Лифт спускался вниз.

И все-таки убийца просчитался: смерть Кригера не решила всех проблем. Парень скрылся неизвестно куда, а Эрнст Теодорович успел рассказать все Елину, чей телефон дал заранее Саше, и вызвать меня.

Тут, правда, шайка получила временную передышку. Они, вероятно, исходили из того, что Саша не пойдет сам доносить в милицию на отца, пусть даже на такого. Я еще пока толком ничего не знал: эти гады одно время возлагали на меня определенные надежды. А Елин… Саша дозвонился до Елина только в пятницу, а в субботу или в воскресенье Елин упал им как снег на голову.

Ах, здесь им повезло! Как жестоко, как непоправимо им повезло! Елин, благородный и самолюбивый Елин, упрямый и так бездарно самоуверенный Елин бросился на всю шайку один — и погиб. Я не знаю пока — но обязательно узнаю! — как это случилось. Уверен я в одном: он погиб, как солдат, в бою.

Наконец дошла очередь и до меня. Латынин предложил мне деньги — я отказался. Виктор Васильевич опасался, конечно, совсем не того, что его фамилия попадет в газету. Он смертельно боялся, как бы я не нашел Сашу. Я отказался — и он придумал этот спектакль. Вероятно, навело на мысль похищенное у меня удостоверение. В принципе расчет был верным: если бы затея удалась, мне на какое-то время стало бы не до других дел. Впрочем, и здесь вышла ошибка: не учли, что я могу связать убийство Елина с Сашей и таким образом все-таки найду его. Но так или иначе, а план в Крылатском провалился, и Марат решил со мной покончить. Но я выскочил, и тут им всем окончательно не повезло.

— Замечательно! — воскликнул Сухов, как мне показалось, на этот раз искренне. — Особенно насчет черной лестницы — тут ты просто молодец. И в общем-то всю их психологию ты довольно точно воспроизвел.

Мне снова не понравился его тон. На этот раз он был преувеличенно восторженный, что ли. И я сказал:

— Не морочь мне голову. Я чувствую, ты что-то знаешь еще.

— Я мно-о-го чего знаю, — уже откровенно насмешливо протянул Сухов и вдруг спросил серьезно: — А вот ты мог бы убить человека?

— В каком смысле? — растерялся я.

— В прямому — ответил он жестко. — Но не на фронте, не в бою, в вот в такой ситуации, как у Латынина?

Я пожал плечами. Сухов заговорил, снова глядя куда-то поверх моей головы:

— В главном ты прав: Латынина-папу сгубила страсть ко всем этим панкам. Вещички его сгубили, которые он всю жизнь собирал и копил. А вот в остальном ты ошибся. Картинка у тебя вышла, конечно, душераздирающая: папа-преступник развращает собственного сына! Любите вы, пишущая братия, такие картинки… А на деле все было проще. Но и страшнее. Началось с того, что Латынин купил у Марата несколько вещей, которые перепродал весьма солидным людям, а те оказались краденными. Дальше — больше, отступать некуда, замочек-то и защелкнулся. Артист был нужен Марату — как наводчик и для сбыта одновременно, и он взял его мертвой хваткой, уж это-то он умел…

Здесь Сухов неожиданно зло выругался.

— Про Марата разговор особый. Это зверь редкостный, каких мало. И будет теперь еще меньше, — жестко добавил он. — А что до Латынина… Ты прав: сына он любил очень. Вот поэтому он и боялся больше всего на свете, как бы парень не узнал. Понимаешь ты? Тут драма была почерней той, что ты тут мне нарисовал. Ему перед сыном было страшнее оказаться преступником, чем даже перед законом. И Марат это понял. Он понял это, зверюга, и взялся за парня — так же, как раньше за папу. Мертво. И если бы не твой Кригер… Вот так, — подытожил он после паузы. — И Латынин не разыгрывал изумления, услышав от мальчишки про Марата: он действительно был изумлен и растерян. Думаю, он в эти дни столько всякого пережил, сколько за всю жизнь ему не доставалось…

«Ай да Сухов!» — восхитился я, мысленно принося ему свои извинения. А вслух спросил:

— Постой, а ты откуда все это знаешь? Латынин умер, неужели Марат так быстро стал рассказывать? Сухов отрицательно покачал головой:

— Как ты думаешь, зачем Латынин назначил тебе встречу у парка культуры?

— Почем я знаю? Может, деньги опять хотел предложить, может попытаться что-нибудь выведать про Сашу. Сухов снова качнул головой:

— Век будешь гадать — не угадаешь. Он нес тебе письмо.

— Письмо? — поразился я. — Мне?

— Для Саши. Он ведь знал, что в конце концов ты его найдешь. Он все понял, когда до него дошло, что Марат и вся гопкомпания задержаны. Там, в этом письме, такое… Неудивительно, что у него сердце не выдержало. Он только казался сильным, этот артист, а на самом деле слабый был человек.

— Покажи! — чуть не крикнул я и, кажется, даже протянул руку. Еще бы: вот это журналистский материал! Но Сухов улыбнулся ласково, а ответил жестко:

— Нельзя. Это теперь документ, он у следователя в сейфе. И вот еще что: Латынин Кригера не убивал. Соучастником был, конечно, а убийцей — нет. Кишка тонка.

— А кто же? — совсем растерялся я. Сухов все так же ласково улыбался. Теперь, кажется, настал его черед баловаться театральными эффектами:

— Помнишь, ты у старушек выяснял, не было ли перед подъездом елинской машины? Мы тут тоже провели свое… исследование. В то время как ты вытаскивал Кригера из лифта, за два квартала от дома стоял пустой автомобиль марки «Жигули», третья модель, номер 79–77. Тебе случайно это ни о чем не говорит? Все, — замахал он рукой, увидев, что у меня на лице тысячи вопросов, — больше ничего тебе сказать не могу, об остальном догадывайся сам. Ты ведь у нас человек с воображением, а?

Конечно, можно было бы и обидеться на последний выпад, но почему-то совершенно не хотелось. Подписывая мне пропуск, Сухов спросил:

— Где сейчас мальчишка? Ты учти, он понадобится нам как свидетель.

— Пока у меня. Я тут комнату снял.

— Что он намерен делать?

— Во всяком случае, домой, к мачехе, возвращаться не собирается. А там — посмотрим.

32

Нина вытащила в коридор два тюка с моими вещами. Я в последний раз прошелся по квартире, собирая всякие принадлежащие мне мелочи. В ванной я заметил на полке мужские бритвенные принадлежности. Сухов выполнил-таки свое обещание, разузнал, кто владелец той новенькой «пятерки», и теперь я знал, что Нинин Марат — дамский закройщик, причем очень модный.

— Хорошая комната? — спрашивала Нина с деланным участием.

— Отличная! — отвечал я.

— По-моему, ты счастлив? — удивлялась она.

— Конечно! — восклицал я. — У меня теперь даже есть ребенок!

— Какой ребенок? — неприятно поражалась она.

— Не волнуйся, — отвечал я со смехом. — Этот ребенок не от тебя. К тому же он довольно большой.

— Вот видишь, как хорошо, что мы разошлись, — говорила она убеждающе, хотя убеждать меня не было необходимости. Сегодня днем мне на работу позвонила одна моя знакомая и сказала всего два слова:

— Бабушка уехала!

Так что я действительно был счастлив.

Жаль, конечно, что Завражный опять на этой неделе останется без судебного очерка. Начинается следствие, и по закону посторонним вход туда запрещен. Но я знал, что, когда придет время, — материал появится. И будет он не только о преступниках. Он будет о Кригере, о Елине, да, пожалуй, обо всех нас. По крайней мере, заголовок для него я уже придумал:

«МОЖЕТЕ НА МЕНЯ ПОЛОЖИТЬСЯ».

― НЕУСТАНОВЛЕННОЕ ЛИЦО ―

1

«Фотография» за углом направо. Но, выйдя из подъезда, мы обычно бежим налево, чтобы солнце не било нам в глаза Мы бежим вдоль высоких витрин универмага, набирая скорость, стараясь перегнать наши отражения, и, как всегда, Антону это удается первому. Кончается витрина, мы снова сворачиваем налево, подныриваем под поручнем (вернее, я подныриваю, Антон лихо перепрыгивает) и, резко сбавив темп, семеним теперь по дорожке пыльного сквера. Мы горожане, мы живем среди механизмов и поэтому норовим урвать максимум кислорода — пробегая среди чахлых деревьев, мы стараемся дышать полной грудью. Впрочем, мы, конечно, понимаем, что это всего лишь иллюзия.

Сквер обрывается памятником (ради которого, боюсь, он и был тут разбит), и начинается самый неприятный отрезок пути: четыреста метров людного проспекта. Их хочется миновать поскорее, но это не так-то просто. Бежать приходится по самой кромке тротуара между потоком людей и потоком машин. Антон здесь уже не рискует больше вырываться вперед, а предпочитает держаться в кильватере за мной. Чаще всего мы не выдерживаем и слабовольно заскакиваем в арку между булочной и аптекой, Режем угол через двор и быстрее, чём нам положено, оказываемся на тихой улочке, в конце которой, перед самым поворотом к дому, отсвечивает на солнце вывеска «Фотография».

Мимо этой вывески мы уже не бежим, а идем спортивным шагом, я привожу в порядок дыхание, поднимаю и расслабленно бросаю руки, краем глаза посматриваю, как в окружении прилизанных, раскрашенных, готовых хоть сейчас рекламировать что угодно, толстощеких детей, бравых вояк, пышноволосых девиц и даже одного классически курчавого негра перебирает за своим столом пакетики с фотографиями, отпуская очередного клиента, худенькая курносая приемщица. Фраза получилась раз в пять длиннее описываемого момента. Вдох, выдох — и мы уже за углом.

Но только не сегодня. Во-первых, не получится толком дыхательной гимнастики, потому что в левой руке у меня целлофановый пакет с формой. А во-вторых, я не собираюсь, как обычно, пройти мимо. Мне надо сфотографироваться.

— Жди здесь, — сказал я Антону, и он с удовольствием уселся на асфальт, свесив на сторону язык. Я толкнул дверь и вошел внутрь. Как видно, не одного меня посетила удачная мысль произвести эту процедуру до начала рабочего дня. Передо мной на стульях сидела очередь человека в три, я пристроился с краю и от нечего делать впервые за полтора года рассмотрел предмет своего скромного любопытства, так сказать, в натуральном виде.

Ошибается тот, кто подумает, что я сейчас расскажу, как долгие месяцы платонически влюбленный болван бегал мимо, не решаясь толкнуть дверь. Если я и болван, то все-таки не настолько. Наверное, влюбившись по-настоящему, я бы столько времени не ждал. (Хотя рассуждение вполне теоретическое, ибо за двадцать восемь лет жизни ничего подобного со мной пока не случилось.) И вообще никакой трогательной истории здесь нет. Есть я, более или менее молодой, более или менее холостой, более или менее стеснительный паренек, который в буквальном и переносном смысле бегает с утра до вечера по этому сумасшедшему, бедному кислородом городу. Просто все мои редкие романы начинаются, как правило, не по моей инициативе и заканчиваются на удивление быстро и легко, обычно сопровождаясь обоюдным разочарованием. А вот фантазии более жизнестойки.

Почему нельзя себе представить, что симпатичный клерк, живое курносое лицо в царстве глянцевых изображений, одинока, может быть, даже несчастна? Вдруг и она тихо мечтает повстречать на своем пути настоящего мужчину, обладателя какой-нибудь мужественной профессии? Как замечательно все могло бы получиться, если бы в один прекрасный день счастливый случай дал нам возможность разговориться! Например, она заведет себе собаку, которая подружится с моим Антоном. «Ах, какой очаровательный песик! Это дворняжка?» И я снисходительно начинаю объяснять, что Антон — на самом деле благороднейших кровей пес. Что это бигль, низкорослая английская гончая, редкая в наших краях порода, которой уже тысяча лет. А там слово за слово….

Но нет у нее собаки.

Уж, наверное, мой друг Северин ждать не стал, через пять минут сидел бы у нее на столе, что-нибудь рассказывал, а она бы заливалась от хохота. Но что до меня, я и под расстрелом не придумаю, как завладеть вниманием женщины, если, конечно, этого не требует служебная необходимость. Ну что мне, удостоверение ей показывать? «Уголовный розыск. Не хотите вечером в кафе сходить?» Тьфу!

— Три на четыре, — сказал я, когда подошла моя очередь. Даже не подняв головы, она бесчувственно приняла деньги и выписала мне квитанцию. И все время, что я под неприязненным взглядом фотографа, мрачного типа с ушами, похожими на крылья, суетливо вытаскивал из пакета и надевал на себя рубашку, галстук, форменный китель, усаживался на стул, делал «лицо», поднимал подбородок и ждал, когда вылетит птичка, в голове моей, словно рыба в проточной воде, стояла на одном месте, слабо шевеля плавниками, самоутешительная мысль: с равной вероятностью эта не слишком приветливая приемщица может оказаться полной дурой или, того хуже, стервой. Так стоит ли горевать о том, чего никогда не узнаешь?

На такой философской ноте начался этот июльский денек. Кто-то сказал, что счастье — это когда утром хочется на работу, а вечером домой. Я и в метро продолжал философствовать, размышляя над тем, что если домой меня по вечерам пока тянет не слишком, то по утрам на работу хочется почти всегда. Значит ли это, что я хотя бы наполовину счастлив?

Когда я открыл дверь в нашу комнату, Северин сидел, подперев лоб рукой, и, как я сразу определил, потихоньку доходил. Дама шестидесятых размеров, вся, как елка, в позвякивающих серебряных монистах, растекшись по столу необъятным бюстом, что-то нежно рокотала ему в лицо. Я вошел на фразе:

— Вы обязаны меня понять: с тех пор, как мне стало известно, что мой муж изменяет мне с какой-то продавщицей, я тоже получила моральное право…

— Моральное лево, — вяло вставил Северин, поднимая на меня страдальческие глаза.

Дама отпрянула от него, мучительно пытаясь понять, что он имел в виду. По груди ее пронеслось легкое цунами. Быстро оценив ситуацию, я влез в паузу официальным голосом:

— Станислав Андреевич, вы не забыли, у нас совещание?

Взгляд, которым эта суфражисточка меня наградила, не поддается описанию. Я ощутил прилив солидарности с ее неведомым мужем. Но главный удар ждал меня впереди, когда она поднялась во весь рост; оказалось, что моя голова едва достает ей до плеча! Получив у Стаса подписанный пропуск, она метнула в мою сторону последний заряд презрения и пронеслась к двери, чуть не сбив меня воздушной волной, как электропоезд в метро.

— Молоко надо давать на такой работе, — проворчал Северин, разминая затекшие члены. — Это, между прочим, тебе не фунт изюму — зам директора торга! Идет свидетелем по делу Голуба. А по одному эпизоду — молчок. У нее, видишь ли, интрижка с соседом по подъезду, она дома оказалась в неурочное время. Уркаганов колоть легче, ей-богу!

В дверь бухнуло с той стороны, и в комнату спиной вошел Комковский. Цепляясь за углы, он потащил по проходу что-то тяжелое и неудобное, донес до своего стола и со стуком водрузил посередине. Потом отошел в сторону, и мы увидели здоровенную деревянную кадку с землей, из которой произрастало отнюдь не экзотическое на вид зеленое растеньице с троякоперистыми листьями. Отчетливо запахло то ли петрушкой, то ли сельдереем.

— Вот молодец, Игорек, — преувеличенно обрадовался Северин. — Я давно думал, чего у нас в комнате не хватает? Зеленых насаждений!

Комковский неопределенно хмыкнул, упал на свой стул и зашарил по карманам в поисках сигарет.

— Хорошее дело, — подхватил я. — Вон ребята из четвертого отдела на подоконнике китайскую розу вывели, говорят, цветет раз в двадцать пять лет, к самой пенсии поспевает. А Никитин из седьмого, тот больше карликовыми пальмами балуется, половину Московского уголовного розыска уже ростками обеспечил, так на них, знаешь, какой спрос… В очередь люди записываются!

— Кончай трепаться, — прервал меня Комковский, обдавая растение струёй дыма. — Дописал отчет?

— Дописываю.

— Игорь Федорович, а правда, что это? — робко спросил Северин. — Вы, конечно, как старший группы можете не отчитываться перед подчиненными, но, может быть, для общего развития…

Стас обожает подкалывать Игоря на предмет его начальственного над нами положения, но Комковский стоически не обращает внимания.

— Прежде всего, — сказал он, воздев назидательно палец, — это вещественное доказательство, необходимое для проведения соответствующей экспертизы. И обратите внимание, юноша, что старший группы, как вы изволили выразиться, не поленился смотаться за ним в ботанический сад и припереть его сюда на своем горбу!

Тут только я увидел, что в землю рядом с растением воткнута табличка с латинской надписью, и заметил:

— За таким делом можно было и водителя послать.

Игорь презрительно на меня зыркнул и продолжал как yи в чем не бывало:

— Это, так сказать, с точки зрения юридической. А с ботанической… — Он извлек из кармана бумажку и стал зачитывать, будто речь шла о кличках матерого уголовника:

— Вех, он же вяха, он же болиголов, он же водяная бешеница, он же мутник, он же гориголова, кошачья петрушка, собачий дягиль, свиная вошь…

— Ничего себе названьица, — рассмеялся Северин.

— А по-научному, — продолжал Комковский, — кониум макулатум, или цикута вироза. Ядовитое растение из семейства зонтичных, встречается на болотах, по берегам озер и прудов.

— Короче, травка-отравка, — сказал я, усаживаясь за свой стол и придвигая к себе машинку с недопечатанным отчетом. — Только боюсь, Игорек, никто за этим в очередь записываться не будет. По крайней мере, в нашем управлении.

— Вот именно, — сказал Комковский значительно.

— Ну, сейчас нам Игорь Федорович поведают жуткую историю в духе Конан Дойла, — жизнерадостно объявил Северин и спросил, вполне натурально обмирая: — Этот цветочек послужил орудием убийства, да?

Я оторвался от машинки и сказал назидательным тоном, передразнивая Комковского:

— Яд, юноша, согласно учебнику криминалистики, есть средство для убийства. Но орудием здесь вполне могла послужить кадка.

— Вам бы все хиханьки да хаханьки, — не реагируя на наши шутки, сказал Комковский, — а между прочим, помните, в позавчерашней сводке было отравление неизвестным ядом? В Купцовском? Я как раз дежурил, мы на него выезжали. Мужик пришел домой пьяный и через полчаса умер. Так вот, местные, из отделения, вчера уже выяснили, с кем он выпивал. Нашли дружка его, и тот рассказывает: решили они, дескать, распить бутылочку на бережку прудика, закусили, конечно, конфеткой, занюхали мануфактурой. А покойничек и говорит: зажевать бы чем, чтобы подруга жизни сразу не унюхала, а там завалюсь спать — и порядок. Ну и зажевал… Вот мы туда, на бережок, и свозили сегодня одного профессора ботаники. Он нам сразу на эту гадость указал. Ци-ку-та… — произнес Игорь с отвращением.

— Цикута, цикута, — пробормотал я, пытаясь поймать какое-то давнее воспоминание, и поймал: — Это ведь Сократ, кажется, отравился цикутой, а?

— Точно, — подтвердил Северин. — Выпил чашу.

— Ох уж эти мне университетские! — покрутил головой Комковский. — Все знают! А вот как сделать, чтобы никто у нас больше этой цикутой не отравился, знаете?

Я пожал плечами, а Северин спросил с удивлением:

— Откуда она в Москве-то взялась? Раньше ведь ее не было?

— Раньше много чего не было, — проворчал Комковский. — Тут руководство придумало на телевидение обратиться, в программу «Здоровье» и в газеты. Вот я не знаю, — он задумчиво почесал подбородок, — хорошо это будет или не очень?

— Не очень, — уверенно сказал Северин. — На кой черт надо на всю страну рекламировать орудие… то бишь средство.

— Ну нет, — протянул Комковский. — Я, например, совсем не об этом думал, а о том, как бы среди чересчур нервных мамаш паники не случилось. А что до всяких орудий… И средств, — он скосил на меня глаз, — так по твоей логике. Стас, можно дойти до того, что топоры перестать в магазинах продавать, так, что ли?

— Ну, ты махнул, Игоречек, — не удержался я. — По твоей логике выходит, что можно пистолеты свободно продавать. Как в Америке. А там, говорят, по статистике чуть не каждую минуту кого-нибудь убивают.

— Нет, — упрямо замотал головой Комковский. — По моей логике так не выходит. Это вы ее в другую сторону раскручиваете. Что пистолеты продавать свободно нельзя, меня убеждать не требуется: легкодоступность, конечно, ведет к преступлению. Но я-то о другом говорю. Когда мы на банках с крысиным ядом пишем: «Опасно для жизни!», мы этим не преступникам средство указываем, а бережем всех остальных нормальных граждан, и особенно детей, от несчастных случаев.

— Но если даже на миллион нормальных попадется хоть один ненормальный… — возразил, но без прежнего энтузиазма, Северин.

— Брось! — рубанул Комковский. — Убийство — всегда патология. Если не в медицинском смысле, так в социальном наверняка. Я даже не беру случаи, когда из мести или там из ревности, в состоянии аффекта. Но корыстное… — Тут Игорь снова назидательно воздел палец. — Если человек за деньги, за барахлишко или ради иной какой своей пользы другого жизни лишает… Если он дошел до этого, всей своей жизнью поганой до этого дожил, тут никакая твоя профилактика ни к черту не поможет: он и орудие найдет и средство. И тогда останется только одно.

Комковский, большой любитель дешевых эффектов, замолчал. Но мы с Севериным давно уже на его штучки не покупаемся и потому сидели, набрав в рот воды. Наконец я сжалился над ним и спросил:

— Ну что, что останется?

— Только одно, — торжественно повторил Игорь, делая вид, что не замечает моей снисходительности. — Послать знаменитых сыщиков капитана Северина и старшего лейтенанта Невмянова, чтобы они отловили его как бешеного пса.

Несколько секунд мы сидели молча, так сказать, держали паузу.

— Да-а, сильное средство, — наконец согласился Северин. И вдруг ни к селу ни к городу брякнул: — Ас утра в парткоме билеты на кинофестиваль давали, вот так-то.

Видимо, на наших с Комковским лицах все было написано достаточно ясно, потому что Стас не стал нас терзать и сказал, скромно потупившись:

— Я, впрочем, позаботился о товарищах, взял на нашу группу шесть билетов сегодня на вечер. Первый фильм — Перу, второй — Англия. Гоните денежки.

Я полез в карман, а Северин не удержался, добавил:

— Хоть мне и не очень понятно, зачем нашему другу Невмянову может понадобиться второй билет.

Это, конечно, прозрачный намек на то, что недавно очередная женщина, в отношении которой я строил далеко идущие матримониальные планы, сказала мне, что лучше будет возвращаться по вечерам домой одна, чем в сопровождении такого занудного блюстителя порядка, как я. Не знаю, может, я не Северин, которого просто обожают все секретарши, продавщицы и официантки и которого даже одна спекулянточка на днях назвала «очаровашкой». Но — занудой себя тоже не считаю. У Северина, правда, есть на сей предмет собственная теория. Он уверяет, что пока я каждую женщину рассматриваю с точки зрения, годится она в жены или нет, все они будут считать меня занудой. Женщины, говорит Северин, не любят, когда в отношении них строят матримониальные планы. Они любят строить их сами.

Но я с ним не согласен. По-моему, мне элементарно не везет. И значит, теория вероятности работает на меня. Я уже хотел возразить ему что-нибудь язвительное в духе наших обычных словесных перепалок, но не успел. Зазвонил телефон. Игорь снял трубку.

— Комковский. Да, на месте. Где? Записываю, так, так… Он положил трубку и посмотрел на нас.

— Игорь, — сказал я быстро, — у меня еще отчет не дописан.

— После допишешь, — ответил он жестко и подтолкнул мне через стол бумажку с адресом. — Район, который вы, товарищ Невмянов, изволите успешно курировать. Накаркали… Обнаружен труп молодой женщины с огнестрельным ранением. Комаров приказал, чтобы ехали вы оба.

Мы с Севериным переглянулись. Да, огнестрельное ранение — это вам не алкаши в подворотне подрались. Это ЧП.

— И поторапливайтесь, а то он сам туда собирается. Неудобно будет, если зам начальника МУРа приедет раньше, чем сыщики, а?

Мы уже стояли в дверях, когда Комковский вдруг крикнул: «Стоп!»

— Билетики в кино можете оставить мне. Не пропадать же добру…

Он был весь сплошное участие и сострадание.

— Вот видишь, Стас, — сказал я, спускаясь вслед за Севериным по лестнице, — ты боялся, что я не буду знать, куда деть второй билет. А я и первый пристроил!

2

Полгода назад нам на отдел выделили «Жигули» без водителя. Не думаю, что права имелись в этот момент у одного Северина, но можете не сомневаться, что закрепили машину именно за ним. Похоже, его обаяние распространяется даже на наше руководство.

Июльское солнце раскалило не только крышу, но, что гораздо хуже, еще и сиденья автомобиля.

— Не мог, что ли, в тень поставить? — недовольно поинтересовался я, вертясь как грешник на сковородке.

— Одним надо место под солнцем, другим в тени, капризные вы все, — раздраженно бормотал Северин, дергая ручку переключения скоростей, подавая назад, разворачиваясь и выезжая на Петровку. — У меня, между прочим, сегодня на семь тридцать встреча назначена с одной пианисткой возле консерватории, для чего, думаешь, я эти билеты вышибал? Девочка-экстракласс, а я не знаю даже, как ее теперь предупредить.

— Позвони в консерваторию, — посоветовал я. — Скажи, брат, или лучше, дядя.

— Какой умный! — восхитился Северин. — Что ж ты думаешь, я у нее фамилию спрашивал? Это ты бы небось первым делом анкетные данные выяснил, вплоть до родственников за границей!

— И как видишь, был бы прав, — кротко заметил я. Давным-давно, лет сто назад, на первом курсе мы со Стасом мечтали, что станем адвокатами. То есть я еще сомневался, не заняться ли мне научной работой где-нибудь в институте права, но Стас, тот был уверен — только адвокатом! Имена Плевако, Спасовича, Карабчевского и Урусова кружили нам головы… Я удивился этому неожиданно всплывшему из глубины воспоминанию, но тут же сообразил, зачем услужливая не в меру Мнемозина подсовывает мне его. А ведь и впрямь, не случись тогда этой дурацкой мальчишеской истории с портретом подонка Кошкодамова, нас не выперли бы с юрфака. И сейчас, быть может, мы, окруженные всеобщим уважением, сидели бы на своем месте в зале суда, с умным и ироничным видом слушая прокурора, сами готовясь произнести блестящую защитительную речь…

Я искоса кинул взгляд на сердито насупленного Северина. Дуйся, дуйся! Идея-то с портретом была твоя! Нет, сама по себе она хорошая была идея, благородная. (Хотя теперь я все сделал бы иначе.) Но с факультета нас понесли. И когда мы уже паковали чемоданы, причем — в буквальном смысле — собрались в Приморье, устраиваться матросами на траулер, мысль остаться и пойти работать в милицию, постовыми в отделение, пришла в голову тебе же, Стасик! Вот почему сегодня мы не сидим в удобном адвокатском кресле, не прокладываем по карте курс на Азорские острова (мое представление о романтике), а сломя голову несемся по жаре неведомо куда искать неведомо кого, неведомо из-за чего совершившего страшное преступление. Несемся, подозревая, что в ближайшее время нам будет не до отдыха, а тем более развлечений. Так что, не обессудь: придется пианистке поискать себе другого кавалера.

Справившись у прохожих, Северин свернул в подворотню и, осторожно объезжая какие-то рытвины, траншеи, нагромождение труб, покатил по широкому московскому двору, окруженному разномастными и разнокалиберными зданиями. Дом, нужный нам, стоял в глубине, заслоненный старыми корявыми тополями, и имел совершенно нежилой вид. За слепыми грязными окнами, кое-где с выбитыми стеклами, не было ни занавесок, ни абажуров, подъезд зиял сорванной с петель дверью.

Пейзаж оживляли только «канарейка» из отделения и наш «рафик» с Петровки, на котором прибыла дежурная бригада. Несколько женщин, ребятишек и один старичок молча стояли вокруг. Мы вышли из машины и вошли в парадное. Старший сержант, сидящий на ступеньках, при виде нас вскочил и надел фуражку. Мы показали свои удостоверения.

— Третий этаж, направо, там увидите, — отрапортовал он.

По сравнению с улицей на лестнице было прохладно, почти сыро и совершенно темно. Мы поднимались, осторожно держась за перила, нащупывая ногами каждую ступеньку.

— В такой обстановке просто грех кого-нибудь не прихлопнуть, — проворчал Северин. — Хоть бы переноску догадались повесить.

На площадке третьего этажа стояли и курили зам по розыску из отделения Дима Балакин и с ним кто-то из его сыщиков. Я молча пожал им руки, а Северин сурово сказал:

— Лестницу осветите. Сейчас Комаров приедет, ух, он вас! — и пошел в распахнутую настежь дверь квартиры.

Здесь освещения хватало: стояли две лампы на треногах. Из одной двери выпадала полоска дневного света, слышались гулкие голоса.

Это, конечно, была коммуналка — длинный коридор, где-то вдалеке заворачивающий направо, с двух сторон ряды комнат. Все как в моем детстве — не хватало только велосипеда на стене.

Наша комната была первой от входной двери, а там, за поворотом, в глубине лабиринта жил минотавр. Звался Он Сережкой Алексеевым, был старше меня на пять лет и так отравлял мои юные годы, что я лет в восемь всерьез подумывал бежать в Ленинград, к дяде по отцу, даже стал копить продукты на дорогу. Отпетая шпана, гроза района, Сережка внушал страх даже взрослым: помню, с какой опаской относилась к нему мать, запрещала ему даже заходить в нашу комнату, боялась, как бы он чего-нибудь не стырил. С тех пор как он впервые обратил на меня внимание, мне не было больше покоя. Даже не будучи в дурном настроении, он походя отвешивал мне в коридоре щелбаны и «сайки», отрабатывал на моей макушке «пиявки» и «горяченькие». Иногда, правда, он ограничивался угрозами, но не бескорыстно: за каждый непробитый щелбан я должен был утащить у матери сигарету. Если он требовал пять сигарет, а я притаскивал три, два щелбана все равно полагались. «Когда его только в колонию заберут?» — сердито и недоуменно спрашивали все вокруг. И я, уловив в этом вопросе свою надежду, тоже начал тайно мечтать, вжимаясь в углы коридора от несущегося мимо мучителя: «Когда же, когда?» В конце концов, что вполне естественно, я дождался: Сережку забрали, и больше мы его никогда не встречали, потому что через год переехали в отдельную квартиру. Так что, наверное, по старику Фрейду, с чьими трудами я познакомился много лет спустя, вышло бы, что мое теперешнее занятие, цель которого в конечном итоге та же — изолировать от нормальных людей опасную личность — уходит корнями в далекое, не слишком розовое детство. И значит, Северин, Кошкодамов и Азорские острова ни при чем: давным-давно судьбой предопределено мне быть милиционером…

Комната, куда мы зашли, была большая, с двумя высокими окнами, а оттого, что без мебели, казалась еще больше. Здесь находилось человек пять-шесть, среди них следователь прокуратуры, дежурный по МУРу Володька Саробьянов и судмедэксперт Макульский. Слева от входа лежала, высунув длинный язык, красавица-овчарка. Проводник сидел рядом с ней на корточках. А в дальнем углу притулилась, как мне показалось в первый момент, кучка цветастого тряпья.

— Ну что ж, — сказал, увидев нас, следователь, — все в сборе, начнем, благословясь. — И кивнул Саробьянову: — Вот вам бланк, пишите: «Женский труп неустановленного лица обнаружен в 9 часов 50 минут на третьем этаже четырехэтажного здания, находящегося под капитальным ремонтом…» Я не слишком быстро? Нет? Тогда продолжим…

Я тихонько вышел на лестницу к Балакину.

— Кто обнаружил?

— Рабочий со стройки. — Дима ткнул пальцем куда-то вниз.

— А что его сюда принесло?

— Да они туг в одну комнату замок врезали, ну и что-то вроде каптерки устроили.

По освещенной радением Северина лестнице быстрыми шагами взлетел Комаров, кивнул нам хмуро и прошел в квартиру.

— Собачку применяли? — продолжал я расспрашивать. — Применяли, да что толку? Работяги здесь натоптали, она только на них и бросается.

Балакин безнадежно махнул рукой.

— Ну хоть вещи ее какие-нибудь?..

— Какие вещи? Лето в разгаре! Все, что есть, все на ней. Ни следов ограбления, ни попытки к изнасилованию…

— А сумка? — спросил Комаров, выходя на площадку. — Сумку ее нашли?

— Нет, — ответил Балакин. — Никакой сумки рядом не было.

— Что значит «рядом»? — еще больше нахмурился Комаров. — Вы бросьте эти неопределенные выраженьица. Коломна, вон, тоже рядом, по сравнению с Магаданом. Фонари у вас есть?

— Есть.

— Ну вот и выделите двух сотрудников, чтобы весь дом обыскали хорошенько. И собачку пустите по квартирам побегать, чего ей без дела сидеть…

Когда Балакин ушел выполнять приказание, Комаров повернулся ко мне.

— А ты чего стоишь как засватанный? Это ведь твой район, кажется?

— Мой, Константин Петрович. Да только начальства тут покуда и без меня хватает. Я гляжу, и прокурор районный здесь, и из РУВД сам зам по розыску. Уж про вас и не говорю… — добавил я смело.

— Но-но, — сказал Комаров предостерегающе, но не слишком строго. — На твоем месте я бы радовался, что столько опытных людей собралось, а не ворчал. Начальство откомандует и разъедется, а ты тут останешься вместе со своим другом Севериным и будешь работать, и будешь начальству этому самому докладывать, как работа у тебя идет. Мне в первую очередь…

Я прекрасно понимал, что Комаров прав. И не в том даже дело, что на всякое начальство есть другое, рангом выше, и оно в свою очередь будет снимать с подчиненных стружку, требовать отчета. А в том, что убийство — явление чрезвычайное, и до тех пор, пока мы убийцу не найдем, никому из нас покоя не видать — во всех смыслах. И сейчас, по горячим следам, очень важно не упустить ничего, ни одной возможности, ни одного направления, все детали закрепить в протоколах, в собственной памяти, отработать всех возможных свидетелей, а может быть — чем черт не шутит! — с ходу раскрыть или по крайней мере определить основную версию. Вот потому-то и понаехало сюда столько народу, и все мы будем пытаться сейчас сообща сдвинуть с места розыск, как телегу, застрявшую в грязи. Тут самое главное — первый рывок. Навались, ребята, все вместе, и-и-и-раз!

Так что вовсе я не ворчал, а просто интуиция и опыт подсказывали мне, что эту телегу мы вот так, одним рывком, скорее всего с места не столкнем.

— Потерпи, потерпи, я тоже считаю, что «раз-два и в дамки» тут не получится, — сказал Комаров, а я даже не удивился, что он знает, о чем я думаю. Комаров на моем месте проработал долгие годы.

— Комсомольская площадь рядом, Константин Петрович, — сказал, появляясь у меня из-за спины, Северин. — Да и Курский недалеко…

— Думаешь, «вокзальный вариант»?

Если преступник иногородний, приехал в Москву, совершил преступление и опять уехал, розыск усложнится. Да и убитая, окажись она какой-нибудь транзитной пассажиркой, добавит хлопот.

— Ладно, не паникуйте раньше времени, — сказал Комаров. — Работы вам так и так хватит. Пойдем с Макульским поговорим.

Судмедэксперт Макульский, маленький сухонький человек, рядом с высоким Комаровым казавшийся подростком, как раз заканчивал начатый следователем осмотр.

— …Других повреждений на трупе не обнаружено, — произнес он, когда мы подошли, снял очки и принялся их протирать, как бы давая понять, что больше ничего добавлять не собирается.

— Ну что у вас, Михаил Давыдович? — спросил Комаров. — Когда? И какой характер ранения?

Судмедэксперт неторопливо спрятал в карман кусочек замши, которым протирал стекла очков, сами очки сложил аккуратно в футляр и упрятал его в другой карман, а потом только посмотрел на Комарова. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Все вокруг вдруг задрожало, загрохотало, затарахтело. Мне, например, в первое мгновение даже показалось, будто что-то на нас сыплется сверху. В раскрытое окно повалил сизый дым. Макульский закрыл рот, страдальчески сморщился, я выглянул во двор и увидел, что это рабочие запустили свой компрессор. Балакин бросился вниз и через минуту, в продолжение которой грохот, как сумасшедший, метался по пустым комнатам, все смолкло.

Макульский обалдело потряс головой, но произнес так же спокойно и неторопливо, как протирал стекла:

— Сколько вопросов, и на каждый нужны точные ответы.

— Нужны, — подтвердил Комаров.

— А точные я пока не могу, — ворчливо продолжал судмедэксперт. — Точные только после вскрытия. Ночью прохладно было, с утра жара несусветная, а тут все учитывать надо. Я вам сейчас отвечу не так, а вы потом скажете: стар стал Макульский, на пенсию его пора. Ладно, ладно, — замахал он рукой, увидев, что Комаров собирается возражать, — сам знаю, что пора. Значит, так. Произошло это вчера, между 18 и 20 часами. Стреляли в висок, с близкого расстояния, но выходного отверстия нет, так что пулю вы получите. Никаких других следов насилия нет. Пока все.

— Ничего себе! — не удержался я. — Это что же выходит, он ее средь бела дня угрохал?

Макульский взглянул на меня снизу вверх и развел руками.

— Выходит так. Именно средь бела дня и именно, как вы изящно выразились, угрохал.

— Это при том, что во дворе полно народу, а в этом доме резонанс, как в пустой консервной банке! — продолжал я возмущаться. — Как же никто выстрела-то не услышал?

— В том-то и фокус, что резонанс, — пробурчал Северин. — Стройка: все время что-нибудь упадет, зазвенит, доска какая-то хлопнет.

Но меня почему-то эта подробность страшно разозлила. Я сказал:

— Нет, все-таки этот парень ба-альшой наглец!

Комаров на это усмехнулся и похлопал меня по плечу:

— Вот поймаешь, скажешь ему об этом в лицо. Пришел Балакин.

— Константин Петрович, тут мои ребята черный ход нашли.

Мы всей гурьбой двинулись за ним.

— Вот, — говорил Балакин, открывая одну из дверей, за которой после куцей площадочки сразу начиналась крутая узкая лестница. — Он в другой двор, на ту сторону выводит. И собачка здесь сразу след взяла, мы чуть ноги себе не переломали. Но до выхода на улицу добежала — и все, потеряла… Мы сейчас свет сюда перенесем, все хорошенько осмотрим. А так пока больше ничего…

Через час мы сидели в отделении в балакинском кабинете и обсуждали план работы.

— Отработку жилого сектора начали?

— Да, ребята пошли уже Участковые им помогают.

— С рабочими со всеми переговорили?

— Кроме одного. Прораб говорит, он заболел; К нему поехали уже. Остальные ничего не видели. Они работают-то в соседнем подъезде.

— Все кафе окрестные, рестораны — это вечером. Приметы женщины у всех есть?

— Раздали.

— Винный?

— До него два квартала.

— Все равно надо поговорить с постоянными клиентами. У них с пяти до семи самая сходка. Может, видели чего.

— Балакин, — сказал Комаров, — а как у тебя тут с мотелями?

— Район привокзальный, — усмехнулся Дима. — Есть маленько.

— Займись лично. Вместе с Невмяновым. А Северин пускай поработает с пенсионерами во дворе. У него хорошо получается.

План разрастался вглубь и вширь. Кое-какие его пункты выполнялись тут же: входили и выходили сыщики и участковые, отчитывались, получали новое задание. Начальство стало понемногу разъезжаться. Комаров сказал на прощание:

— До двадцати одного я у себя. И завтра первым делом зайдите ко мне, ясно?

Северин ушел к пенсионерам, а мы с Балакиным отправились проверять, как он выразился, «гостиничное хозяйство».

3

— Вон те два, на первом этаже, справа от подъезда. — сказал Балакин.

Несмотря на жару, окна были плотно закрыты и зашторены.

— А он нам откроет? — спросил я с сомнением.

— Нет, конечно. Притворится дохлым тараканом — и ни гугу, у него система известная: звонят в дверь — тишина, а он следит из окна в щелочку, кто выходит из подъезда. Знающий человек вернется, еще раз позвонит, если свой, заходи. Тут и бродяги могут обретаться, и деловые, и вообще всякие темные личности.

— А что, прижать-то не удается?

— Прижимаем потихоньку, — вздохнул Балакин. — Да все не так просто. Закон есть закон, основания нужны. У них ведь каждый раз — родственник на одну ночку остановился. Или, на крайний случай, друг детства. Но ничего, все они в конце концов попадаются на чем-нибудь. У воды быть, да не замочиться…

Мы подошли к дому и остановились под самыми окнами.

— Отойди-ка в сторонку, чтоб тебя видно не было, — сказал мне Балакин. — Сейчас мы его обмануть попробуем. — И пробормотав: «Любопытство сгубило кошку», он легонько отбарабанил пальцами по стеклу, а сам прижался к стене.

Целую минуту, наверное, никакой реакции не было. А потом занавеска дрогнула. Мы стояли возле самой стены, нас увидеть из окна было нельзя, а двор пустовал. Занавеска еще раз дрогнула и решительно поползла в сторону. Балакин выскочил вперед, как чертик из шкатулки.

— Данилыч, я тебя видел! — закричал он радостно, будто был водилой в пряталках. — Давай открывай!

За стеклом появилась физиономия хозяина, красная и недовольная.

— Открывай, открывай, — приговаривал Балакин. — Хоть раз в жизни проветришь свое помещение.

Шпингалет щелкнул, и Данилыч, оттолкнув створки, навалился грудью на подоконник. Я увидел, что это здоровенный мужик, косая сажень, то, что называется «будка», только изрядно заплывшая уже жирком. Вместо левой руки у него была культя, нежная и розовая.

— Чего тебе опять надо, ирод? — спросил он Балакина со страданием в голосе. Меня ему, кажется, по-прежнему не было видно. — Что ты, коршун, опять пришел больного человека, трудового инвалида терзать?

— Это как следует понимать «трудового инвалида», Иван Данилыч? — весело, не в тон ему, спросил Дима. — Ежели в смысле «инвалид труда», так ведь всей округе известно, что ты по пьянке под поезд свалился на станции метро «Красносельская». Ну а если в смысле того, что ты, несмотря на инвалидность, продолжаешь трудиться, так это уже вовсе вранье. Площадь государственную сдавать за денежки кому ни попади — не велик труд.

— Ты докажи сперва, — пробурчал Данилыч. — Чего надо?

— Поговорить, — душевно ответил ему Балакин. — Потолковать с тобой охота. Так ты бы пустил меня в дом, а? Нехорошо ведь человека на улице держать.

— О чем потолковать? — все так же хмуро спросил инвалид, не трогаясь с места.

— Да разве ты не слыхал? — удивился Балакин. — Женщину вчера в шестнадцатом доме убили.

— Слыхал. А я при чем?

— Да я и не говорю, что ты при чем. Но у тебя тут разный народ бывает. Может, слышал кто чего или видел?

— Ктой-то у меня бывает? — настороженно спросил Данилыч. — Никто у меня не бывает. Завязал я с этим делом. Как штрафанули вы меня тогда на пятьдесят целковых, так и завязал.

— Неужто и сейчас никого нет?

— Нету…

— Вот и пусти меня в дом, — простодушно резюмировал Балакин.

Но, увидев, что хозяин медлит, сказал уже серьезно и жестко:

— Ой, Концов, не шути со мной, ты меня знаешь!

— Да что вы все — «шути не шути», — примирительно заканючил Данилыч. — Отсюда, что ль, поговорить нельзя?

— Можно, но лучше в квартире, — гнул свое Балакин. Концов тяжко вздохнул, а Дима, отвернувшись ко мне. сделал страшное лицо, ткнул в сторону подъезда и показал четыре пальца. Я по стенке добежал по парадного, влетел туда и едва успел сориентироваться на полутемной площадке первого этажа, где тут квартира № 4, как осторожно приоткрылась дверь именно с этим номером.

Бочком, бочком из двери начал выползать небольшой человечек, но так до конца выползти и не сумел, потому что попал в мои объятия.

— Ой! — сказал он то ли от испуга, то ли от того, что я слишком сильно прижал его к себе: мне хотелось сразу понять, нет ли при нем оружия. Оружия не было, и я его отпустил, сказав тихо, но веско:

— Спокойно, уголовный розыск. Зайдите обратно в квартиру.

В прихожей было темно, я нашарил выключатель и, когда свет зажегся, увидел перед собой щуплую, белобрысую, трясущуюся личность с небольшим саквояжиком в руке.

— Документы, гражданин, есть у вас?

Он зашарил свободной рукой по карманам и извлек паспорт.

— Солдатов Валерий Николаевич, — прочитал я. Паспорт был прописан в Ярославле. — А в Москве какими судьбами?

— Заехал вот… на денек… к родственнику… — почти прошептал он.

— Давайте в комнату пройдем, — предложил я. Копцов обернулся к нам на шум, и Балакин, приподнявшись на цыпочки, заглянул в комнату.

— О! — воскликнул он, увидев Солдатова. — Вот это встреча. Подождите, я сейчас.

Через несколько секунд Дима был в квартире и говорил, указывая на Солдатова-.

— Рекомендую: Дрыночкин Семен Ильич, по прозвищу Дрына, 1952 года рождения, ранее судимый, квартирный вор-гастролер, разыскивается органами внутренних дел Ярославля, Владимира и Москвы. Это как минимум, — добавил он.

Я протянул ему паспорт на имя Солдатова. — И документы поддельные! — восхитился Балакин. — Я ведь его почему так хорошо знаю, — пояснил он мне. — Гражданин Дрыночкин у меня на территории в одной квартирке изволили пальчики свои оставить. Что же это ты так неаккуратно, Сеня, а?

Дрыночкин уныло пожал плечами и понурился.

— Ах ты, гнида, — неожиданно подал голос Данилыч, — а говорил, командировочный!

— Но-но, граждане, — сказал Балакин. — Это вы потом разберетесь, кто кому чего говорил. А пока придется у вас, гражданин Копцов, обыск сделать.

— У меня-то почему? — ахнул хозяин.

— Как почему? Воров к себе жить пускаете с поддельными документами и еще спрашиваете. Уголовный розыск имеет основания предполагать, что в вашей квартире могут находиться краденые вещи.

— А постановление? — сделал последнюю слабую попытку Концов.

— Будет постановление. Где тут у вас телефончик? Через час в присутствии понятых из внутренней полости дивана Копцова были изъяты две женские дубленки и одна ондатровая шапка.

— Ваши? — спросил Балакин.

Копцов молчал, уронив голову на грудь.

В стенном шкафу обнаружили большой чемодан, в котором оказался видеомагнитофон «Панасоник» и штук десять кассет с записями.

— Киношком балуетесь? А где же телевизор?

Рядом с чемоданом стоял новенький черный «дипломат».

— А это ваше?

На этот раз хозяин отрицательно покачал головой.

— А чье? — настаивал Балакин, крутя замки: «дипломат» не открывался.

— Вчера принес один… Сказал, пусть полежит…

— Что в нем, не знаете?

— Я в чужие дела не суюсь…

— Правильно. А вот мы суемся — работа такая. — Дима извлек из кармана перочинный ножичек, один за другим поддел замочки и откинул крышку. Даже я не удержался и присвистнул. Весь «дипломат» ровными рядами заполняли пачки пятидесятирублевок.

Я услышал, как за моей спиной клацнула челюсть, обернулся и испугался за Копцова: мне показалось, что сейчас его натурально хватит кондратий. Вор-гастролер Сеня Дрыночкин тоже, кажется, забыл в это мгновение обо всем на свете, даже о том, что сейчас его прямо отсюда повезут в тюрьму, глаза у него горели безумным светом.

Балакин взял одну пачку, поковырял пальцем, зачем-то даже понюхал. Когда он стал срывать банковскую обертку, я уже тоже знал, что будет внутри. Резаная бумага.

— «Кукла»! — радостно просипел Копцов.

— Да, — задумчиво подтвердил Балакин. — Но — на крупного зверя!

Быстро приподнимая пачки, он прикинул, сколько их, и удивленно выпятил губу.

— Тысяч на сто, не меньше! Это что ж такое надо было покупать: самолет?

4

— Господи, — картинно закатил глаза Северин, входя в кабинет к Балакину, — на что я трачу свой талант общения?

— Ну-ка, ну-ка, на что? — живо поинтересовался я. Но Северин адресовался не ко мне.

— Митенька, почему у тебя на территории народ такой бестолковый, а? Плохо работаешь с населением! Ох уж этот Стас! Слова в простоте не скажет.

— Нашел двух свидетелей. Когда прощался, оба были еще живы. Ему восемьдесят два, а ей семьдесят шесть, но, по-моему, кокетничает. У них наблюдательный пункт возле песочницы посреди двора. Она видела молодую женщину в ярком платье, которая вчера вечером прошла по двору в сторону дома № 16. Он тоже видел молодую женщину в ярком платье, которая шла по двору в сторону от дома № 16.

— То есть как? — одновременно спросили мы с Балакиным.

— Ага! — обрадовался Северин. — Вы тоже заметили здесь противоречие? А этих двух Мафусаилов я еле разнял — у них чуть до драки не дошло.

— Стасик, не мути воду, — сказал я укоризненно. — Старичку девятый десяток, посмотрим, какой ты в его годы будешь свидетель. Это во-первых. А во-вторых, убитая могла просто прогуливаться туда-сюда по двору, прежде чем полезть в дом. Мы-то, слава Богу, знаем, что однажды она туда вошла и больше не вышла. Лучше скажи, твой талант общения дал какие-нибудь существенные результаты?

— Ты не поверишь, дал. Например, маленькую деталь: у женщины была сумка. Небольшая такая летняя сумочка из плетеной соломки с цветочками, ее носят через плечо. Та самая, которую мы так и не нашли.

— Это, конечно, старушка запомнила.

— Представь себе, дед тоже! И вообще, перестань мне дискриминировать свидетеля. Между прочим, вторую маленькую деталь заметил только он.

Северин замолчал.

— Стас, — предупредил я, — когда-нибудь ты получишь по башке. И присяжные меня оправдают.

— Эта маленькая деталь — мужчина в кепке с длинным козырьком, в темных очках и, кажется, с усами, который примерно в то же время проходил через двор, в сторону дома № 16.

— До или после женщины? — нетерпеливо спросил Балакин.

— Вместо, — ответил Северин.

— Стас… — начал я угрожающе.

— Говорю совершенно серьезно! Могу еще раз повторить для малопонятливых: дед не видел женщину, когда она шла к дому. Он видел ее, только когда она шла в обратном направлении. А мужчина в кепке, по его словам, прошел до того, как прошла женщина. Когда он шел обратно и шел ли вообще, не видели ни дед, ни баба. Усекли, наконец?

— Черный ход, — напомнил Балакин.

Мне спорить не хотелось, мне хотелось подумать. Но за много лет совместной работы с Севериным я усвоил, что дело у нас с ним идет, только когда мы спорим. Поэтому я сказал:

— Дед, конечно, у тебя свидетель замечательный, но с изъяном. Не видел, как убитая прошла к дому.

— Черный ход, — снова напомнил Балакин.

— При чем здесь черный ход, — взвился Северин, — если старуха видела, как она шла через двор?! По-вашему, и бабушка получается с изъяном, раз она мужика в кепке не видела! Легче легкого шельмовать моих свидетелей вместо того, чтобы попытаться из их показаний составить цельную картину!

Мы все трое замолчали. Видимо, цельная картина ни у кого не составлялась.

— В кепке вообще может быть здесь ни причем, — сказал я погодя. — Шел себе человек через двор.

— Запросто, — устало согласился Северин, — Только там практически тупик. Сеточка между домами натянута, чтоб не шастали разные в кепках. И на ту сторону можно попасть одним способом — через дом. Любезным сердцу нашего друга Мити черным ходом.

— Ну хорошо, — уступил я. — А на той стороне что, свидетелей нет.

— Есть, — невесело усмехнулся Северин. — Две кошки и четыре голубя. На той стороне помойка и глухая задняя стенка прачечной самообслуживания. А потом сразу улица — широкая и людная.

— Погодите отчаиваться, — бодро сказал Балакин. — Мои ребята сегодня вечером и завтра утром проработают весь район. Может, еще что-нибудь выплывет.

— Звали его Обум Лазаревич… — проворчал Северин. — Ну а у вас какие успехи?

Балакин рассказал про визит в квартиру Копцова и резюмировал без особого оптимизма:

— Но пока, похоже, к нашему делу все это прямо не относится. У Дрыночкина алиби — он только сегодня слез с поезда, даже билет не выбросил. Мы проверим, разумеется, но думаю, не врет. Да и не того он полета птица — на мокрое идти. В общем, с наскоку не получается у нас. Давайте, что ли, подробный план составлять?

Мы еще сидели над планом, когда около полуночи позвонил Саробьянов, дежурный по МУРу. В милицию обратились две женщины, сослуживицы некой Ольги Васильевны Троепольской. Она не пришла сегодня на работу, соседи по телефону отвечают, что, кажется, не ночевала дома, до сих пор ее нет. По приметам похожа на убитую.

— А чего это они так всполошились из-за одного дня? — удивился я. — Сослуживцам такие порывы обычно не свойственны.

— Ага, я тоже спросил, — согласился Володька. — Они говорят, у этой Троёпольской сегодня день рождения. У них сабантуйчик намечался — и все такое. Не могла она просто так взять и не прийти, даже не позвонить.

Это уже выглядело серьезней. Я записал телефон женщин: завтра надо свозить их в морг на опознание.

— Ну, кажется, стронулось, — сказал Балакин, а мы с Севериным одновременно постучали по столу.

Поздно ночью, прежде чем отогнать машину на Петровку, Стас довез меня до дома.

— Пойдешь с собакой гулять? — спросил он. — Тогда я тебя внизу подожду. Подышим вместе воздухом.

Две бессонные и безымянные старушки неодобрительно посмотрели сквозь меня. Одна громко сказала, обращаясь к другой:

— Опять полуночничает…

Раза два я пытался на их прямые выпады объяснить, что возвращаюсь с работы, но они, по-моему, не верили, откровенно принюхиваясь, не пахнет ли спиртным. Спиртным не пахло, и это их обескураживало. Наверное, если бы кто-нибудь им сказал, что на самом деле я матерый делец, занимающийся махинациями под покровом ночи, они восприняли бы это сердцем. Северин их передо мной защищает. Потенциальные свидетели, весело говорит он.

Днем с Антоном гуляют соседские близнецы — у их матери, вечно замотанной бытом Марины, я держу запасные ключи от квартиры. Но утреннее и особенно вечернее гулянье — мои, это святое. И для меня, и для Антона.

Выскочив из подъезда, он радостно облаял Северина и сразу исчез в темных кустах. Мы, гуляя, двинулись вдоль дома.

— А помнишь Кошкодамова? — ни с того ни с сего спросил я.

— Чего это ты, на ночь глядя? — удивился Стас. — Или стыдно наконец стало, как ты тогда бездарно попался? Я три раза ходил — и ничего! А ты по первому пошел и…

— Не по первому, а по второму, — возразил я. — Я ж ходил до этого, ты что, забыл? И потом в том-то и дело: на пятый раз они и решили засаду устроить. Ты бы тоже небось засыпался…

— Я — ни за что! — самодовольно заявил Северин, но я не стал с ним больше спорить. Легко ему теперь, спустя десять лет, рассуждать.

В двух словах, Кошкодамов был сволочь и карьерист.

Вечно выкрикивал на собраниях правильные слова, а поскольку остальные большей частью помалкивали, то его как раз и выбирали во всякие бюро, комиссии и комитеты, Однажды после первого курса на сельхозработах мы с ним оказались в одной комнате, и как-то вечером он с нами разоткровенничался. Ему, видите ли, удалось сделать поразительное жизненное наблюдение: оказывается, командовать лучше, чем подчиняться. Банальности своего открытия он не ощущал — его прямо трясло от вида вершин, которые ему предстояло покорить.

— Вы посмотрите только, кого оставляют в аспирантуре? — взывал он к нам с Севериным. — Разве только тех, у кого красный диплом? А видели вы когда-нибудь, чтобы секретарю комитета комсомола влепили «неуд»? Да что «неуд» — хотя бы «уд»!

Мы со Стасом тогда только гадливо переглянулись и разговора не поддержали. Кошкодамов, видно, что-то понял, замкнулся, стал ходить мимо нас стороной.

Со временем наш Макиавелли, как говорится, рос над собой. А на третьем курсе произошла история с этой Никой Калининой. Ника была довольно симпатичная девчонка, хохотушка, активная, с так называемым комсомольским задором. Вечно организовывала какие-то походы, мероприятия. Такой тип не по мне, я люблю, что-нибудь поспокойней, а для Северина она была, кажется, недостаточно длинноногой. Так что двигали нами исключительно рыцарские чувства.

Совершенно случайно под большим секретом мы узнали от одной подружки Стаса, что у Ники был роман с Кошкодамовым, что она забеременела и тут все расстроилось. Оказывается, он в решительном объяснении сказал ей прямо: она не москвичка, из-под Новосибирска, и ему на ней жениться никак невозможно. Родители этого не допустят, а он, Кошкодамов, своих родителей чтит и ни за что не захочет их огорчить.

Вот тогда Стас и придумал пробраться ночью на факультет и снять с Доски почета кошкодамовскую морду. Согласен, это было мальчишество. Но какого неожиданного эффекта мы достигли! О пропаже говорил весь гуманитарный корпус… Все строили догадки, на Кошкодамова стали коситься.

Через день его физиономия опять красовалась на почетном месте. А в тот же вечер снова пропала. Конечно, в пятый раз идти не следовало. Можно было предположить, что застукают. Но нас одолел азарт. Самое обидное, когда по моему поводу собрали собрание и строгие деканатские работники вкупе с нашими комсомольцами стали допрашивать меня с пристрастием, зачем я это делал, мне и сказать было нечего. Не мог же я вываливать перед всеми чужое грязное белье!

Решение было крутое: исключить из университета за аморальное поведение — меня, разумеется, не Кошкодамова же! Вот тут и встал Северин, заявил: исключать — так обоих, вместе ведь снимали…

— Черт с ней, с адвокатурой, — бесшабашно сказал Стас, когда мы получали в канцелярии свои документы. Но я-то догадывался, чего это ему стоило…

Все это было и быльем поросло. Чего меня, действительно, на мемуары потянуло?

— Слушай, — вдруг вспомнил я по несложной ассоциации — от Кошкодамова к несбывшимся мечтам и дальше к нашему сегодняшнему милицейскому бытию: — а как же твоя пианисточка?

Северин усмехнулся.

— Я к ней Комковского послал. С заданием отдать ей один билет, чего-нибудь наврать, извиниться и выяснить все координаты. У него жена и. детишек двое. Авось не отобьет.

5

Ольга Троепольская была корреспондентом отдела писем газеты, как определил ее Северин, «для старых и малых».

Была — поразительное слово! Например, была корреспондентом, а стала редактором. Вышла замуж, ушла на пенсию, да мало ли, что еще! Ольга Троепольская отныне просто «была». Она вся в прошлом, и никакого будущего у нее нет. Я думал об этом, когда вместе с ее двумя притихшими подругами мы поднимались из прохладного и мрачного подвала на залитый солнцем больничный двор.

Впрочем, не совсем так. Теперь в официальных бумагах она будет именоваться «потерпевшая» — до тех пор пока мы совместными усилиями не вернем этому бывшему причастию, перескочившему в разряд существительных, его первоначальное значение: «потерпевшая от…» Попросту говоря, не найдем убийцу.

С шиком подкатил не обремененный, по-видимому, философскими размышлениями Северин. Выскочил, в меру ослепительно (сообразно обстановке) улыбнулся дамам, представился, галантно распахнул дверцу. И, только тронувшись, сказал вполне императивно:

— Если не возражаете, мы сейчас поедем к вам в гости. Там и поговорим.

— Про Оленьку? — спросила одна из дам, невысокая толстая блондинка лет двадцати восьми с маленьким красным ртом и очаровательной родинкой на переносице. Как она ни сдвигала брови, как ни морщилась, а все-таки не удержалась: хлюпнула носом, полезла в сумочку за платком. Глаза ее стали похожи на две маслинки баночного посола.

— Ну не про нас же с тобой, — грубовато, довольно низким голосом ответила ей вторая, сорокалетняя, являвшая полную противоположность первой: худая, даже, на мой вкус, чересчур, гибкая, плоская лицом, половину которого занимали очки с выпуклыми линзами. Черные прямые волосы падали ей на плечи и за спину, делая похожей на индианку. — Кончай рыдать, Лариса, успеешь еще.

Потом она довольно бесцеремонно тронула Северина за плечо и скомандовала:

— Остановитесь-ка у автомата, надо в редакцию позвонить, заказать вам пропуска.

— А так не пропустят? — поинтересовался я, показывая ей наше удостоверение.

— Нет, — усмехнулась она одними губами. — Были уже прецеденты.

Северин пожал плечами и остановился у тротуара, но он, наверное, не был бы Севериным, если бы не спросил между прочим:

— Пожарникам тоже приходится заказывать пропуска?

— Разумеется.

— А во время пожара?

Но она уже хлопнула дверцей.

Отдел писем представлял довольно сложное в геометрическом отношении помещение. Большую комнату делили пополам стеллажи, состоявшие из множества ящичков, где, видимо, хранились письма. В стеллажах имелся проход, заглянув в который, можно было увидеть следующий ряд ящичков, установленных перпендикулярно первому ряду, тоже со своим проходом. И так далее.

— Крысу сюда запускать не пробовали? — поинтересовался Северин.

— Там, в глубине, было Оленькино место, — трепетно сказала толстушка Лариса, у которой оказалась презабавная фамилия: Пырсикова. Мы прошли через лабиринт, окончившийся окном. У заставленного цветочными горшками подоконника стоял стол с пишущей машинкой, по столу были разбросаны какие-то листки, бумажки с записями, истрепанный блокнот, перекидной календарь, все еще живущий вчерашним днем, и пепельница, полная окурков.

— Господи, — выдохнула Пырсикова, — как будто только что ушла!..

На перекидном календаре было крупными печатными буквами написано: «Шура!!!» Я глазами показал на него Северину. Он кивнул, что видит, но сначала взял со стола блокнот, принялся его листать. Потом предложил:

— Может, вы пойдете в комнату побеседуете, а я пока тут, а? Осмотрюсь, вдруг чего? Не возражаете?

Мы не возражали. Особенно Пырсикова, готовая, кажется, вот-вот снова разрыдаться.

— Чаю хотите? — спросила меня индианка, которую звали вполне прозаично по-русски — Наташа Петрова. Она выложила на стол две коробки с пирожными. — Давайте есть, а то засохнет. Что ж добру пропадать… У Пьфсиковой опять глаза стали мокрые.

— Вчера… покупали… Ждали до вечера… Так и не пришла!..

Я почувствовал, что сейчас скажу какую-нибудь банальность. И сказал:

— Не надо плакать. Слезами горю не поможешь. Помогите нам лучше разобраться, что случилось.

— Спрашивайте, — решительно сказала своим низким голосом Петрова. И прикрикнула на Пырсикову: — А ты иди умойся!

— Когда вы последний раз видели Ольгу? — спросил я.

— Погодите, дайте вспомнить, — сощурилась Петрова в потолок, что-то прикидывая. — Значит, так. В пятницу она заскочила в контору всего на полчаса, ближе к вечеру…

— У вас что, так свободно с посещением? — удивился я.

— Наверное, также, как у вас, — хмыкнула она. — Станет жуликов меньше, если вы будете целый день торчать в кабинете? Журналиста ноги кормят. А в отделе постоянно должен находиться только дежурный.

— И все? Больше она не появлялась?

— Появлялась, но уже в субботу.

— В выходной?

— Да. Видите ли, суббота у нас… Как бы поточнее объяснить? Полувыходной, вот. В воскресенье-то газета выходит! Но накануне в редакции обычно бывают только те, кто имеет отношение к завтрашнему номеру. Дежурят или материал у них идет. Я как раз дежурила.

— А у нее, стало быть, шел материал?

— Нет. Ничего у нее не шло. Но она явилась часов около десяти вечера, я даже не знаю, зачем. Забежала на минуту к себе, в свой закуток, потом пошла к нам, в дежурную бригаду, мы покурили, поболтали о том о сем. Про то, как будем справлять ее день рождения, не поехать ли в воскресенье купаться в Серебряный бор и так далее.

— И что она ответила насчет купания? — насторожился я, услышав слово «воскресенье». В этот день и произошло убийство!

— Ничего определенного, — пожала плечами Петрова. — Сказала, что не может, что у нее какие-то дела. Какие — понятия не имею, — добавила она, предупреждая мой вопрос.

— А кто может иметь понятие? Она снова пожала плечами.

— Пырсикова — нет, мы с ней вчера уже раз сто это обсуждали. Чиж — то же самое.

— Чиж?

— Наш заведующий отделом. Его сегодня не будет, а завтра можете с ним поговорить.

— Ну, хорошо, — сказал я, доставая записную книжку. — Давайте по порядку. Каких ее родственников и знакомых вы знаете?

— Родственников точно никаких, — ответила Петрова. — У нее, по-моему, в Москве никого и нет.

— А где есть?

— Она сама из Свердловска. Я по ее рассказам поняла, что после смерти матери ей там все так обрыдло, что она сменяла квартиру на комнату в Москве и переехала сюда. Училась на вечернем в университете и работала. Работ пять сменила: жизнь узнавала. На стройке была, медсестрой, няней в детдоме. Последний раз, кажется, секретарем в суде. Ну, это все, наверное, в личном деле есть. Потом закончила институт и пришла к нам.

Вернулась Пырсикова, успевшая привести себя в порядок и даже вроде бы подкраситься.

— Лора, товарищ интересуется знакомыми Ольги. Пырсикова беспомощно посмотрела на Петрову, на меня и страдальчески наморщила лобик.

— Знакомыми? У нее миллион был всяких знакомых. Все время кто-то ей звонил, она кому-то звонила. Но… но мы не прислушивались.

— Во-во, — иронически поддержала Петрова, — не прислушивались. Все мы друг к другу не прислушиваемся — жизнь такая. А кинешься — ничего толком не знаем про человека, с которым два года проработали. Тьфу!

— Ну почему ничего, Тата? — с неожиданной горячностью стала ей вдруг возражать Пырсикова. — Почему ничего? Оленька была удивительно отзывчивый человек, никогда ни в чем не откажет, всегда, если надо, поможет, дежурством поменяется, последний трояк отдаст! Она… она была очень добрая, наша Оленька… — Мне показалось, что толстушка снова сейчас заплачет, но ей удалось сдержаться.

— Вот недавно говорит: если, говорит, разбогатею, всем нам троим куплю сапоги на «манной каше». И ведь купила бы, не сомневайтесь!

— А с чего это она собиралась разбогатеть? — осторожно спросил я.

— Не знаю, — развела руками Пырсикова. — Да разве в этом дело?

На всякий случай я сделал у себя пометку.

— Лора, — презрительно скривила губы Петрова. — Ну что ты воешь, будто уже поминки. «Добрая, отзывчивая, хороший работник…» Еще про общественные нагрузки вспомни! Товарища дело интересует. Рассказала бы лучше про звонки.

— Да! — встрепенулась Пырсикова. Глазки ее мгновенно высохли и заблестели по-иному. — Что я за дура! Вот это действительно может вам быть интересно. Значит, так. Примерно недели две назад раздается вот здесь звонок. — Она показала на телефон, как бы призывая его в свидетели.

— Я беру трубку, мужской голос говорит: «Будьте любезны, можно попросить Ольгу Васильевну Троепольскую?» Приятный такой баритон, вежливый, я бы даже сказала, интеллигентный. Знаете, бывает, про актера, который в кино за кадром текст читает, говорят, что у него умный голос. Так вот это именно такой голос и был — умный…

— Не трепись, Пырсикова, — оборвала ее Петрова. — Говори по делу или дай, я расскажу. Мне, кстати, этот голос никаким особым не показался.

— Он, что же, не один раз звонил? — спросил я, чтобы не дать им уйти в сторону.

— Ну конечно! — сказала Лариса. — В том-то и дело! Слушайте дальше. — Она уже, кажется, вошла в роль рассказчика детективной истории и не могла обойтись без отступлений и затяжек. — Я беру трубку, он просит Ольгу. Пожалуйста. Она подходит, говорит: «Да, я». Потом целую минуту слушает молча, я только вижу, у нее лицо прямо зеленеет, а потом…

Пырсикова округлила глаза и сделала паузу.

— Ох, актриса, — вздохнула Петрова.

— Потом она сказала ему такое… Мы с Татой чуть под стол от смеха не свалились. Я, конечно, понимаю, она на стройке работала, там всякого наслушаешься. Но что наша Ольга на такое способна, мы не представляли!

— Мы, по-моему, много чего про нее не представляли, — пробормотала Петрова, а я подумал, что надо будет потом поговорить с ней отдельно. Пырсикова многословна, очень эмоциональна, но, похоже, не глубока. В Петровой мне чудился более рациональный, мужской склад ума.

— Но он потом звонил еще, — напомнил я.

— Звонил, — подтвердила Лариса. — Если Ольга подходила сама, она с ходу швыряла трубку, а если кто-нибудь из нас, то мы говорили, что ее нет.

— А сама Ольга рассказывала, что он ей говорил в тот первый раз?

— Да, какие-то угрозы. «Тебе располосуют личико, тебе выпустят кишочки…» Потом что-то ужасное про паяльник… Так, кажется, Натуль?

— Ага, — подтвердила Петрова. — И все это умным интеллигентным голосом.

— Погодите, погодите, — сказал я быстро, чтобы не дать им снова начать спорить. — А сама Ольга как объясняла эти звонки?

Они переглянулись.

— Видите ли, — медленно начала Наташа, — тут в двух словах не скажешь. Мы интересовались, конечно. Она что-то нам отвечала. В том роде, что знает, чьи это штучки. Она не придавала этому слишком большого значения, ну и мы тоже соответственно. Дело в том, что это… — Она запнулась. — Как бы вам объяснить? Не выглядело для нас чем-то сверхординарным, вот!

«Ничего себе, — подумал я, — ну и нравы тут у них, в редакции!» А вслух спросил:

— Вам что же, постоянно звонят с угрозами?

— Вы не поняли, — с легкой досадой ответила Петрова. — Вернее, я плохо, видно, объяснила. Нам — нет. Никогда. Да если бы мне или Лоре (в этом месте Пырсикова в ужасе затрясла головой) позвонили и такое сказали, мы бы точно от страху окочурились! А с Ольгой такое уже бывало.

— И часто?

— Нет, но один раз, по крайней мере, было. Помнишь, Лора, ее «Шесть ступеней…»? Это тогда, кажется.

— А, точно! «Шесть ступеней вниз» — потрясающий был материал!

— Ольга написала статью про спекулянток, которые торгуют шмотьем и импортной косметикой в общественных туалетах. Естественно, был шум, их прижали, но не сразу. Тогда Ольга написала вторую, потом третью. Вот после второй ей и звонили: грозили, что плеснут в подъезде соляной кислотой в лицо. А она только смеялась.

— Это почему же?

— Во-первых, говорила, что у них кишка тонка, не тот, дескать, народец, только визжать умеют. А во-вторых, хотя, может, это как раз во-первых, была она какая-то бесстрашная, как мужик. Ведь она и после первой, и после второй статьи снова туда ходила!

— Бр-р-р! — передернула плечами Пырсикова. — Я бы и первый раз туда не пошла с ними разговаривать.

— Когда все это было? — спросил я, открывая записную книжку.

— Давно! — махнула рукой Петрова. — Больше года назад. Потом ее еще один раз чуть не побили, когда она писала про билетную мафию. Знаете, которые студентов подряжают в очередь записываться за театральными билетами, а потом ими торгуют.

Я подумал, что эта Ольга была, суля по всему, молодец девка.

— Она, что же, специально сама себе такие темы брала или ей поручали?

— В том-то и дело, что сама! У нас ведь отдел писем, понимаете? Мы по идее должны заниматься тем, что волнует читателей в смысле быта, сферы обслуживания, культуры и так далее. И вот приходит, например, письмо: жалуется читательница на то, что расплодились по дамским туалетам эти самые спекулянтки. Письмо неконкретное — так, взгляд и нечто. «Пора прекратить» и тому подобное. Что мы обычно делаем? Пересылаем его в милицию или в исполком, короче, куда следует. Оттуда отвечают читательнице, копия нам: спасибо за сигнал, учтем, примем меры. Полный ажур! А Ольга — нет. Ольга такие письма не пересылала, она хваталась за них, как за тему. И лезла в самую гущу. Она, если хотите знать, была журналист милостью Божьей, вот как бывает милостью Божьей музыкант или художник.

— О мертвых или хорошо, или ничего, — провозгласил Северин, появляясь на пороге лабиринта с блокнотом Троепольской в руках. — У вас тут прекрасная акустика, просто не знаю, как вы творите. Спорить готов, что ничего подобного вы ей при жизни не говорили, — сказал он, относясь уже непосредственно к Петровой.

— Не говорила, — вздохнула та, — и правильно делала. Между нами, как вы говорите, не для протокола, Ольга писала-то неважно. Она фактуру собирала блестяще, мозги у нее были повернуты на проблему хорошо, а вот материал слепить у нее не очень получалось. Вечно мы с Чижом переписывали что-то, доделывали.

— И все-таки, вы ей завидовали, а? — догадываясь, поинтересовался Северин.

— Завидовала, — неожиданно легко согласилась Петрова. — Я старая черепаха Тортилла и очень хорошо понимала, что она-то еще научится писать, а я уже не научусь… Вот так, как она…

— Неужели это так сложно? — совершенно искренне удивился я.

— Представьте себе! А еще представьте себе, что среди журналистов это очень мало кто умеет.

— А мне всегда казалось, что в этом самая соль вашей работы, — заметил иронически Северин, — вскрывать недостатки, обнажать пороки…

— Казалось правильно. И сейчас, между прочим, с нас, наконец, стали ее, кажется, спрашивать — оттуда, сверху. — Она довольно неопределенно ткнула пальцем в потолок. — Раньше… Раньше тоже спрашивали. Но если не выполняли, никто не сердился слишком сильно. Я двадцать лет работаю в газете, можете мне поверить. Ведь как делается критический материал? Пойдите в суд, в прокуратуру, в милицию, в народный контроль, в торговую инспекцию, вообще в любой проверяющий, контролирующий, карающий орган. Материала — вагон, бери на любой вкус и пиши судебный очерк, моральную статью, поднимай проблему. Надо лишь уметь сделать правильные выводы, ну и можно еще врезать кому-нибудь, кому недоврезали, на ваш вкус, до вас. Нет, такая публицистика тоже должна существовать, даже обязана. Но только такая?..

Мне показалось, что Петрова что-то уж очень сильно вошла в раж, а главное, отвлеклась от темы.

— Понятно, — сказал я, стараясь интонационно подвести итог ее выступлению. — Значит, Ольга была журналистом того типа, который сам, так сказать, ищет недостатки и сам их вскрывает. Какой проблемой она занималась последнее время?

У Пырсиковой снова сделалось растерянное лицо, а Петрова, на глазах остывая, вяло пожала плечами.

— Кажется, что-то с книгами. Точно не знаю. Может быть, Чиж?

— Букинистическая торговля, — объявил Северин, поднимая для всеобщего обозрения Ольгин блокнот. — Тут есть весьма интересные наблюдения. Нет только одного, по крайней мере, я пока не нашел: какими именно магазинами она интересовалась?

Женщины молчали.

— Так, — сказал Стас. — Жаль. Тогда такой вопрос: имя Щура вам что-нибудь говорит? У Ольги оно записано в календаре как раз позавчерашним числом. А? Нет? Снова жаль. Еще вопрос. В тот пень, когда вы ждали Ольгу, в день ее рождения… Кстати, сколько ей исполнялось?

— Двадцать пять, — сдавленным голосом пролепетала Пырсикова.

— Двадцать пять, — повторил Северин. — Круглая дата. Так вот, в тот день кто-нибудь звонил?

— Не то слово! — всплеснула руками Пырсикова. — Обзвонились! Наверное, все хотели поздравить.

— А что-нибудь ей передавали?

— Не-ет. Вот только одна старушка с таким дребезжащим голосом… Постойте, я же записала, у нее имя совсем простое… — Пырсикова бросилась искать на своем столе и нашла. — Вот! Анна Николаевна. Просила передать, что звонила и поздравляла. И еще мужчина какой-то звонил ближе к вечеру. Я его запомнила, потому что он перезванивал раза четыре.

— Не назывался, конечно?

— Нет, но мы с ним даже немного беседовали. Он явно был в курсе, что у Ольги день рождения, голос у него мне показался каким-то испуганным или встревоженным, что ли…

— Пырсикова, не фантазируй, — опять оборвала ее Петрова. — Небось это был тот самый, с которым она собиралась в ресторан.

Мы с Севериным многозначительно переглянулись, а Петрова, уловив, видно, наше переглядывание, сказала оправдываясь:

— Так ведь вас в основном предыдущие дни интересовали… Мы ее спрашивали, куда она вечером в день рождения денется — все-таки дата, а у нее-то коммуналка, скандалы с соседями постоянные. Лора, вон, даже к себе ее звала. Но Ольга сказала, что идет в ресторан, как она выразилась, в очень узком кругу. Я так поняла, что просто вдвоем с мужчиной.

— Вы хоть что-нибудь о нем знаете?

— Ни малейшего представления! Хотя… Как раз в тот день… В субботу… Она пришла в новом платье и с новой сумкой. Ну, мы, конечно, на нее накинулись, стали подкалывать: дескать, не иначе, как богатый любовник завелся. А она только смеялась и говорила: секрет, потом расскажу.

— И даже намека никакого — кто, что?

— Она, если честно, не очень любила про своих мужиков распространяться. Хотя наше бабье и пыталось из нее что-нибудь вытянуть.

— Слу-ушай, — вдруг округлила глаза Пырсикова. — Как же мы забыли? А в ее «дневнике» не могло быть про это?

— Могло, — задумчиво согласилась Петрова.

— Что за дневник? — спросили мы с Севериным почти хором. Дневник — это была бы просто редкостная удача!

— Это не совсем то, что вы подумали, — охладила нас Петрова. — Ольга, видите ли, постоянно писала, как она нам сообщила, «юмористическое повествование». Она там изображала всех знакомых и сотрудников редакции, авторов и так далее. Нормальная графомания, конечно…

— Тата! — вскричала Пырсикова укоризненно.

— …но есть забавные места, точные наблюдения. Она нам кое-что зачитывала. Смешно. Правда, по принципу Сквозиик-Дмухановского — до тех пор, пока не про тебя… Называлось все это «Дневник женщины».

— А где эта повесть, у нее дома? — нетерпеливо спросил Северин.

— Нет, у Ольги не было машинки, и она перепечатывала здесь, вечерами. Кажется, рукопись лежала обычно в несгораемом шкафчике рядом с ее столом.

Мы всей гурьбой двинулись к лабиринту, когда неожиданно дверь в отдел резко отворилась и в комнату влетел низенький мужчина весь в белом. Белыми были куртка, джинсы, кожаные спортивные тапочки, даже кепка. В первый момент он показался мне толстым, но потом я разобрал, что это не так: мужчина был пухл. Из глубины заплывшего лица смотрели цепкие темные глазки. Эти глазки мгновенно обшарили комнату и зацепились за нас с Севериным. Какие-то доли секунды мне казалось, что он так ничего не скажет, повернется и уйдет. Но он перевел взгляд на Петрову:

— Она?

Та коротко кивнула.

Он скорбно поджал губы, покачал головой и снова мазнул глазами по мне и Северину.

— Ну я попозже зайду, ладно?

И тихонько прикрыл дверь. — Кто это? — спросил я.

— Виктор Горовец, художник. Оформляет иногда материалы, но чаще не у нас, а в журналах.

— Он что, в курсе?

— Да, мы звонили ему вчера, когда разыскивали Ольгу. Это он уговорил нас обратиться в милицию.

— А почему именно ему?

Пырсикова вся зарделась, а ее подруга отвела глаза в сторону.

— У них с Ольгой что-то было, — произнесла Петрова очень нехотя. — Роман не роман, но во всяком случае полгода назад они общались. А уж мы вчера все варианты перебирали…

— А почему вы нам про этого Горовца сразу не сказали? — сурово спросил Северин.

Пырсикова заалела еще больше, а Петрова вывалила разом:

— Потому что он специально просил этого не делать. Кому охота, чтоб его потом неизвестно из-за чего по милициям таскали?

— И сколько еще народу взяло с вас обет молчания? — едко поинтересовался Северин, но Петрова не удостоила его ответом.

Мы миновали лабиринт и остановились над шкафчиком.

— Заперто, — констатировал я, присев на корточки и подергав дверцу. — Ключ имеется?

— Вот здесь, в верхнем ящике стола.

Ключ лежал на месте. Я вставил его в скважину, и он с некоторым скрипом повернулся. Шкафчик был пуст, безнадежно пуст.

— Да-а, — протянул над моей головой Северин. — Крысы, похоже, все-таки нашли сюда дорогу.

6

Участковый из отделения, широкоплечий краснолицый парень с погонами лейтенанта, ждал нас на лавочке возле подъезда, где жила Троепольская. Рядом сидели еще двое пожилых мужчин — понятые, о которых мы просили его по телефону. Задрав голову, Северин осмотрел дом, девятиэтажную кирпичную махину, словно надеялся по каким-нибудь признакам угадать окно, отмеченное печатью трагедии.

— Какой этаж?

— Третий.

— Ну пойдем потихоньку, все равно вместе в лифт не влезем. Соседи дома?

— Соседка, — ответил участковый. — Я ей звонил, предупреждал.

«Троепольская — 1 зв. Лангуевы — 2 зв.», — прочитал я на двери. Третья фамилия, которой причиталось «3 зв.», была вымарана. Участковый поднял руку и нажал на звонок два раза.

Неторопливые шаги с пришлепом послышались за дверью, и нам открыла высокая, худощавая, обликом похожая на воблу женщина в длинном стеганом халате неопределенно-линялого цвета. Дым от сигареты, задвинутой в самый угол рта, лез ей в глаза, и, разглядывая из полутемного коридора нашу компанию, она щурилась и морщилась.

— Куда это столько вас? — недовольно поинтересовалась вобла, обращаясь, впрочем, только к участковому.

— Это я вам звонил, Нина Ефимовна, — ответил тот и показал на нас: — Товарищи из уголовного розыска.

Она посторонилась, сказала, цедя слова сквозь сигаретный дым:

— Проходите… Насчет Ольги, что ли? — И добавила иронически; — Долгонько раскачивались!

Не знаю, как Северин, а я слегка оторопел. Вобла тем временем продолжала все так же неторопливо:

— Сразу к ней пойдете? Тогда вот ее дверь. А если сначала меня будете опрашивать… допрашивать или как у вас это называется? — Она засмеялась сипловато, а потом закашлялась. — Тогда на кухню пойдем, К себе не приглашаю, не прибрано, на бюллетене я.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к нам спиной. Мы с Севериным переглянулись, причем Стас недоуменно потряс головой, и пошли следом.

В кухне она походя швырнула окурок в консервную банку на плите (он пустил слоистый дымок и подспудно раздражал меня в течение последующего разговора, пока не погас). Уселась на табуретку спиной к окну, закинула ногу на ногу, так что халат разъехался почти неприлично, и строго спросила:

— Так что, допрыгалась наша Оленька? Никакого сочувствия к «Оленьке» я в ее словах не уловил.

— А почему вы решили, что допрыгалась, Нина Ефимовна? — ненатурально бодренько отозвался Северин, усаживаясь напротив нее. Я остался стоять в дверях, участковый и понятые толклись за моей спиной.

— Да тут полной идиоткой надо быть, чтобы не решить, — оскалилась Лангуева, достала из кармана халата новую сигарету, прикурила и снова закашлялась. Она вся зашлась прямо-таки в этом сухом лающем кашле, почти согнулась пополам и вдруг выбросила в мою сторону худой длинный палец с остро отточенным ногтем. — А ведь я… звонила вам… звонила… предупреждала…

— Кому вы звонили, Нина Ефимовна? — участливо спросил я и тут же понял, что показывает она не на меня, а на возвышающегося за мной краснощекого лейтенанта.

— Мне? — изумился тот. Лангуева наконец прокашлялась.

— Вам или другому — какая разница? — раздраженно ответила она. — В милицию звонила!

Северин легонько прихлопнул ладонью по столу.

— Так. Давайте по порядку. Когда и зачем вы звонили в милицию?

— Когда звонила? Да позавчера! Сразу, как случилось, так и звонила.

— Что случилось? — терпеливо спросил Северин.

— Как «что случилось»? — поразилась она. — Ну и порядок у вас там, в милиции! Неужто вы никогда не фиксируете, когда вам граждане звонят с сигналами?

— Фиксируем, Нина Ефимовна, конечно, фиксируем, — успокоил ее Северин, оборачиваясь вопросительно к участковому. Тот смущенно пожал плечами:

— Первый день после отпуска. Не в курсе пока еще…

— Вот! — торжествующе воскликнула Лангуева, — Он не в курсе! А Ольга-то жива, нет?

— Не жива, — коротко ответил Северин. И снова попросил: — Давайте по порядку. Что же случилось, после чего вы звонили в милицию?

— Допрыгалась, значит, — пробормотала вобла себе под нос. — Так я и думала. — И совершенно без всякого перехода начала: — Позавчера вечером, часов около восьми звонок в дверь. Один. Не к нам. Я, честно вам скажу, не любительница бегать открывать Ольгиным дружкам-приятелям, поэтому сижу у себя в комнате. Через некоторое время два звонка. Ну, думаю, нахал! Если тебе Ольга нужна, подождешь у дверей. Я-то сама никого не ждала, у меня все знакомые — люди приличные, сначала по телефону договариваются. И вдруг слышу — ключ в замке поворачивается! Вот это, думаю, новости! Выскакиваю в коридор и вижу его.

— Кого? — не выдержал Северин.

— Да откуда ж я знаю! — раздраженно ответила Лангуева. — Первый раз в жизни его видела! Перепугалась, конечно, маленько, но спрашиваю: «Вы к кому?» А он заявляет: дескать, Ольгин брат двоюродный и Ольга дала ему ключи, попросила вещи кое-какие забрать. А сам, подлец, зыркнул глазами по коридору и берется за ручку нашей двери — не той, откуда я вышла, а другой, у нас тут с мужем две комнаты. Ну я с испугу и ляпнула: это не ее дверь! А он: ах, извините, перепутал! Поворачивается к Ольгиной, ключ в замок вставляет и открывает…

Я услышал, как шумно вдруг задышал за моей спиной участковый.

— А вы?

— Что я? Бросилась к себе и заперлась. Думала, начнет рваться, буду в окно кричать.

— Значит, вы сразу догадались, что это не Ольгин брат?

— Да куда там! С такой рожей… Небритый, куртка грязная, штаны тоже…

— Погодите, — остановил я ее. — Про внешность поговорим отдельно. Пока, что вы делали потом.

— Когда он ушел…

— Еще раз извините, сколько времени он пробыл в комнате?

— Ну… Минут пять, десять. Да что я, засекала?! В общем, когда он ушел, дверь, значит, хлопнула, я подождала еще, а потом сразу к телефону, в 02 звонить. Приехали двое. Покрутились тут, замки понюхали, дверь подергали. Один спрашивает: может, правда, брат? И уехали. Эх вы… — снова укорила она участкового.

— Да я здесь при чем? — не выдержал лейтенант. Северин развернулся ко мне, я понимающе кивнул.

— Где телефон, говорите? В коридоре?

— И вот еще что, — уже набирая номер, слышал я, как Стас говорит участковому, — нужен хороший плотник.

— Плотник есть, — отвечал тот. — Сергей Макарыч, инструмент захватил?

— Захватил, — отвечал один из понятых, и я оценил предусмотрительность участкового.

— Хорошо, — сказал Северин. — Но до, приезда эксперта к двери не подходить. А вот теперь, Нина Ефимовна, давайте поговорим о том, как он выглядел.

Составлять словесный портрет по показаниям одного свидетеля дело не слишком надежное. Я заметил, что мужчины вообще чаще всего запоминают максимум одну-две детали, женщины больше, но ненамного. И еще странно: одежду люди почему-то описывают гораздо точнее, подробнее и охотней, чем лица. Бывает и такое: свидетель уверяет, что преступник у него перед глазами, узнает его из тысячи, а портрет нарисовать не в состоянии. Нина Ефимовна Лангуева оказалась свидетелем явно выше среднего уровня.

— Значит, сначала одежда, — начала она. — На нем была куртка такого, знаете, болотного цвета, в каких за грибами ходят, брезентовая, с капюшоном. Грязная и, мне, показалось, рваная.

— Рваная — где именно?

— Не помню… Но ощущение почему-то осталось, что рваная. А, вот! Пуговицы на ней были как-то пообдерганы, будто их с мясом повыдирали, я запомнила: ни одной пуговицы на куртке не осталось. Под курткой… Рубашка какая-то, кажется, в клетку, а точнее не скажу. Вот штаны были черные, дешевые и очень уж грязные, в пятнах все.

— В каких пятнах, не помните?

— Ну, не как у маляра, конечно. А просто вид был такой, что это рабочая одежда. На ногах кеды или спортивные тапочки, тоже замызганные. Вроде все.

— Больше ничего не припомните? Сумки у него не было? Вообще чего-нибудь в руках он не держал?

— Нет. Не помню…

— Ладно. Спасибо и на этом. Нина Ефимовна, а лицо его вы не запомнили?

— Лицо-о, — протянула растерянно Лангуева. — Что значит, «запомнила»? Узнать — узнаю, наверное.

— А какие-нибудь детали? Вот вы сказали, кажется, он был небрит?

— Да. Усы у него, вот! Как же я про усы забыла! Черные усы!

— Густые?

— Довольно-таки. Но так, не запорожские, естественно.

— Нос?

— Уж больно вы много от меня хотите! — усмехнулась она. — Я и слов-то не знаю, чтоб описывать!

— А я вам помогу, — азартно предложил Северин. — Какой нос: тонкий или мясистый? Крылья носа? Ноздри, вспомните ноздри — большие?

Лангуева устремила взгляд куда-то поверх моей головы, сосредоточенно сдвинув брови, она рассеянно сыпала пепел на халат и не замечала этого. «Клиент медитирует» — говорит про такие минуты Северин и очень их ценит. Он расспрашивал ласково, почти вкрадчиво, стараясь не сбить настроение. Я только успевал записывать.

Не успели мы закончить, как в дверь позвонили. Приехал эксперт НТО Леня Гужонкин. Он тут же сориентировался в обстановке, попросил освободить прихожую, положил на пол свой объемистый саквояжик и откинул крышку. Понятые и Лангуева с любопытством наблюдали за ним. В чемоданчике помещалась лаборатория: пузырьки, пробирки, щипчики, пилочки, пинцеты и захваты. Леня выхватил склянку, ловким движением нацепил ей на горло пульверизатор, вроде тех, которыми пользуются парикмахеры, и подошел к двери в комнату Троепольской.

— Посторонние тут не лапали? — пробурчал он больше себе под нос и нажал на грушу. Тончайшие пылинки наэлектризованного металла вылетали из наконечника черными фонтанами, разбивались о поверхность двери и образовывали большие кляксы с неясным содержанием. Но Гужонкин в этих кляксах ориентировался, как в собственной квартире.

— Пальчики, — произнес он негромко. — А вот, гляди, еще. И вот. Достань-ка мне пленку.

Я наклонился к его чемодану и достал рулон дактопленки. В сущности, это обычный скотч, но очень качественный. Леня отрезал куски один за другим. Он прижимал их к двери, и на них вдруг четко пропечатывался рисунок капиллярных узоров. Потом Гужонкин передавал их мне, и мы с Севериным наклеивали скотч на белую глянцевую бумагу. Священнодействовали мы при полном молчании окружающих, только один раз Лангуева поинтересовалась:

— Наверное, мы с мужем должны будем сдать свои отпечатки, да?

— Всенепременно, — пробормотал Гужонкин, не отрываясь от дела.

Наконец он отодвинулся от двери, последний раз окинув ее взглядом, как художник, оценивающий свою работу. Я заметил, что он даже кончик языка от напряжения высунул.

— Все, — взмахнул он кисточкой, которой очищал наслоения металлической пыли, — можете открывать. Только замочек постарайтесь не. трогать.

— Это ж придется с петель сымать, — почесал в затылке плотник.

— Сымайте, — царственно разрешил Гужонкин. Через десять минут, ободрав притолоку, мы сняли дверь и отодвинули ее в сторону. Я заглянул в комнату Ольги Троепольской. Первое, что бросилось мне в глаза, был большой фотопортрет женщины, висящий на противоположной стене. Я понял, что это и есть Ольга. Там, в морге, у нее были холодные, заостренные черты, но лицо то же, я сразу узнал его: угловатое, немного асимметричное, в узкой рамке коротких, слегка растрепанных темных волос. Но здесь было еще кое-что: взгляд чуть прищуренных, разглядывающих тебя в упор глаз с твердым выражением. Я успел отвлеченно подумать, что она, наверное, была ничего, когда за моей спиной сдавленно ахнула Лангуева.

— Да, знатно тут поработано, — протянул Северин, и я оторвался от портрета. Вся комната была перевернута вверх дном. Шкаф раскрыт, вещи из него вывалены на пол, ящики серванта выдвинуты, сиденье дивана поднято, и он смотрит на нас, удивленно открыв свой беззубый рот.

7

— Давайте мысли, у кого какие есть, — сказал Комаров, давя в пепельнице одну папиросу и закуривая новую.

— Добровольная выдача смягчит нашу вину, — устало заметил Северин.

Мы сидели за длинным столом в балакинском кабинете — тут по территориальному признаку будет до самого конца помещаться штаб розыска. За решетками окон сгустилась ночь, мы устали, день начался давным-давно и все никак не кончается.

— Значит, мысли, — Северин встряхнулся, как собака, и заговорил бодрым голосом. — Мы тут с товарищами посоветовались и решили: вряд ли тот человек, который приходил в квартиру, и убийца — одно лицо. Как мы рассуждали? Если бы Троепольская была убита каким-нибудь более грубым, так сказать, способом: ножом, кастетом, да хоть кирпичом, тогда — можно было бы в это поверить. Но пистолет… Пистолет, как вы понимаете, в нашем обиходе штука крайне редкая, и у таких оборванцев, каким его описала Лангуева, обычно в карманах, слава Богу, не валяется.

— К тому же, — подключился я, — имеется вопрос: зачем вообще Троепольская полезла в этот пустой дом? Судя по рассказам, девушка была отчаянная, но все-таки сомневаюсь, чтобы даже она пошла неизвестно куда за таким типом…

— Вот! — поднял палец Комаров. — Очень верный вопрос: зачем она туда полезла?

— Два варианта, — решительно заявил Северин. — Первый: журналисточка за кем-то следила, тот заметил это, протащил ее за собой в пустой дом и пристрелил.

— Чем, ты говоришь, она занималась в последнее время? — неожиданно спросил Комаров.

— Судя по блокноту, — букинистической торговлей и, насколько я понял, спекулянтами, которые вокруг этого дела вертятся.

— Заметил, значит, слежку, протащил за собой и пристрелил… — покрутил головой Комаров. — Ну-ну. Поменьше надо на кинофестиваль ходить.

— Константин Петрович, — обиженно стал оправдываться Стас, — это ж вариант. Мы ведь не знаем, может, эта сумасшедшая решила очерк из жизни американских шпионов написать.

— Валяй дальше.

— Вариант второй: ей назначили там свидание, а во время разговора что-то не сложилось…

— Погоди, — нетерпеливо остановил его Комаров. — Меня интересует: почему свидание назначили в таком странном месте? Между прочим, с точки зрения убийцы оно не такое уж странное. Я бы даже сказал — отличное место! В центре города, а кругом никого, и главное — великолепный путь отступления, черный ход, который выходит на заброшенную сейчас помойку, а потом сразу — людная улица, Это для тех, кто знает, разумеется… Не думали?

— Думали, Константин Петрович. — Северин повернулся к Балакину. — Митенька, изложи.

— Я сегодня дал задание выяснить, кто проживал в этой квартире и в этой комнате особенно. Дом на капремонте уже года полтора и с тех пор стоит выселенный. Пока ничего особенного — люди как люди. Мои ребята завтра поедут с ними беседовать, на всякий случай. В комнате, где обнаружили труп, проживала раньше семья Попова Валерия Юрьевича. Он — водитель троллейбуса, она — штукатур, двое детей, шесть и восемь. Два года назад получили квартиру в Строгино. Мы их уже разыскали через троллейбусный парк: Попов дней десять, как в отпуске, уехали куда-то всей семьей.

— Интересная профессия — водитель троллейбуса, — ни к селу ни к городу пробурчал себе под нос Северин и, вдруг оживившись, спросил: — А ведь он, поди, лимитчик, этот Попов, а?

— Наверняка, — согласился я, догадавшись, куда он клонит. — На троллейбус одни лимитчики идут — такая интересная профессия. И значит, жил он в этой комнате сравнительно недавно…

— И в других комнатах могли быть новые жильцы, — подхватил Северин. — А домишко-то древний!

— Запиши, — приказал Комаров Балакину, — собрать данные на всех жильцов, когда-либо проживавших в доме…

— Может, хватит подъезда? — усомнился Северин.

— В доме, — жестко повторил Комаров. — Возраст, род занятий, наличие судимостей, куда потом выехали.

— Это работка! — не удержавшись, покрутил я головой.

— Ничего, поработаете. И второе запиши: определить круг лиц, которые по другим причинам также могли знать про черный ход, помойку и так далее. Жильцы соседних домов, рабочие со стройки, прораб, ну, дальше сами подумайте. Это, что касается места. А теперь насчет того типа. Если он не убийца, то кто же он? Обратите внимание на сроки: Троепольская убита между восемнадцатью и двадцатью часами, а по словам соседки, он явился около двадцати. А?..

— Тут снова несколько вариантов, — продолжал Северин. — Во-первых, его мог послать на квартиру настоящий убийца. Нашел какого-нибудь забулдыгу, дал ему ключи, объяснил, что делать. Но это, конечно, наименее вероятно, Во-вторых, этот небритый мог найти где-то сумку, а увидев там паспорт и ключи, попросту соблазнился.

— Зачем убийце понадобилось сначала забирать сумку, а потом ее выбрасывать? — усомнился Балакин.

— Взял оттуда, что ему было нужно, или, наоборот, убедился, что там этого нет, — ответил я. Мы с Севериным по дороге сюда проговорили все варианты, во всяком случае, так нам казалось. — Потом есть еще вероятность, что убийца вообще не забирал сумку, а небритый побывал в квартире и ее уволок. Вполне возможный вариант: уж очень этот парень по внешнему виду смахивает на кого-нибудь из рабочих с этой стройки или с соседней.

— Ищем, — коротко сообщил Балакин, не дожидаясь вопроса.

— И в-третьих, — заключил Стас, — к Троепольской мог приходить настоящий убийца, а его внешний вид — маскарад.

— Мужик с усами, которого видел дед во дворе, — напомнил Балакин.

— Он и тогда был какой-то маскарадный: темные очки, кепка…

— Выводы? — потребовал Комаров.

— Выводы такие, — вздохнул Стас, — что если мы найдем небритого, это может оказаться всего лишь мелкий мародеришка.

— Тогда давайте, что у вас там есть по розыску убийцы. Северин раскрыл нашу тощенькую пока папочку и стал читать:

— «Версия № 1. Преступление могло быть совершено лицами из числа уголовно-преступного элемента, тунеядцев, пьяниц, находящихся в Москве без определенного места жительства и рода занятий, концентрирующихся в районе обнаружения трупа». Ну, тут работа идет полным ходом. Мы дали сводку-ориентировку по Москве, сейчас по отделениям и в медвытрезвителях проверяют всех, кто в последнее время попадал за мелкое хулиганство, за появление в нетрезвом виде и так далее. Завтра силами балакинских оперов и участковых будем отрабатывать весь район с фотороботом этого небритого. Как, Шура, будет к завтрему фоторобот? — спросил он меня.

— Гужонкин клялся.

— Ага. Значит, с фотороботом и фотокарточкой потерпевшей ребята отработают район, места скопления людей, еще раз пройдутся по кафе, ресторанам, по магазинам — в общем, это ясно. В пределах необходимости проинструктируем всех внештатных сотрудников милиции, ДНД и КООД. И будем ждать. Больше нам тут ничего не остается. «Версия № 2. Лицами из числа связей потерпевшей, в результате возникшей ссоры, на почве ревности или мести». Здесь пока туго. Кроме этого Горовца — никого. Будем еще разговаривать с соседями, на ее предыдущих местах работы. «Версия № 3. Лицами из числа связей потерпевшей или ее знакомых на почве корыстных побуждений».

— Какая там могла быть корысть? — удивился Комаров. — Она, поди, двухсот рублей вместе с гонорарами не получала.

— Это Невмянов настоял.

— Ее сослуживцы говорят, что она как-то недавно обронила фразу: вот, дескать, скоро я разбогатею…

— И что ж, это основание для отдельной версии? Может, она премию в тридцать рублей собиралась получить!

— Может быть, — ответил я кротко. — Но при осмотре ее квартиры мы обнаружили тайник. Один из ящиков серванта имел двойное дно.

— Двойное дно?

— Да. Изнутри вбиты четыре гвоздика, а на них положена фанерка, под которой получается довольно большое пространство. И этот тайник был пуст.

— «Версия № 4, — прочитал Северин. — Преступление могло быть совершено лицами из числа людей, связанных с потерпевшей по ее журналистской работе, на почве мести или с целью предотвратить возможные разоблачения». Это самое перспективное — пока. Дамочка она была рисковая, все время лезла на рожон. Тут работы много, мы завтра получим в редакции все ее материалы, тогда будем думать. А пока в блокноте есть какой-то Алик по прозвищу Лошадь, Джим — в скобках Сережа и некий Николаи Иванович. Все.

— И дневник этот, про который женщины рассказывали, разумеется, не нашли?

Северин махнул рукой.

— На это и не надеялись. Петрова и Пырсикова утверждают, что она всегда держала его на работе, в этом сейфике. Вероятно, оттуда он и пропал. Но поскольку усатого в рваной куртке никто в редакции не встречал…

— А блокнот с записями лежал на видном месте, и его не тронули, — вставил я.

— Это работает на версию со знакомым? — закончил Стас.

Комаров притушил в пепельнице очередную папиросу и подвел итог:

— Короче, кроме версий, ничего. И даже среди версий главной не видно. Кстати, а почему у вас в плане никаких соображений нет по соседям? Вам же подруги ее говорили, что гам какие-то склоки, или я путаю?

— Не путаете, Константин Петрович, — начал я. — Но мы думали…

— А я бы на вашем месте, — перебил он меня, — хотя бы для приличия включил их в план. Почему соседка не позвонила в милицию еще раз, когда увидела, что Ольга не пришла ночевать? А потом, когда стали звонить с работы? Уже ведь совершенно ясно стало, что что-то случилось! А что за сосед? Муж ее? Где он, что он, вы выяснили?

Мы с Севериным пристыженно переглянулись.

— Я интересовался по ходу дела, — сказал я, — Лангуева объяснила, что муж уже неделю в командировке, а про себя так, кажется: «Работаю в торговле».

— Завтра уточните, — сказал Комаров. Тут Северин буквально хлопнул себя по лбу и схватился за телефон:

— Болван, я же еще перед тем, как туда ехать, попросил участкового сделать установочку на соседей. Но там пошли такие дела, что я все на свете забыл!

— Поздно уже… — попытался я его остановить.

— Он сегодня дежурит, — объяснил Стас, накручивая диск.

Через минуту после того, как Северин, поговорив с участковым, положил трубку, мы с ним сидели и старались смотреть, куда угодно, только не на Комарова. Лангуев Степан Федорович работал инспектором охраны труда в Министерстве угольной промышленности. Лангуева Нина Ефимовна — товароведом в магазине «Букинист» Мосбуккниготорга.

8

Когда на следующее утро мы с Севериным открыли дверь в нашу комнату, Комковский поливал из кувшина свою цикуту. Настроение у нас обоих после вчерашнего разноса — короткого, но увесистого, который устроил нам Комаров, было неважное. Северин, например, несколько секунд молча наблюдал за Комковским, а потом раздраженно спросил:

— Надеюсь, это соляная кислота?

— Не надейся, — безмятежно ответил тот. — Цветочек, между прочим, вещественное доказательство, я за него расписывался. Пускай стоит, — и добавил смачно: — Мементо мори.

Я набрал номер Гужонкина в НТО и спросил:

— Ну?

— Ты бы хоть поздоровался, Шура; — протянул он иронически. — Ты же, говорят, университеты кончал.

— Гужонкин, не морочь голову. Здравствуй. Ну?

— Людям, которые занимаются расследованием убийств, то есть постоянно стоят перед ликом вечности, следует вести себя солидней, — сказал Гужонкин назидательно, — Ты же растратишь всю свою психическую энергию, а где возьмешь другую, когда она тебе понадобится?

Я уже собрался послать его к черту, так как совершенно не был сейчас расположен перебрасываться фразочками, но что-то в его словах насторожило меня:

— Это на что же мне может понадобиться моя психическая энергия?

— А ты поднимайся, поднимайся, — пропел Гужонкин. — Мне лицо твое видеть охота. — И положил трубку, скотина.

Увидев, однако, в дверях лаборатории наши хмурые лица, он оставил свой ернический тон и перешел к делу:

— Пуля, которой вы интересуетесь, выпущена из пистолета системы «Вальтер». Это раз. Замок в комнате Троепольской, так же как и замок входной двери, не поврежден: никаких следов пользования отмычкой не обнаружено. Это два. А теперь пальчики. На двери на дверной ручке комнаты Троепольской обнаружены пальцевые отпечатки, идентичные отпечаткам, во-первых, Лангуевой, во-вторых, одного из милиционеров, которые приезжали по вызову, и, в-третьих, неустановленного лица. Отпечатки того же лица имеют место на полированной поверхности серванта, на дверцах шкафа, на столе, на стеклах окна, короче, повсюду в комнате.

— Проверяли?

— Разумеется. И если умная электронно-вычислительная машина не ослабела памятью, неустановленное лицо ранее к уголовной Ответственности не привлекалось.

— Все? — спросил Северин.

— Ну… — пожал плечами Гужонкин, — если вас ничего в моем сообщении не заинтересовало, тогда все…

— Леня, — сказал я проникновенно, — нас буквально все заинтересовало в твоем сообщении. Просто с утра мы, наверное, не очень хорошо соображаем…

— Вчера вечером мы соображали не лучше, — буркнул Северин.

— Понял, — серьезно сказал Гужонкин. — У мальчиков неприятности. Объясню: вас не удивило, что нигде в комнате не были зафиксированы отпечатки самой Троепольской? Нигде!

— То есть как? — нахмурился Северин, а я буквально физически ощутил, что сейчас на нас навалится очередная проблема.

— Вот так! — развел руками Гужонкин. — Такое впечатление, что кто-то сначала стер все отпечатки в комнате, причем стер очень тщательно, а потом кто-то обильно наследил!

— То бишь в комнату входили дважды, — резюмировал Северин.

А я спросил:

— Но ведь где-нибудь должны были сохраниться ее отпечатки? В кухне, например, на посуде, на кастрюлях!

— Возможно, — согласился Гужонкин. — На кухне, сами понимаете, мы не искали. Хотя, откровенно говоря, когда я брал эти отпечатки в комнате, мне представлялось, что они-то и принадлежат хозяйке. Уж очень их повсюду было много. И если в я сам не снимал пальцы на трупе…

С Севериным мы договорились, что он с Гужонкиным сейчас снова поедет к Троепольской и все там еще раз осмотрит с новых, так сказать, высот нашего знания. Он должен был также поговорить опять с Лангуевой, но аккуратно, только о взаимоотношениях с Ольгой как с соседкой. Букинистических дел мы решили не трогать и даже не показывать вида, что знаем про них, пока не наберем нужной информации. Потом ему предстояло подскочить в редакцию, взять там обещанные нам материалы Троепольской и при возможности побеседовать с заведующим отделом, обладателем легкомысленной фамилии Чиж. Мне, как немеханизированному подразделению, ставилась одна задача: навестить Горовца. Сбор в три на Петровке, обед и — вперед, по букинистическим магазинам. «Окунемся в море книг», — по выражению Северина. Вообще, как всегда после нахлобучки, в нас проснулась бешеная энергия.

Горовец жил в прелестном московском районе, тихом, зеленом и центральном. Ехать к нему от управления надо было каких-нибудь двадцать минут на троллейбусе.

— Кооператив «Оформитель» знаете? — спросил он меня по телефону. — Неужели нет? Спросите любого прохожего, вам покажут.

Но спрашивать не было нужды: едва сойдя на остановке, я сразу увидел его: причудливой формы небоскреб из розового кирпича, перед которым разноцветной гурьбой столпилось несколько десятков автомобилей. Возле одного из них, небрежно облокотясь на открытую переднюю дверцу, стоял мой художник.

Сегодня на нем были ярко-оранжевые спортивные штаны с черными полосами по бокам, светло-зеленая куртка, черные тапочки и только кепка та же, что вчера — белая. Все цвета, включая красные «Жигули», на фоне которых он, казалось, позировал, были сочных, я бы сказал, безапелляционных оттенков. Но еще больше порадовала меня дама, стоявшая рядом с ним. Во-первых, она была как минимум на полторы головы выше своего кавалера. А во-вторых, это достаточно юное и более чем достаточно длинноногое существо в очаровательном мини престранно смотрелось рядом с маленьким, пухлым и мордастым художником.

Я увидел, что мое приближение не осталось для Горовца незамеченным. Он кинул в мою сторону быстрый косой взгляд, но продолжал делать вид, что меня пока нет. Положив, вернее даже, возложив руку на талию дамы, художник притянул ее слегка к себе и чмокнул в щечку, для чего той пришлось изрядно к нему склониться. После этого она пошла, помахивая сумочкой в такт бедрам, к стоящему неподалеку в ожидании такси, а он смотрел ей вслед, слегка наклонив голову набок, как будто только что собственноручно нарисовал эту картинку. И лишь когда машина тронулась с места, он соизволил заметить меня.

— А, здравствуйте, — сказал он, захлопывая дверцу своих «Жигулей». — Пойдемте ко мне.

Господи, думал я, поднимаясь за ним в подъезд, где мрачная лифтерша, как недремлющий аргус, окинула меня подозрительным взглядом, ведь я для него совершенно незнакомый человек, впервые услышавший даже о кооперативе «Оформитель», в сущности, мелкий чиновник с небольшой зарплатой! А поди ж ты — для меня, судя по всему, устроено целое представление с этой девкой, с машиной, с роскошными этими заграничными тряпками, которые, конечно, не нацепишь для делового выхода в город, а как домашняя одежда они тоже не годятся. Что здесь: неудержимое пижонство, которому требуется зритель, пусть хоть милиционер, или какой-то психологический расчет?

Когда мы вошли в лифт, я любезно поинтересовался:

— Это у вас дочка такая большая? Горовец изменился в лице.

— У меня нет детей.

— А, вот как! — сказал я, и дальше мы молчали до самого пятнадцатого этажа.

Но, открывая дверь в квартиру, он все-таки не выдержал и объяснил:

— Это моя приятельница. Манекенщица из Дома моделей.

Мы прошли в гостиную.

— Извините, у меня не очень прибрано, — небрежно сказал Горовец. — Вчера были гости…

Вероятно, это тоже входило в программу: журнальный столик был заставлен пустыми рюмками и бокалами, початыми бутылками коньяка, шампанского и каких-то ликеров. Пока хозяин относил все это на кухню, я сел в кресло и огляделся. Мебель современная — финская, дорогая. Видеомагнитофон «Джей-ви-си», телевизор «Шарп». Зато весь остальной интерьер из прошлого, даже позапрошлого века. Картины в, старинных рамках — от огромных, как окно, до маленьких, размером с открытку. Тонко расписанные тарелки. Миниатюры в виде медальонов. На длинном и низком пузатом комоде — целая выставка фарфоровых статуэток. В углу напольные часы красного дерева с тяжелым маятником, что не мешает присутствовать в комнате еще одним, вделанным, кажется, в цельный кусок малахита и украшенным бронзовыми виноградными лозами. В подобных вещах сотрудник уголовного розыска со временем начинает разбираться даже помимо своей воли, так что я смог по достоинству оценить все эти действительно ценные в художественном отношении предметы. Разбирался сотрудник уголовного розыска и в том, почем это стоит. Он не знал точно, сколько зарабатывают художники, оформляющие журнальные материалы, но был уверен, что недостаточно, чтобы покупать подобные штучки в магазине. Если, конечно, художники не получают это по наследству.

— Кофе? Рюмочку коньяку? — спросил хозяин, появляясь на пороге. Заметив, что я разглядываю одну из картин, на которой большая толпа наряженных, как для маскарада, людей танцевала посреди освещенной огнями вечерней улицы, он снял ее со стены и вместе с ней присел на подлокотник моего кресла.

— Нравится? Мое последнее приобретение. Вообще-то я собираю живопись восемнадцатого и девятнадцатого века, а вот недавно увлекся началом двадцатого. Это Коровин, парижского периода, эскиз к Дон-Жуану. Только надо бы ее отреставрировать. Видите, краска кое-где пересохла и сыпется? — Он еще несколько секунд разглядывал картину, а я в это время разглядывал его: по лицу художника блуждала рассеянная и в то же время гордая улыбка, словно эскиз к Дон-Жуану был творением рук не Коровина, а самого Горовца.

Потом он отнес картину обратно и аккуратно повесил на гвоздик. Когда художник уселся в кресло напротив меня, даже тени прежней улыбки не было. Цепкие глазки снова обшаривали меня, будто пытаясь определить, не скрываю ли я под пиджаком какое-нибудь секретное оружие. Слова, которые Горовец при этом произносил, жили, кажется, совершенно отдельно от его взгляда, а может быть, и от того, что он в этот момент думал.

— У меня, между прочим, довольно много знакомых среди представителей, так сказать, вашей профессии. Генерал Никодимов — знаете? Не знаете?! Ну как же, из министерства! И с вашим непосредственным начальником знаком, приходилось как-то встречаться на приемах, приходилось. Давно, знаете ли, хочу нарисовать серию портретов работников наших органов. Да, надо всерьез поговорить на эту тему, давно пора!..

«Ну, все уже ясно, — думал я, вежливо кивая. — Ясно, что ты — богема, элита, что ты со связями, что с тобой надо обращаться аккуратно, как с фарфоровой статуэткой. Неясно только одно: зачем мне все это нужно объяснять? Просто так, чтобы я знал свое место? Или ты чего-то опасаешься?»

— Я насчет Ольги Троепольской, — напомнил я, вклинившись в паузу.

— Ах да, да. Ужасная трагедия. — Теперь его глубоко запрятанные глазки смотрели на меня выжидательно. — Чем я могу вам помочь?

— Сейчас нас интересует все, связанное с убитой, — сказал я и улыбнулся ему как только, мог дружелюбней. — Вы ведь художник, стало быть, наблюдательны профессионально. Начните рассказывать, что знаете об Ольге, а я буду по ходу задавать вопросы.

Он тоже ласково мне улыбнулся, даже глаза на миг прикрыл, давая понять, что в полной мере оценил мое замечательное предложение. Но ответил:

— Видите ли, я художник, но несколько специфического склада. Мы, оформители, привыкли отталкиваться от конкретного текста, нашу фантазию, так сказать, будит для начала чужая мысль. Так что лучше задавайте вы свои вопросы, а я, если смогу, буду отвечать.

Я вздохнул: не прошло — не надо. Будем задавать вопросы. Как говорится, ты этого хотел, Виктор Горовец.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших личных отношениях с Ольгой Троепольской.

Его лицо выразило глубочайшее изумление.

— Я не слишком хорошо осведомлен… В процессуальных нормах. Но разве я обязан? Об интимных сторонах своей личной жизни?..

Я снова широко ему улыбнулся.

— Виктор Сергеевич, да, конечно же, ничего вы не обязаны! Я ведь сейчас просто пришел к вам побеседовать и прошу мне помочь. Но вы же понимаете, — прибавил я доверительно, — мы убийство расследуем, а не кражу белья во дворе. Вот вы тут о процессуальных нормах толковали. Если настаиваете, мы можем пригласить вас к нам, официально, повесткой. Вам предложат как свидетелю расписаться в том, что об ответственности за дачу ложных показаний вы предупреждены. Вот тогда уже вы будете обязаны…

В этом месте он прервал меня, добродушно макнув рукой: дескать, чего уж там, и улыбнулся мне в ответ еще более широко, чем я. Это была просто выставка-продажа улыбок.

— И кстати, — заключил я, — обратите внимание, что я попросил рассказать о ваших личных отношениях с убитой. Слово интимные употребили вы.

Горовец заерзал в кресле. Видно, он прикидывал, что может быть мне известно, вернее, что могло быть известно Петровой и Пырсиковой. Наконец он принял решение. Для начала это выразилось в том, что он повольнее устроился на подушках и изобразил ухмылку типа: «здесь все свои ребята».

— Да что это я, ей-богу! Ольга была женщина незамужняя, я холостой, что тут зазорного?

Я молчал, чувствуя, что теперь он будет говорить без понукания.

— Ну, было, было, — действительно продолжал Горовец. — Да и то сказать — что было-то? Легкий романчик, а уж вам небось наговорили с три короба! Ох, люди, ну, языки!

— Давно? — спросил я, ощущая, как ширится во мне неприязнь к этому человеку.

— Что давно?

— Романчик. Давно был?

— Да как сказать. Если честно, этой зимой началось, а к весне, почитай, все кончилось.

— Что так?

— Господи, ну и вопросы вы задаете! Сами-то женаты?

Это было настолько неожиданно, что щеки мои помимо воли вдруг стали наливаться краской, и я впервые в жизни чуть было не крикнул сакраментальное: «Здесь вопросы задаю я!» Но сдержался и коротко ответил:

— Нет.

— Ну вот! — радостно отреагировал он. — Значит, должны понимать. У мужчины и женщины возникло вполне естественное влечение друг к другу, потом прошло. Что ж, по-вашему, в наши-то годы обязательно любовь до гроба?

— И как вы расстались? Спокойно?

— Естественно! Как вполне интеллигентные люди. Или вы думаете, что меня на пятом десятке вдруг пронзила роковая страсть к этой корреспонденточке и я застрелил ее в порыве ревности? — Он оскорбительно рассмеялся, а меня покоробило, хотя оскорбление было направлено на убитую Ольгу. Впрочем, может быть, именно поэтому у меня возникло желание тоже сказать ему что-нибудь приятное.

— Ну почему же, — заметил я, окидывая Горовца оценивающим взглядом. — Вдруг наоборот, Ольгу пронзила роковая страсть?

— Вы не намекайте, не намекайте, — усмехнулся он. — Я себя в зеркале каждое утро вижу. Это вы по молодости лет пока думаете, что женщину привлекают в мужчине бицепсы, широкие плечи или физиономия, как у Марлона Брандо. Все это, дорогой блюститель порядка, годится в крайнем случае для первого впечатления. Женщины между тем существа гораздо более тонкие, чем принято думать. Им мудрейшей природой дан изумительный дар — начиная с, какого-то момента видеть своего мужчину примерно таким, каким он сам себя ощущает. Мы к иной красавице подойти боимся — ах, думаем, это не про меня! Я не такой, я не этакий, близорукий, спина сутулая! Квазимодо не имел права влюбляться в Эсмеральду, а вот взял и влюбился! Так вот, я однажды решил, что буду отныне человек — без единого комплекса. Да, маленький, толстый, некрасивый. Ну и что? Меня это не смущает, значит, и женщину не смущает! Она сама, если захочет, найдет во мне уйму положительных качеств: я, например, талантливый, удачливый, остроумный, — я умею женщину развлечь, у меня деньги, машина, квартира. Да разве с этим ваши бицепсы могут сравниться?!

— И которое из ваших качеств прельстило Ольгу? — поинтересовался я.

— Не знаю, — ответил Горовец, утомленно откидываясь в кресле. — Не спрашивал. Как видите, я не скрываю того, что люблю женщин, и женщины отвечают мне взаимностью. Простите, но Ольга была в моей жизни всего лишь эпизодом.

— Вы часто бывали у нее дома?

— Никогда не бывал. Только подвозил до подъезда. Она же в коммуналке жила, у нее соседи, кажется, были какие-то склочные.

— Она не говорила подробней, что за склоки?

— Говорила, да я слушал вполуха. Меня, знаете ли, это мало интересовало. Что-то там у них было с обменом. А, вспомнил! Раньше в квартире жила еще одна старушка, потом она умерла, и эти ее соседи забрали себе вторую комнату. И как только все оформили, сразу стали предлагать Ольге разъехаться. Но квартирка-то у них маленькая, и однокомнатную для Ольги предлагали только где-то у черта на куличках. Она отказывалась, они ей сначала деньги предлагали, потом скандалить начали, третировали ее как-то. В подробности я не вникал. Предложил один раз помочь, если надо, подключить кое-какие связи в исполкоме, в милиции. — Он приумолк, вскользь глянув, какое впечатление производят на меня его слова.

Но я хранил непроницаемый вид.

— И что же она ответила?

— Сказала, не надо. Пообещала, что сама с ними разберется.

— Каким образом?

— Не знаю, — ответил Горовец, подумав. — Не спрашивал.

— Она знакомила вас с какими-нибудь друзьями?

— Нет, мы больше к моим ходили.

— Может быть, рассказывала о ком-то?

— Может быть. Но я не помню. Все они любят рассказывать… Особенно по утрам… Я же вам сказал, это было не больше, чем эпизодом.

Он нетерпеливо схватился за подлокотники кресла, давая мне понять, что разговор подошел к концу. Но я еще задал не все свои вопросы.

— А вы не знаете, после вас у нее кто-нибудь появился?

— Понятия не имею! — решительно ответил он, но мне показалось, в глазах его что-то мелькнуло.

— Скажите, Виктор Сергеевич, а о ком она могла писать в этой своей юмористической повести? «Дневник женщины», кажется. Вы о нем слышали?

— Слышал, — ответил Горовец нехотя. — Да только она ведь его читать никому не давала, одни разговоры вокруг. Я всегда считал, что это очередной ее фокус.

— Очередной? — переспросил я. — А какие были перед ним?

— Не знаю! — неожиданно зло воскликнул он. — Что вы к словам придираетесь? — Но тут же взял себя в руки и продолжал спокойней: — Это просто выражение такое. Я вам сказал: больше ничего не знаю. Что мог, то рассказал. А теперь простите, мне тоже нужно работать.

На этот раз он действительно встал, но я остался сидеть на месте.

— У меня к вам, Виктор Сергеевич, есть еще один вопрос.

— Если один, то давайте, — согласился он и демонстративно взглянул на часы.

— Только один, — подтвердил я. — Расскажите, пожалуйста, что вы делали в воскресенье, начиная с часов шестнадцати.

Горовец с размаху упал обратно в кресло.

— О-о, — протянул он, — это уже серьезно. Вы подозреваете меня в убийстве?

— Слишком сильно сказано, — ответил я, пожимая плечами. — Но такой вопрос мы будем вынуждены задать всем, кто так или иначе был связан с убитой.

— Пожалуйста, — сказал он, откидываясь назад и закатывая глаза. — В воскресенье весь день я находился дома, работал. А в половине седьмого вечера поехал в Дом кино, на просмотр. Там была новая картина итальянского режиссера Серджио Леоне, слышали, конечно? После этого я сидел в ресторане, можете проверить. Там я, кстати, познакомился с Лизой, вы ее сегодня видели. Как я провел ночь, рассказывать? — В голосе его была насмешка.

— Пока не надо, — сказал я сдержанно. — А кто может подтвердить, что вы сидели на просмотре?

— Ну, зал там примерно на тысячу человек. Так он был полон — Серджио Леоне, знаете ли, очень популярный режиссер. — Теперь Горовец смотрел на меня уже с откровенной издевкой.

Этим меня, слава Богу, уже давно не прошибешь: работа выучила. Поэтому я продолжал спокойно, почти ласково:

— Вы, наверное, не поняли, Виктор Сергеевич. Я спрашиваю, нет ли кого конкретного, с фамилией, с адресом, кто сидел рядом с вами во время сеанса и мог бы подтвердить, что вы никуда не отлучались?

— Чего нет — того нет, — развел руками Горовец. — Сел на свое место, кто там был рядом — не помню.

— Значит, твердого алиби на тот момент, когда было совершено убийство, у вас не имеется, — констатировал Я. Горовец даже привстал с кресла.

— Вы что себе позволяете? — спросил он угрожающе. Теперь настал мой черед делать удивленное лицо.

— Называю факт — больше ничего. Ах, вот вы о чем, — рассмеялся я, будто только что догадавшись. — Так ведь отсутствие алиби еще ни о чем не говорит! Наличие — говорит, а отсутствие — значит просто отсутствие. И только вкупе с другими фактами… Понимаете?

— Понимаю, — проворчал он.

Но, провожая меня до лифта, Горовец снова сделался сама любезность:

— Всего доброго, очень рад был познакомиться, если будут еще вопросы, обязательно звоните…

Только ножкой не шаркнул.

9

Трясясь в троллейбусе на обратном пути в управление, я подводил малоутешительные итоги. Разговор с Горовцом не оставил во мне ничего, кроме глухого раздражения. У меня осталось лишь смутное впечатление, что наша беседа ему дала даже больше, чем мне. В том смысле, что я не узнал почти ничего интересного, а он понял, что ничего интересного я не знал и до этого. Хорошо, если ему действительно нечего было мне рассказать. А если было?

Мне вообще все сегодня не нравилось. Третий день, а мы еще двигаемся, словно механическая игрушка с ослабевшей пружиной: дернемся — остановимся, дернемся в другую сторону — и снова стоп! Конечно, я по опыту знал, что рано или поздно количество наших усилий перейдет в качество. Но когда, когда?

Еще сквозь запертую дверь я услышал, как в нашем кабинете разрываются на разные голоса оба телефона. Влетев на полном ходу, я чуть не свалил на пол эту чертову цикуту, но успел вовремя схватить обе трубки и крикнуть в них «алло!». В одной оказался Комаров, который коротко бросил: «Зайди». В другой сидел Балакин и, пока я говорил Комарову «есть», обходил вокруг стола и садился, уже что-то рассказывал.

— …плетеная, с цветочками, — протокольным голосом говорил Митя. — На дне плащ, синий, скомканный и косметичка, которую она, видать, держала еще и за портмоне. В ней темные очки, пудра, тушь, тени для век, фотография ее самой, потрепанная, размер — три на четыре, две квитанции из химчистки, редакционное удостоверение и паспорт. Кошелька нет — если он был, конечно. И нет ключей — никаких.

— Погоди, Митя, — сказал я, уже поняв, что речь идет о сумке Троепольской. — Где нашли-то ее?

— Так я ж с этого начал! На помойке, кварталах в двух от места убийства.

По словам женщины, обнаружившей сумку, она была уже полузакидана каким-то мусором. Но Балакин утверждал, что пролежать там все три дня она не могла: он проверил, вчера днем мусор вывозили, баки были пусты. Следовательно, сумку подкинули не раньше, чем вчера вечером. Именно подкинули, потому что, считал Балакин, даже полный идиот за два дня сообразил бы, что надо отвезти ее куда-нибудь подальше. Из этого Митя делал вывод, что на версию о рабочем со стройки нас выводят. Я сказал ему, чтобы ехал к нам, вез сумку на экспертизу, и пошел к Комарову.

Его самого в кабинете не было, зато на стуле у окна сидел посетитель, широкоплечий парень в джинсах, спортивной куртке и кроссовках. Он поднялся мне навстречу и спросил:

— Вы Невмянов? — а после моего кивка протянул руку: — Буйносов. Константин Петрович вышел, просил, чтобы я все вам еще раз повторил.

Я присел напротив. У парня было лицо, похожее на месяц в небе, как его рисуют в иллюстрациях к детским сказкам: все тянулось вперед — подбородок, нос, тонкие губы, короткий светлый чубчик. Сходству мешали только жесткие светлые усы, цветом и качеством напоминающие новенькую зубную щетку. Говорил он глубоким и мягким голосом.

— Вот, для начала, чтобы представиться… — Визитная карточка со стола Комарова перешла ко мне в руки. «Буйносов Эдуард Николаевич. Старший научный сотрудник Государственного литературного музея. Кандидат филологических наук». Я еще раз оглядел парня, который, впрочем, теперь уже парнем мне не показался. Вот, значит, какие нынче пошли книжные черви, музейные крысы! Отстал я, выходит.

Я вернул карточку на стол и изобразил готовность слушать.

— Дело в том, — сказал Буйносов, — что Ольга Васильевна Троепольская вела с нашим музеем переговоры о продаже библиотеки.

Я ничего не понял. Какая библиотека? Полочка потрепанных книжек в дешевых изданиях на стене в разоренной комнате — не это же?! Видно, недоумение явственно отразилось на моем лице, потому что он поспешил объяснить:

— Не своей. Она, так сказать, выступала представителем. Это библиотека вдовы одного собирателя. Старушка последние лет десять распродавала кое-что, по мелочам, на жизнь. Через магазин в основном. А с недавнего времени стала плоха совсем, ну к ней и повадились ходить какие-то на дом. Ольга рассказывала: она не видит почти ничего, еле ходит, так эти подонки приноровились одну-две книжки у нее для вида покупать, а еще пять воровать!

Последние слова он произнес с гневом. Я с ним полностью солидаризовался, но не забыл приметить «Ольгу» и отложить ее в сторонку до поры.

— В общем, Троепольская взялась ее опекать, продукты носила и все такое… — Он сделал общий взмах рукой, а я попытался представить себе, что может значить «все такое» в отношении старушки, которая еле ходит и почти не видит, но толком не смог. — А потом уговорила ее передать всю библиотеку в музей — естественно, с компенсацией. Во-первых, чтобы ее больше не грабили, во-вторых, чтобы сохранить цельность коллекции — в память о покойном муже.

— Там что, было на крупную сумму? Мне показалось, что Буйносов смутился.

— Видите ли, о конкретной сумме речь не шла еще. Только предварительные переговоры, составление списка. Мы не очень-то богаты… Зато можем гарантировать, что коллекция сохранится как единое целое, с фамилией собирателя!..

— Но там действительно ценные книги? — гнул я свое, милиционерское.

— Безусловно! Были даже очень ценные, просто уникальные! Прижизненные издания Пушкина, например, и Радищева. Потом…

— Почему «были»? — спросил я.

Он запнулся и клюнул своим длинным носом.

— Я же объяснил уже… Константину Петровичу… Когда я вчера позвонил в редакцию и узнал про… про несчастье… В общем, сегодня я ездил к этой старушке, к Анне Николаевне. Она ничего не знает, я ей не стал рассказывать. Не смог… Она все время говорила про Ольгу, как про живую, так хвалила ее!.. И еще она сказала, что самые ценные книги она недавно отдала ей, на всякий случай, потому что эти нахалы все еще звонят, приходят… Я и приехал к вам.

«Ну вот, — подумал я, — кое-что и прояснилось». Не зря я плакался сам себе в жилетку. Мы, конечно, не кандидаты филологических наук, но тоже представляем себе, сколько могут стоить прижизненные издания Пушкина и Радищева. Я достал блокнот.

— Можете мне перечислить книги?

Он взял листок бумаги со стола Комарова.

— Вот, Константин Петрович уже записал. И я тут цены проставил, букинистические. Знаете, на такие книги даже в каталоге цена определяется не твердо, а от какой-то суммы и дальше вверх, на усмотрение оценщика.

Я глянул на итог, подведенный комаровской рукой: четырнадцать тысяч. Чем не мотив? — как любит говорить наш начальник. Внизу было написано: «Горбатенькая Анна Николаевна». И адрес с телефоном.

Буйносов встал, развел руками.

— Вот, собственно, и все. Константин Петрович что-то задерживается, а мне пора. Вы можете подписать мне пропуск?

— Могу… — Я все прикидывал, как спросить его про «Ольгу». Ничего тонкого не придумал и хотел уже брякнуть напрямую, когда появился Комаров.

— Побеседовали? — усмехнулся он, усаживаясь за свой стол и подписывая Буйносову пропуск. Я подумал, что нет худа без добра: может быть, к следующему разговору с кандидатом филологических наук и придумаю способ, как потоньше задать ему этот деликатный вопрос. У меня на сей счет имелись кое-какие соображения.

Когда Буйносов ушел, я доложил Комарову про Горовца. Он молча снял трубку и набрал номер.

— Алексей Степанович? — (Я понял, что он звонит зам начальника УБХСС.) — Комаров. Можешь выяснить: твоим ребятам такое словосочетание — Горовец Виктор Сергеевич — что-нибудь говорит? Ах, прямо тебе говорит? Ну-ну.

Несколько минут он слушал не перебивая, потом поблагодарил и попрощался.

— Спекулянт, — кратко передал он содержание своей беседы. — В основном живопись, во вторую очередь антиквариат. Пока по разным делам проходил свидетелем, прямо его не зацепили ничем. Хорошая прикрышка: художник, коллекционер. Ну, рисунками своими он сейчас и на бензин себе не заработает, хотя раньше, сказывают, работал много.

«Значит, все-таки было чего опасаться моему пухлому приятелю», — подумал я. Да, в его положении — чем меньше контактов с нашим учреждением, тем лучше. А то ведь, не дай Бог, начнем ковырять, посыплется краска — не оберешься хлопот с реставрацией!

— Чем не мотив? — спросил Комаров. — Девчонка могла художника на чем-нибудь поприжать. Она ведь, как я понял, крупная была любительница всяких разоблачений.

Возвращаясь к себе, я размышлял над тем, что мотивов прикончить Ольгу Троепольскую набирается все больше. Еще чуть-чуть, и станет ясно, что у нее просто не было шансов выжить.

Когда я открыл дверь в нашу комнату, то застал там всю компанию. Северин курил у окна, пускал дым в форточку и даже не обернулся на мой приход. Балакин с бессмысленным выражением на лице окучивал карандашом цикуту. Гужонкин, как-то криво и неопределенно ухмыляясь, сидел в углу. У него был толковый вид приятеля фокусника, который знает, какую штуку нам сейчас отмочат, но не имеет права фыркать раньше времени. Все молчали.

Я шагнул на порог и врезался лбом в это молчание, как пассажир, забывший пристегнуться ремнем безопасности.

— Ну что еще случилось? — спросил я, мгновенно ощущая тоскливое томление под ложечкой. — Опять убили кого-нибудь?

— Вроде того, — пробормотал Гужонкин и принялся массировать себе затылок.

— Леня, просвети товарища, — Jio-прежнему не оборачиваясь, скучным голосом попросил Северин. — У меня что-то голова просто раскалывается.

— Значит, так, — начал Гужонкин. — Для начала, как только ты ушел, позвонил старик Макульский. Видишь ли, у этой девчонки в паху все вены исколоты…

У меня глаза полезли на лоб. Ольга Троепольская — наркоманка?!

— Ну и общая диагностическая картина соответствует, — продолжал он. — Почки, печень, желудок, кровеносная система. Явные следы долговременного употребления. Скорее всего перветин. Но не исключены и маковые производные, вплоть до морфия.

Я только и мог, что обалдело потрясти головой.

— Ну, тут уж, сам понимаешь, мы все вместе двинули к ней на квартиру. А там… Как я и предполагал, все дело оказалось в пальчиках…

— Покороче… — проскрипел Северин от окна.

— Короче некуда, — откликнулся Гужонкин. — В кухне, на посуде Троепольской, на столе, даже на банках с вареньем мы нашли одни и те же отпечатки. Того же «неустановленного лица», что и в комнате.

Он замолк, как бы предлагая дальше додуматься мне самому. Но на меня нашел некий ступор: я чувствовал, что здесь что-то неладно, мучительно готов был вот-вот найти отгадку, но в последний момент мысль срывалась с гладкой поверхности и валилась на спину лапками кверху.

— Тогда мы поехали в редакцию, — продолжал Гужонкин, правильно оценив отсутствие у меня реакции, — и там на дверце маленького сейфа обнаружили несколько разнообразных отпечатков, но больше всего — каких? — спросил он тоном учителя, закрепляющего пройденный материал.

— Неустановленного лица, — автоматически ответил я, сам себе боясь признаться, что понимаю, куда он клонит.

— Правильно! — подтвердил Гужонкин. — После чего мы достали со шкафа графин, из которого Троепольская — только Троепольская! — поливала цветы у себя на подоконнике. На нем были — что? — Он вопросительно ткнул в меня пальцем.

Я уже обо всем догадался, но догадка выглядела так нелепо, что я молчал.

— Пальчики неустановленного лица! — торжественно провозгласил Гужонкин. — Ну, естественно, тогда уж мы поехали в поликлинику и попросили нам показать амбулаторную карточку, так сказать, покойной. Никакими специфическими заболеваниями она, правда, не страдала, ни зато три года назад перенесла операцию по поводу флегмонозного аппендицита…

Он сделал паузу, рассчитанную, вероятно, на последующий эффект, но его опередил Северин.

— Никаких следов операции на трупе нет, — жестко сказал он, поворачиваясь ко мне. — Это не Троепольская.

Теперь мы молчали вчетвером.

— Эх, сыщики!.. — вздохнул наконец Балакин и с треском обломал карандаш. — Что делать будем?

— Я, например, — сказал Северин, снова отворачиваясь к окну, — надену рубище, посыплю главу пеплом и пойду поклониться мощам того Мафусаила, который первый мне, кретину, объяснил, что женщина шла от дома номер шестнадцать! А я, идиот, ему не поверил!

— С нашей активной помощью, — грустно подтвердил Балакин.

— Но погодите… — начал я. — Надо же разобраться! А платье? А сумка с паспортом? А Петрова с Пырсиковой? Они же ее опознали!

— Все это прибереги для объяснений Комарову, — обреченно ссутулился Северин. — А может, кому повыше.

Я вдруг почувствовал, что безумно устал, и опустился на стул. Чем, черт побери, мы занимались эти двое суток? Бегали, суетились, дергались в разные стороны…А пружинка, оказывается, не ослабла, просто крутили ее не туда, куда надо. И теперь, что вполне естественно, она наконец выскочила из гнезда, распрямилась и залепила прямо в лоб незадачливому механику, который взялся посмотреть, что там внутри у механического зайца.

10

Вполне возможно, что я от обалдения утратил на какое-то время способность адекватно оценивать события. Во всяком случае, следующим потрясением дня стало для меня то неожиданное спокойствие, с которым Комаров воспринял нашу информацию. Я говорю «нашу», потому что никто из нас не соглашался идти докладывать в одиночку, и мы вломились к нему все вместе, прихватив с собой даже попытавшегося было увильнуть Гужонкина.

— Ну что ж, лучше поздно, чем никогда, — сказал зам начальника МУРа и усмехнулся: — Как заметил один самоубийца, кладя голову на рельсы после прошедшего поезда. Хорошо хоть, что успели выяснить это до похорон. Был бы нам всем номер… — И, изменив тон, жестко перешел к делу: — Мысли? Соображения?

— Весь план полетел к черту, — махнул рукой Северин.

— Надо новый составлять.

— Почему это весь? — неожиданно резко спросил Комаров. — Предположим, это действительно не Троепольская, а некая женщина, очень на нее похожая. Тогда где журналистка? Сумка-то на помойке ее валяется! В ее комнате все вверх дном, не в чьей-нибудь! Какой такой другой план вы мне можете предложить, если даже неизвестно, чей труп у нас на руках? У вас что, заявление об исчезновении другой женщины есть? Нет! Зато у вас есть… — Он принялся медленно загибать пальцы, вколачивая в нас каждое слово, а мы увидели, как постепенно и неотвратимо свирепеет наш начальник, причем об объекте его недовольства, увы, гадать не приходилось: — Платье на Троепольской в день убийства было такое же, как на трупе — раз! Сумка такая же — два! Эти из газеты по внешнему виду без всяких сомнений признали в убитой Троепольскую — три! И наконец, сама она третьи сутки находится неизвестно где — четыре! Что все это значит, вы дали себе труд подумать, прежде чем разнюниваться? А значит это, что, когда вы найдете Троепольскую, вы, скорее всего, узнаете, кто убит, а может быть, кем и почему. Ясно?

Я исподтишка переглянулся со своими товарищами и почувствовал, что не меня одного, видимо, хлопнуло по голове и привело в растерянность неожиданным поворотом нашего, с позволения сказать, сюжета. Но, как ни странно, именно вид не на шутку рассвирепевшего Комарова — явление редкое и грозное — кажется, приводил нас в чувство.

— Ясно, — от имени всех твердо ответил Северин. — Значит, так, шестым пунктом пишем в план работу по наркомании. Кто там у нас по ним главный?

— Леван Багдасарян, — отозвался я.

— Надо будет для начала показать его ребятам карточки Троепольской и убитой… впрочем, это один черт… вдруг кто чего видел? А если нет, начать потихоньку отрабатывать контингент. Ох, не люблю я этот народец!

И у меня в голове начало, кажется, проясняться. Я сказал:

— Есть версия в отношении собственно убийства. Убить хотели действительно журналистку — мотивов-то нам известно достаточно. А наркоманка — жертва недоразумения.

— Скорее всего не недоразумения, а какого-то очередного фокуса этой Троепольской, — пробурчал из-за наших спин Гужонкин.

— То, что убитая не Троепольская, еще не значит, что сама Троепольская жива, — тихо, но твердо сформулировал Дима Балакин.

— Работайте, — прихлопнул ладонью по столу Комаров и сам тяжело поднялся со своего места. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: теперь его, очередь идти докладывать, отдуваться за нас. Мы ретировались мгновенно.

— Ну-с, — нахально сказал Северин, когда мы вернулись к себе. — Мысли? Соображения?

— Иди к черту, — ответил я. — Ты старший, вот и командуй.

— Хорошо, — покладисто согласился он. — Тогда так: Балакин едет к себе и занимается дальше отработкой территории и бывшими жильцами дома номер шестнадцать. Товарища Гужонкина попросим любезно заняться экспертизой сумочки. Невмянов с портретами наших близняшек пойдет к Багдасаряну, я пойду к ребятам в БХСС с блокнотом Троепольской, поинтересуюсь, как обстоят дела с библиофилами и библиоманами. Потом мы с Шурой решим по обстановке, что делать дальше. Связь держим через Митеньку. Возражения есть?

— Полководец! — восхищенно сказал Гужонкин. — Наполеон!

И все потянулись к выходу.

Леван долго рассматривал фотографии, крутил их так и этак, но потом все-таки сказал с сожалением: — Извини, не узнаю. Оставь, завтра на пятиминутке всем своим покажу.

— Леванчик, — попросил я, — расскажи в двух словах, что это за штука такая — перветин?

Багдасарян закатил глаза и ответил коротко:

— Дрянь.

— Из чего хоть его делают?

— В этом все дело, понимаешь, нет? — Леван большую часть жизни прожил в Москве, говорил почти без акцента, если, конечно, не считать акцентом бешеный южный темперамент, который вылезает из него чуть не на каждой фразе. — Эфедрин, капли в нос знаешь? Семь копеек стоит! Берешь эфедрин, берешь марганцовку, еще несколько компонентов — почти все в аптеке продаются! — и получаешь эту гадость!

— Просто смешать надо, что ли?

— Не просто. Рецепт надо знать, пропорции надо знать, кое-какие колбы надо иметь. Но не сложно. Все делают гады дома, в кухне, на газовой плите. Из одного флакона за семь копеек десять порций по червонцу получить можно!

— А куда Минздрав смотрит? — искренне удивился я. — Запретить производство этого эфедрина к едрене фене — и нет проблемы. Что, других капель от насморка мало?

Я увидел, как Багдасарян наливается гневом.

— Не говори мне этого слова: Минздрав, горздрав! Два года бились, чтоб они этот перветин проклятый просто наркотиком признали хотя бы. Потом еще год, чтобы в аптеках в Москве стали эфедрин отпускать по рецептам. В Москве стали, в Калинине не стали. Везут оттуда. Да его даже с производства снимать не надо: добавить туда кое-каких масел, мы в специальный институт ездили, советовались — и вся недолга. От насморка лечит, наркотик — не получается.

— Так в чем же дело?

— Ты их спроси, — зло ответил Леван. — Они там сидят, они оттуда не видят, что мы видим. Они бумаги пишут, совещания собирают, а здесь люди гибнут в буквальном смысле. Но я их дожму, — добавил он, сжав кулаки. — Обязательно дожму. Ладно, давай про это не будем, а то я заведусь совсем. Что еще интересно?

— Есть у них какие-нибудь постоянные места сейчас? Кафе? Скверы?

Я помнил, что года два назад, когда мне последний раз пришлось иметь дело с наркоманами, такие кафе были. Но я знал, что эти точки часто меняют место в основном благодаря нашим же, милицейским усилиям.

— Нет, — покачал головой Леван. — Мы их так обложили, что они все теперь по квартирам расползлись как тараканы. Адреса знаем, конечно, но войти внутрь, сам понимаешь, не всегда просто. Вы бы выяснили поподробней, из какой она была компании, мы бы постарались дать вам разработочку.

Я вспомнил предположительный диагноз Макульского и спросил:

— А какие сейчас каналы поступления опиума, морфия?

— Морфия в ампулах — обычные, хищения в медучреждениях. И, между прочим, опять все в Минздрав упирается. Знаешь, сколько ампула морфия по госцене стоит? Пять копеек! Дешевое средство, не жалко! А на «черном рынке» по двадцать пять рублей идет… Сколько мы предложений делали: подкрашивать, в специальные ампулы запаивать, в фольгу упаковывать. Все зачем? Упростить контроль, предотвратить хищения. Как в стенку лбом… Эх! Опять завожусь, — сам себя оборвал Леван. — А опиум из мака. Мак везут из Средней Азии, Закавказья, с Кавказа, из Ставрополя, Краснодара. Сейчас навострились, подонки, даже наш подмосковный, декоративный мак в ход пускать. Еще… Морфий вообще-то можно из опиума гнать, но для домашних условий процесс изготовления сложноват, а отсюда цена — 250–300 рублей за грамм. Среди этой шушеры не всякий может себе позволить…

Если верить Макульскому, убитая — могла. Северин уже ждал меня за своим столом. Скучное выражение его лица говорило, что он тоже не добился особых результатов. Так и оказалось: ни Алик-Лошадь, ни Сережа-Джим, ни тем более совсем уж расплывчатый Николай Иванович по картотекам УБХСС не проходили.

— В общем-то немудрено, — вздохнул Стас. — Судя по блокноту, Троепольскую интересовала спекуляция в основном старыми книгами, такими, на которые и цена-то твердая не всегда есть. Тут доказывать что-нибудь — замучаешься. У ребят до этого руки пока не доходят, им бы со вновь выходящим дефицитом разобраться… Так что придется нам самим, как говорится, личным сыском…

Я извлек из кармана список книг с адресом и телефоном Анны Николаевны Горбатенькой. Северин потянулся к трубке.

— Правильно, с нее и начнем.

Звонка в привычном понимании при входе не было. В высокой прохладной полутьме лестничной площадки громадного, так называемого сталинского, дома мы отыскали нужную дверь — массивную, резного дерева. В поисках кнопки Северин зажег спичку, в ее свете тускловато блеснула тяжелая бронзовая ручка, потом витиевато гравированная табличка: «Профессор Адриан Серафимович Горбатенький». Под табличкой на двери имелось нечто вроде бронзового козырька, из-под которого выступала бронзовая же рукоятка с деревянным полированным шариком на конце. Я вдруг понял, что так, наверное, и выглядели звонки лет сто тому назад.

— Дерни за веревочку, дверь откроется, — почему-то вполголоса проговорил Северин. Я потянул шарик вниз.

Эффект был для меня таким же неожиданным, как и сама конструкция. Сначала за дверью тяжело бухнуло, словно молотком, потом что-то затрещало, и вдруг будто посыпались откуда-то в медный таз звонкие шарики. Шарики ударялись о дно, выскакивали и прыгали дальше по длинному коридору, заливаясь смехом, радуясь, что их выпустили на волю, разбегаясь по комнатам в поисках хозяев. И, едва затих последний, щелкнул замок, дверь медленно поползла на нас. Прихожая оказалась ярко освещена. На пороге стояла маленькая, худая как подросток, очень старая женщина с редкими, не очень опрятными, совершенно белыми волосами, с мешковатым, нездорового оттенка лицом и смотрела на нас бесцветными, широко открытыми, абсолютно ничего не выражающими глазами.

У меня сжалось сердце. Вот как выглядит одинокая старость. Она, наверное, одного возраста со своим звонком. Как несправедливо устроена жизнь: старые вещи растут в цене, а люди… Я подумал почему-то, что, наверное, Ольга Троепольская тоже ощущала эту несправедливость, и вдруг впервые представил ее себе не просто как потерпевшую, объект наших профессиональных поисков, а как живого человека. И этот человек мне понравился.

— Это вы из милиции? — спросила Анна Николаевна. Голос у нее был тонкий, скрипучий. — Проходите.

Она зашаркала по коридору, почти не отрывая от пола стоптанных тапок без задника. Несмотря на жару, на ней был грязноватый байковый халат, подвязанный на поясе серым оренбургским платком. Из-под халата виднелись тонкие ноги в шерстяных, облысевших на пятках чулках.

— Совсем антикварная старушка, — пробормотал еле слышно Северин, но я не услышал в его тоне обычных ернических ноток.

В конце коридора она свернула налево, и мы вслед за ней оказались в просторной комнате, где, кроме огромного письменного стола, крытого зеленым сукном (и оттого больше смахивающего на рабочее место бильярдиста, чем ученого), чернокожего дивана с надменной прямой спиной и такого же кресла, все остальное пространство стен было отдано книгам. Я отметил, что даже при такой скупости интерьерного ассортимента запустение сумело наложить на окружающее вполне отчетливую печать. Книги стояли на полках неровно, неаккуратно, иные вверх ногами, другие и вовсе лежали кривыми стопками, кое-где даже не корешками, а торцами наружу. Местами в их рядах зияли внушительные дыры. И поверх всего стелился толстый ковер пыли. Надо полагать, это и был когда-то кабинет профессора Горбатенького.

— Садитесь, — проскрипела хозяйка и сама, подпахнув халат, присела на край кресла. — На диван садитесь, только пыль стряхните. Это от книг пыль, благородная, — она раздумчиво пожевала тонкими бескровными губами и сообщила: — Раньше-то Глафира каждый день сметала ее, Арюша очень следил за этим. Теперь не то. Померла Глафира, скоро три года, как померла. Всех я, дура старая, пережила. А зачем? Ну ничего, скоро книги продам, и пыли не будет. Ничего не будет. Вы сели там, я не вижу? — вдруг забеспокоилась она.

— Сели, Анна Николаевна, сели, — отозвался Северин, направляясь к дивану.

— Тогда говорите, зачем пожаловали.

— Благодаря Ольге Васильевне Троепольской нам стало известно… — начал Стас, и я высоко оценил это дипломатическое начало, — что вас обворовывают какие-то молодые проходимцы, — тут он замолчал выжидательно.

Но старушка молчала.

— Это так, Анна Николаевна? — переспросил Стас, но, снова не дождавшись ответа, почти крикнул: — Вы меня слышите?

— Слышу, слышу, — недовольно ответила хозяйка. — Я слепая, а не глухая. Ну, Ольга! Хорошая ты, но с перехлестом! Надо же, милицию вызвала!

— Так это правда?

Анна Николаевна снова пожевала губами.

— Откуда мне знать? Ольга говорит: воруют они, а у Альберта спросила я, так он такую сцену закатил, книги оставил, убежал, кричал, что не придет никогда больше после такого оскорбления…

— Пришел? — невинно спросил Северин. — Позвонил… Я, говорит, знаю, что вы без меня пропадете. А тут Ольга как раз у меня случилась, схватила трубку и говорит: приходи, говорит, но только при мне. Но недолго, говорит, ходить тебе осталось. Это она на то, значит, намекала, что я книги-то в музей собралась продавать.

— Давно все это было, Анна Николаевна? — спросил я. Она повернула в мою сторону лицо с невидящими глазами.

— Да разве я помню? Моя жизнь какая? День да ночь — сутки прочь. Ах! — вдруг оживилась она. — Это в тот день было, когда она этого товарища приводила, из музея.

— А больше с тех пор этот Альберт вам не звонил?

— Не помню, — подумав, ответила старушка. И добавила без особого сожаления: — Всего не упомнишь…

Северин, видимо, решил, что настало время задавать главные вопросы, ради которых мы пришли:

— Анна Николаевна, вы нам телефончик Альберта не дадите? И второго… Как его зовут?

— Сергеем. А вот телефончиков у меня нет, они мне сами звонят, зачем мне их телефончики?

— Ну, хорошо, — настойчиво гнул свое Северин, — а как они первый раз к вам попали?

— Бог их знает, — устало и равнодушно ответила хозяйка. Ей, похоже, наскучили эти глупые вопросы. — Позвонили, сказали, что насчет книг.

— Но они представились? Сказали, от кого?

— Может, и сказали. Да я запамятовала. Давно это было. Я увидел, что мой друг теряет уже понемногу терпение, и решил временно переменить тему:

— А Ольга как к вам попала?

Перемена, видимо, оказалась удачной, потому что Анна Николаевна впервые за время нашей беседы вдруг заулыбалась.

— Ох, эта Ольга!.. Шальная девчонка! Говорит, услышала их разговор, Алика и Сережи, в магазине услышала. А потом за ними пошла. Нат Пинкертон! Ну надо же! — И сейчас еще, как последней новости, радостно удивлялась хозяйка этому засевшему в памяти воспоминанию. — Прямо в дверь позвонила — здрасте, я ваша тетя! Я, говорит, в газете работаю. Все мне тут прибрала, обед приготовила. А про них все расспрашивала тогда, какую книгу да почем я им продала. Нет, вы только подумайте!..

— А в каком магазине? — спросил Северин. Теперь старуха на звук голоса удивленно повернулась к нему.

— Как в каком? В книжном магазине. Не в рыбном же! — Она снова беззубо заулыбалась собственной шутке.

— Это я понимаю, что в книжном, — бодро, стараясь попасть ей в тон, сказал Стас. — Мне чего интересно? В каком именно?

— А уж это я не знаю, — почему-то обидевшись, ответила хозяйка и подала Северину совет: — Да вы у Ольги спросите! Она скажет.

И тут мне в голову пришла интересная мысль. Я спросил:

— А вы сами, Анна Николаевна, куда носили книги?

— Да тут, рядом, — ответила она. — Из подъезда выйдете и направо. Можно пешочком, можно на троллейбусе одну остановку. На той стороне улицы, вы его сразу увидите. Туда и Адриан Серафимович ходил лет тридцать, покупал, а я уж потом ходила, покуда не ослепла, продавала…

Через четверть часа, поняв, что больше мы от нее ничего не добьемся, мы распрощались с Анной Николаевной, дав ей напоследок твердое обещание в ближайшие дни обязательно прислать к ней Ольгу, которая куда-то пропала, совсем не звонит. Потом мы вышли на улицу, сели в машину, проехали два квартала, развернулись, и Стас притормозил прямо перед большой, полной книг, витриной, над которой из неоновых трубок складывалась надпись: «БУКИНИСТ». Я достал блокнот и сверился с записями. Это был тот самый магазин, где трудилась товароведом Нина Ефимовна Лангуева.

11

— О чем это говорит? — спрашивал меня Северин, корочкой аккуратно собирая подливу с тарелки.

— Ни о чем это не говорит, — ответил я с набитым ртом, верный привычке спорить со своим напарником. На самом деле, истина, конечно, была посередине: наше последнее открытие в равной мере могло оказаться перспективной версией и полным пшиком.

Мы сидели у открытого окна в кафе «Ивушка» и ели не переставая, как только могут есть с утра голодные, за день напахавшиеся, молодые, возбужденные работой мужики. Северин с ходу, не считая закусок, взял нам по два вторых, с серьезным видом объяснив удивленной официантке, что по Малинину и Буренину четыре вторых — это всего лишь две целых.

— Не скажи, не скажи, — благодушно бурчал Стас, наливая себе третий или четвертый стакан морса из запотевшего графина. — Тебе ли не знать: слишком много совпадений бывает только в плохом кино. А у нас с тобой кино хорошее. Высокохудожественное! Ну почему ты, Шурик, такой пессимист? Посмотри, что мы имеем, — с этими словами он перевернул руку ладонью кверху и положил на нее горошинку черного перца со своей тарелки. — Это Троепольская, в комнате которой все перерыто. А рядом мы имеем, — Стас оторвал кусочек от цветной салфетки в центре стола — антикварные книжечки минимум на четырнадцать тысяч…

— Книжечек мы как раз не имеем, — заметил я сварливо.

— Не придирайся, не придирайся, — почти ласково пропел Северин. — И тут же, рядом, на той же ладошке — Лангуева, которая с Троепольской в контрах пребывает и на которую журналисточка материальчик собирала…

Лангуеву обозначил кусочек хлебного мякиша.

— А это бабушка-старушка, — Северин поискал глазами, нашел в вазочке засохший черенок от яблока и положил его к прочим персонажам, — которая, между прочим, много лет ходила в магазин именно к Лангуевой. А это, — на ладонь отправилась сломанная пополам спичка, — наши друзья Сережа-Джим и Алик-Лошадь, которые с переменным успехом таскают-покупают у бабушки книжки и одновременно фигурируют в блокноте Троепольской, которая собирает материал на Лангуеву. Так что нам с тобой, Шурик, остается только прикрыть эту ладошку сверху другой ладошкой, потрясти хорошенько и вывалить фишки на стол!

Все это он натурально проделал, воскликнув: «Вуаля!» Несколько секунд мы оба изучали кучку слипшихся вместе бессмысленных предметов, он — благодушно, я — скептически.

— Ну, хорошо, Чапаев, — сказал я наконец, чтобы его поддразнить. — А почему ты решил, что Троепольская собирала материал именно на примере Лангуевой? И где у тебя доказательства того, что Лангуева знакома с этими книжниками? И как сюда вписывается убитая наркоманка?

Но съевшему сытный обед Северину испортить аппетит было уже невозможно.

— Я чувствую, — провозгласил он, самодовольно откидываясь на спинку стула. — Верь мне, мой юный друг: мы на верном пути к раскрытию этого загадочного преступления!

— Болтун, — сказал я. — Хватит трепаться. Поели — давай решать, что делать. Шесть часов уже.

— Сначала мы рассчитаемся, — неторопливо начал Стас. — Потом, как положено после обеда, совершим небольшую прогулку…

Но я достаточно знал его, чтобы понять, что это он говорит уже серьезно, и поэтому спросил по-деловому:

— Куда?

— Недалеко. В Дом книги. Отсюда два шага. Мои друзья из Управления по борьбе с хищениями социалистической собственности открыли мне все свои секреты. По субботам и воскресеньям толкучка собирается на Кузнецком мосту. А в будние дни матерые книжники-профессионалы все здесь, на Калининском. Встали?

Войдя в магазин, я в первый момент растерялся. С улицы он казался не таким уже большим, но изнутри производил гораздо более внушительное впечатление. Как-то я привык к тихим, пустынным книжным магазинчикам, забытым Богом и людьми, куда рядовые граждане заходят разве что с целью купить что-нибудь из канцтоваров, даже глаз не поднимая на забитые безнадежной макулатурой полки. Иногда кто-нибудь из моих приятелей рассказывает апокрифические истории про то, как кто-то из их приятелей или даже приятелей приятелей купил в магазине нечто остродефицитное, правда, чаще всего в глухой провинции. Но со мной лично ничего подобного никогда не случалось, пути распределения книжного дефицита для меня неисповедимы. Вот почему я в некоторой растерянности остановился на пороге перед уходящими в обе стороны книжными прилавками, вокруг которых роились покупатели. Да еще на второй этаж вела широкая лестница, по ней в обе стороны текли толпы любителей книги. Но вовсе не проблемы читательского спроса на полиграфическую продукцию волновали меня в эту минуту. Меня беспокоил вопрос, как и кого мы будем искать на этом книжном вокзале?

— Спокойно, — тихо сказал Северин, ободряюще подталкивая меня в спину. — Без паники. Тут огромные отделы литературы по всем специальностям, марки, открытки, эстампы, пластинки. А нам с тобой нужна покупка — это налево, и букотдел наверху. Проводим рекогносцировку. Ты на покупку, я в букотдел. Через полчаса встречаемся под лестницей, возле автоматов.

В принципе, это вполне обычное в нашей работе дело, именуемое личным сыском. Северин называет его «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Довольно точное определение.

Со временем я себе выработал кое-какие правила для подобных случаев. Первое среди них — постараться с ходу определить наиболее характерный тип поведения окружающих. И желательно не просто подладиться под него, желательно сыграть по системе Станиславского — с полным вживанием в образ. Разумеется, не забывая, что ты на сцене, то бишь на работе. Постояв минут десять в сторонке, я сориентировался, что все люди, находящиеся на небольшом пятачке возле длинного прилавка, за которым четыре или пять товароведов оценивали книги и выписывали квитанции, делятся на две основные категории. Одни с сумками, портфелями, даже чемоданами и рюкзаками или просто с книгами в руках стояли в длинной очереди на оценку. Естественно, их состав постепенно менялся. Сдав книги, они получали квитанцию и шли в конец прилавка, где им по квитанции сразу выдавали деньги. С деньгами в кармане они, как правило, в магазине больше не задерживались. Иное дело другие. У представителей второй категории ничего в руках не было, разве что легкая удобная сумка могла висеть через плечо. В очереди они не стояли, а как бы сопутствовали ей. Они как бы парили рядом с очередью, то приближаясь, то удаляясь, порой заговаривали с кем-нибудь из стоящих в ней, потом медленно отходили и вскоре делали новый заход… Между собой они были, кажется, почти все знакомы. Стояли по двое, по трое, переходили от одного к другому, о чем-то переговаривались негромко, смеялись. Я увидел, как одна пара, коротко и по-деловому переговорив, решительно направилась к выходу. Всего я насчитал их человек двенадцать.

Не вызывало никаких сомнений, чем они занимаются. Картина, в общем, довольно обычная для любого комиссионного, будь то антикварка, импортная техника, шмотки или вот книги. Я заметил, что перекупщиков интересует в основном или самый конец очереди, или самое начало, те, кто только что подошел, и те, кто уже выкладывает книги из сумок на прилавок. Согласно моим же правилам, мне, как не знающему броду, надо было бы занять место в непрофессиональной, так сказать, группе. Но с пустыми руками в очереди делать было совершенно нечего, и я решил рискнуть: в конце концов, рассуждал я, каждый из них тоже когда-то был начинающим, так почему бы и мне не попробовать?

Когда очередной сдатчик (всплыло почему-то в памяти умное слово «комитент»), потный, отдувающийся мужчина с большим саквояжем появился в проходе, к нему немедленно устремились человек пять. Среди них был один в этом деле новичок, и ему, новичку, сразу дали на всякий случай понять, что к чему. Во-первых, я опоздал — всего-то на полсекунды, сказалось отсутствие должной сноровки, да и реакция пока была еще не та. Но за эти полсекунды потный комитент оказался напрочь заслонен от моих посягательств спинами более ловких и удачливых соперников. А едва новичок попытался прорвать эту оборону, ему, не оборачиваясь, как бы случайно; но довольно увесисто заехали локтем в солнечное сплетение и угодили сумкой в лицо. Разозлившись (причем не только по системе Станиславского), я поднажал плечом, тяжело наступил на чью-то ногу и, доказав таким образом свое право, оказался среди избранных.

— Художественные есть? — требовательно спрашивали со всех сторон. — А по истории? Собрания сдаете? Покажите, что принесли!

Мужчина, слегка ошалевший от столь неожиданного внимания к своей персоне, поставил саквояж на пол, расстегнул «молнию» и достал несколько книг.

— У меня тут все по физике, — робко начал он. — Есть еще электроника и… — Он растерянно замолчал, потому что количество книголюбов вокруг него резко убавилось до одного: опять сказалась моя неотработанная реакция. Но и этот последний, помедлив секунду, вскоре гордо отошел к своим новым товарищам и встал среди них, ни к кому явно не присоединяясь, но уже отчетливо показывая, что представляет собой самостоятельную боевую единицу.

С разных сторон до меня доносились обрывки деловых разговоров:

— Сходи на Арбат, в «Военной книге» второй том лежит, необрезанный. Всего семнадцать пятьдесят дураки поставили…

— Козлов взял библиотеку, сидит без бабок. Поехали вечером, посмотрим?..

— Сколько? Полтора? Не смеши! У Вальки-историка за рубль с четвертью в издательском полгода лежит!..

Я прислушивался, — не мелькнут ли где интересующие меня персонажи, но тщетно. Подойти и заговорить с кем-нибудь я еще не решался, опасаясь, что моя вопиющая некомпетентность вылезет наружу быстрее, чем я смогу наладить контакт.

Полчаса уже истекали, когда у прилавка, за которым сидели товароведы, вспыхнул и мгновенно разгорелся скандал. А произошло вот что. Высокий старик с суровым лицом аскета принялся выкладывать на стол какие-то одинаковые кирпичного цвета томики, скорее всего собрание сочинений. Вероятно, это было что-то ценное, потому что сразу два или три коршуна из нашей стайки бросились к нему. Близость товароведа не давала им, как видно, развернуться в полные боевые порядки, они с двух сторон жарко бормотали что-то аскету, глядя не на книги даже, а на его ботинки. И тут старикан дал им жару.

— А ну, отойди! — заговорил он намеренно громко, обнаружив хорошо поставленный бас. — Отойди, спекулянтская морда! Ничего тебе продавать не буду, ни дороже, ни дешевле!

Слабо пискнув, мальчики с перекошенными физиономиями стали пятиться, делая вид, что сказанное относится не к ним. Но дед, воодушевленный паникой в рядах противника, на этом не успокоился.

— Я тебя не первый раз тут вижу, — иерихонил он, нелицеприятно тыча обличающим перстом в одного из перекупщиков. — И тебя тоже, и тебя! А вы куда смотрите, — повернулся он к товароведам, не сбавляя обвинительного пафоса, — когда на ваших глазах всякая шваль деньги государственные к себе в карман тащит?

Очередь невнятно, но в целом одобрительно зашумела. Ко всему, видимо, привычные товароведы продолжали молча, не отвлекаясь, делать свое дело. Коршуны с индифферентными лицами рассосались кто куда: к выходу, к прилавкам с технической литературой, самые смелые пристроились переждать лихое время в конце очереди. И тут на авансцене появилось новое действующее лицо: дородная женщина, перед которой, инстинктивно чувствуя в ней начальника, расступались даже случайные покупатели.

— Так, — звучно произнесла она, полководческим взором оглядывая поле сражения, — всех, кроме сдатчиков, прошу отойти от покупки. — И, поскольку я остался единственным, кто не успел благоразумно ретироваться, сурово обратилась ко мне: — Вы сдаете, гражданин?

— Нет, — вынужден был честно признать я.

— Тогда проходите, или придется сейчас вызвать наряд. Я вдруг подумал, что здесь есть мой шанс.

— А что такое? — спросил я громко и нахально. — Нигде не написано, что тут стоять нельзя!

Она посмотрела на меня удивленно, видно, такая реакция не была характерна для вечно закомплексованных перед лицом представителей администрации коршунов. Но Мое лицо было ей не знакомо, и она, пожав округлыми плечами, прошла мимо, сметая перед собой остатки разбитой армии противника.

Постояв еще немного, чтобы соблюсти достоинство, я тоже двинулся в сторону выхода. У дверей стояла знакомая мне парочка: молодой блондин в очках с затемненными линзами и неопределенного возраста горбун, рыхлый лицом, на котором выделялся большой пористый носище. Я независимо остановился подле них, разминая сигарету.

— Зря ты с ней цепляешься, — криво ухмыляясь, не глядя на меня, сказал носатый. — С нее станется милицию вызвать.

— Да кто она такая, чтоб тут распоряжаться! — заметил я пренебрежительно.

Они переглянулись иронически, покачали головами, как бы говоря мне: молодой ты еще, не в меру горячий, а в нашем деле надо уметь смиряться, кричат — молчи, гонят — иди… Главное, опять вернуться.

— Это завотделом покупки, — снисходительно разъяснил блондин. И добавил как заповедь: — Говорят тебе, не вяжись с ней.

Северин уже ждал меня возле автоматов. Я кратко пересказал ему, что успел увидеть и понять. Он хмыкнул:

— У меня работка была поприятнее. Там наверху такие девчонки за прилавками стоят! Хочешь, познакомлю? Я терпеливо переждал, пока закончится вся эта обычная болтовня, без которой Северин не в состоянии, кажется, перейти к делу, и коротко поинтересовался:

— Ну?

— Ни того ни другого не знают, — удрученно развел руками Стас. — Я так понял, что они с высоты своего прилавка всю эту шушеру презирают. В магазине те почти ничего не покупают, больше норовят перед магазином. У них серьезные люди в авторитете — доктора, академики, художники, писатели, крупные коллекционеры. Я тут, грешным делом, позаписал кое-кого на всякий случай…

Северин вытащил блокнот, принялся суетливо листать его, что-то бормоча себе под нос. Я уже понял, что он тоже, как видно, ничего существенного не добыл. Но оказалось, что от усталости я потерял бдительность и подзабыл, с кем имею дело.

— Вот!.. — воскликнул он, найдя нужную страничку. — Вот, например, Потапенко, собиратель раритетов. Интересуется запрещенными и изъятыми книгами восемнадцатого и девятнадцатого веков, прижизненными изданиями классиков, автографами, ну, еще много чем. И можешь себе представить, у меня дома как раз валяется для него парочка редких изданий басен Крылова! Извини, ничего лучше из школьной программы вспомнить не мог. Так что телефончик Николая Ивановича у нас в блокнотике имеется, и даже есть от кого обратиться: Ира из Дома книги! Только чур, — предупреждающе поднял руку Стас, — не говорить, что Николай Иванович — имя-отчество редкое только в Полинезии. Это я и сам знаю.

У меня, однако, не возникло никакого желания умалять северинские достижения: сегодня их набралось у нас так немного. В крайнем случае это подстегнуло во мне угасший было к вечеру здоровый дух соревнования, и я предложил:

— Не желаешь ли в таком разе пойти познакомиться еще с одной дамой?

— О! — обрадовался Северин. — В тебе проснулся мужчина?

— Когда ты ее увидишь, — пообещал я, — ты поймешь, что во мне проснулся лев.

В своем маленьком кабинете без окон заведующая покупкой Лия Семеновна Штоклова производила еще более внушительное впечатление, чем в торговом зале. В обрамлении штабелей только что купленных книг она восседала за столом, занимая почти все оставшееся пространство.

— Извините, — сказала она мне, возвращая наши удостоверения. Впрочем, смущения никакого на ее круглом лице не было. — Сами видите: воюем…

— Вот-вот, — подхватил Северин. — Мы и хотим вам помочь. Скажите, вы их всех, перекупщиков этих, по именам знаете?

Штоклова иронически усмехнулась и покачала головой:

— Не надо, ребята, делать из меня дурочку. Слава Богу, двадцать пять лет книгами торгую. И ни разу не видела, чтобы уголовный розыск помогал мне со спекулянтами бороться. Говорите прямо, чего надо.

Мы с Севериным переглянулись, я чуть заметно пожал плечами, дескать, я не против, решай сам, и Стас сказал в лоб:

— Алик по кличке Лошадь, Сережа по кличке Джим.

— По кличкам точно не знаю. По крайней мере, этих. В лицо-то все они мне известны, наверняка тут крутятся. По именам… Алик? Сережа? Если в вы фамилию дали, можно было бы по квитанциям посмотреть. Там и адрес есть, и все паспортные данные…

— А имя-отчество в квитанциях фиксируется? — наудачу спросил я.

— Только инициалы… Но вот что, если вам так нужно, могу к завтрашнему дню поспрашивать кое у кого. Оставьте телефон.

— Только у нас просьба, никому… — понизив голос, доверительно начал Северин, но она остановила его:

— Ладно, знаю, не первый день замужем, как говорится… — И добавила усмехнувшись: — Что-то в последнее время всех наша букторговля заинтересовала…

— Кого еще? — автоматически, скорее по профессиональной привычке никакую информацию не оставлять в незаконченном виде спросил я, протягивая ей бумажку с телефоном.

— Из газеты, теперь вот вы…

Мы со Стасом замерли. Первым открыл рот Северин.

— А, — произнес он небрежно. — Троепольская, наверное. Да?

— Фамилию не помню, помню только, что молоденькая.

Я вдруг решил, что зря мы действительно играем в игры с этой немолодой, видавшей всякое женщиной, и вытащил из кармана фотокарточку Ольги.

— Она, — сказала Штоклова.

— Что ее интересовало?

— Да вот тоже расспрашивала, как мы боремся с перекупщиками. А как мы боремся? Да никак! Гоняем, а толку мало. Ну милицию вызовешь, заберут иного, совсем обнаглевшего, подержат час да отпустят. За нарушение правил торговли, сами знаете, штраф великий — один рубль. А на спекуляции их не поймаешь, они купят тут, а продадут-то совсем в другом месте. Только и берем голосом, гласностью, как теперь говорят…

— Про кого-нибудь конкретно она расспрашивала?

— Нет. Вот книги ее какие-то интересовали. Из тех, что у нас наверху лежат. Спрашивала, можно ли выяснить, кто их сдал. Я ей объяснила, что в принципе можно, если квитанции поднять. Но мы все квитанции свозим в Мосбуккнигу, я ей адрес дала и с тех пор больше ее не видела.

Северин вынул блокнот Троепольской.

— Посмотрите, не об этих книгах шла речь?

Она полистала блокнот.

— Вот эта у нас лежала, эта, эта… Две уже купили, кажется, одна пока есть.

— А цифры, наверное, номера квитанций?

— Да. Они пишутся рядом с ценой, а за ними через дробь — месяц и год приемки.

Я посмотрел: все даты относились к текущему месяцу. И спросил:

— Давно она у вас была?

— Дней десять назад, — прикинув что-то, ответила Штоклова и вдруг проницательно поинтересовалась: — Случилось чего с ней?

— Сами пока толком не знаем, — уклончиво ответил Северин.

Хотя, в сущности, это было истинной правдой. Когда мы подкатили к отделению, Балакин сидел, развалившись, на лавочке при входе и откровенно нежился в лучах заходящего солнца.

— Ты посмотри на него, — мрачно сказал Стас, выходя из машины. — Вот закончим это дело, и не забыть провести проверку, как у них в районе с профилактикой преступности. Достаточно ли загружены все работники по линии ОУР.:.

Но Балакин в ответ откровенно сладко потянулся, встал со скамейки и сделал приглашающий жест в сторону входа.

— Ладно, выкладывай новости, — буркнул Северин, тяжело опускаясь на стул в балакинском кабинете. Я сел напротив, вдруг почувствовав, как гудят ноги. Глядя на ползущую в разные стороны хитрую Митину ухмылку, я уже тоже не сомневался, что новости есть.

— Во-первых, звонил Гужонкин, — начал Балакин. — Сумка ничего существенного не дала. Зато дал плащ, который лежал в ней. Помните, синий, скомканный? В правом кармане обнаружены остатки белого порошка. Правда, совсем немного, несколько крупинок, они их сейчас исследуют. Но Гужонкин уже сейчас почти не сомневается, что это морфин.

— Так-так, — забарабанил пальцами по столу Северин. — Если это во-первых, значит, есть и во-вторых?

— Есть и в-третьих, — бодро заверил его Митя. — Но я по порядку. В квартире № 32 дома № 16, в той комнате, где был обнаружен труп, с 1946 по 1980 год проживала семья Яроповых. Яропов Кирилл Трофимович, 1899 года рождения, скончался в мае 1968 года; Яропова Анна Кузьминична, 1906 года рождения, умерла в доме для престарелых в феврале 1977 года; Яропов Илья Кириллович, 1938 года рождения, в 1980 году выписан с указанного адреса в связи с осуждением по статьям — обращаю ваше просвещенное внимание; 224, часть 2 — изготовление, хранение и сбыт наркотиков в крупных размерах и 226-1 — организация или содержание притона для потребления наркотиков.

— Сильно, сильно, — одобрительно проворчал Северин. — Давай дальше.

— Дальше нужно было немного раскинуть мозгами, — скромно продолжал Балакин. — Чуть-чуть, самую малость. Ровно столько, чтобы сопоставить эти крупинки с «куклой», которую мы с Невмяновым обнаружили у моего Копцова. Помнишь, Шура, я еще удивлялся, что ж такое надо было покупать? А ведь на сто тысяч даже по оптовой цене сухого морфина надо каких-нибудь граммов четыреста-пятьсот! Как идея?

— Класс! — не удержались мы с Севериным в один голос, а Стас добавил:

— Ну, Митенька, если ты и в-третьих что-нибудь подобное выдашь, будем тебя сегодня качать.

— В-третьих, я не только головой все это время работал, но и ногами. В частности, прокатился на улицу Матросская Тишина, где в следственном изоляторе находится сейчас наш друг Иван Данилович Копцов. Он сейчас такой тихий, такой благостный! А главное, разговорчивый. Вы, конечно, еще сами с ним поработаете, но я пока на всякий случай взял от него приметы хозяина «куклы». Это мужчина ростом примерно 180–185 сантиметров, широкий в плечах, но чуть сутулый, с длинными, как показалось Копцову, руками. Одет в белую рубашку и серые неприметные брюки. На голове кепка, надвинутая на самые глаза. Мужчина оставил «дипломат», дал Копцову 25 рублей и ушел. Было это в день убийства, около девятнадцати часов.

— Не хитрит инвалид? — спросил Северин.

— Не похоже, — покачал головой Балакин. — Какой смысл? Он клянется, что первый раз в жизни его видел. Я ему, между прочим, кое на что намекнул. Зачем в его-то положении еще путаться в дело об убийстве, наркотиках и крупном мошенничестве?

— Постой, — сказал я. — А как он к нему попал, если раньше они не были знакомы?

— Вот! — Балакин торжественно поднял палец. — Очень верный вопрос! И ответ на него еще раз свидетельствует, что инвалид, видимо, не врет. Потому что человек с «дипломатом» передал ему привет от давнего знакомого по прозвищу Пиявка. В миру — Ильи Кирилловича Яропова.

12

Уже через стекло витрины я увидел, что в глянцево-целлулоидном царстве вечнозеленых улыбок в этот ранний час нет ни души. Стол курносой приемщицы пустовал. Тем не менее я наудачу толкнул дверь, и она, тихо звякнув колокольчиком, впустила меня внутрь. Сейчас же колыхнулась занавеска, отделяющая фойе от мастерской, и на пороге появился, что-то жуя, давешний неприятный фотограф с похожими на крылья ушами. Не говоря ни слова, он взял у меня из рук квитанцию, швырнул ее в ящик стола, из другого ящика вытащил большой пакет, вывалил из него кучу фотографий. Быстро и, как мне показалось, брезгливо переворошил ее, нашел, что надо, кинул небрежно в конверт, сунул его мне в руки и, так и не сказав ни слова, дожевывая, вновь скрылся за занавеской.

Я вышел на улицу, вытащил на свет шесть своих изображений, уменьшенных до размера три на четыре сантиметра, и окончательно расстроился. Я суеверен как раз настолько, чтобы огорчиться, спотыкаясь на выходе или возвращаясь с полдороги. Испорченное с утра настроение я также отношу к разряду дурных предзнаменований, свидетельствующих о возможном приближении более крупных неприятностей. Осторожные древние, например, вообще старались в такой день не покидать дом, впрочем, у них, вероятно, не так строго обстояло дело с трудовой дисциплиной. Начало мое настроение портиться в тот момент, когда явившийся вместо очаровательного клерка представитель отряда ухокрылых окатил меня ушатом своего пренебрежения, но окончательно оно подтухло при взгляде на его продукцию. Он ли тут виноват, или правда у меня лицо такое, рассуждать, к сожалению, было поздно. Сегодня последний день сдачи карточек, и, значит, ближайшие два года я буду ходить с таким портретом на удостоверении: совиные, полуприкрытые глаза, зачем-то выдвинутая вперед нижняя челюсть и общее тупое, сонное выражение лица.

Короче говоря, на работу я ехал, внутренне готовый ко всякому. Однако довольно скоро забыл про свои предрассудки, поглощенный, как выразился Северин, «горизонтами сотрудничества», которые открывались перед всеми нами после вчерашних откровений.

На небольшом производственном совещании в комаровском кабинете основным докладчиком выступил Стас.

— Начиная со вчерашнего дня, — сказал он, — наметились две основные линии: наркотическая и букинистическая. К сожалению, никакой связи между этими линиями мы пока не видим. Если, конечно, не считать того, что книгами и наркотиками занимались две поразительно похожие друг на друга женщины.

— Есть еще третья, — заметил я в порядке прений, и все с изумлением повернулись ко мне. Пришлось объяснить: — Не женщина третья, а линия. Я имею в виду рукопись Троепольской. Она как-никак пропала, а между прочим, в ней могут содержаться очень ценные сведения. Причем не только для нас.

— Ну, хорошо, — Северин великодушно махнул рукой. — Если Невмянов настаивает… Хотя я могу найти массу вполне разумных объяснений, куда она делась.

— Каких? — спросил я упрямо.

— Например, Троепольская дала ее почитать кому-нибудь из знакомых. Или взяла к себе домой, а оттуда уже ее украли вместе с книгами, что вполне естественно. Да мало ли что еще? В то же время у нас есть две действительно перспективные версии, и, по-моему, распылять силы и время, которых и так…

Он недоговорил, удрученно покрутив головой: мол, все и без лишних слов понятно. Если честно, я и сам был с ним по большому счету согласен, но, уже заводясь с ним спорить, хотел хотя бы чисто теоретически настоять на своем:

— Сослуживцы утверждают, что она никогда никому рукопись не давала. И домой не брала, потому что у нее дома машинки нет. Троепольская держала ее в сейфе на работе, оттуда, надо полагать, она куда-то и делась. Но повторяю, главное на мой взгляд, не то даже, кто ее взял, а то, что в ней может быть для нас интересного.

Комаров, который до сих пор молча слушал наши дебаты, пристукнул легонько ладонью по столу, что означало: обсуждение окончено, слушай мою команду.

— Сделаем так, — сказал он раздумчиво, как бы на ходу прикидывая, как именно сделать. Но мы-то знали, что решение у него уже готово в окончательном виде, обжалованию не подлежит, и потому навострили ушки на макушке. — Невмянов пусть едет в редакцию и занимается этой рукописью. Северин продолжает работать по книгам. А Балакин со своими операми и участковыми собирает все, что известно про Яропова. Связи, знакомства, образ жизни и так далее. Кто-нибудь в отделении еще помнит его?

Митя отрицательно покачал головой.

— У нас одна молодежь в основном. Я самый старый, в восьмидесятом пришел. Но мы найдем стариков, Константин Петрович, — бодро заверил он. — И бывших соседей по квартире: у меня уже все координаты есть, и по дому мы работаем.

— Молодцы, — одобрил Комаров. — И последнее: перед тем как разбежаться, составьте на этого Яропова запрос в места лишения свободы. И мне на стол. Я постараюсь, чтоб он прошел побыстрее.

Демонстративно вежливо пропуская меня вперед, Северин шепнул мне на ухо: «Напросился, балда?» Но в этом вопросе я услышал скорее озабоченность, чем насмешку.

Заведующий отделом писем Вячеслав Евгеньевич Чиж внешностью мало соответствовал своей птичьей фамилии. Во-первых, сходству мешала обильная, даже буйная растительность на голове и на лице, а во-вторых, Вячеслав Евгеньевич был, мягко говоря, не щебетун. Каждое слово приходилось вытаскивать из него клещами. Вот образчик нашего диалога:

— Вы были в курсе того, чем последнее время занималась Троепольская?

В дикорастущих джунглях усатости и бородатости намечается неверная просека, мелькают даже синеватые губы:

— Да-а. Чем?

— Наркотиками…

Я чуть не падаю со стула.

— А разве не книгами?

— Книгами — сначала. Потом — наркотиками.

— Она рассказывала какие-нибудь подробности? Кто ее интересовал? С кем она встречалась? — Я весь трепещу.

— Не-ет.

— А про книги?

Тут хватает отрицательного движения головой.

Я догадываюсь:

— Она вообще не делилась ни с кем, что ли? Только тему сообщала?

Положительный кивок. Я пробую его расшевелить:

— Что вы можете сказать об Ольге как ее руководитель? Понимаете, нам необходима психологическая характеристика, чтобы лучше понять кое-какие ее поступки…

Но не тут-то было. После паузы мне выдается:

— Умна. Взбалмошна. Инициативна. Азартна. — Короткое раздумье и: — Потребность лезть в драку по поводу и без.

Мне начинает казаться, что я веду беседу не с человеком, а с ЭВМ. И тогда я решаю поиграть с ним в детскую игру: «да» и «нет» не говорите. Вынудить его давать мне по возможности развернутые ответы.

— О чем Ольга писала в своем «дневнике»?

— Обо всем. На то и дневник.

— Говорят, она зачитывала иногда оттуда куски. О чем или о ком они были?

— О тех, кому зачитывала.

— Например?

Свершилось чудо: волосяные заросли расползлись на мгновение не для того, чтобы пропустить на поверхность очередное скупое слово. Кажется, то была улыбка! Потом последовал текст:

— «Слава Чиж — унылый оптимист. Когда Чиж берется за дело, он наносит ему пользу».

— Про кого еще она могла там написать?

— Про всех, с кем общалась.

Тут я, наконец, понял, что мне все равно его не переговорить, и пошел в лобовую атаку:

— У вас есть какие-нибудь соображения насчет того, кто мог взять рукопись из сейфа?

Меньше всего на свете я рассчитывал получить однозначный ответ. Но получил:

— Есть.

На некоторое время я тоже потерял возможность складно говорить. Мы оба молчали, наверное, целую минуту. Потом я в манере Чижа, чтоб не дай Бог не спугнуть, коротко спросил:

— Кто?

И тут впервые за всю нашу беседу услышал развернутую фразу.

Глядя на Чижа, я вспомнил старинный английский анекдот про мальчика, которого до двенадцати лет считали немым, покуда однажды за обедом он не сказал: «Бифштекс пережарен». Когда же его спросили, почему он молчал до сих пор, мальчик ответил: «До сих пор все было в порядке». В дальнейшем я нашел не одно подтверждение тому, что малоразговорчивость заведующего отделом писем прямо соотносится с темой разговора. Если Чиж считает, что ему есть что сказать, он не молчит. Мы славно с ним побеседовали на кое-какие актуальные для меня темы и даже разработали небольшой план, который предполагалось осуществить в ближайшее время.

Проходя по коридору, я задержался перед портретом Ольги Троепольской в черной рамке. Почему-то коллеги-журналисты выбрали снимок, на котором Ольга улыбалась, почти смеялась. Я стоял, вглядываясь в ее лицо, и внезапно осознал, что она перестала быть просто объектом моих профессиональных действий. Что я хочу найти ее как можно скорее не только потому, что этого требуют мои обязанности…

Неожиданно я вспомнил того корреспондента из молодежки, который написал «Фотоувеличение» — материал про всю историю с Кошкодамовым. Ника Калинина после нашего исключения, оказывается, тоже подала заявление о переводе в Новосибирский университет, а в редакцию написала письмо, где все изложила — и про себя с Кошкодамовым тоже.

Этот парень из газеты (надо же, забыл его фамилию), маленький невзрачный очкарик, сначала произвел на нас со Стасом неблагоприятное впечатление. Ничего путного мы от него и не ждали, и не очень охотно с ним разговаривали. Он все бегал по факультету, суетился, беседовал с разными людьми, чиркал что-то в своем блокноте. А потом, когда мы уж и думать про него забыли, вдруг появилась статья. И надо сказать, наделала много шуму.

Корреспондент нарыл массу интересных фактов. И в том числе такой: никто, оказывается, не мог толком сказать, каким образом кошкодамовская физиономия оказалась на Доске почета. Комитет комсомола думал, что это по инициативе профкома, профком грешил на комитет комсомола… Когда статья вышла, эти две организации собрались вместе и порешили до выяснения фотографию пока снять — на этот раз днем.

И тут Кошкодамов не выдержал — сорвался. Он решил во что бы то ни стало добиться реабилитации и захотел сделать это старым, испытанным способом: переговорить окружающих правильными словами, попросту — демагогией. Говорят, он лично звонил домой всем однокурсникам, ходил по комнатам в общежитии, созывая народ на собрание. А когда все собрались, он вышел на преподавательскую кафедру и сказал речь.

Нас с Севериным там не было — мы сочли это ниже своего достоинства. Но ребята потом рассказывали, что по откровенности эта речуга не уступала фултонской. Кошкодамов кричал, что благодаря проискам врагов его не выбрали в комитет комсомола, что его нарочно завалили на каком-то там экзамене, зачитывал вслух интимные письма Ники Калининой. Он на всех произвел такое отвратительное впечатление, что наше сонное царство вдруг проснулось. Ему врезали по первое число, разнесли в клочья. Постановили: ходатайствовать перед деканатом о восстановлении Невмянова и Северина и об отчислении Кошкодамова, причем с небывалой доселе формулировкой: «За попытку использования коллектива в личных целях».

Но, конечно, мы со Стасом восстанавливаться уже не стали: работа в милиции оказалась не такой уж занудной, нас позвали в розыск, так что нам вполне хватило вечернего отделения. Да и Кошкодамов, гад, вывернулся. Не отчислили его, простили, спустили на тормозах — учли, что он покаялся, бил себя в грудь, обещал исправиться. По иронии судьбы, он теперь где-то адвокатом.

Так что, если смотреть отстранение, справедливость хоть и восторжествовала на словах, на деле все это было махание кулаками после драки. Но все равно я иногда вспоминаю кошкодамовскую историю и единственное, за что себя корю, — за то, что так скептически отнеслись мы с Севериным к очкарику-корреспонденту. Потом какое-то время я еще следил за его публикациями: похоже, он был серьезный и интересный парень… Ольга иронически улыбалась мне с траурного портрета. Сегодня утром мы обсуждали с Комаровым, не пора ли объявить в редакции об ошибке. И снова решили немного повременить. Дело даже было не в том, что о действительной судьбе Троепольской мы ничего взамен сообщить пока не могли. Просто весь наш оперативный опыт говорил о том, что любая информация, которой располагаешь ты и не располагают другие, даёт тебе некоторое преимущество. Откровенно говоря, мы примитивно жадничали. И вот сегодня, кажется, открылась наконец возможность невинность соблюсти и кой-какой капитал приобрести.

13

В управление я приехал часам к двенадцати. Комковский сидел под сенью цикуты перед пишущей машинкой, обложившись со всех сторон бумагами.

— Братцы, — взмолился он, — возьмите в дело! Совсем канцелярия замучила!

— Только мальчиком, — сурово ответил я. — За харч и науку.

— Мальчиком я и так у вас работаю, — уныло сказал Игорь. — Вернее, девочкой. Выполняю секретарскую работу. Во-первых, тебе звонил Стас. Вот, я тут записал… Он от двенадцати до часу ждет тебя в Доме книги. И еще: «Был в Мосбуккниге, смотрел квитанции. Сережа-Джим — Цаплин Сергей Федорович», тут адрес, он просил проколоть его через ЦАБ, я сделал. Есть такой, работает сменным диспетчером в бойлерной ДЭЗ-13. Погоди, — остановил он меня, увидев, что я, схватив листок, направляюсь к двери. — Еще вам обоим звонил Балакин. Просил приехать или хотя бы позвонить не позже четырех. И последнее, — сказал Комковский, голосом давая понять, что из секретаря-машинистки он преображается в моего начальника: — Где фотографии?

Я хлопнул себя по лбу и вытащил из кармана конверт.

— Хоро-ош, — скептически протянул Игорь, отрезая две карточки. — Что они там тебя — под дулом револьвера фотографировали?

Северина я обнаружил в отделе технической литературы. Он углубленно изучал «Основы агрохимии».

— Топай полегоньку через служебный вход к машине, — тихо сказал он мне, не отрываясь от своего увлекательного чтения. — Там встретимся.

На этот раз Стас, слава Богу, спрятал машину в тень, хотя, вероятно, им руководили отнюдь не соображения моего удобства.

— В диспетчерской нет — выходной, — с ходу начал он, едва мы залезли внутрь, — дома тоже никто не берет трубку.

Очень может быть, что болтается тут. Но вот беда, в лицо мы его не знаем. Какие будут предложения? Я пожал плечами.

— Пойду опять толкаться возле покупки, что же еще? Авось сойду там теперь за своего.

— Мудро, — одобрил Северин. — У меня возникла та же идея… час назад. Поэтому я тут для тебя кое-что организовал.

Он полез под сиденье и вытащил оттуда красивую, всю в заклепках, нашлепках, «молниях» и карманчиках спортивную сумку. Со словами «будешь у нас, Шурик, не хуже других» расстегнул ее и стал извлекать одну за другой старинные книжки в роскошных кожаных переплетах.

— Ты где это все взял? — ахнул я.

— Можешь быть спокоен, не украл, — отвечал Северин. — Помнишь пианисточку, к которой я Комковского посылал? У нее папаша — профессор консерватории в четвертом поколении. Хорош бы я был — звонить туда по твоему совету! — добавил он саркастически.

— Когда ж ты успел? — поразился я.

— Вчера вечером. Позвонил, а она меня домой пригласила. Ну с папашей мы сразу сошлись — душа в душу. Он только одного не любит: про музыку говорить. Так это и я не люблю.

— Тебя там не женят? — спросил я подозрительно.

— Ты что? — обиделся за новых знакомых Северин. — Интеллигентные люди! Да и потом, нужен я им… со своей специальностью…

— Книжек тебе, во всяком случае, отвалили по-родственному, — заметил я с легкой завистью. Как это у Северина получается, что его с первой минуты начинают любить все: от домработниц до профессоров консерватории. Не говоря уж про пианисток. — Тут небось на тысячу рублей.

— На тысячу не на тысячу, — сказал Северин, — а постарайся не потерять.

Я ему хотел расписку написать, так мы чуть не поссорились. Почти что семейный был скандал.

Я упаковал книги обратно и собрался вылезать из машины.

— За мной не смотри, — напутствовал меня Стас. — Я буду все время в поле зрения. Если найдешь Джима, постарайся отвести его зачем-нибудь в сторону и перевесь сумку с правого плеча на левое.

Мне повезло. Видимо, по раннему времени большого потока сдающих еще не было, поэтому товароведы и перекупщики — все томились бездельем. Я издалека приметил своего горбато-носатого приятеля, но подходить не стал, сразу направился к покупке и начал быстро выкладывать книги на стол.

Мой неожиданный рейд по тылам достиг цели: никто из коршунов не успел на меня спикировать, перехватить по дороге, и теперь они барражировали на расстоянии, бросая на меня и на мои книги плотоядные взгляды. Впрочем, по тому, как вспыхнули и округлились глаза у двух товароведов, я понял, что Северин, видимо, хорошо объяснил своему музыкальному профессору задачу, а тот жаться не стал — выдал самое лучшее. Я и сам только теперь рассмотрел книги как следует. Почти все это были исторические сочинения. Три тома некоего А. Брикнера в роскошных, тисненых, с золотым обрезом, переплетах: «История царствования Екатерины II», томик Ключевского «Жития святых как исторический источник», что-то Костомарова. Последних двух мне даже приходилось читать, и я подумал, что это совсем неплохо — быть интеллигентом в четвертом поколении. То, что я робко выискивал на полках университетской библиотеки, у него с раннего детства стояло в доме.

Товаровед, пожилая строгая женщина в очках, деловито листала засаленные от частого употребления страницы каталога, перебирала карточки в ящиках, сдержанно советовалась с коллегами и называла цену, всегда трехзначную. Я с достоинством кивал, не то благодаря, не то соглашаясь.

— Будете сдавать? — небрежно спросила она под конец.

— Буду, — ответил я решительно, краем глаза отметив, как буквально задергались парящие неподалеку зрители.

— Паспорт давайте, — сказала товаровед, придвигая к себе пачку квитанций.

— Не захватил, — огорченно развел я руками. И спросил наивно: — А без паспорта нельзя?

— Вы что, первый раз, что ли? — неприязненно поинтересовалась товаровед, строго блеснув стеклами.

— Забыл, надо же, забыл, — корил я сам себя, укладывая книги в сумку. — Завтра обязательно с паспортом приду!

Едва я отошел на несколько шагов, ко мне подскочил носач. По тому, что никто не составлял ему конкуренции, я понял, что он по причине нашего «старого знакомства» уже заявил своим товарищам на меня права.

— Пойдем поговорим, — сказал он мне, не поднимая головы, косясь на товароведов, которые в свой черед смотрели на него нехорошими глазами. — Я у тебя без паспорта все куплю.

— Да брось, — ответил я развязно. — Есть у меня паспорт, не беспокойся. Ты что думаешь, я сдавать хотел? Пусть застрелятся! Надо же было цены ваши московские накнокать. Понять, от чего толкаться.

— А, — протянул он то ли с разочарованием, то ли с облегчением. — Так ты приезжий. А я смотрю: совсем человек с глузду съехал — такие книги в таком виде сдавать. Что ты хочешь-то за них? — добавил он уже по-деловому.

— Мне бабки не так нужны, — ответил я решительно. — Мне обмен нужен. У нас в Риге такого вот навалом, а того, что надо, — нет.

— Чего тебе надо? — спросил он, мгновенно делая стойку, как мой Антон, почуявший запах печенки.

— Запрещенные и изъятые восемнашки и девятнашки, — начал я, употребляя за неимением лучшего жаргон торговцев картинами и иконами, но мой собеседник, кажется, понимал меня прекрасно. — Потом прижизненные, вообще всякие автографы… — В ход шел весь набор интересов Николая Ивановича Потапенко.

Носатый сник. Его личный интерес ко мне явно утрачивался, но на смену ему приходило профессиональное уважение.

— Это тебе с Историком надо похрюкать. Или с Козловым. Такие вещи, знаешь, каждый день на дороге не валяются.

— А вот мне ребята в Риге про Джима какого-то говорили, — заметил я.

— Про Джима? — удивился он. И сказал презрительно:

— Да у него бабок и современную библиотеку взять, не всегда хватает. Вечно бегает, ищет кого-нибудь в долю. Сейчас все больше Лошадь его туда-сюда гоняет. Вот, — оживился носач. — С Лошадью тоже можно. — Они тут оба с утра крутились, а теперь делись куда-то, небось смотреть чего-нибудь поехали. Скоро вернутся. Познакомить вас, что ли? — Он явно прикидывал, можно ли сломить с меня за посредничество.

— Познакомь при случае, — сказал я равнодушно, давая понять, что в принципе обойдусь и сам. — Я долго здесь еще пробуду.

Побродив около часу по Дому книги с тяжелой сумкой на плече, потолкавшись на покупке в безуспешных попытках опередить более удачливых и сноровистых перекупщиков, я начал приходить к выводу, что термин «нетрудовые доходы» дает в этом конкретном случае не совсем верное представление о сути дела. Это был труд — да еще какой! За один только моральный климат любой профсоюз объявил бы это производство вредным. Работа была связана с постоянной опасностью в любую минуту быть униженным, оскорбленным, даже раздавленным общественным презрением со стороны сдатчиков, товароведов или просто доброхотов из публики. Но игра, видимо, стоила свеч. Доходы, называй их нетрудовыми или, по-старинному, неправедными, оправдывали любые издержки. Я видел, как тихо ликовал мой носогорбый дружок, откупив у недошедшей до товароведов растерянной близорукой женщины стопку потрепанных книжек. Верхней в стопке лежало первое издание «Конармии» Бабеля… Двое коршунов, среди них вчерашний блондинчик, прячущий за светозащитными стеклами свои глаза, прямо от входа завернули развязного красномордого парня с авоськой, где книги лежали вперемешку с пустыми бутылками. В окно я мог наблюдать, как они все вместе сели в блондинову машину и укатили, надо думать, брать библиотеку. Я смотрел вокруг и думал о Троепольской. Думал о том, что десятки, сотни, тысячи видели то же, что она. Ругались, возмущались, стыдили, гоняли конкретного спекулянта и перекупщика. И никто как будто не видел в этом проблемы.

Наверное, тут важен склад характера. Как это Чиж про нее сказал? «Умна, взбалмошна, инициативна, азартна». Что еще?

«Потребность лезть в драку…» Ольга увидела проблему и, по своему обыкновению, полезла в драку. Мы же теперь всего лишь выясняем, чем это для нее обернулось.

Тем временем в каких-нибудь десяти метрах от меня мой квазимодообразный приятель остановился возле долговязого типа в светлых застиранных джинсах и полосатой майке. Он что-то говорил ему, бесцеремонно кивая головой в мою сторону. Потом оба неторопливо двинулись ко мне. Представили нас друг другу так:

— Это Джим. А это клиент из Риги. Если чего-нибудь выйдет, не забудьте прислать мне коньячок. Джим сунул мне вяловатую ладошку.

— Сережа.

— Шурик, — сказал я, перевешивая сумку на левое плечо. — Пойдем поболтаем, только лучше на свежем воздухе.

Когда мы вышли на улицу, я снова коротко изложил идейную программу неведомого мне Н. И. Потапенко, для пущей солидности прибавив от себя пару названий из буйносовского списка. Судя по всему, мои запросы произвели впечатление. Джим остановился, в задумчивости кусая ноготь большого пальца.

— Есть кое-что на примете, — процедил он наконец. — Но не бесплатно.

— О бабках договоримся, — заверил я. — Были бы книги. И, объяснив, что остановился у родственников в Бирюлеве без телефона, я аккуратно переписал на сигаретную пачку уже, впрочем, известный мне, телефон Цаплина Сергея Федоровича, условившись с ним созвониться сегодня вечером. Засим я побрел неторопливо по Калининскому проспекту в сторону Садового.

Сейчас дело было за Севериным. Но я не сомневался теперь, что, даже если Джим в самое ближайшее время не приведет его к Алику-Лошади, сегодня вечером или завтра утром мы с ним познакомимся.

В управлении, однако, меня ждал сюрприз, который, несомненно, должен быть отнесен на счет недостаточной технической оснащенности отдельных сотрудников уголовного розыска. Пока я с тяжеленной сумкой, которую приходилось перевешивать с одного плеча на другое теперь уже отнюдь не из конспиративных соображений, плелся по жаре до троллейбусной остановки, пока «букашка», трясясь, везла меня до Садово-Каретной, пока, проклиная щедрость консерваторских профессоров, я тащился от угла до проходной, механизированный Северин, оказывается, с ветерком катаясь по городу, кое в чем преуспел. Впрочем, все мое завистливое недовольство рассеялось в мгновение, когда я узнал о результатах.

Не заходя больше в Дом книги, Джим уселся за руль «Жигулей» — облезлой «двойки» примерно семьдесят пятого года выпуска и скоро, в сопровождении Северина, разумеется, подъехал к высотке на площади Восстаний. Здесь его ждали. Из роскошной белой «семерки» вышел крупный вальяжный брюнет лет тридцати в светлом костюме. В руках у него была небольшая спортивная сумка. Они немного поговорили, после чего брюнет, подхватив свою сумку, скрылся в одном из подъездов. Из ближайшего автомата Стас позвонил в отдел Комковскому, и как раз к моему приходу уже было известно, что «семерка» принадлежит Овсову Альберту Николаевичу, санитару 4-й Городской больницы. Но самое главное Северин, как всегда, приберег напоследок.

Именно в этом доме и в этом подъезде проживает собиратель раритетов и любитель прижизненных изданий классиков Николай Иванович Потапенко.

14

— И какие будут предложения? — сумрачно поинтересовался Комаров, после того как я на скорую руку обрисовал ему ситуацию. Стас все еще ждал возле высотки, но к нему в помощь уже отправили оперативную машину с двумя сотрудниками, так что теперь мы имели с ним связь по рации.

Я замялся. Откровенно говоря, мы с Севериным не пришли на этот счет к общему мнению. Поэтому я ответил осторожно:

— С одной стороны, очень хочется задержать их прямо сейчас. А с другой — есть соображения за то, чтобы подождать…

Промямлив все это, я выжидательно взглянул на Комарова. Но номер не прошел: наш начальник иронически хмыкнул и беззвучно похлопал раза два в ладоши, изображая аплодисменты.

— Отличный пример инициативного, самостоятельно мыслящего оперуполномоченного. «С одной стороны, с другой стороны…» А решает пусть тот, у кого зарплата больше, так, что ли?

Я попытался хотя бы изобразить смущение.

— Так ведь правда непонятно, что делать, Константин Петрович. Первый вариант: брать немедленно, как только выйдут, потому что если книги у них, то нельзя допустить, чтобы они их куда-нибудь дели, — ищи потом ветра в поле. Даже если книг при себе у них нет, то для задержания уже достаточно факта спекуляции: у Троепольской в блокноте есть цены, по которым они покупали у Горбатенькой, в магазине есть квитанции с совершенно другими ценами, налицо скупка, умысел на перепродажу и нажива. Получим постановление на обыск… Короче, главное — ввязаться в бой, а там посмотрим.

Это было предложение Северина.

— Но тут есть «но», — продолжал я. — Если Цаплин или Овсов, или оба они вместе имеют отношение к убийству, то книжки из комнаты Троепольской за эти три дня могли оказаться где угодно, даже в другом городе. А если к тому же бабушка-старушка по старости лет начнет путаться, что и за сколько она продала, что вполне возможно, то мы вообще окажемся с носом…

— Давай второй вариант, — потребовал Комаров.

— Погодить. Поработать за ними, постараться получить более крепкие зацепки. — Я сам склонялся больше к этому мнению, но честно прибавил: — Здесь тоже есть свои минусы, прежде всего — время. У нас на руках труп неизвестной женщины и черт знает куда пропавшая журналистка. И еще: «Вальтер». Если один из них ходит по городу с этой штукой…

Замолчав, я не без злорадного удовлетворения стал наблюдать за своим глубоко задумавшимся начальником.

— Вот что, — наконец прихлопнул ладонью по столу Комаров. — Свяжись с Севериным, скажи, пусть пока поводят по городу этих книголюбов, я сейчас распоряжусь, чтобы им подослали в помощь еще кого-нибудь. А сам езжай-ка к этому Потапенко, машину тебе дам. Вот если и там ничего, тогда посмотрим.

От Комарова я вышел, сделав твердый вывод: если решать самостоятельно надо уметь при любой зарплате, то откладывать решение — слава Богу, прерогатива тех, у кого зарплата выше.

Впрочем, понадобилось всего каких-нибудь минут сорок, чтобы мой жизненный опыт пополнился еще одним любопытным рассуждением: большую зарплату, по крайней мере в МУРе, зря не платят. Я сидел за огромным обеденным столом красного дерева, прихлебывал великолепный липтонский чай из тончайшего майсенского фарфора, слушал рассказы о великих книжниках прошлого и вертелся как на иголках. Меня интересовали книжники современные, и с Николаем Ивановичем Потапенко, очаровательным стариканом, бывшим летчиком-испытателем, мне совершенно не пришлось хитрить, искать обходные пути, применять тонкие маневры. Едва я заговорил о своем интересе к старым книгам, он первым делом словоохотливо вывалил мне все свои свежие, но уже наболевшие проблемы.

— Ух, эта молодежь! — весело кричал он, увесисто пристукивая по столу сухоньким, но крепким кулачком, так что майсенский фарфор угрожающе звякал. — Звери! И откуда берут-то? За последние два месяца весь мой обменный фонд распотрошил! Я уж думал — все, успокоился, так нет! Позавчера является ко мне, приносит: Пушкин прижизненный, «Евгений Онегин», Радищев, еще Бог знает что! Откуда берут, ну скажите вы мне! И ведь знает, подлец, на чем подловить старика! «Я у вас оставлю все это, Николай Иванович, посмотрите, дескать, в спокойной обстановке, подумайте!» Да какая тут может быть спокойная обстановка — я две ночи не сплю, все полки облазил, что им отдать, что продать? А сегодня, представьте, является и все забирает: у меня, говорит, еще покупатель появился, думайте до вечера, а то уйдет в другой город. И ведь уйдет же, уедет! Как вы думаете, а?

Потапенко полушутливо, полувсерьез хватался за голову, а я, хоть у меня самого все внутри дрожало так, что даже чашку пришлось поставить, чтобы не кокнуть ненароком, ужасно хотел его успокоить: не волнуйтесь, Николай Иванович, не уйдет и не уедет. Но тут же мне пришло на ум, что обоснуй я ему как следует мою уверенность, она, пожалуй, мало его утешит. Вот почему вместо этого я дождался паузы, извинился и попросил:

— Можно мне от вас позвонить? Меня товарищ на улице ждет, надо ему кое-что срочно передать. Что было чистой правдой.

— Слушайте, Овсов, — спросил Северин, — а откуда у вас такая странная кличка — Лошадь?

К тому времени, как я подъехал к Балакину в отделение, куда Северин доставил задержанного, беседа между ними была в разгаре и шла, как видно, с переменным успехом. У Стаса был угрюмый вид, он расхаживал по кабинету, заложив руки за спину. Круглое, щекастое лицо Альберта расцветилось пятнами, сделавшись похожим на подмокшую перезрелую клубнику, которую забыли вовремя снять с грядки. Сейчас он страдальчески скривил пунцовые губы и умоляюще прижал ладони к груди.

— Ну, почему сразу кличка, братцы? Вы что, правда, считаете, будто я уголовник какой, а? — Его узкие глазки-щелочки из-под припухших век тревожно перескочили с Северина на меня, потом на Балакина, сидевшего за своим столом в углу, потом снова на Стаса. — Ей-богу, братцы, по-моему, вы меня с кем-то спутали! А что Лошадью… Друзья прозвали. Долго объяснять. — Он безнадежно махнул рукой и совсем понурился. — Это… ну, в общем, из классики…

— Понятно, — буркнул Северин. — Оно, конечно, милиционерам про классику объяснять без толку. Они книжечками не торгуют, стало быть, их и не читают. — И неожиданно поинтересовался: — А что, прижизненный Чехов тоже в хорошей цене, да?

Овсов запунцовел окончательно, замекал что-то оправдательное. Но Северин прервал его.

— Стоп! Поехали по второму кругу. Значит, вы утверждаете, что это ваши книги?

— Мои, — уныло согласился Альберт.

— Как они к вам попали?

— Я их купил…

Северин бросил на меня быстрый многозначительный взгляд.

— Так. У кого?

— У… у женщины…

— Это мы уже слышали. Но я так и не понял: она ваша знакомая?

Не надо было быть крупным психологом, чтобы по лицу Лошади определить, что сейчас он судорожно пытается принять, как ему кажется, очень важное решение. Я даже знал какое. Руку даю на отсечение, он прикидывал, задержали мы его в связи с Ольгой или по какому-нибудь другому поводу. Если по другому, то ему нет никакого смысла самому лезть в петлю, связывать книги с Троепольской. А если все-таки в связи с ней, ложь начнет играть против него.

И тут, подобно шахматисту, в безвыходной ситуации узревшему вдруг лежащее, оказывается, на виду у всех простое решение, я увидел спасительный ход и похолодел. Ибо спасительным ход был для Овсова. А в следующую секунду я обреченно понял, что и он, похоже, нашел его.

— Знакомая… — выдохнул Альберт.

— Имя? Фамилия? — напористо расспрашивал Северин. И Овсов ответил окрепшим голосом:

— Троепольская Ольга Васильевна.

Наверное, я бы дрогнул. Но Стас (то ли еще не понял, к чему клонится дело, то ли нервы у него железные) продолжал как ни в чем не бывало:

— И сколько вы за них заплатили?

Мне показалось, что Овсов содрогнулся всем телом. Я буквально ощутил, как его сейчас раздирает страшная мысль: «Неужели не угадал?!» Но отступать теперь было некуда. И он пролепетал еле слышно уже известную мне минимальную каталожную цену:

— Четырнадцать тысяч…

— Отлично! — Северин плюхнулся на стул, придвинул к себе лист бумаги. — Дайте-ка нам теперь координатики этой — как вы говорите? Троепольской!

Я уже понял, что Стас блефует, но этот блеф был того сорта, который принято иначе называть хорошей миной при плохой игре. Овсов тем временем услужливо продиктовал адрес Ольги, ее домашний и рабочий телефоны. Записав, Северин поднялся, бодро сказал:

— Сейчас мы будем кое-что проверять, а вы пока посидите в соседней комнате, отдохните. Товарищ Балакин, проводите гражданина.

Вид у Овсова был жалковатый. Стас же держался орлом. И только когда мы остались с ним одни, он повернул ко мне озабоченное лицо:

— Не влипли мы с тобой, Шурик, а?

И я честно ответил:

— Похоже на то.

Потом мы молча сидели и оба, видимо, думали об одном и том же. Как мы, два лопуха, не смогли предусмотреть такую простую возможность! Хотя в общем-то понятно — как… Словно стажеры-первогодки увлеклись собственной версией: именно книги похищены из комнаты Троепольской. Ну а раз есть похититель вместе с похищенным — давай его хватать! Что говорить: примитивно попались на собственный крючок. Мы-то, дураки, думали, что знание того, что убитая — не Троепольская, суть наше преимущество, а, оказывается, Овсов не знает этого — и на том выезжает! Валит себе преспокойно на мертвую, как он считает, Ольгу! И поди опровергни его, пока не нашли журналистку, которую искать собирались через него же… Вот такой, извините, порочный кружок получается.

— Может, устроить ему опознание голоса по телефону? — неуверенно предложил я. — Петрова с Пырсиковой его узнают, там были угрозы…

Но Северин махнул рукой: дескать, безнадежно.

— Если не дурак — отвертится… Скажет: сначала ругались, потом помирились. Чего в жизни не бывает? Презумпция невиновности это, знаешь, такая штука…

— Старушка? — в форме вопроса предложил я. — Вкупе с блокнотом Троепольской?

— Да мы уже говорили с тобой, — досадливо закусил губу Стас. — Слабовато, все слабовато. Уже видно ведь: не дурак. Выкрутится, обязательно выкрутится!

— Лангуева? — продолжал я перечислять варианты.

— Что Лангуева? Будет себе стоять на своем — ей-то что! Зацепка нужна, хоть какая-нибудь зацепка! И ведь оба врут — и Овсов, и Лангуева, я это чувствую! А зацепиться не за что…

Северин нетерпеливо стучал кулаком по ладони и все приговаривал: «Зацепку, дайте малюсенькую зацепку!» Тихо вошедший за минуту до этого Балакин сказал:

— А может, мы и с Лангуевой увлеклись? Почему она обязательно врет? Да, конечно, бабушка-старушка носила книги именно ей, и Джима с Лошадью Троепольская подслушала в ее магазине. Но согласитесь, ни одного прямого доказательства, что Лангуева лично знакома с Овсовым, у нас нет! Вдруг это он приходил в квартиру после убийства? Может, стоит еще раз внимательно на фоторобот поглядеть?

Он открыл ящик стола и выложил две увеличенные карточки — одна с усами и щетиной, другая — на случай возможного маскарада — без них.

— Ничего общего, — пробормотал Северин, вертя их так и этак. — И вообще, извините, даже если бы было, это тоже не ахти какое доказательство. Мало ли кто может быть похож на фоторобот. Вот этот, например, без усов — вылитый Невмянов.

Я обиделся.

— Неужто у меня правда рожа такая противная?

— А что, — засмеялся Балакин, — действительно похож. Я вгляделся внимательней. И, еще не очень веря себе, робко полез во внутренний карман за остатками полученных утром фотографий. Положил их рядом с фотороботом. Северин с Балакиным молча разглядывали этот вернисаж. Кажется, они еще не понимали того, что уже понял я.

Куда смотрела Лангуева, описывая Стасу незваного визитера? Поверх моей головы? Если она лгала, то для того, чтобы не путаться, ей нужна была натура. Она рисовала портрет с меня.

15

На коротком совещании было решено в ближайшие наши планы начальство не посвящать, действовать на свой страх и риск. Я, правда, заикнулся про то, что, если у нас опять будет прокол, нам это припомнят вдвойне, но Северин сказал:

— Пожалуйста, только сейчас докладывать, какие мы болваны, пойдешь сам.

Сломив таким образом мое слабое сопротивление, он пододвинул к себе телефон, снял трубку, взвесил ее на ладони, как гранату перед броском, шумно выдохнул и стал набирать номер.

— Театр одного киноактера… — недовольно пробормотал он себе под нос, слушая длинные гудки, но едва на том конце подошли к аппарату, голос его сделался бодрым, деловым, слегка по-солдатски простодушным: — Нина Ефимовна, здравствуйте, Северин из МУРа беспокоит. Помните такого? Ага, очень хорошо! Вот-вот, как раз по этому поводу и звоню. Задержали тут одного типчика, похож по приметам. Если мы сейчас за вами машину пришлем, а? Ну и хорошо, ну и ладушки! Минут через двадцать спускайтесь.

Он аккуратно положил трубку на место и посмотрел на нас.

— Что, ребятки, развалим мы их сейчас или нет?

Ибо разработанный нами план состоял в постановке небольшого, но, как мы надеялись, драматического спектакля, конечной целью которого был сакраментальный «момент истины». Режиссерский замысел ясен, роли распределены, билеты проданы. Осталось только ждать.

Через зарешеченное окно я видел, как к отделению подкатил патрульный «уазик». Открылась задняя дверца, и в воздухе показалась, ища опоры, суховатая ножка в не слишком изящной стоптанной туфле. Рядом возник Северин. Лангуева спрыгнула на землю и немедленно принялась отряхивать пепел с юбки. В углу рта у нее торчала сигарета. Северин сделал приглашающий жест рукой, и они стали подниматься по ступенькам.

Я не один наблюдала окно за этой сценой. В эти самые секунды Балакин выводил из соседнего кабинета и неторопливо вел по коридору Алика Овсова. Он двигался с таким расчетом, чтобы буквально нос к носу столкнуться с Севериным и Лангуевой именно в том месте, где длинный милицейский коридор делает крутой поворот на девяносто градусов. Столкнуться — и тут же разминуться, свернуть за угол, потерять друг друга из виду. За последние сорок минут мы трижды или четырежды репетировали этот проход, рассчитывая время, приноравливаясь к ритму.

Стоя у окна, я мог только гадать, как все идет. Мне была отведена молчаливая, но важная роль — что-то вроде статуи командора. Дверь за моей спиной открылась.

— Проходите, — услышал я сухой, казенный голос Стаса. — Сюда, к столу, пожалуйста. Вот фоторобот, составленный по вашему описанию…

При этих словах я повернулся.

— А это, так сказать, оригинал, — закончил фразу Северин и спросил протокольным гоном: — Узнаете?

Но Лангуева смотрела не на карточки и даже не на меня. Взгляд ее был прикован к аккуратно разложенным на столе книгам из коллекции профессора Адриана Николаевича Горбатенького.

Признаюсь, я не ждал, что наша вобла зарыдает, забьется в истерике, станет рвать на себе волосы. Но и той реакции, которая последовала, я не предполагал. Вернее — отсутствия реакции.

Лангуева кончиком тонкого пальца откинула обложку одной из книжек, убедилась — то самое, и захлопнула обратно. Потом уселась на стул, высоко закинув ногу на ногу, щелкнула сумочкой, извлекла сигарету, прикурила. И, только выпустив первую струю дыма, хмыкнула себе под нос и пробормотала что-то вроде:

— Можно было ожидать…

— Чего ожидать? — склонился к ней Северин.

— Имейте в виду, — сказала Лангуева, обводя стол скрюченными пальцами с зажатой в них сигаретой. — Я к этому отношения не имею.

Но я заметил, что сигарета подрагивает в ее руке.

— В каком смысле? — заглянул ей в лицо Стас.

— А в таком смысле, что книжек я не брала, даже в комнату не входила. И ничего с этого иметь не должна была. Просто примчался ко мне этот идиот с выпученными глазами… — Нина Ефимовна скривилась то ли от дыма, то ли от неприятного воспоминания, — кричит: «Такой случай! Никто не узнает!» Подонок…

Пепел покатился ей на юбку.

— Ну я ему сказала: делай что хочешь, а я ни при чем. Наврать, когда придут, могу чего-нибудь, по старой памяти, так и быть, но я ни при чем, — твердо повторила она.

«А зачем милицию вызывала?» — чуть было не спросил я злорадно и осекся за мгновение до быстрого предупреждающего взгляда Северина. Действительно, если Нина Ефимовна Лангуева хочет пока думать, что может вот таким детским способом сухой выскочить из воды, пусть думает. Пока.

— Отлично, — воскликнул Северин, усаживаясь за стол напротив нас и доставая стопку бланков. Тон его из протокольного сделался почти что дружелюбным. — У меня от следователя прокуратуры имеется отдельное поручение официально допросить вас по этому эпизоду. Не возражаете?

— Валяйте, — согласилась Лангуева, зажигая новую сигарету.

Когда допрос подошел к концу, я взял у Балакина ключи и сходил за Овсовым. Пардон за каламбур, вид у Лошади был загнанный. Время, проведенное наедине с собой после мимолетной встречи в коридоре, не прошло для него бесследно. Пока я конвоировал его от кабинета к кабинету, он то и дело нервно утирал платком шею и красное разгоряченное лицо. А зрелище окутанной дымом Лангуевой перед столом с протоколом допроса, кажется, доконало его окончательно.

— Вон он, голубчик, — зло и торжествующе приветствовала Алика вобла, которая к концу допроса стала почти такая же разговорчивая, как при нашей первой встрече, только, так сказать, с обратным знаком. — А вы знаете, — удивленно повернулась она к Северину — я вот вам тут все рассказывала-рассказывала, а сейчас вдруг подумала: может, он и мне тогда наврал, а? Может, он сам ее и убил?

С Аликом при этих словах случилось что-то ужасное. Он из красного сделался белым, пошатнулся, оперся на стену и стал медленно сползать вниз. Я еле успел подхватить его под мышки. На глазах у него набухали крупные слезы, они слепили его, он тряс головой, часто-часто мигал, но, по-моему, не видел вокруг ничего.

— Боже мой… — шептали его губы, ставшие из пунцовых синими. — Я не убивал… Боже мой…

Через час, отпоив Овсова валерьянкой, мы знали все. Разумеется, я имею в виду: все, что было известно самому Овсову. Но новое наше знание не только не продвинуло нас в раскрытии убийства и в поисках Ольги, но, пожалуй, запутало еще больше.

16

Как ни удивительно, Пиявкой Илюшу Яропова прозвали не друзья-блатари, и даже не дворовые приятели, а родная мама Анна Кузьминична. Видать, нежным и ласковым сыночек был с самых отроческих лет. Справедливости ради надо сказать, что и сама Анна Кузьминична, или просто Нюрка, как звали ее все вокруг до самой старости, добротой и мягкостью нрава никогда не отличалась. Лупила своего отпрыска по делу и без дела, с пьяных глаз и протрезвев, что, впрочем, бывало нечасто, лупила до тех самых пор, пока сынишка не подрос. Тогда они поменялись ролями.

Скучная история. И хотя стараниями бадакинских оперов и участковых удалось найти немало бывших жильцов шестнадцатого дома — свидетелей яроповского безобразного бытия, существенных деталей не всплывало. Ну, пили, ну, дрались, ну, ходили к ним разные компании… Тогдашний участковый, ныне пенсионер, старался побольше иметь дело с этой семейкой, «осуществлял профилактические меры», соседи старались — поменьше.

Правда, с тех пор, как Анна Кузьминична, полуразбитая предварительно параличом, переселилась от сына сначала в дом для престарелых, а через полгода в мир иной, поведение Ильи Яропова изменилось. Сказать, что в лучшую сторону, было бы неправильным. Просто — в другую. Во всяком случае, жалоб от соседей участковому убавилось. Да и то сказать: самих соседей за годы становилось все меньше. Кое-кто из населявших огромную коммуналку умирал, другие получали благоустроенные квартиры как очередники, а новых сюда селили неохотно — дом давно уже по генплану предназначен был под капремонт. Яропов по-прежнему нигде не работал постоянно, числился то грузчиком в одном месте, то чернорабочим в другом, но, поскольку вреда, то бишь шума, драки и других антиобщественных действий от него теперь видно не было, его более или менее оставили в покое.

На том, собственно говоря, и сгорел тогдашний участковый, отправившись на пенсию несколько раньше, чем ему хотелось. Это произошло вскоре после того, как выяснилось, что просторная комната Яропова в полупустынной, отживающей век коммуналке стала постоянным местом встреч вполне определенной категории лиц. Тихие, нешумные, скользили они тенями по плохо освещенному коридору, стараясь никого не потревожить, не привлечь к себе внимания. Слабым оправданием, но не утешением для старика-участкового, который, и теперь еще смущаясь, рассказывал про эту историю Балакину, было, что в те времена наркомания как явление считалась в нашем обществе несуществующей. На худой конец, могли иметь место отдельные нетипичные случаи. А нетипичное, понятное дело, характерно тем, что его до смешного мало, иначе какое же оно нетипичное. И чем меньше, тем лучше.

На суде Яропову было предъявлено обвинение в содержании притона для потребления наркотиков. А в процессе следствия стало известно, что Пиявка славился среди соответствующего контингента как человек, у которого всегда можно найти «травку», «колеса», а то и порошок. Он получил десять лет в колонии усиленного режима, где находится и поныне.

Конечно, бывают в жизни совпадения. Но теперь никто из нас уже не сомневался, что тут «тепло». Наркоманка, убитая в той самой комнате, где много лет назад был притон наркоманов… Крупицы морфина в кармане плаща… «Кукла», которую принес человек, сославшийся на Пиявку…

Тепло-то, тепло, да непонятно, с какого боку. Сегодня днем Петрову и Пырсикову Комковский по нашей просьбе вызывал на Петровку, где они в категорической форме опознали плащ Троепольской. Как она-то, черт возьми, завязана в этой истории?!

В принципе, надо было собираться в командировку в Мордовию, на встречу с Яроповым. Правда, для разговора материала до смешного мало: фотография убитой, смутные приметы человека с «куклой»… В Мордовию путь неблизкий — а ну как упрется Пиявка? Не думаю, чтоб за время отсидки прибавилось у него любви к органам внутренних дел, а делить ему сейчас с нами нечего. Скажет: не знаю, не помню — и баста. А время, время бежит!

Ибо мы сейчас расследуем — не просто убийство неизвестной. Фактически на руках у нас два дела: второе — по факту исчезновения Ольги Троепольской. Где она? Жива ли? С каждым днем шансы на это уменьшаются. Поэтому, посовещавшись с Комаровым, мы решили с поездкой к Яропову повременить, попытаться завтра реализовать кое-какие надежды, которые оставались здесь, в Москве.

Первую я связывал с редакцией, точнее, с заведующим отделом писем по фамилии Чиж. Вторая появилась благодаря Балакину: ему удалось разыскать некоего Кошечкина Валерия Петровича, единственного из жильцов дома, кто был вхож к Яропову. Его, Кошечкина, незадолго до посадки Пиявки самого случайно задержали «под кайфом», нашли при нем шприц и пакетик с опием, осудили на два года. Он уже давно вышел, по сведениям из отделения милиции по месту жительства ведет нормальный образ жизни, женат, имеет ребенка, работает в отделе снабжения большого завода. Сейчас он в командировке, должен приехать завтра днем. Третья надежда тускло светила нам сквозь бурелом овсовских показаний. И если всюду сорвется…

Усталые, злые и недовольные, мы собирались расходиться по домам, когда на столе у Балакина зазвонил телефон. Я стоял ближе всех и снял трубку.

— Копытин, дежурный из 107-го, — послышался неторопливый басок. — Это ваша будет девчонка? — Я буквально увидел, как он листает папку со сводками: —Троепольская Ольга Васильевна, рост 165, волосы темные, глаза…

— Наша! — заорал я так, что Северин с Балакиным вздрогнули.

— Ага! — удовлетворенно констатировал он. — Тогда, значит, вот какое дело. Тут один госавтоинспектор, из 5-го, доставил пьяного, а у меня карточка вашей барышни под стеклом на столе, ну, как положено…

Он совершенно никуда не торопился, а я просто приплясывал вокруг телефона.

— Так вот, значит, он говорит, видел вашу девчонку!

— Когда? Где? — выдохнул я.

— Сейчас… — басил Копытни, — сейчас… Я записал. В воскресенье, шестого. В районе пересечения Вернадского с Ломоносовским. В двадцать часов ноль семь минут.

— А что она там делала? — поинтересовался я, недоумевая, откуда такая точность.

— Машиной ее сбило, — объяснил дежурный и добавил обстоятельно: — «Жигулями».

— Насмерть? — спросил я, вчуже удивившись, как вдруг сел мой голос.

— Да вроде нет, — ободряюще пророкотал Копытин. — Вроде, когда везли в больницу, еще жива была. А там он не знает…

— В какую больницу?

— Говорит — в Боткинскую.

— Подождите, пожалуйста, у телефона, — попросил я и, прикрыв трубку рукой, сжато изложил новости Северину и Балакину. Новости тем более ошеломительные, что время совпадало с днем убийства, а место — с районом, где расположен дом Троепольской.

— Ну вот и разгадочка, — облегченно улыбнулся Митя. — Она, оказывается, все это время в больнице лежала. Может быть, даже без сознания.

— Погоди радоваться, — жестко возразил Северин. — Мы же больницы проверяли.

И тут, словно услышав его, далекий Копытни крикнул в трубку:

— Алло! Слышите? Тут, правда, есть одна загвоздка. Этот гаишник… — Дежурный помедлил. — Он ее по карточке опознал. А вот насчет фамилии… Он точно не помнит, но говорит, там была какая-то другая. Могло так быть?

«Могло, — подумал я, — очень даже могло». И спросил:

— Как фамилия инспектора?

— Старший лейтенант Игнатов.

— Вот что. Соединитесь с дежурным по отделению ГАИ, объясните им ситуацию. Скажите, пусть немедленно свяжутся с Игнатовым и попросят его подъехать в Боткинскую, к приемному покою. Мы будем там через пятнадцать минут.

Северин согласно кивал, одобряя мои действия. От себя он добавил:

— Пускай, пока мы будем ехать, дежурный посмотрит по книге происшествий ее фамилию и прочие данные, а потом по рации передаст инспектору. Чтоб нам в больнице не терять времени.

Все время, что мы летели по ночному городу, я сидел на переднем сиденье, зажав ладони между колен, чтобы унять привычную дрожь азарта. «Неужели? Неужели? Вот сейчас! Вот сейчас!» И лишь при въезде в ворота больницы неожиданно удивился, а удивившись, успокоился: куда мы так торопимся? Если это Троепольская, то счет больше не идет на минуты!..

Гаишник уже ждал нас возле пандуса, к которому подъезжают машины «скорой помощи». Он оказался высоким и плечистым богатырем с круглым улыбчивым лицом. Словно уловив флюиды нашего нетерпения, он с места в карьер перешел к делу:

— Салина Александра Игоревна, вот адрес, я записал на бумажке.

— Пошли с нами, по дороге расскажешь подробности, — скомандовал Северин.

По дороге Игнатов рассказал, что парень, который сидел да рулем этих самых «Жигулей», совершенно не виноват. У него даже скорость была небольшая: сбросил, потому что собирался поворачивать направо к университету. Практически, он ничего сделать не мог — девка летела, не разбирая дороги, как ошпаренная, есть свидетели. Когда водитель ее увидел, было слишком поздно, он только и успел, что вдарить по тормозам, да попытался в последний момент объехать ее справа, но уже не смог: она ударилась о левое крыло, перелетела через капот и упала на газон, прямо в кусты. Наверное, это ее и спасло. «Скорая» подъехала через десять минут, при первичном осмотре врач определил, что вроде ничего не сломано, только плечо вывихнуто и множественные ссадины на голове и на ногах. Да, одета она была в яркое платье, и сумку ее, плетенную из соломы с цветочками, Игнатов тоже запомнил.

Мы стояли в полутемном коридоре приемного покоя и ждали дежурного врача, который пошел узнавать, в какое отделение положили Салину. Наконец он вернулся.

— Девятнадцатый корпус, семьсот пятнадцатая палата. Это неврология. Первичный диагноз: ушиб головы, — подозрение на легкое сотрясение мозга, состояние шока. Вывих плеча ей вправили еще здесь. — Врач посмотрел на часы: — Вам что, обязательно надо видеть ее прямо сейчас?

— Да, — твердо сказал Северин, — прямо сейчас.

— Хорошо, — пожал плечами врач, всем своим видом выражая неодобрение нашей спешки, — тогда я позвоню, скажу, чтобы ее тихонько разбудили и спустили к вам вниз, в холл.

Мы со Стасом переглянулись.

— Нет, — сказал Северин еще тверже. — Извините, но нам необходимо подняться туда самим. И не надо никого предупреждать.

Даже я слегка удивился северинской перестраховке. Неужто он в самом деле и от журналистки ждет подвоха? Но тут же подумал, что, пожалуй, Стас прав. Действительно, какого черта она валяется в больнице под чужим именем с несчастным ушибом?! Не может же она не соображать, что в это время творится в редакции, в милиции, наконец! И ведь если хорошенько подумать: чем мы занимаемся вот уже больше трех суток, как не расхлебываем кашу, которую она заварила!

Десять минут спустя мы уже знали, что никакой Александры Салиной в семьсот пятнадцатой нет. Дежурная по отделению, молоденькая врачиха, напуганная столь поздним визитом суровых молодых людей с грозными удостоверениями, волнуясь, рассказывала:

— Конечно, я ее помню, это моя была больная. Везучая, я ей так и сказала: вы везучая! Надо же, в такой переплет попасть — и в живых остаться! Ни-че-го! Ни перелома, ни даже сотрясения! Ушиб головы — и все! Но, видать, этот наезд здорово на нее подействовал: целые сутки от шока отойти не могла. Лежит на кровати и в потолок смотрит. Мы уж заволновались даже, но посмотрели ее — никакой патологии. Вообще-то такое бывает — я шок имею в виду. А вечером в понедельник… В понедельник?.. Да, в понедельник! Два дня назад, стало быть, встает она и приходит сюда, в ординаторскую. Я аж испугалась: бледная, вся пластырем заклеенная, за стенку держится, а глаза так и горят! Где, говорит, у вас можно позвонить? Я ей отвечаю: звоните отсюда. Потому что, думаю, пойдет к автомату на лестнице, да еще грохнется по дороге. А она постояла немного и повернулась уходить. Я ей говорю: что же вы, говорю, не стесняйтесь, звоните! А она мне: я передумала! Представляете? Странная, в общем, девица…

Странная девица выписалась из больницы на следующий день, во вторник утром. Шок как будто прошел, и оснований держать ее под наблюдением больше не было. К тому же она настойчиво просила врачей отпустить ее поскорее, объясняя, что у нее в городе важные дела.

При последних словах Северина передернуло.

— Ставлю полкило морфина против прижизненного Пушкина, — мрачно изрек он, когда мы спускались по лестнице, — что сегодня ночью нам спать не придется.

И как в воду глядел.

В окнах квартиры, принадлежащей Александре Салиной, было темно. На звонки в дверь никто не реагировал. Только что мы подняли с постели Комарова, который согласился, что времени терять нельзя, дал «добро» немедленно делать осмотр и приказал, если что — звонить ему тотчас. Мы молча сидели в машине. На то, чтобы передохнуть и хоть чуть-чуть собраться с мыслями, у нас оставалось минут пятнадцать — до тех пор, пока не приедет дежурная бригада с Петровки, где будет следователь, эксперт научно-технического отдела, слесарь-специалист по открыванию замков, и даже врач — на всякий случай.

А еще через час Северин докладывал по телефону Комарову, который сам разыскал нас через дежурного по МУРу:

— Платье — точно такое же, как на трупе, только грязное и драное, лежит на кресле. Сумка — один к одному, как та, что нашел Балакин, висит в прихожей. В ней паспорт Салиной, косметичка — побогаче, правда, чем у Троепольской, и на дне коричневый плащ. В тумбочке возле кровати обнаружены шприцы, иглы, коробка папирос, анаша, пакетик с белым порошком, похожим на морфин. Кровать разобрана, смята…

Но даже в докладе начальству верный себе Северин самое главное оставил напоследок:

— И еще, Константин Петрович. Тут… ковер как-то криво лежит, край у него завернут. Потом стул опрокинут, пепельница на полу вверх дном. В общем, похоже на следы борьбы.

17

— Слушай, — говорил Северин, выходя из ванной в облаке одеколонных паров и звонко шлепая себя по щекам, — а может, она просто с глузду съехала? Представь себе: сначала убийство, потом под машину попала! Тут у кого хочешь мозги в трубочку завернутся.

Я вяло кивал, не соглашаясь и не возражая. Под утро мы заехали ко мне — принять душ, выпить кофе, вывести несчастного Антона. За ночь, что мы провели, осматривая квартиру Салиной, у нас родилось с полдюжины разнообразных версий поведения Ольги Троепольской. И эта была не худее и не лучше других.

— А что, — воодушевляясь, продолжал Стас. — Предположим, ей каким-то образом попала в руки сумка этой Салиной. Там паспорт, ключи, внешне девки похожи, как два новых гривенника. И вот под влиянием всего, что случилось, ей показалось, что она — не она, а другая. А?..

К концу последней фразы северинское воодушевление стало заметно спадать. Я молча пил кофе. «Ну нет — так нет», — пожал он плечами, давая понять, что не слишком стоит на своем. Мы оба прекрасно понимали, что психическим расстройством действий Троепольской не объяснишь. Если тут и было сумасшествие, то совсем другого рода. А главное, меня не покидало досадное ощущение, что ключик от замочка у нас есть, что он где-то на виду, я точно видел его краем глаза, даже потянулся, чтобы поднять, да отвлек ли, потерял фокус, сказалась ночь без сна, и теперь никак не могу припомнить, что же это было? Деталь, улика, логическая связка? Короче, объяснение того, почему из больницы Ольга отправилась не домой, не в редакцию, не в ближайшее отделение милиции, а в квартиру Салиной. Комаров встретил нас хмуро. Даже сесть не предложил.

— Поработали мы славно, — начал он, набычившись, глядя в нашу сторону искоса. — Да только пока ни хрена не наработали. Можете подключать кого угодно — Багдасаряна в первую очередь. Если боитесь не справиться, скажите честно, создадим расширенную группу. Сегодня пятница… — Он помедлил, словно что-то высчитывая. — На то, чтобы найти девчонку, у нас есть три дня. Живую. Ясно?

Мы с Севериным переглянулись. Чего уж тут неясного! Убитая журналистка — это одно. Здесь, как говорится, уже ничего не попишешь, надо лишь отыскать и покарать убийцу. А похищенная журналистка — совсем другое… Если мы не сумеем ее найти или найдем труп, полетят головы повыше наших. Похоже, Комарову самому дали срок до понедельника.

— Мне докладывать каждые два часа, в экстренных случаях — немедленно, — сказал он напоследок, и мы, поняв, что аудиенция окончена, повернулись через левое плечо.

— Будни милиции, — провозгласил Северин, выйдя в коридор, — это когда работаешь по выходным.

Леван Багдасарян попросил три часа, чтобы выяснить все, что у них есть по Салиной.

Балакин отправился в районный суд искать в архиве дело Яропова.

Почти все опера и участковые из отделения, на территории которого стоит дом Салиной, сейчас брошены на отработку жилого сектора в поисках свидетелей, что-либо видевших или слышавших. Северин предложил и нам двинуть туда же, но я вспомнил, что у нас есть еще одно незаконченное дельце. Правда, поручено оно было персонально мне, поэтому я сказал просительно:

— Стасик, я знаю твое к этому отношение, но мне все-таки охота закрыть вопрос с рукописью. Шансов маловато, но в нашем положении кочевряжиться… Может, подъедем вместе, а?

Он пожал плечами, но согласился. Я достал блокнот, набрал номер. Долго, очень долго никто не подходил, я уже начал отчаиваться. Наконец трубку сняли.

— Алло? — спрашивал заспанный голос. — Алло? Это ты, малыш?..

Я тихонько нажал на рычажок и сразу набрал другой номер. Подошли сразу.

— Слава? — сказал я. — Это Невмянов. Давайте, как договорились. Да, он дома. Можете прямо сейчас.

…Горовец стоял перед нами в одном халате и тапочках на босу ногу. Вид у него был встрепанный. Он стоял в дверях, глядя на нас исподлобья, и не торопился пригласить в квартиру.

— Извините, Виктор Сергеевич, — сказал я без тени извинения в голосе. — Срочное дело. Насчет Троепольской. Он посторонился и пробурчал нелюбезно:

— Проходите…

В гостиной мы остались стоять, как бы подчеркивая официальность своего визита. Остался стоять и хозяин, хмуро ожидая, что мы скажем. Махровый халат, перетянутый пояском по тугому животику, на груди разъехался, обнажив спутанную рыжеватую поросль. Из-под халата торчали короткие кривые ноги. Я легонько кивнул Северину.

— Гражданин Горовец, — скрипуче начал он, — из служебного сейфа Ольги Васильевны Троепольской исчезла ее рукопись, имеющая форму дневника. Следствие имеет основания полагать, что эта рукопись может оказаться важной уликой в уголовном деле…

— Но ведь убитая, кажется, не Ольга? — с вызовом прервал Горовец. (Эту информацию для размышления только что подкинул ему по моей просьбе Чиж.)

— В уголовном деле, — продолжал, не обращая внимания на этот выкрик, Северин, — по факту исчезновения Троепольской. Следствие располагает показаниями свидетелей, которые видели вас рано утром во вторник, восьмого числа, входящим и выходящим из отдела писем…

Горовец замер, в упор глядя на Северина. (Его видела уборщица, которая рассказала об этом Чижу. Потом уже я нашел вахтера и секретаря редакции, тоже его запомнивших.)

— Как известно, — скрипел дальше Стас, — при проведении осмотра нами были сняты пальцевые отпечатки с дверцы сейфа Троепольской. Одни из этих отпечатков до сих пор не идентифицированы. Следствие предполагает, что эти отпечатки могут принадлежать вам. Поэтому мы предлагаем вам сейчас одеться и поехать с нами в прокуратуру, чтобы следователь, ведущий дело, мог взять у вас по этому поводу официальные показания.

Северин помолчал, а потом, глядя в стенку, влупил с оттяжкой:

— Если прокурор сочтет необходимым, у вас будет произведен обыск.

Все это время я неотрывно следил за Горовцом. Глаза он полуприкрыл, но пухлые брыльки его откровенно дрожали, выдавая состояние хозяина, и я с мстительной радостью понял, что, кажется, не ошибся.

— Где рукопись? — сурово спросил я.

Горовец в испуге отпрянул, споткнулся о подлокотник и упал в свое финское кресло, смешно задрав голые волосатые ноги.

Но нам было не до смеха.

— Только не говори, что ты ее съел! — угрожающе склонился над поверженным художником утративший всякую индифферентность Северин.

— Я… я… — заблеял Горовец. Взгляд его маленьких припухших глаз в страхе метался между нами. — Порвал… и в унитаз…

У меня от досады схватило виски.

— Понятно, — процедил сквозь зубы Северин. — Рукописи не горят, зато их можно спустить в канализацию.

Вдруг ощутив позади бессонную ночь, я устало опустился на край кресла. Все впустую! Самое обидное, что ведь угадали, попали в точку, даже раскололи эту пухлую мразь — и надо же, ткнулись носом в стенку! Я с ненавистью глядел в его перепуганную рожу, зримо представляя, как рвет он своими жирными пальцами один за другим листочки, рвет помельче, чтоб не застряли, не засорили его поганый импортный унитаз, когда вдруг меня осенило. Если это правда, Горовец ни за что не признался бы: нет рукописи — нет доказательства, что он ее взял! Я подался вперед, стараясь заглянуть ему в глаза, спросил:

— Всю?

Сглотнув, он то ли икнул, то ли дернулся в судороге. Наконец обреченно вытолкнул из себя:

— Нет. Только… — И замолк.

— Только те страницы, где было про вас! — торжествующе закончил я за него.

По дороге в прокуратуру, сидя рядом с понурым Горовцом, которого мы везли туда для оформления официальной процедуры «добровольной выдачи вещественного доказательства», я с трудом удерживался от улыбки. Вот тебе и мужчина первый сорт! Человек без комплексов! Что же она о нем узнала, что про него поняла, чтобы заставить его пуститься на такие авантюры?

Потом мысль моя естественным образом перескочила на саму Ольгу. Ну ладно, для нас это работа. А вот как у нее получается? Чтобы всякую дрянь, которая ей на глаза попадает, как минимум зацепить, а то и распотрошить. Да что там — прежде всего распознать! И самое главное: не испугаться.

18

«…если со мной что-нибудь случится. Не сомневаюсь, что те, кому надо, бросятся рыться в моих бумажках, и надеюсь, кто-нибудь из наших сообразит про эти записки — ну хотя бы из чистого любопытства взглянуть наконец, что же это я там пишу. Поэтому, дабы облегчить задачу, даю собственноручные показания (Боже, как я себе в этот миг нравлюсь!).

Для начала придется объяснить, почему я делаю это таким романтическим образом — так сказать, пишу с того света (ха-ха, надеюсь, это шутка) вместо того, чтобы попросту поделиться с товарищами по работе. Объясняю: во избежание массового кудахтанья. Представляю, как Лорчик, рыдая, падает мне на грудь, а баба Ната смотрит сквозь меня стальным комиссарским взглядом. „Если смерти — то мгновенной…“, читаю я в нем. И даже Славик Чиж, боюсь, может разволноваться, сказать два-три неодобрительных слова. Про то, что надо не валять дурака, а сообщить обо всем в милицию. И тут они все дружно это подхватят: в милицию, в милицию!

А почему, собственно говоря, в милицию? Потому, что у них лица розовые, а револьвер желт?! Извините, товарищ лейтенант (или майор? — дело-то серьезное), но если это вы сейчас мою галиматью читаете — ваша правда, а если я сама это перечитываю перед тем, как в урну кинуть, — моя.

Хотя нет. В любом случае правда моя! Я делаю свою работу, как я ее понимаю. Ни черта у нас не выйдет до тех пор, пока каждый будет заниматься только тем, что „положено“. Кем положено? Куда положено? Пока пожары будут бросаться тушить одни пожарники, а утопающих спасать — только члены добровольного общества спасения на водах, у кого билет, значок и взносы не просрочены. Конец вступления.

Итак, по существу не заданных мне вопросов могу показать следующее. С Шу-шу я познакомилась двадцать четвертого июня в салоне-парикмахерской „Волшебница“. Было это так. Мы сидим с ней в соседних креслах, укрытые одинаковыми простынками, с белыми тюрбанами на головах. Формально мы ждем, пока подсохнут волосы, а на самом деле — пока Стелла (ее) и Наташа (моя) наговорятся досыта, одна по телефону, другая с клиенткой-подружкой, которая вытащила ее в коридор. Насколько помню, мы сидим не шевелясь, по крайней мере я так сижу, головой по сторонам не вертим, и если кому-то охота докопаться до самого начала, до того, как мы это заметили, то пожалуйста: благодарить надо уборщицу, молодую чернявую бабу, не слишком усердно выметавшую лохматый мусор из-под наших ног. Она останавливается между нами со своей шваброй, глядит сразу в оба зеркала, фыркает и интересуется:

— Близняшки, что ли?

Мы скашиваем глаза друг на друга. Вернее, на наши изображения в зеркалах. И видим (во всяком случае, я вижу) две довольно маловыразительные, но действительно похожие физиономии. Потом Наташа со Стеллой хохоча крутят нас и вертят, разглядывают в фас и профиль, вокруг собирается весь женский зал, начинаются шуточки, вопросики: про маму с папой, кто из них где и когда подгулял, про детдом и про инкубатор. Мне это довольно скоро надоедает, но сбежать из парикмахерского кресла с недоделанной головой я, естественно, не могу.

Впрочем, когда нас наконец с грехом пополам достригли, все малость подуспокаиваются: с разными прическами мы уже совсем не так похожи друг на друга. Я обычно стригусь довольно коротко, откровенно говоря, потому что не люблю лишней возни. Про нее же сказать, что она стрижена коротко, — значит ничего не сказать… Прически такого типа Ната Петрова называет „закат солнца вручную“. Неровно, будто тупым ножом срезанные волосы стоят у нее на голове дыбом, вернее, торчат в разные стороны, как перья у курицы, которую стали щипать и на середине бросили. Две или три прядки отливают розовым. „Панкует дамочка“, — помню, подумала я тогда. И еще вот что поражает меня. Перед уходом, как обычно, я сую Наташке в карман халата трояк. (Это не для протокола, товарищ генерал!) И краем глаза вижу, что мое зеркальное отражение кидает в ящик с инструментами ни много ни мало — четвертак! Ну и ну, думаю я, конечно, причесочка модерновая, но Стелле на самый крайний случай и червонца хватило бы!

Наверное, на этом бы все и кончилось. И не приплыла бы мне сама в руки фактура для сногсшибательного материала, даже для двух материалов! Но зато и не сидела бы я сейчас допоздна в пустой редакции, не печатала бы все это на тот печальный случай, если послезавтра, в воскресенье, мне дадут по голове в какой-нибудь подворотне…

Ладно, к черту эти глупости! Продолжим литературные упражнения. Тема: „Роль случайности в выборе сюжета у современного журналиста“.

Три дня спустя после встречи в парикмахерской я дежурю по отделу. Газету подписали в печать не поздно, часов около десяти, и я решаю не нырять сразу в метро, а прогуляться по воздуху, проветрить немного мозги. По Садовому добредаю до Калининского и сворачиваю на него, определив себе дойти как минимум до „Арбатской“, а то и до „Библиотеки“.

Тут надо бы нарисовать картинку. Бедная, усталая, за день натрудившая мозоли на извилинах заштатная корреспонденточка заштатного отдела писем еле-еле волочит ноги мимо сверкающих огнями и зеркалами пятиметровых окон, за которыми более, вероятно, удачливые сограждане вкусно едят, сладко пьют, танцуют, веселятся, короче, отдыхают. И вот в тот момент, когда она проплывает мимо ресторана „Арбат“, происходит случайность, которая на этот раз явно не имеет никакого отношения к закономерности. Сверкнув в неоновом свете фонарей, открывается тяжелая стеклянная дверь, выплескивается наружу грохочущий музыкальный протуберанец (стоп: про музыку я, кажется, присочиняю, а жаль, сравнение хорошее), и на парапете над моей головой появляется группа из пяти человек. Впереди шествует маршальского вида швейцар (а вот это сравнение, пожалуй, слишком избитое), за ним две пары — дамы виснут у кавалеров на руках. Старик с лампасами торжественно ведет за собой участников парада, я двигаюсь перпендикулярным курсом, и на тротуаре неподалеку от проезжей части мы встречаемся. Читатель, конечно, уже догадался, что одна из дам бросается мне на шею с выражением бурного восторга.

Шутки шутками, а я в первый момент просто обалдела. Ни с того ни с сего дорогу мне заступает совершенно незнакомая женщина — да еще какая! Подведенные брови вразлет, широко очерченный помадой рот, яркие румяна на скулах. Одета в узкое, немыслимо розовое платье с люрексом, с золотым бантом на поясе, с огромным вырезом и фантастическим разрезом на боку. На ногах — черные ажурные чулки и золотые туфельки, на плечах — совсем уж марсианская курточка, воздушная, переливчатая, Бог знает какая… И все это в облаке дорогих духов, шампанского и фирменных сигарет.

— Ох! — говорит мне это видение. — Наконец-то я тебя нашла!

И тут я тоже узнаю ее — по этим самым розовым перьям на голове.

Швейцар, оказывается, ловил для них такси. Выполнив свою миссию, он отправляется обратно сторожить свой Эдем, а те трое что-то кричат из машины, машут нам руками, пьяненько смеются. Вдруг больно сжав мне руку, она кричит: „Подожди!“, бросается к ним, наклоняется к окошку. Мне кажется, что до меня доносятся уже не веселые, а недовольные, даже сердитые голоса. Открывается дверца, и мою панкующую Золушку пытаются довольно грубо силой затащить в автомобиль. Ей удалось вырваться, она что-то резкое кричит на прощание и с размаху хлопает дверью. Такси рвет с места, а она подбегает ко мне, снова хватает за руку, будто боится, что я убегу. Щеки у нее трясутся, глаза блестят шальным блеском.

— Козлы вонючие, — с неожиданной злобой цедит вдруг сквозь зубы это прелестное создание. Потом она как будто спохватывается, вымученно мне улыбается. Так и не отпуская меня, машет свободной рукой, увидев зеленый огонек, а когда машина останавливается, тащит меня к ней. „Поехали, тут рядом, на пять минут, по чашке кофе…“ — бормочет она, вцепившись в мою руку мертвой хваткой.

Почему я села в такси? Потому что мне стало интересно. Я уже кое о чем догадалась, слава Богу, не маленькая, да и Наташка из парикмахерской раньше рассказывала мне о таких клиентках.

Через десять минут мы у нее дома. Едва войдя в комнату, она, как мне показалось, с облегчением прямо на ковре скидывает свои золотые туфельки, куртку, стягивает платье и, совершенно меня не стесняясь, остается в одном кружевном белье. Но, повторяю, я не удивляюсь, потому что поняла уже что к чему.

Похоже, она довольно сильно навеселе, потому что, раздеваясь, здорово шатается.

— Пойду сделаю кофе, — говорит она, ногой отшвыривая одежду в угол. — Отдохни пока. Если хочешь, можешь тоже раздеться.

Но я, разумеется, раздеваться не собираюсь. Вместо этого я усаживаюсь в кресло, принимаюсь смотреть по сторонам. То бишь приступаю к сбору материала. В том, что тема есть, я больше не сомневаюсь.

Главное место в комнате — кровать. Огромная, два на два, не меньше, застланная роскошным покрывалом в тигриных разводах. В углу на подушке — кукла с широко раскрытыми детскими глазами, с ямочками на щеках, в белом подвенечном платье и даже в фате. Не забыть бы эту деталь — кукла…

Я разглядываю велюровые шторы на окнах, иконы вперемешку с фривольными японскими календарями, дорогой ворсистый ковер на полу, золоченый журнальный столик из арабского гарнитура, усыпанный журналами „Плейбой“, „Пари матч“ и на этом фоне почти родной „Америкой“, верчу в руках ронсоновскую зажигалку размером с хорошую книгу и все вспоминаю это слово.

Наконец вспомнила: путана.

В переводе с итальянского — шлюха, проститутка.

Почему-то я совершенно уверена в этом выводе. И хотя до сих пор мне не приходилось сталкиваться вплотную с этой категорией, но если что меня и удивляет, так только то, как все соответствует рассказам о них. Но рассказы одно, а личное впечатление — совсем другое. Пока же я испытываю наибанальнейшие чувства: любопытство и брезгливость.

Написать о проститутке кажется чрезвычайно заманчивым. Попытаться проанатомировать этот уродливый, с опрокинутыми понятиями мир, этот во все века и во всех странах презираемый образ существования и уяснить, как же это получается сейчас, да еще у нас — на фоне, так сказать, всех совместных педагогических усилий семьи, школы и комсомола. Что называется, на ярком примере. Короче, я уже хорошо понимаю, что мне нужно от нее. Остается понять самую малость: ей-то что от меня надо?!

Она появляется на пороге комнаты с подносом, на котором дымятся две чашки кофе. Я вижу, что вся краска уже смыта с ее лица, а на плечи накинут изящный халатик в цветах и змеях. Из маленького бара возле кровати она извлекает бутылку ликера, две малюсенькие рюмочки, кидает на стол через всю комнату пачку „Пэл Мэл“. Потом усаживается с ногами в кресло напротив, закуривает, пускает облако дыма и, прищурившись, вперивается в меня. Похоже, она не очень-то представляет, о чем со мной говорить.

— Меня зовут Ольга, — говорю я, в основном чтобы начать разговор.

— Дура, — с искренним огорчением стучит она себя по лбу. — Познакомиться забыла! Я — Саша. А вообще-то все зовут меня Шу-шу. Ну надо же, как здорово, я тебя встретила! Хотела уже завтра в „Волшебницу“ ехать, у девчонок про тебя спрашивать, представляешь? И тут ты идешь!

— А зачем ты меня искала? — любопытствую я. У Шу-шу скучнеет лицо. Несколько секунд она туповато разглядывает остатки ликера на дне рюмки, потом тянет:

— Да вот… думала… Вдруг мы, правда, с тобой сестрички, а? Вот кайф будет! — Шу-шу оживляется: — Тебе сколько сейчас?

— Двадцать пять.

— А мне двадцать четыре! Вообще-то, маманя с папаней у меня в порядке, всегда твердили, что я у них единственная и неповторимая. Свет в окошке! — Она хохочет. — Хотя папаня кобель был — будь, здоров! Ты-то насчет своего как, в курсе?

Меня почему-то даже веселит эта ее наглая бесцеремонность.

— В курсе, — успокаиваю я ее. — И кстати, я не в Москве родилась. И вообще, мне совсем не кажется, что мы так уж похожи.

— Как „не похожи“? — хмурится она. Вскакивает, выбегает в прихожую, я со своего места вижу, как она роется в стенном шкафу. Возвращается Шу-шу с двумя вязаными шапочками, не спрашивая моего согласия, одну натягивает мне на голову, другую нацепляет сама. Хватает за руку, вытаскивает меня из кресла, ставит рядом с собой перед зеркалом. Вглядывается, сосредоточенно сдвинув брови, и наконец говорит удовлетворенно: — Похожи…

Совершенно ясно, что чем-то это ей очень важно. Но так же очевидно, что говорить, чем именно, она не расположена. Поэтому я решаю отложить выяснение этого вопроса до лучших времен, а пока приступить к своим служебным обязанностям.

— Это что, фирмачи там с тобой были? Шу-шу презрительно кривит губы:

— Какие фирмачи! Деловые… Откуда-то из Ростова. Гуляют… Пятьсот рублей только в оркестр засадили.

— Чего ж ты таких клиентов бросила? — с невинным видом закидываю я две удочки сразу и тут вижу, как глазки у моей Шу-шу настораживаются. Она смотрит на меня исподлобья, словно увидела впервые, только что, и сейчас быстренько прикидывает, что со мной делать.

Не исключено, что так оно и есть. Хмель на глазах отпускает ее, возбуждение спадает, она зябко передергивает плечами, крепко сжимает ладони между коленок. Зачем-то я ей нужна, вернее, нужна наша с ней похожесть, вот она и притащила меня к себе — спьяну, в ажиотаже от нашей негаданной встречи, притащила и только теперь задумалась: кого?

Написала я все это и сама себя устыдила. Пожалуй, если честно, я задним умом крепка. Это только теперь я знаю, какие виды она на меня имела, а тогда ничего толком не понимала. Просто почуяла носом, что лезу во что-то интересное — ну и лезла…

(Товарищи офицеры! Прошу простить последний абзац — привычка интриговать читателя. Ежели совсем невтерпеж, можете залезть в конец, я всегда так с детективами поступаю.)

Да, сейчас-то я знаю, что ей было нужно. Для того, что она задумала, ей мало было со мной познакомиться, мало подружиться. Чтобы я послезавтра согласилась сделать то, что она хочет, надо было меня приручить. И как я теперь понимаю, моя новая подружка взялась за это самым простым для нее, близким и гарантированным способом. Имею теперь все основания предполагать: тем самым способом, каким когда-то приручили ее.

Впрочем, для начала проводится небольшое анкетирование: кто, что, откуда. Ну, слава Богу, профессий разных у меня в жизни хватало: я называюсь медсестрой. Про маму, папу и трудное детство в далеком Свердловске даже врать не приходится — рассказываю все как есть. Конечно, я рассчитываю на ответную откровенность… Но даже представить себе не могу, до какой степени эта откровенность дойдет.

Уже довольно поздно, мы выпили уйму кофе, пересказали друг другу в общих чертах свою жизнь (в основном прошлую), согласно обругали всех мужиков чехом, когда я начинаю замечать, что с Шу-шу что-то неладно. Глаза у нее попритухли, на скулах выступил хоть на этот раз и натуральный, но какой-то нехороший румянец, губы стали пунцовыми, словно их обметало лихорадкой. Она теперь говорит затрудненно, как если бы в горле у нее пересохло. И ко всему прочему ее временами сотрясает короткая дрожь, несмотря на то что она давно уже принесла себе плед, плотно закуталась в него.

Перехватив мой взгляд, она криво улыбается и говорит жалобно и непонятно:

— Кумарит…

И вдруг будто решилась на что-то, сбрасывает плед. Из тумбочки возле кровати достает совершенно неожиданную в ее квартире пачку „Беломора“, в другой руке у нее небольшой бумажный кулек.

Снова, как тогда, взглянув на меня настороженно, оценивающе, спрашивает якобы небрежно:

— Покурим? Я знаю, вы осудите меня, мой генерал, но я говорю: „Да!“

Нет, сама я, конечно, не курю, еще чего! Вернее, делаю вид, что курю, но даже не пробую затянуться. В дни туманной юности, когда у нас, дворовых мальчишек и девчонок, не курить значило быть не как все, и я научилась довольно натурально имитировать этот процесс — и вот сейчас пригодилось.

Шу-шу ловко высыпает табак из папиросы на листок бумаги, осторожно достает чуть дрожащими пальцами из кулька комочек наркотика, поджигает его на спичке, потом тщательно перемешивает с табаком и аккуратно, не проронив ни крошки, ссыпает обратно в гильзу. Прикуривает и первую глубокую затяжку делает со свистом, втягивая дым вместе с воздухом. Потом передает папиросу мне. Дым кисло-сладкий на вкус, больше я, слава Богу, ничего не ощущаю.

Но зато как буквально через несколько минут преображается моя новая подружка! Глазки снова блестят, голос окреп. Перемена такая быстрая и разительная, что я пугаюсь: до какой зависимости от этой дряни может довести себя человек! Но тогда я еще не знала по-настоящему — до какой…

Теперь в основном она говорит, а я слушаю, иногда только подкидываю какой-нибудь вопросик. Шу-шурочка словно слетела с тормозов: наверное, минут тридцать болтает, не переставая, перескакивает с пятого на десятое, начинает одним, кончает совсем другим, но все равно за эти полчаса я многое узнаю про нелегкую жизнь путаны. Кто и сколько платит ей, кому и сколько платит она. Про швейцаров, что берут за вход по червонцу, про официантов и метрдотелей, которым тоже надо отстегнуть, про таксистов-тралеров, подбирающих клиентов, про проклятых ментов, не дающих жить спокойно, про чертовых коодовцев. Про то, что лучше всего иметь дело с фирмой, но страшновато брать валютой, на валюте-то как раз и можно погореть, поэтому надо утром тащить фирмача в „Березку“ и там отовариваться. И про многое другое, о чем я, надеюсь, напишу в своем материале.

Потом так же неожиданно она снова сникает. Замолкает на полуслове, боком сползает с кресла, сгорбившись, бредет к тумбочке. Уже не таясь, достает шприц и ампулу. Косо глядит на меня и, не сказав ни слова, выходит из комнаты. Я слышу, как она гремит в ванной чем-то стеклянным и металлическим.

Минут через десять она возвращается — порозовевшая, но какая-то снулая. Присаживается в кресло, но потом перебирается на кровать, ложится поверх покрывала, поджав по-детски ноги. Я укрываю ее пледом и сажусь рядом.

— Хочешь… возьми… — еле ворочая языком, говорит она мне с закрытыми глазами. — Все… тумбочке…

По лицу ее блуждает улыбка, которую в равной мере можно назвать как блаженной, так и идиотической. И тут я, наверное, совершаю ошибку. Жадничаю, тороплюсь. Я наклоняюсь к ней и спрашиваю:

— Слушай, а где ты это все берешь?

Она вдруг широко раскрывает глаза, и я прямо перед собой вижу два безумных, почти не оставивших места белкам зрачка.

— Никогда, — говорит Шу-шу неожиданно звонко и зло, — никогда — никому — не задавай — этот — вопрос.

После этого она снова закрывает глаза. Я еще немного жду, гашу свет и ухожу из квартиры. Выйдя на улицу, я записываю в блокнот номер квартиры и дома. Время — половина третьего ночи…»

19

Я перевернул страничку, чтобы отдать ее Северину, и оторопел. Печатный текст кончился. Дальше шли какие-то каракули от руки. Первые мгновения я пытался вчитаться, понять хоть что-нибудь, но тщетно. Невозможно было различить с уверенностью ни одной буквы, не говоря уж о том, чтобы сложить из них слова.

— Ну, что там у тебя? — недовольно поинтересовался Северин, заглядывая мне через плечо.

— Абракадабра какая-то, — честно ответил я.

— Н-да, — протянул Стас, рассматривая листок, — абракадабра не абракадабра, а скоропись наверняка. Она ведь, кажется, секретарем в суде одно время была?

— А зачем ей это… — начал было я, но замолчал, уже догадавшись. Ольга печатала, как обычно, в редакции. Видимо, вечера в пятницу ей оказалось мало, и она продолжала дома в субботу — от руки.

Северин с нескрываемой досадой пролистнул рукопись и швырнул ее на стол.

— Графоманка чертова! Это ж надо — десять страниц, а информации ни на грош! Продолжение следует…

— Ну, знаешь, Стасик, — вступился я, — она же все-таки не справку для нас писала… Давай лучше думать, что нам с этим делать. Как считаешь, можно ее писанину расшифровать?

Он пожал плечами.

— Можно-то можно. Весь вопрос — когда? Сегодня пятница. Надо срочно, пока рабочий день не кончился, тащить это в НТО, к почерковедам. И просить Комарова, чтоб звонил ихнему начальнику. А то, боюсь, в понедельник нам с тобой будет уже не очень интересно, что здесь написано.

Стас глянул на часы и присвистнул:

— Нам вообще надо торопиться, если мы хотим этого Кошечкина прямо на вокзале перехватить. Кстати, как мы его узнаем-то?

Мы стояли в горловине перрона. Поток приехавших и встречающих уже иссякал, когда у Ани Кошечкиной, за которой мы специально заехали к ней на работу, вдруг напряглось лицо и она на секунду перестала теребить концы платка. Мы честно объяснили ей, что всего лишь хотим поговорить с ее мужем, но она, безусловно, нам не поверила.

— Вот он, — сказала женщина обреченно. Валерий, молодой плечистый мужик, с открытым лицом, курносый и веснушчатый, совершенно, между нами, не похожий даже на бывшего наркомана, тоже увидел жену, удивленно и вместе с тем радостно улыбнулся и на ходу раскинул руки, в одной из которых держал плащ, в другой — небольшой чемоданчик. В следующее мгновение по лицу жены он угадал, что что-то неладно, а потом увидел нас.

— Вот, Валерий, — ломким, как первый ледок, голосом сказала она. — Товарищи из милиции.

Взгляд у Кошечкина потух, глаза сузились, даже курносый нос, кажется, заострился.

— Понятно… — протянул он. — А я-то думаю, что за торжественная встреча. Ну пошли. — И спросил у Северина: — Чемодан мой сами понесете?

— Еще чего! — удивился Стас и, с досадой глянув на Аню, произнес убедительно: — Вы, видно, нас не поняли. Мы хотим с вами кое о чем поговорить. Это много времени не займет.

— Ага, — понимающе кивнул Кошечкин. — Лет пять, не больше. Куда идти-то?

В железнодорожном отделе милиции нам нашли свободную комнату. Валерий вошел, оглянулся, положил чемодан на стол крышкой вверх, сел на стул и сказал потерянно, опустив голову:

— Давайте, зовите понятых.

Мы с Севериным глядели друг на друга, ничего не понимая. Наконец я спросил:

— Что у вас в чемодане? Кошечкин криво усмехнулся.

— Сами небось знаете, раз приехали…

— Вот что, — решительно сказал Стас. — Нет у нас времени. Открывай.

Валерий нехотя поднялся, расстегнул «молнию», откинул крышку. Поверх тренировочных штанов, мятой рубашки, нескольких трусов и маек вперемешку с электробритвой и журналом «Юность» лежало около сотни, наверное, небольших керамических прямоугольников с торчащими в разные стороны проводками.

— Что это? — нетерпеливо поджав губы, поинтересовался Северин.

— Как «что»? — поразился Кошечкин. — Резисторы…

И тут его словно прорвало.

— Ведь я ж его просил, я ж его умолял, — чуть не плача закричал он. — Не посылай ты меня на такое дело! Хватит, мало мне, что ли? Повидал теплые края!.. Нет! Тебе, говорит, честь завода не дорога, тебе, говорит, производство наше до фени, у нас, говорит, опытная, линия стоит, у нас, говорит, план уже не горит, а тлеет… Эх!.. — махнул он рукой и отвернулся, сказав глухо: — Как был дурак, так, видно, и остался.

Стас подошел к чемодану, потрогал кончиком пальца один из проводков.

— Где вы их взяли?

— Известно где… — с тоской ответил Кошечкин. — Помыкался там с неделю в ихних канцеляриях, а потом надоумили добрые люди: за шесть бутылок водки вынесли мне прямо через проходную два полных кармана…

— Так-с, — подвел итоги Северин и захлопнул крышку чемодана. — А ведь мы вас не за этим искали. Нам надо с вами поговорить про одного вашего старого знакомого. Яропов Илья, помните такого?

— Пиявка? — с изумлением повернулся к нам Кошечкин. — Да я про него и думать забыл!

— Самое время вспомнить, — заметил Стас. Через сорок минут я захлопнул свой блокнот.

— Спасибо, — сказал Кошечкину Северин, крепко пожимая ему руку.

— Ас этим что? — растерянно поинтересовался тот, кивая на чемодан.

Стас недоуменно пожал плечами. А я предложил:

— Набери-ка номер этого своего шефа. Кто там у вас?

— Начальник отдела снабжения, — ответил Валерий, снимая трубку. — Алло, Иван Тимофеевич, это я…

Мембрана работала хорошо, и мы все ясно услышали рокочущий начальственный басок:

— Привез?

Северин перехватил трубку.

— Иван Тимофеевич, день добрый, капитан Северин из уголовного розыска беспокоит. Тут вот у вашего товарища в портфеле лежит некоторое количество… э… резисторов. Вы посылали его именно за ними?

Была пауза. Потом последовал уверенный рокочущий ответ:

— Товарища Кошечкина посылали выбить для нашего предприятия фонды на эти резисторы. Никто не уполномочивал его добывать их, так сказать… в натуральном виде.

— Не уполномочивал? — переспросил Северин.

— Нет, — твердо ответили ему.

Валерий Кошечкин слушал, вжав голову в плечи.

— Но без этих резисторов действительно стоит линия? — продолжал заинтересованно расспрашивать Северин.

— Стоит, — вполне по-человечески вздохнули на том конце провода.

— Тогда последний вопрос, Иван Тимофеевич: вам честь завода очень дорога?

— Что? — крякнула трубка.

— Ничего, — ответил Северин и тихонько положил ее на рычаги. — Собирай манатки, — повернулся он потом к Кошечкину, — и дуй отсюда. За помощь спасибо. А завтра начинай искать другую работу. Эта тебе не подходит.

И вот мы снова — в который раз! — сидим напротив друг друга в балакинском кабинете. На столе перед нами два пухлых тома яроповского дела. Но если верить Диме (а верить ему, безусловно, надо), нас может интересовать здесь лишь самый первый документ. А именно, рапорт о том, как в одну прекрасную ночь был накрыт притон Пиявки.

Будем говорить прямо, тогда, семь лет назад, наши коллеги поработали неважно. В рапорте это даже не приходится читать между строк. Есть и виновник — тот самый участковый предпенсионного возраста. Бесшумно проникнув под утро в квартиру, предводительствуемые им (как знатоком местности) оперативники заблудились в огромном коммунальном коридоре, в темноте вломились не в ту дверь, разбудили соседей. Под шумок кто-то вырубил пробки, и, как предполагается, часть посетителей заведения успела смыться через знакомый нам, но, увы, неведомый участковому черный ход.

На месте, кроме хозяина, остались всего трое. Да и то сказать — на месте! В соседней пустующей комнате, из которой одни жильцы уехали, а других еще не заселили, двое мужчин играли в карты при свечах. Женщина, вернее, молоденькая девушка спала тут же, на брошенном в угол старом матрасе и проснулась только, когда в комнату вошли с фонарями. По заключению экспертизы, все задержанные находились в различных стадиях наркотического опьянения. Но поскольку наркотиков при них обнаружено не было, их утром отпустили. В дальнейшем, на следствии и на суде, давая свидетельские показания, они повторяли в общем одно и то же: у Яропова в квартире бывали, друг с другом, а также с другими посетителями притона знакомы только в лицо, если и приходилось употреблять наркотики, так лишь те, что предлагал Пиявка…

— Я вот тут подсобрал кое-какие данные на этих трех задержанных, — скромно сообщил Балакин, вынимая из ящика стола листок бумаги. — Номер первый некто Кострюмин Валентин Анатольевич, 1946 года рождения, дважды судимый, оба раза за кражи личного имущества. Судя по манере изложения на допросах — натуральный вор-рецидивист. «Гражданин начальник» и все такое прочее. В момент задержания инвалид второй группы, психбольной. В 1983 году скончался в токсикологическом отделении больницы Склифосовского от острого отравления наркотическими веществами.

— Бедняжка, — пробормотал Северин.

— Номер второй, — продолжал Дима, — Данилевский Виктор Павлович, 1951 года рождения, член московского групкома графиков, фотограф. На момент задержания не судимый. Этот не чета первому — интеллигент! Все объяснения писал собственноручно и довольно грамотно, да еще со всякими вывертами: «учитывая вышеизложенное», «считаю долгом сообщить уважаемым органам», «см. выше» и так далее. Поскольку ничего больше для его характеристики нет…

— Есть, — между прочим вставил Северин, но Балакин не остановился, только брови приподнял в знак того, что воспринял информацию, и продолжал:

— …то я эти выраженьица выписал: авось пригодится! Если, конечно, не считать характеристикой членство в этом групкоме, где в те времена, по-моему, чуть не половина московского преступного мира состояла. Но и того, что по сведениям с бывшего места прописки в 1981 году он осужден к шести годам сразу по трем статьям: мошенничество, хранение огнестрельного оружия и оказание сопротивления при задержании…

— Ну это не характеристика! — махнул рукой Стас, а я спросил:

— Не маловато для такого букета? Балакин пожал плечами.

— Я послал своего паренька в нарсуд за этим «делом». Должен скоро привезти.

— И где этот Данилевский сейчас?

— Запрос в колонию я отправил, но ответа пока, естественно, нет.

Как всегда, Балакин был четок, пунктуален, профессионален. Не зря наше начальство давно поговаривает о том, чтобы перетащить его в управление.

— И наконец, как любит говорить наш друг Северин, — тут Дима тонко улыбнулся, — последняя маленькая деталь. Третий задержанный, вернее, задержанная — Салина Александра Игоревна, 1962 года рождения, выпускница средней школы, на момент задержания нигде не работавшая…

— Ну что ж, все ясно! — хлопнул ладонью по столу Стас, а Балакин снова приподнял брови:

— Поделитесь, братцы…

— Говорили мы с этим Кошечкиным… — начал я.

— …пробивным пареньком… — вставил неугомонный Северин.

— Он Салину опознал по фотографии — мы у нее в квартире нашли и старые, семилетней давности. Говорит, довольно часто встречал ее у Пиявки, и всегда она была не одна, а с человеком по прозвищу Луна. Он в основном благодаря этому Луне ее и запомнил. Яркая личность: игрок, да при этом еще из деловых. Кошечкин говорит, там в разговорах все мелькало: бега, бильярд, чеки, валюта, доски, камушки… Он от него старался подальше держаться. А что до девчонки, то она за этим Луной ходила как собачка на веревочке. У Кошечкина вообще впечатление, что она и покуривать начала, и на иглу села только тут, у Пиявки. Он даже однажды слышал случайно, как Пиявка Луне сказал недовольно: дескать, что ты ее сюда таскаешь, молодая больно, пришьют вовлечение, а она нас всех заложит по глупости. Ну а Луна отвечает: не боись, говорит, пока я жив, не заложит. Она, говорит, меня любит больше жизни, а боится больше смерти. Она, говорит, у меня вот где вся — и кулак показал.

— Луна — это Данилевский, — уверенно сказал Северин.

— А почему не второй, как его, Кострюмин? — главным образом по привычке спорить с ним тут же возразил я.

Стас только плечами пожал, показывая, что считает мой вопрос вполне риторическим, а Балакин тяжко вздохнул и что-то пометил у себя на столе.

— Сейчас отправлю людей искать их фотографии…

— Если это Луна, то считайте, что мы нашли убийцу, — стоял на своем Стас.

— Убийцу Салиной, — уточнил на всякий случай я. — А ты уверен, что это нам что-нибудь даст в плане Троепольской?

— Не уверен, — честно ответил Северин. — Поэтому набери-ка номер Гужонкина, пусть поразузнает у своих дружков, как там дела с этой клинописью.

Гужонкин в свойственной ему манере не говорил, а пел:

— Приезжайте, мои дорогие, приезжайте, мои хорошие! — И добавил суровой прозой: — Тут на вас лучшие силы пашут, не разгибая спины.

— И когда допашут? — поинтересовался я.

Но Гужонкина уже кто-то куда-то отвлекал от телефона.

— Приезжайте, — успел крикнуть он, — я тут начал читать — не оторвешься. Агата Кристи! — и бросил трубку.

Когда мы подъехали к управлению, Северин сказал не терпящим возражений тоном:

— Я — в НТО, ты — к Багдасаряну. Встречаемся у нас. Но я и не собирался возражать, хоть мне тоже не терпелось увидеть самому расшифрованную рукопись Троепольской. Часы показывали половину шестого. Вечер пятницы. Заканчивался первый из трех дней, отведенных нам на поиски пропавшей журналистки. И дело, разумеется, было не только, да и не столько в амбициях нашего начальства. Просто с каждым днем шансы найти ее живой стремительно уменьшались.

Багдасарян сидел за столом у себя в небольшом запроходном кабинетике и писал. Писать — участь любого сколько-нибудь значительного руководителя в нашей системе. Чем выше начальник, тем большую гору бумаги перемалывает он ежедневно. Увидев меня, Леван с наслаждением отбросил авторучку.

— Три раза тебе звонил! — воскликнул он. — Счастливый человек, в кабинете не сидишь, гуляешь на свежем воздухе!

Я не стал возражать, рассказывать, как именно я гуляю, тем более, что самого Левана только недавно перевели на эту должность из старших оперов. Просто жалобы на судьбу входят в его манеру разговаривать.

— Слушай, она же проститутка, знаешь? — возмущенно воскликнул он, от вступления переходя к делу.

— Знаю, — успокоил я его. Но Багдасарян успокаиваться не хотел. Он тряс головой и цокал языком. Его тонкая восточная душа не могла смириться с тем, что есть женщины, которые за деньги продают самое дорогое, что у них есть.

Наконец он протянул мне два скрепленных между собой листа бумаги.

— Кличка у нее Шу-шу. Здесь кое-какие ее связи. Кое-какие, — подчеркнул он. — Ты ж понимаешь, дорогой человек, проститутка — не домохозяйка, ее знакомых на одном листке не уместишь. Тут только те, что по нашей части. А это такой народ… — он снова огорченно поцокал языком. — Просто так ни о чем с тобой говорить не станут.

Разве только с поличным возьмешь… И то под протокол — ни-ни!

Он поднялся со своего места, развернул в мою сторону, как боевое орудие, свой похожий на рулевое весло нос и оперся о поверхность стола костяшками пальцев, словно собирался произнести речь. Так и оказалось на самом деле.

— Вот результат: раньше кричали — нет наркомании, нет наркоманов! Теперь взялись за алкоголь, кричат — есть наркомания, есть наркоманы! Теперь говорят: давай, Багдасарян, борись! А как бороться, не говорят. Ведь это не просто наркоманы — это ж люди-граждане. Да еще к тому же больные! Их доктора лечить должны. А что Багдасарян должен делать? Багдасарян должен так делать, чтоб этим наркоманам негде было наркотик купить! Раньше как бывало? Задержали его с поличным, спрашивают: где взял? Он говорит: на улице нашел! Ах, на улице, говорят? Очень хорошо, говорят! Получи три года, принудлечение и привет, говорят! Нет наркомании, — Леван выразительно развел руками, — есть отдельный наркоман. Эх, сколько времени упустили, потеряли!

Он вдруг сник и сел на место, отдуваясь, как после жаркой схватки с невидимым врагом. Потом продолжал, неожиданно ухмыльнувшись:

— Я тут имею, конечно, кое-какую информацию. Эта твоя Шу-шу наркоманочка со стажем. И вот в той компании, где она крутилась, последнее время тревожный симптом обнаружился. Сухой морфин…

Я аж весь вперед подался, но Леван все с той же ухмылочкой предупреждающе поднял руку.

— Погоди со стула падать, дорогой человек. Я ж потому и говорю, что ты у меня в прошлый раз морфином интересовался. Значит, так, — Багдасарян поудобней устроился на стуле и завел глаза к потолку, — задержали мы три дня назад одного ягненочка… — Но тут же он сам себя поправил, досадливо щелкнув пальцами: — Э, в том-то и дело, что задержали, да не мы. Участковый, понимаешь, бдительность проявил: тот у него на территории квартиру без прописки снимал. Пришел с проверкой документов, а ягненочек-то под кайфом! Ну, туда-сюда, дальше сам понимаешь. Нашли при нем пакетик — десять граммов сухого морфина. Отправили мы этот морфин на экспертизу, и вот только сегодня получили ответ…

— Леван порылся среди бумаг у себя на столе, вытащил несколько листочков. Еще раз просмотрел их, словно боялся ошибиться, и сообщил:

— Похоже, этот морфин не промышленного производства.

Я слушал, напряженно прикидывая, чем это может быть полезно нам. Предположим, те крошки из плаща Троепольской и то, что мы нашли в квартире Салиной, — того же, так сказать, самогонного происхождения. Это всего лишь гипотеза, это еще экспертиза должна установить, но предположим. Что это нам дает?

— Леванчик, нельзя поподробней про ягненочка? — попросил я.

Багдасарян тяжко вздохнул.

— Можно… Крол Леонид Федорович, двадцать семь годков молодцу. Нигде не работает. То есть где-то он там числится, но это, сам понимаешь, фикция. Колоться начал лет с двадцати. Сейчас, по-моему, уже полуфабрикат для крематория. Дважды принудительно лечился. В перерывах спекулирует чем придется, в основном по мелочи. Только чтобы хватало на кайф. Семьи нет. Отец умер, мать жива, вся седая от него. В общем, светлая личность…

— Ну а как он мог быть связан с Шу-шу? Леван выдвинул ящик стола, вытащил потрепанную записную книжку.

— Это его. Смотри, открываем на букву Ш. Видишь цифры?

Цифр было девять, они располагались в три строчки, между строчками стояли знаки «плюс», внизу был подведен итог. Я не видел в этой арифметике никакой прямой связи с Салиной.

Багдасарян ухмыльнулся.

— На итог не смотри. Убери первую цифру и последнюю, потом прочитай их сзади наперед — получишь телефон своей Шу-шу. Примитивный камуфляж! Но это означает, что у них были деловые отношения. Причем такие, которые он афишировать не хотел.

— Десять граммов сухого морфина — уже не мелочь как будто? — неуверенно спросил я.

— В том-то и дело! — азартно поддержал Леван. — У Крола таких денег отродясь не бывало. Потому мы и думаем, что он мог получить наркотик на комиссию, для распродажи. А это говорит, что источник где-то близко, между ним и Кролом совсем немного рук, понимаешь?

— Сам он, конечно, молчит? — уточнил я на всякий случай.

— Почему молчит? — невесело усмехнулся Багдасарян. — Дает чистосердечные показания. Купил на Черемушкинском рынке у незнакомого человека. Даже приметы называет. В подробностях… А больше ему говорить с нами не о чем. Понимает, бандит, что сбыт мы ему уже вменить не сможем, нет доказательств. А раз нет — он так и так получает за хранение свои три года, ни больше ни меньше…

Я сочувственно покивал головой. Впрочем, сочувствовать в равной мере можно было и мне. Связи Салиной — это, конечно, хорошо, но на их разработку уйдет немало времени, которого у нас нет. К тому же еще и неизвестно, куда они, эти связи, приведут, и приведут ли вообще. Если Балакин прав, и Салину убили из-за крупной партии сухого морфина, нам нужен непосредственно сам источник.

— А у тебя есть какие-нибудь предположения насчет того, кто этим может заниматься? — спросил я без особой надежды.

— Только предположения и есть, — ответил Багдасарян, как мне показалось, неохотно. — Вот ты меня спрашивал, нет ли у них мест, где они собираются. Наметилось тут одно. Пока не хочу говорить, чтоб не сглазить. Если повезет, в конце той недели проведем небольшую операцию, будет сразу много новой информации, глядишь, и тут что-нибудь определится…

— Леванчик, дорогой, — сказал я просительно, — нам до конца недели ждать нельзя, у нас срок до понедельника, — я выразительно ткнул пальцем в потолок. — Дай сейчас, что знаешь.

Багдасарян неодобрительно поджал губы, покачал головой.

— Вам дашь, вы мне всю малину испортите. Я умоляюще прижал руки к груди.

— Видишь, какая штука, — неохотно начал Леван. — Морфин получают из опия. Но вот вопрос: зачем делать морфин, если можно употреблять прямо опий? Ты скажешь: морфин дороже — и будешь прав! Из десяти граммов опия можно получить три грамма морфина, а стоит он в пять, а то и в семь раз дороже. Получается — что? Правильно, прибавочная стоимость! Но как мы с тобой знаем, чтобы получить прибавочную стоимость, надо вложить, во-первых, капитал, во-вторых, труд, а в-третьих, желательно иметь кое-какое оборудование.

Багдасарян встал из-за стола и, войдя в роль лектора, слегка ссутулившись, заложив руки за спину, прохаживался передо мной туда-сюда.

— Возгонка морфина из опия в домашних условиях процесс очень непростой, сам понимаешь; из-за трех, десяти, даже пятидесяти граммов заводиться нет смысла. А чтобы получить хотя бы килограмм, нужно как минимум несколько кило опия. Это ж колоссальная сумма, понимаешь? Значит, тут какая-то сволочь решила вложить капитал, чтобы заработать денежки. Но я тебе говорю, здесь одного капитала мало. Нужен еще человек, который умеет это делать, и нужна аппаратура.

Леван в задумчивости остановился, качаясь с пятки на носок.

— Ну, ну… — нетерпеливо подстегнул я его. Он почесал в затылке и произнес, обреченно:

— Ох, напортачите вы мне… — И продолжал: — Так вот, кто вложил деньги, я не знаю. Даже не предполагаю пока. Я и про то, кто непосредственно занимается производством, тоже не знаю. Я только и знаю, что есть человек, который мог бы им заниматься. А больше ничего.

— Кто? — нетерпеливо спросил я, открывая блокнот.

— Записывай, — махнул рукой Леван. — Гароев Артур Николаевич, тридцать восемь лет. Кличка — Кобра, это из-за очков, а еще, наверное, потому, что у него лицо такое противное, удлиненное. Ну это не суть важно. А важно, что он по образованию химик, говорят, даже неплохой. Работал в каком-то НИИ, сейчас не помню в каком, натаскал оттуда разных колб и оборудовал у себя дома целую лабораторию. Гнал из эфедрина перветин, для себя и на продажу. Мы это дело прекратили…

— И что с ним сейчас?

— Хороший вопрос… — вздохнул Багдасарян. — Я тебе говорил: перветин — это такая дрянь… От нее у людей изменение личности происходит. Все симптомы, как при шизофрении. И никто потом не может сказать, то ли он перветином стал колоться оттого, что был шизиком, то ли он шизиком стал оттого, что перветином кололся… В общем, лечили его принудительно года два, а потом выпустили.

Я открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос, но Багдасарян меня опередил:

— Сегодня мои ребята уже наводили справки, аккуратно, через участкового. Кобра дома не живет, появляется крайне редко…

Когда я открыл дверь в нашу комнату, Северин заканчивал с кем-то говорить по телефону. Расшифрованная рукопись Троепольской лежала перед ним на столе.

— Читай быстро, — сказал он, кладя трубку. — Через пятнадцать минут нас ждет Комаров. Звонил Балакин, ему привезли «дело» Данилевского, там есть его кличка. Это Луна. И еще. Пришел ответ на наш телекс из колонии. Данилевский четыре месяца назад освобожден условно-досрочно. В настоящее время местонахождение неизвестно.

20

«Всю субботу вместо того, чтобы думать о душе, занималась Бог знает чем. С утра ездила к Анне Николаевне, прибирала ей квартиру — пылища от этих книг неимоверная! Сходила за продуктами для себя и для нее, позавтракали. Этот подонок все еще ей названивает иногда, даже приходил два раза. Бабулька моя клянется, что на порог его не пустила, сказала, что лучшие книги отдала мне и остальные тоже скоро передаст в музей. Лошадь, наверное, скрежетала зубами!

Ну ничего, тут меня просто более важные дела отвлекли, а вот покончу с ними и возьмусь за это животное. Е. б. ж., как говорил один ныне покойный литератор. Материал-то весь практически собран, осталось только сесть и написать. Спешки нет: все, слава Богу, задокументировано и никуда теперь не денется. В бухгалтерии Мосбуккниги хранятся квитанции на одни и те же книги, которые он за копейки покупал из-под прилавка у Лангуевой, а потом сдавал в Доме книги совсем по другой цене. Подумать только, переносить книги из одного государственного магазина в другой, за две улицы, и зарабатывать на этом сотни рублей! Не считая всех тех просто ограбленных, к кому эта стерва посылала его как „честного и знающего коллекционера“.

Сама она тоже в последнее время ведет себя тихо как мышка. Никаких тебе коммунальных ссор, выселить меня не грозит и с обменом в Бирюлево не пристает. Но я на всякий случай, когда она куда-то умотала, соорудила во втором ящике серванта тайничок, отбила себе все пальцы молотком. Так что Пушкин, Радищев и компания лежат там. (Это для вас информация, мои милые розоволицые друзья.)

И вот только теперь села дописать то, что вчера не дописала. А получается почему-то не о том. Е. б. ж., е. б. ж., е. б. ж… А ведь хорошо бы еще вечером поехать в контору все это перепечатать, иначе какой смысл писать? Никто не разберет!

Да, еще звонил три раза мой новый обожатель: ст. н. с. Эдичка Буйносов. И смех и грех! Разливается по телефону соловьем, всякие байки про великих писателей рассказывает, а потом — бац! Начинает скрипеть что-то нудным голосом про список библиографии — это, значит, жена у него в комнату вошла. Потом опять бормочет жарко, что мечтает со мной встретиться, но сегодня не может: выходной, домашние заботы заедают, стало быть. Надо бы послать его, конечно, по-хорошему, не морочить голову, да жалко. В понедельник зовет в ресторан, праздновать мой день рождения, обещает красивую жизнь. Все лучше, чем опять с матронами нашими пирожные весь вечер трескать. Вот странно, вокруг столько народу вертится, а никого по-настоящему близкого, с кем вдвоем хочется куда-нибудь пойти, нет. Может, пойду с Эдичкой. Е. б. ж.

Так на чем мы остановились? Ага, на том, что Шу-шу заснула, а я потихоньку смылась. Но утром я вернулась — часов в одиннадцать.

Звонить в дверь приходится долго, наверное, минут десять. Из соседней квартиры выходит тетка-соседка с ведром, скрипит злорадно: „Звони шибче, она аккурат об эту пору дрыхнет еще“. Наконец, Шу-шу мне открывает. Боже мой, я не в состоянии описать это зрелище! Котенок, только что вынутый из помойки, выглядит привлекательней.

Она вся зеленая, в каких-то розовых пролежнях. Глаза у нее, по-моему, просто не открываются, она, наверное, дошла до двери ощупью. Снова, как вчера, ее бьет мелкая дрожь.

— Это ты, — говорит она совершенно безразлично, падая обратно в кровать и забиваясь под одеяло. — Уколешь?

Я по наивности сначала не понимаю, чего она от меня хочет. Потом соображаю: у нее такое состояние, что она сама просто не может попасть себе иглой в вену.

— Может, не надо? — морщусь я, внутренне содрогаясь от ее вида и от того, что мне предстоит.

— Надо… — отвечает Шу-шу, еле разлепляя губы. И добавляет без всякой интонации, но так, что у меня мурашки идут по коже: — Умру…

Честно говоря, глядя на нее, можно в это поверить. По ее указаниям я нахожу в тумбочке рядом с кроватью небольшой бумажный пакетик вроде тех, в которых филателисты держат обменные марки. На дне его — немного сероватого кристаллического порошка. Там же, в тумбочке, лежат упаковка ампул с дистиллированной водой, несколько разнокалиберных шприцев, металлическая коробка с иглами. Стоит пустой флакон с притертой пробкой, рядом такой же с надписью: „Спирт“.

— Здесь два грамма, — хрипит Шу-шу, — ссыпь их в пустой флакон, добавь двадцать кубиков воды. Потом набери в шприц… — она на мгновение запинается, затем не говорит, а выдыхает: — пять… — И откидывается без сил на подушку.

Превозмогая дрожь, чувствуя, что меня уже немного от этого всего подташнивает, я вспоминаю свои былые сестринские упражнения, отыскиваю в тумбочке жгут, перетягиваю ей предплечье. Она жалко улыбается:

— Надо бы в ногу, да ты, наверно, не сумеешь… Только позже я сообразила, что это значит: путане следует заботиться о своей внешности. Но в тот момент, глядя, как постепенно на глазах уходит зелень с лица Шу-шу, как мягчают ее заостренные черты, я сама чуть не теряю сознание. Плохо себе представляю, что такое на самом деле гальванизация трупа, но почему-то именно это вертелось тогда в моей голове.

Через четверть часа Шу-шу, блестя глазами, скачет по кухне как ни в чем не бывало, варит нам кофе, мажет икрой бутерброды. Правда, я замечаю, что раза два-три она промахивается рукой мимо предметов, которые хочет взять, но это лишь вызывает у нее приступы бурного хохота.

— А не боишься правда помереть как-нибудь? — спрашиваю я.

Шу-шу беспечно машет рукой.

— Не бери в голову! Что ты думаешь, я всегда так, что ли? Только последние недели две. Раньше как: когда покуришь, когда болтушки глотнешь, в неделю раз уколешься. А тут видишь что… Морфуша косяком пошел, сейчас откажешься — потом не будет! Лови момент. Он уж и так пугает, что скоро кончится…

— Он — это кто? — интересуюсь я между прочим и вижу, как разболтавшаяся Шу-шу вдруг словно укололась обо что-то, дернулась, сморщилась и говорит назидательно:

— Никогда не задавай таких вопросов.

Я вспоминаю вчерашнюю ночь и понимаю, что это табу, которое, видимо, действует в любом состоянии. Надо ли объяснять, что от этого мой интерес только увеличивается?

Часам к двенадцати мы кончаем завтракать, и тут на моих глазах натурально разворачивается военно-полевой сумасшедший дом. Сейчас нет времени подробно это описывать — опишу обязательно потом для газеты. Но в двух словах происходит вот что.

Беспрерывно звонит телефон. С трубкой возле уха Шу-шу бросается в кресло или ничком на кровать, иногда ходит в возбуждении с телефоном в руках, ведя далеко не всегда понятные постороннему переговоры. Говорит она вроде бы по-русски, но я не понимаю и половины. „Глокая куздра“ какая-то. Улавливается, правда, общий смысл: чаще всего это разговоры о купле-продаже, выяснения каких-то отношений, договоренность о встрече.

Одновременно приходят разные люди. Никто не задерживается больше двадцати минут, разве что успевает выкурить сигарету. Но все приходят по делу. Приносят икру, крабы, балык, импортное печенье, баночное пиво, американские сигареты. Сережки с бриллиантами, колечко с хризопразом, японский серебряный браслет. Бабские шмотки в полном ассортименте.

Поражают цены. Сначала, когда маленькая, вертлявая сипатая девка вываливает прямо на пол целую сумку барахла и Шу-шу спрашивает про один модненький свитерок „сколько“, я услышав цифру „четыре“, поражаюсь дешевизне. Такой и в магазине рублей шестьдесят может стоить. Потом оказывается, что четыре — это четыреста…

За сапоги просят пятьсот, за платье семьсот пятьдесят. Мне в моем углу кажется, что я схожу с ума. А тут предлагают друг другу прямо рассчитываться долларами, марками, йенами, бойко пересчитывают одно в другое. Я замечаю, что Шу-шу изредка поглядывает в мою сторону, как бы наблюдает за реакцией, и стараюсь сохранять на лице более или менее индифферентное выражение. А однажды, когда мы в какой-то момент остаемся одни, она снова вытаскивает из тумбочки шприц и протягивает мне:

— Не хочешь поправить настроение?

К такому повороту я в принципе давно уже готова. Поэтому, изобразив для приличия робость, довольно быстро даю себя уломать. Беру все причиндалы и направляюсь в ванную.

— Сама будешь? — удивленно спрашивает она вслед и вспоминает: — Ах да, ты ж умеешь…

В ванной я честно перетягиваю руку жгутом, нахожу вену, протыкаю ее иголкой. Потом прижигаю ранку спиртом, зажимаю ваткой. Содержимое шприца выливаю в раковину. Сижу минут пять на краю ванны, размышляя, не слишком ли далеко я влезаю в эту историю. Прихожу к выводу, что не слишком. Черт возьми, кто еще из журналистов может похвастаться чем-нибудь подобным?! (Я тогда даже не могла себе представить, чем смогу хвастаться в самое ближайшее время…)

Не зная точно, как должен выглядеть человек, впервые попробовавший кайфа, я прохожу в комнату, падаю в кресло с закрытыми глазами, расслабляюсь и пытаюсь изобразить на губах блажную улыбку. На самом деле чувствую я себя неуютно, боюсь, что меня сейчас разоблачат. Но Шу-шу, кажется, ничего не понимает. Слава Богу, ей и в голову не приходит, что кто-то может вылить „морфушу“ в раковину. Лица я ее не вижу, зато слышу где-то рядом со мной радостное похихикивание. (Товарищи офицеры и генералы! Я уже вам докладывала, что вскоре мне предстояло наконец понять, чему она так радуется.)

Звонят в дверь, появляется новый посетитель. Я рассматриваю его сквозь полу прикрытые веки. Невысокого росточка, болезненно худой, с неестественно тонкими ручками и ножками, чернявый, с остренькими чертами лица, похож на хорька. Описываю его подробно, потому что это был единственный раз, когда Шу-шу, кинув взгляд в сторону моего распростертого тела, увела гостя на кухню и плотно прикрыла дверь. Только колоссальным усилием воли я подавляю в себе желание встать и подслушать, о чем у них разговор. Не торопись, Петя, говорю я себе, все твое будет. (Очень может быть, что завтра я наконец-то узнаю, была ли я права.)

О том, что произошло дальше, я тоже надеюсь рассказать в деталях, со вкусом, когда стану писать материал. А пока опять же коротко.

Приближается вечер, я предполагаю, что Шу-шу скоро начнет готовиться к „выходу“. Мне хочется понаблюдать, как путана собирается „на работу“: одевается, красится, мажется. И вдруг она садится на подлокотник моего кресла, заглядывает в лицо, ерошит мне легонько волосы и говорит:

— Ну как насчет кабака?

Сначала я растерялась. Мелькает трусливая мысль, что работа работой, а вдруг кто-нибудь из знакомых увидит меня в ресторане в компании с проституткой — иди потом доказывай, что ты не верблюдица! И только минуту спустя я понимаю, что меня не просто зовут в „кабак“ при сем поприсутствовать — мне предлагают пойти туда попутанить! Воображение тут же рисует несколько последовательно сменяющихся картинок. Можете надо мной смеяться, но больше всего меня смущает перспектива пить-есть в ресторане за счет какого-то мужчины, которого потом неизбежно придется продинамить! Издержки воспитания, так сказать…

Но Шу-шу по-своему толкует мое смущение. Она уже выкидывает из шкафа на пол груды шмотья, приговаривая:

— Сейчас мы тебя прикинем по фирме, причепурим. Что ты этим добром-то дорожишь. Господи?! За пару часов получишь столько, сколько за месяц в своей больнице не зарабатываешь! Поживешь красивой жизнью — другой не захочешь!

Откровенно говоря, меня даже огорчает примитивность ее подхода к этой проблеме. Никаких морально-нравственных переживаний она не испытывает. Волнует ее сейчас только одно:

— Главное, чтоб мы с тобой были непохожи…

„Ну что ж, — думаю я, стоя на пороге огромного, гудящего, позвякивающего, подмигивающего, мерцающего в полутьме ресторанного зала, — если нет пока возможности проникнуть в душу путаны, надо попробовать смоделировать ее чувства в себе самой“. На мне зеленое шуршащее платье, подпоясанное плетеным шнурком. Голые плечи холодит неизвестно откуда взявшимся ветерком. В ушах огромные пластмассовые серьги, в волосах тяжелая заколка в виде бабочки. Благодаря туфлям на узком длинном каблуке я чувствую себя выше, стройнее. Шу-шу отменно поработала над моим лицом: глянув в зеркал о, я себя не узнала.

Войдя, она сразу уверенно направляется к столику в центре зала, на котором стоит строгая табличка „Заказано“. Буквально через минуту, ни о чем не спрашивая, подскакивает молчаливый официант, ставит на стол бутылку шампанского, два бокала, тарелочку с тарталетками. Шу-шу щелкает сумочкой, достает „Пэл Мэл“, щелкает зажигалкой, снова щелкает сумочкой, сквозь дым по-хозяйски оглядывает зал. Я тоже исподтишка кидаю взгляд вокруг. На нас смотрят мужчины с соседних столиков. И тут (я обязана сделать это признание) в душе моей помимо воли возникает некая дрожь. Ну, пусть не дрожь, а лишь томление. Но оно есть! Дух мой смущенный, не желая считаться с разумом, входит в неизъяснимый резонанс с окружающей действительностью. Где вы, семья и школа? Где ты, родной комсомол? Ау!

И тут я делаю первый вывод — такой же банальный, как то, из чего я его делаю: пока швейцар ловит для Шу-шу такси, пока официант не спрашивая подносит ей шампанское, пока посреди зала для нее стоит „заказанный“ столик, она будет за него садиться…

Шу-шу куда-то делась, растворилась в полутьме ресторана. Заиграла музыка. Я нервно прихлебываю шампанское, чувствуя себя крайне неуютно. А вдруг сейчас подвалит клиент? Я-то надеялась, что приду сюда в качестве препаратора, а не кролика! И тут вижу, как грузный мужчина, в одиночестве сидящий за столом возле самой эстрады, подает мне какие-то вялые знаки. В полном смятении я отворачиваюсь, мысленно проклиная исчезнувшую. Шу-шу, делая вид, что ничего не вижу. Но краем глаза все-таки подмечаю, что он тяжело поднимается и идет ко мне. Массивная туша с размаху опустилась на соседний стул, мощно пахнуло коньяком. Теперь уж отворачиваться бессмысленно. Рыхлая, с обвисшими брыльками, вся в синеватых прожилках ряшка. Маленькие злобные заплывшие глазки. Короткая волосатая шея. Брюхо. Гундосый голос. И сейчас не могу вспомнить все это без содрогания.

— Ты чья?

Я молчу, не зная, что мне отвечать.

— Что-то я тебя тут раньше не видел, — произносит он с намеком и угрожающе. — Сладенького захотелось?

Я по-прежнему молчу. Тогда он кладет на стол огромную пухлую, как у гигантского младенца, ладонь и говорит снисходительно:

— Ладно. Пришли для начала четвертачок, там посмотрим.

Больше всего мне хочется съездить ему кулаком по физиономии. Но я вовремя соображаю, что положение путаны, видимо, кое к чему обязывает, и, сдержавшись, сообщаю, что никакого четвертака у меня для него нет.

— Нет? — тянет он еще более угрожающе. — Ну, гляди. Боюсь я за тебя…

Потом он так же тяжело встает и, толкая животом танцующих, возвращается на место. Шу-шу все еще нет, и я уже решаю, что, пожалуй, пора кончать эту комедию. Вдруг показалось, что на этот раз я заехала далековато. Откуда-то сзади возникает официант, наклоняется к моему уху:

— Вас просят на минуту выйти в фойе.

Я радостно подхватываю сумку и выскакиваю в холл. Возле гардероба тихо и чинно, музыка сюда не доносится, на полу лежат ковровые дорожки, два швейцара прогуливаются по ним, заложив руки за спину. Шу-шу нигде не видно. Зато какая-то женщина в другом конце коридора машет мне рукой. Я недоумевая подхожу ближе. Оглянувшись, она открывает дверь дамского туалета, и вдруг меня сильно толкают в спину. Я пролетаю вперед, поскользнувшись на кафеле, падаю, потеряв одну туфлю, и больно ударяюсь плечом об умывальник. И только успеваю подняться, как мне широко залепляют открытой пятерней по физиономии.

Передо мной трое. Раскрашенные, как индейцы на тропе войны (впрочем, я выгляжу, наверное, так же). Суженные от злобы глаза. Перекошенные рты. Искривленные в судороге пальцы с длинными лакированными когтями, которые тянутся к моему лицу. И самое страшное — они лезут на меня молча. Только одна шипит, кривя губы, больше себе под нос: „Щас мы те ззелаем товарный вид…“ Слева ударяют в ухо. Я пытаюсь увернуться — справа вцепляются в волосы. (Запомнилось почему-то мелькнувшее видение: кряжистая тетка в белом халате — туалетный работник, сидит в своем кресле, тупо глядя в кафельную стенку.) Слепо отмахнувшись, попав кулаком во что-то мягкое, я выворачиваюсь, но тут меня дергают за рукав, платье трещит, я падаю как бревно на пол, звонко стукаюсь затылком. И прежде чем отключиться, чувствую, как впиваются в бок остренькие носки туфель.

Потом я помню, как туалетная тетка, сурово что-то пришепетывая, волочит меня под мышки к умывальнику. Я рыдаю от боли, злости и обиды. Слезы, кровь и краска текут с моего лица. Потом рядом выплывает лицо Шу-шу. В нем неподдельная жалость.

— Господи, — приговаривает она, — это, наверное, Рыло. Ну, подонок! К тебе Рыло подходил, да? Как же я тебя не предупредила!

Собрав остатки самообладания, я решаю воспользоваться моментом, вырываюсь от нее и бросаюсь вон. Шу-шу что-то кричит мне вслед, я даже не оборачиваюсь. Швейцар шустро распахивает передо мной двери. На улице какой-то пьяный, увидев меня, издает радостный вопль, пытается схватить за руку — я на ходу огрела его сумкой. Увидела подворотню, забежала в незнакомый темный двор, упала на лавочку и начинаю истерически хохотать, просто давлюсь от смеха. Неудачливая путаночка сообразила наконец, какой потрясающий материал про красивую жизнь она только что собрала!

На следующий день я решила взять тайм-аут. Собраться с мыслями, а если честно, просто передохнуть, дать нервишкам успокоиться. Звоню Шу-шу, еле живым голосом сообщаю, что у меня сегодня суточное дежурство. Она взволнована. Участливо расспрашивает меня о том, как я себя чувствую. Не сильно ли мне досталось? Не поцарапали ли мне эти стервы лицо? Я ее успокаиваю: лицо в порядке…

Потом я звоню Тарасычу. Слава Богу, он не в процессе, сам берет трубку.

— Старуха! — кричит он. — Зазналась? Только из газет и узнаю, что ты еще жива! Хочешь приехать? Ну, видать, медведь в лесу сдох! Я сегодня весь день у себя, веду прием. Давай, жду!

Беседа с народным судьей Василием Тарасовичем Копченых обязательно войдет в мой будущий материал.

Вот ее конспект.

Мы сидим в зале заседаний. Тарасыч — на углу священного судейского стола, я — на своем бывшем секретарском месте. Он по обыкновению грызет дужку очков — значит, думает, вопрос его задел. За полтора года моей здесь работы таким образом утилизовано не меньше пяти оправ.

— Наркомания, — говорит он, — это то, чего нет. — Но тут же сам себя поправляет: — Вернее то, чего не было. — И усмехается: — Теперь спохватились, догоняем электричку… Ну, что тебе рассказать про наркоманов? Опыт у меня есть, но, честно говоря, невеликий…

Я знаю, что до того, как прийти сюда судьей, Тарасыч работал следователем в прокуратуре.

— Сейчас все думающие юристы сходятся на том, что наркоманов как таковых следует считать не преступниками, а больными. Как алкоголиков. Что надо их лечить, если не хотят сами — принудительно, но — лечить. А бороться надо с истоками наркомании, так же как мы боремся с истоками пьянства…

Тарасыч усаживается на столе поудобней. Дужка очков угрожающе хрустит.

— Хватит морочить голову себе и людям, — решительно рубит он слова. — И у алкоголя, и у наркомании причины в первую очередь социальные. Отсутствие развлечений, убогость духовной жизни, досуга. Другая причина — сам факт наличия наркотиков. Живой пример: выпивка стала дороже, купить ее стало труднее, пить стали меньше. Но зато полезли из щелей наркотики. Появились все эти токсикоманы, нюхальщики и прочие. Стало быть, рецепт тот же: режь хвосты! Алкоголиков и наркоманов — лечи, самогонщиков, изготовителей и сбытчиков — сажай! Так?

Тарасыч с сожалением разглядывает изглоданную дужку.

— Так-то она так, да не все просто. Свой брат алкоголик — человек не скрытный. Все кругом пили, и он пил, ну разве что побольше других. Его никогда по закону не преследовали, прижми хорошенько участковый — и он тебе ту бабку, что бутылку ему продала, с легкостью отдаст. А наркоман — совсем иное… Наркоман всегда под законом ходил, если у него при задержании хотя бы полграмма анаши в кармане обнаружится — это уже хранение без цели сбыта, это уже срок. Да к тому же без всяких скидок, без условно-досрочных, с полным отбытием, с обязательным принудлечением… Я уж про сбыт не говорю: это вовсе до десяти лет. Поэтому там все сложнее, законы — волчьи. Помню, когда еще в прокуратуре работал, выезжали на труп наркомана. Диагноз: острое отравление наркотиками. А потом окольным путем дошел слушок: свои же вкатили ему за какие-то грехи смертельную дозу. А как докажешь? Говоря юридическим языком, нет события преступления. То ли он сам не рассчитал в угаре количество, то ли впрямь когда выключился, кто-то ему добавил…

Я сижу, открыв рот, округлив глаза.

— Ну-ну, — смеется Тарасыч, — так уж не пугайся. Это я тебе про самые экстремальные случаи рассказываю, а они редко бывают. В массе же своей наркоманы народ тихий, с подавленной психикой, реальную опасность могут представлять только в период абстиненции — по-простому если, то с похмелья. Тут, правда, за порцию „кайфа“ они черт знает на что способны. Но вот тебе парадокс, запиши его в свой блокнот: самые страшные преступления в связи с наркотиками совершают те, кто их никогда не пробовал.

Тарасыч сползает со стола, укрепляет очки на носу, от греха подальше прячет руки в карманы.

— Да, — отвечает он на мой удивленный вопрос, — представь себе, именно так. Суди сама: ежели память мне не изменяет, изготовление, приобретение, перевозка наркотиков с целью сбыта группой лиц по предварительному сговору или когда наркотик в крупных размерах наказывается ни много ни мало сроком до пятнадцати лет! И довольно часто занимаются этим вовсе не наркоманы, а те, кто хочет на наркотиках заработать. Надо тебе объяснять, что уж коли человек берется за такой опасный бизнес, от него чего хочешь ждать можно?

Я согласно киваю, объяснять не надо. А сама напряженно думаю, даже ногти начинаю кусать: тот белый порошочек моя Шу-шу получает не иначе, как от кого-то подобного. Тарасыч тем временем продолжает:

— С выпивкой корень зла совершенно верно усмотрели в доступности. Позакрывали магазины, подняли цены — пить стали меньше. То же самое и с наркотиками. Теперь мало, как раньше, сажать тех, у кого обнаружили полграмма. Сейчас надо главный удар наносить по тем, кто изготавливает, кто распространяет. Слава Богу, милиция взялась наконец за это, к нам в суды стало поступать гораздо больше таких дел…

Мы еще поговорили о том о сем, но напоследок Тарасыч сам вернулся к наркотикам. Пожевал задумчиво губами:

— До полной победы еще далеко. Но каждый раз, когда удается ликвидировать хоть небольшой источник — уже хорошо.

Может, он не совсем так выразился, но смысл я передаю точно. Ушла я от него с твердым убеждением, что знаю теперь, чего хочу и какой материал собираю.

На следующий день у меня впрямь было натуральное дежурство — только по отделу. Закрутили всякие мелкие дела, и когда я спохватилась наконец набрать номер Шу-шу, ее уже не оказалось дома. Меня это огорчило. Во-первых, потому что, подучив заряд энергии от разговора с Тарасычем, хотелось немедленно пустить ее в ход. Во-вторых, потому что ненавязчивый обычно Чиж вдруг вспомнил о моем существовании и поинтересовался, чем данный сотрудник в данное время занят. Немногословно, но увесисто напомнив, что последний раз я выступала на страницах родной газеты почти месяц назад, он пожевал бороду и сообщил, что читатели ждут новых материалов полюбившегося им автора. Пришлось, как говорит Лорчик, скрипя сердцем, поведать ему в двух словах про книголюбов и про наркотики. Сердце мое скрипело от того, что я не люблю рассказывать про свои планы: боюсь сглазить.

Наутро выяснилось, что не я одна тягощусь двухдневной разлукой. Шу-шу устроила мне по телефону целый скандал по поводу того, куда я пропала. Она, оказывается, безумно все это время обо мне беспокоилась, не забывала ни на минуту. Хочет, чтобы я немедленно ехала к ней. Варит кофе. Целует. Ждет.

И вот я опять у нее в квартире. Теперь я осматриваюсь здесь с новым интересом. Особенно привлекает внимание тумбочка: хорошо бы повнимательней изучить ее содержимое. Но Шу-шу (уже с утра что-то слишком оживленная) и не думает о предосторожностях. Лезет в сумочку, извлекает оттуда белый пакетик (раз в сумочке — значит, скорей всего, товар свежий, отмечаю я). Весело командует:

— Пойди-ка на кухню, там в самой левой полке наверху — весы. Тащи их сюда.

Пока Шу-шу аккуратно вытрясает крупинки порошка на маленький клочок бумаги, я стою над ней с аптекарскими весами в руках — не хватает только повязки на глазах. Имею ли я право судить? Не знаю. Но увидеть все это и рассказать о том, что увидела, а главное, что поняла, я считаю себя обязанной.

Шу-шу снова отвешивает два грамма. Краем глаза я отмечаю, что в пакетике остается еще столько же, если не больше. Вчера от Тарасыча я узнала богатое слово — толерантность, по-простому — способность (и потребность) в восприятии алкоголя или наркотиков. Один пьянеет со ста граммов водки, другому нужна бутылка. Кому-то хватает кубика разведенного морфина, Шу-шу на моих глазах закатывает себе пять…

— Это не слишком много? — спрашиваю я с опаской и, спохватившись, объясняю свою тревогу: — Привыкнешь, а он вдруг кончится…

— „Вдруг“ не кончится, — успокаивает меня Шу-шу, расслабленно откидываясь в кресле. По лицу ее начинает опять блуждать та вполне идиотическая улыбочка, напугавшая меня однажды. — Кончай менжеваться, бери, пока дают…

Но все мои вопросы имеют теперь определенную цель (по крайней мере, мне так кажется), поэтому я продолжаю „менжеваться“:

— Слушай, это же все дико дорого. У меня нет таких денег.

В ответ Шу-шу приоткрывает на секунду глаза, смотрит на меня с усмешкой, вяло машет рукой: дескать, я могу не волноваться, она угощает. Беру шприц, флакон с раствором и удаляюсь в ванную. Может, вылить в раковину все сразу? Глупо. Не поверит, что вкатила себе так много. Да и какой смысл? Как она сказала: „Вдруг“ не кончится»?

Через некоторое время Шу-шу снова на ногах. Движения неровны, глаза блестят, зрачки в пол-лица. Опять начинается паломничество разных людей. Теперь я отмечаю, что те, кто приносит барахло или другой дефицит, проходят в комнату, без стеснения вываливают товар на стол или на ковер. Другие, их меньше, появляются чаще с пустыми руками и с пустыми руками уходят, перед этим вместе с Шу-шу закрываются на кухне. Среди них — давешний хорек. Всего таких было трое: две девицы, явные путаны, и он. Когда появилась первая, Шу-шу захватила с собой на кухню сумку… Улучив момент, я зашла туда, когда никто не видел, на секунду приотдернула «молнию». На дне лежали белые пакетики — сколько, я с перепугу не заметила…

Взглянула на часы и ужаснулась: восемь вечера! Что это я так расписалась? Тем более, самое основное я рассчитываю узнать завтра. Но вот парадокс: если завтра я действительно узнаю, откуда текут наркотики, материал мне писать не придется. Во всяком случае, в ближайшее время. У меня хватает соображения понять, что взять эту пакость с поличным неизмеримо важнее, чем прокукарекать очередным разоблачительным опусом, а там хоть не рассветай… Поэтому быстро записываю два заключительных эпизода — главным образом потому, что без них теряет смысл вся предыдущая писанина. (Перепечатать, видимо, уже не успею. Но в редакцию отвезу — чтоб в крайнем случае сразу нашли.)

Эпизод первый: мы с Шу-шу в притоне наркоманов. Она говорит мне, что не пойдет сегодня «на работу», что вместо этого мы поедем в одно место. Докладываю: «одно место» находится где-то в районе Арбата, вернее, между Арбатом и Сивцевым Вражком, в переулках. Точнее сказать не могу, потому что было темно, Шу-шу командовала таксистом «направо-налево», пока мы не заехали в какой-то двор. В подъезде тоже было хоть глаз выколи, поднимались мы без лифта, по широкой лестнице старого дома на четвертый этаж. В дверь Шу-шу звонила условно: два длинных, два коротких, потом через паузу — длинный и короткий. С той стороны спросили: «Кто?» В ответ Шу-шу коротко три раза стукнула в дверь, человека, который нам открыл, я не разглядела: в прихожей было еще темнее, чем в подъезде.

На подробное описание того, что я здесь увидела, уже нет времени, оставлю это удовольствие на будущее. Сейчас запишу только то, что может пригодиться моим печально-возможным читателям в красивых серых фуражках. Квартира большая, комнат в пять, с высоченными потолками. Света почти нигде нет, только в дальнем конце длинного коридора еле тлеет пятнадцатисвечовая лампочка. По этому коридору бесшумно скользят какие-то то ли люди, то ли тени, чаще всего полуодетые. В одной из комнат тихонько играет музыка, надымлено до невидимого потолка, мрак прячется по углам от единственной оплывшей свечи в блюдце посреди пола. Люди на ковре в разных позах. Запомнила одного, свернувшегося как эмбрион. В соседней комнате музыки нет, здесь другие звуки. Тоже надымлено, надышано, воздух сперт, висит осязаемыми клочьями. В углах угадываются две кровати. Мелькают голые ноги, взлетают простыни…

Шу-шу в самом начале сунула мне в руки зажженную папиросу, бросила: «Иди, покайфуй», — и куда-то пропала. И вот через некоторое время, слоняясь из комнаты в комнату, одновременно и страшась, и любопытствуя, я услышала где-то рядом с собой негромкий знакомый голос. Остановилась. Слушаю. Вскоре начинаю понимать, что говорят из-за маленькой двери, возможно ведущей в кладовку или чулан. Лотом замечаю и узенькую полоску света на полу.

— …не лови сейчас крутого порноса, — убеждает кого-то Шу-шу. — Сдавай, как берешь, даже в убыток сдавай. Нет бабок, скажи, я домажу. Нам надо сейчас клиенту показать, что мы можем схавать столько, сколько он может дать. А то все уедет. Я у него уже видела вчера двух Джорджей — крутые, козырные, все в бантиках! Они пару кило сожрут — не подавятся.

Собеседник что-то глухо бубнит в ответ — я не разбираю ни слова, наверное, он дальше от двери. Улавливаю только, что голос мужской.

— Слушай, Кролик, — на середине бубнения резко обрывает его Шу-шу, — у тебя в голове тараканы. Если «джеф» уйдет налево, то у нас не будет ни бабок, ни «джефа». Я-то еще себе заработаю, а вот тебе, козлу, останется только в урну головой…

Полоска света на полу вдруг становится шире, я в панике бросаюсь прочь, сталкиваюсь с чем-то мягким, толстым, голым и противным, оно сдавленно охает, а я шныряю в ближайшую комнату, забиваюсь в угол, туда, где мрак, подальше от свечи, от света, от Шу-шу.

Эпизод второй: ночной разговор. Собственно, в эту ночь я узнала наконец, почему Шу-шу собиралась искать меня через «Волшебницу», зачем потащила тогда, бросив клиентов, к себе, для чего не отпускает ни на шаг, прикармливает дармовыми наркотиками, дарит шмотки, даже втягивает в проституцию. Чем ей так важно, чтобы мы были похожи друг на друга.

Надо отдать ей должное, свою партию она провела неплохо. То есть, я имею в виду, что будь на моем месте действительно какая-нибудь недалекая профурсетка-медсестричка, падкая на кайф и красивую ресторанную жизнь, Шу-шу, пожалуй, удалось бы ее уболтать. Она и легенду придумала вполне роскошную, жалостливую и бабскую одновременно: про первую любовь, про смертельную ревность… Ну как тут не клюнуть? Что до меня, то я не сомневаюсь, что все ее байки — ложь от первого до последнего слова. И если согласилась участвовать в этой афере, так только потому, что надеюсь таким образом добраться до того, кто поставляет Шу-шу наркотики. Вы спросите, почему я считаю, что речь идет именно о нем? Называйте это интуицией или как хотите, но, узнав немного Шу-шу, посмотрев краем глаза мир, в котором она живет, я уверена: пуститься на такое предприятие она может ради одного. Ради кайфа.

Теперь по порядку. Под утро, когда мы, выбравшись из переулков, поймали на бульваре такси и вернулись домой, мне была в полутемной комнате рассказана душещипательная история.

Он был у нее первый. Единственный. Неповторимый. Свет в окошке. Она любила его больше жизни. Хотела за него замуж, родить от него ребенка. С ним она впервые попробовала «калики», «подсела на иглу». (Во всем этом Шу-шу не видела, как мне кажется, никакого противоречия.) Он был настоящим мужчиной — сильным, смелым, никого не боялся. Наоборот, его все боялись, даже она, Шу-шу. Если он что-то говорил, то все знали, что он сделает, как обещал. Я так поняла: пообещает убить — убьет. В этом была его сила. И вот однажды какая-то падла (здесь в голосе появляется надрыв) сделала ему подставку, заложили голубя сизокрылого, и уехал он надолго в дальние края.

Она же, сирая, поневоле прибилась к другому, ведь ей, несчастной, надо же было где-то иметь защиту и опору?!

Я сочувственно киваю Шу-шу, даже подумываю, не всплакнуть ли мне с ней на пару. Но все-таки между делом интересуюсь: как эти сердечные дела увязываются с ее, так сказать, основным занятием? И, не веря своим ушам, узнаю: никак не увязываются. Оказывается, сизокрылый сам, приручив девушку, начал подкладывать ее знакомым — иногда в карты проигрывал, иногда «по дружбе» тем, кому был чем-то обязан. А порой, когда нужда была, так и просто за деньги. Под кайфом-то, как выразилась Шу-шу, ей все один черт было.

Другой же и подавно в курсе всей ее жизни. Он старик уже, ему, кроме как за деньги, и ждать нечего. Да и главное для него — с молодой модной телкой по гостям и в кабак ходить. С понтом под зонтом, как опять же выразилась Шу-шу.

И вот какая на днях приключилась у них история. Прилетел из дальних краев голубок. А тот, другой, тоже не хочет расставаться с Шу-шу, прикипел душой, стало быть, на старости лет.

Казалось бы, плюнь на старика, возвращайся к любимому! Но не тут-то было. У злобного старикашки хранятся некие письма Шу-шу, где она клянется ему в верности, а молодого голубя кроет последними словами. (Вот тут, услышав про любовные письма, я окончательно перестала ей верить. Путана, выступающая в эпистолярном жанре! Но дурочка-медсестричка должна была слушать все это, открыв рот. И она слушала.) Старик же шантажирует ее этими письмами, грозит отдать их голубю, а голубь, если только увидит их, тут же непременно Шу-шу пришьет.

Жуткая история. Шекспир, Шиллер и Куприн, собравшись вместе, не придумали бы ничего подобного.

Как же предполагает моя Шу-шу выскочить из этой трагической ситуации? Самым романтическим образом: похитить письма. (Здесь к перечисленным классикам присоединяется приплывший из туманного детства зачитанный до дыр Конан Дойл.) И в этом месте Шу-шу наконец-то переходит к делу.

В воскресенье она со стариком должна идти в кинотеатр «Россия» на фестиваль. Начало сеанса в три часа дня. Предварительно Шу-шу вымоет голову от краски, пострижется и причешется под меня, сделает ногти, как у меня. У нее случайно (сик!) есть два одинаковых платья, она по случаю купила две одинаковые летние сумки, две пары одинаковых туфель нам по размеру она завтра же купит в «Березке».

От меня вообще ничего не требуется. Шу-шу даст мне билет на тот же сеанс, я должна буду прийти пораньше и до самого начала находиться в дамском туалете, а ровно за пять минут до фильма запереться в самой дальней от входа кабинке. В последний момент спустится Шу-шу, отдаст мне свой билет, и я уже в темноте проберусь на ее место рядом со стариком. Когда кончится первый фильм и зажжется свет, я вытащу из сумки и надену темные очки, которых у нас тоже будет две пары. Разговаривать со стариком ни о чем не надо — еще перед началом сеанса Шу-шу найдет, за что на него обидеться. Надо молча встать и снова спуститься в туалет. Там меня снова будет ждать Шу-шу. После начала следующего фильма я свободна. Неужели я не готова оказать подруге эту небольшую услугу?

Я, конечно, была готова. Но чтобы узнать побольше, не мешало немного покочевряжиться.

— А как ты попадешь в его квартиру? — спрашиваю я — дура дурой.

Шу-шу досадливо морщится, но терпеливо объясняет:

— Я уже сделала копию с его ключей.

— А почему нельзя просто прийти туда, когда его нет дома?

— Ты детективы читаешь? — вопросом на вопрос отвечает Шу-шу. — Что такое алиби, знаешь? Мне даже подумать страшно, что он со мной сделает, если узнает, что я к нему влезла!

Шу-шу зябко передергивает плечами. Вот тут я ей верю! Но настырно продолжаю:

— А если кого-нибудь попросить сходить туда, пока вы будете в кино?

— Хрен-то! — торжествующе отвечает она. — У него в доме такой пес, что загрызет любого незнакомого. А меня он, слава Богу, знает…

И тут я сдаюсь. Все-таки подруга!

Вот и все. Сегодня утром Шу-шу передала мне все шмотки, сумки, очки. Завтра, в воскресенье, мы еще раз встречаемся с ней утром, уточняем, так сказать, детали. Завтра я постараюсь узнать, что она задумала на самом деле. Вернее, что они задумали. Не сомневаюсь, что эту аферу она никогда в жизни не смогла бы придумать одна — или я ничего не смыслю в людях. С кем в паре она работает? С тем хорьком? С Кроликом, у которого в голове тараканы? С обоими? С кем-то третьим?

Завтра, быть может, я узнаю, как в мире Шу-шу поступают с идиотками вроде меня. После того, как нужда в них проходит. Что это будет? Смертельная доза кайфа? Или просто дадут по голове в темном переулке? Впрочем, может, я фантазирую, наслушавшись Тарасыча…

Все равно мне страшно. Хотя отступать я не намерена. Еще чего! Мне почему-то жалко Шу-шу. У нее мое лицо. Только ли она одна виновата, что стала путаной и наркоманкой? Когда все кончится, удастся ли ее вытащить из этой грязи? Скоро я все узнаю. Завтра.

21

— Три богатыря, — усмехнулся одними губами Комаров, оглядывая Северина, меня и только что подъехавшего Балакина. — Сейчас будем с вами решать, в какую сторону ехать. Но сначала отпустим товарища.

Лично я приободрился. Если Комаров усмехается, значит, наши дела не так уж плохи. Значит, и он считает, что розыск больше не в тупике. Мы все повернулись в сторону двери, где в уголке скромненько сидел Толя Жабин, зам. по розыску из отделения, к которому относится дом Салиной. На его круглом веснушчатом лице незамысловато отражалась вся гамма наличных чувств: сейчас я вам расскажу все, что знаю, а потом вы меня отпустите, не путайте в это дело. Чем смогу — помогу, только, Бога ради, не вешайте на меня по территориальному признаку похищение, наркоманку и прочий букет.

Заметив, что все на него смотрят. Толя враз посуровел, даже попытался нахмурить свои несерьезные рыжие брови:

— Собственно, выдающихся достижений нет, — обнадеживающе начал он. — Ребята еще отрабатывают жилой сектор, но пока нашли только соседку по подъезду, которая в среду вечером, около двадцати трех часов, видела Салину. Говорит, ее вели под руки двое мужчин. Салина как будто еле держалась на ногах. Ну в этой картинке ничего необычного для соседки не было, она особого внимания не обратила.

— Вели в дом или из дома? — быстро спросил Балакин.

— Из дома.

— Приметы мужчин дает? — без особой надежды в голосе поинтересовался Северин.

— Смутные. Один вроде высокий, крепкий. Второй среднего роста, пожилой, с седыми волосами. Больше никаких деталей.

— Опознать при случае берется?

— Вряд ли. Темно было. Да она и видела их мельком.

— Никакой машины перед подъездом не было?

— Вы ж видели: там всегда полно машин, особенно вечером. Они выходили из подъезда, она входила. Куда они потом делись, не знает. Все, — огорченно развел Толя руками.

Мы молчали. Он поднялся, спросил у Комарова:

— Разрешите идти?

Когда дверь за ним закрылась, заместитель начальника МУРа снова обвел нас глазами и остановил взор на Северине.

— Давайте по очереди.

— Я думаю, теперь с учетом рукописи Троепольской и показаний Овсова можно восстановить весь ход событий, предшествующих убийству, — бодренько откликнулся Стас. — Судя по всему, у Шу-шу дело шло гладко и по плану…

— Вопрос, — подняв руку, перебил его Балакин. — Если, как ты говоришь, все шло по плану, то почему следы морфина мы нашли в кармане плаща Троепольской, а не Салиной?

— Ответ, — тонко улыбнулся Северин. — Можно, конечно, официально запросить метеорологов, но я и так помню: в воскресенье с утра шел мелкий гнусный дождик, распогодилось только часам к четырем. Этого наши девочки не предусмотрели, двух одинаковых плащей у них запасено не было. Поэтому в туалете им пришлось переодеваться…

— Дважды, — вставил я.

— Не факт, — возразил Северин, — поскольку следы морфина обнаружены только в плаще Троепольской. Я, например, представляю себе, что это было так. Шу-шу едет домой к «старику» в плаще Ольги, похищает наркотики, автоматически сует их — в карман плаща… Кстати, — неожиданно запнувшись, перебил он сам себя, — наличие следов морфина именно в плаще Троепольской подтверждает ее гениальную догадку, что Шу-шу интересовали никакие не письма, а наркотики, и более позднюю, но не менее гениальную догадку Балакина, что из-за наркотиков Шу-шу и пристукнули… Да, так вот, — продолжал он, профессорско-преподавательским жестом воздев указательный палец, — сует их в карман плаща. Мы с вами знаем, что первый фильм заканчивается около половины пятого, а в это время дождик уже прекратился, светило солнце. Шу-шу только что пришла с улицы и знала об этом, следовательно, она могла сообразить, что ей не придется больше надевать плащ, когда они со «стариком» выйдут из кино. К тому же у нее должно было быть еще одно очень важное соображение, чтобы не меняться второй раз плащами: ей ужасно не хотелось перекладывать наркотики на глазах у Ольги. Поэтому она могла предложить Троепольской ее плащ пока не снимать — ну, например, мотивировав это нежеланием обращать внимание публики на два одинаковых платья — а свой, вернее, Ольгин, сняла, свернула вместе с наркотиками и сунула в сумку. Но перепутала и взяла сумку Троепольской!

— Ну ты наворотил! — ошарашенно покрутил головой Балакин.

— Где? — азартно парировал Северин. — Моя версия объясняет все, она абсолютно логична и полностью укладывается в систему причинно-следственных связей. В ней есть только одна немотивированная случайность: подмена сумок. Но ведь теперь-то нам ясно, что это та самая случайность, с которой все и началось! И разве удивительно, что две заполошные перепуганные девки в суете, в панике, в тесной для двоих маленькой кабинке перепутали совершенно одинаковые сумки?!

Теперь ни у кого из нас возражений не нашлось. Окрыленный Северин продолжал:

— Тогда давайте вспомним, что показывает Овсов…

Действительно, похоже, настало время вернуться к рассказу Алика. Раньше этот рассказ, наполовину состоящий из слез, слюней и соплей, выглядел странным, почти абсурдным. Теперь же он, как выразился Стас, стал вполне логичным и занял свое место в ряду причин и следствий.

Начинался он так же со случайности: у Алика был, по его словам, «митинг с клиентом у правой ноги», то бишь у памятника Пушкину, и вдруг он увидел, как из подъехавших к стоянке напротив «Известий» белых «Жигулей» выходит Троепольская. Мы-то теперь знаем, что это была не Ольга, а Шу-шу, но Алик, что вполне объяснимо, этого не понял. Зато он задался тоже вполне естественным для него вопросом, что эта правдолюбка делает в обществе роскошного пожилого джентльмена в костюме «сафари» цвета хаки на роскошной белой «шестерке»? И тут же в его особым образом устроенной голове зародилась мыслишка: а нет ли здесь шанса прижать на чем-нибудь корреспонденточку? Вдруг у джентльмена есть, к примеру, жена, или, того лучше, он занимает какой-нибудь высокий пост! Тогда можно будет «похрюкать» насчет того, чтобы она оставила его, Алика, в покое, никаких статей нигде не публиковала, а заодно и от старушки с книжками отвязалась. (К слову сказать, я так понял, что Алик ни на минуту не поверил, будто Троепольская ходит к Анне Николаевне Горбатенькой бескорыстно, без своих далеко идущих планов. Он и мысли не мог допустить, что она ухаживает за старухой без расчета на получение наследства или даже более скорых дивидендов. Ни в какие разговоры о музее он не верил и передачу в руки Ольге наиболее ценных книг воспринял буквально как кражу из собственного кармана.)

Так вот, Алик увидел здесь свой «шанс» и ухватился за него. Стараясь остаться незамеченным, он пошел за этой парой. Проводив их до входа в кинотеатр, он задумался. Купить лишний билет у вьющихся тут же мелких спекулянтов не составляло труда, но Алик рассудил, что в кинотеатре можно «засветиться» перед Троепольской, и решил подождать на улице. Разумеется, он не собирался торчать здесь все три с лишним часа. Вместо этого он прикинул, что самое раннее, когда люди могут уйти с фестивального просмотра, даже если картина не понравилась, — минут через пятнадцать после начала второго фильма. К этому времени Алик успел съездить в ТЮЗ, к одной знакомой травестишке, у которой выпросил накладные усы и клей — сказал, что хочет кого-то разыграть. Потом, завернув на машине в какой-то двор, изменил соответствующим образом внешность, нацепил кепку и, сочтя себя теперь в безопасности, занял наблюдательную позицию метрах в двадцати от белой «шестерки», которую он запомнил не по номеру (к великому нашему сожалению!), а по тому, что она была на стоянке крайней. Каково же было его изумление, когда раньше определенного им времени он вдруг увидел Ольгу (на этот раз настоящую, как понимаем мы), сидящей на бульваре у фонтана!

Но и тут ее поведение справедливо показалось Алику странным. Что она здесь делает? Почему не уходит? Он неотрывно наблюдал за ней в течение полутора часов, остававшихся до конца сеанса. Ольга только один раз встала со скамейки, чтобы сходить в киоск за газетами. Наконец, взглянув на часы, она перешла к левому выходу из кинотеатра. Сначала Алику казалось, что она кого-то ждет, но потом он увидел, как Ольга, смешавшись с толпой, выходящей из кино, неторопливо идет вдоль «Известий». Затем она поднялась на ступеньки, ведущие к метро, и он уже приготовился двинуть за ней, когда заметил, что Ольга снова остановилась, повернулась и смотрит куда-то в сторону памятника. Сам Алик стоял на тротуаре у подножия лестницы, и ему было трудно проследить за ее взглядом, но, обернувшись, он в последний момент успел заметить отъезжающую со стоянки белую «шестерку» с пожилым джентльменом за рулем. Рядом с ним никого не было.

Эту часть рассказа Овсова Северин откомментировал так: Ольга, несомненно, решила проследить за Шу-шу и «стариком». Но, увидев, что они разъезжаются по отдельности, возможно, запомнила (в отличие от Алика!) номер «шестерки», а дальше пошла за Шу-шу, то есть за наркотиками.

Как рассказывал дальше Алик, Ольга вдруг быстренько развернулась и наискосок через площадку перед метро выскочила на улицу Горького. Алик же, сообразив, что там она может сесть в троллейбус или в такси, бросился за машиной и, как оказалось, очень вовремя. Потому что, когда он завернул за угол, Троепольская, по его словам, как сумасшедшая металась на проезжей части, пытаясь поймать такси. Остановился какой-то частник на голубеньком «запорожце». За ним, не теряя его из виду, Овсов выехал на Садовое, а на Лермонтовской свернул в сторону Басманной и вскоре докатил до уже знакомой нам с Севериным подворотни, за которой начинался изрытый траншеями двор.

Судя по всему, Алику до самого конца так и не пришло в голову, что он наблюдает за наблюдающим. Даже то, что Ольга, отпустив частника возле подворотни, не сразу пошла в нее, а некоторое время стояла на тротуаре, глядя через двор, не навело его на эту мысль. Видимо, он так был увлечен слежкой, что не осознал этого и тогда, когда сам минуту спустя стоял на том же месте, глядя, как Троепольская перепрыгивает через трубы, направляясь к стоящему в глубине за тополями дому… Потом он двинулся следом.

В подъезде было темно и сыро. (Это мы с Севериным могли представить вполне натурально.) Но Алику было еще и боязно.

«Куда ее черт несет?» — с досадой думал он про Троепольскую. Он стоял внизу, задрав голову, и прислушивался.

Сверху к нему доносился невнятный шорох, словно кто-то пробирался в темноте по лестнице, осторожно ощупывая ногами ступеньки. Решившись, Алик взялся за перила и на цыпочках пошел вверх.

Несмотря на всю внешнюю благополучность овсовского существования, мне думается, его все-таки следует отнести к категории неудачливых ковбоев. Во всяком случае, с тех пор, как он познакомился с Ольгой, вернее, Ольга с ним. Собственно, сам факт этого знакомства сейчас уже можно смело признать роковой неудачей его жизни, а все остальное — лишь цепной реакцией. Возможно, кому-то это покажется мистикой, а с другой стороны, так ли уж странно, что, в полной темноте дойдя до конца пролета, Алик занес повыше ногу в поисках очередной ступеньки, не нашел, оступился, споткнулся буквально на ровном месте и грохнулся на каменный пол?

Шум был довольно сильный, и он решил, что почти наверняка раскрыт, но все же в первый момент замер в неудобной позе на карачках, напряженно прислушиваясь. То ли ему показалось, то ли впрямь над его головой скрипнула дверь? Но еще через несколько мгновений Алик где-то совсем далеко услышал невнятные гулкие голоса, и у него отлегло от сердца: пронесло! Он поднялся, отряхнул ладони и двинулся дальше.

Северин сдержанно торжествовал:

— Обратите внимание на профессиональную работу со свидетелями, — скромно напомнил он. — Бабушка-старушка рассказала нам про женщину в ярком платье, которая шла к дому № 16. Это была или Шу-шу, или Ольга. Вполне возможно, что вторую она могла не заметить.

— Или обе слились у нее в одну, — не удержался съехидничать я.

— Дедушка же, — продолжал Стас, делая вид, что не замечает моего выпада, — запомнил мужчину в кепке и с усами, то есть Овсова. Полагаю, что Шу-шу поднялась на третий этаж быстро и безбоязненно — если исходить из нашего предположения, что у нее там была назначена встреча. А вот Троепольская и Овсов, каждый из которых за кем-то следил, должны были пробираться вперед осторожно. Думаю, тут могло происходить вот что. Дверь действительно скрипнула над головой Овсова, ему не показалось. Когда он грохнулся и наделал шуму, Ольга, которая никого не ждала сзади, должна была очень испугаться. Предположим, в этот момент она стояла пролетом выше Алика, на площадке второго этажа. Как бы я поступил на ее месте? Я бы попытался спрятаться и переждать. Что она и сделала, зайдя в одну из квартир второго этажа!

Мы все молчали. Да, Стас нарисовал довольно четкую картину, в которой нет ярко выраженных противоречий. Но ведь и ярко выраженных допущений в ней достаточно! Так ли все было на самом деле?

— Дальше, — потребовал Комаров.

— Дальше вы и сами знаете, — пожал плечами Северин. — Услышав голоса на третьем этаже, Овсов пошел потихоньку туда — и таким образом обогнал Троепольскую…

Да, не споткнись тогда Алик, все могло бы повернуться иначе. Но он споткнулся. И, если принять версию Северина, раньше Ольги пришел к финишу — к дверям квартиры, где в бывшей комнате Ильи Яропова по прозвищу Пиявка как раз разыгрывался первый акт драмы, в которой мы все теперь участвуем.

Овсов, заинтригованный — дальше некуда, остановился в полуоткрытых дверях, надеясь подслушать, о чем говорят в квартире. И тут раздался выстрел.

То есть сначала ему показалось, что в одной из комнат грохнулось об пол нечто тяжелое, громоздкое и пошло гулять резонансом по пустому помещению. Алик в испуге замер, вжался в притолоку. Потом (через сколько секунд, минут, не помнит, время показалось ему безумно долгим) распахнулась дверь комнаты, в коридор выпал рассеянный свет, и не успел Алик ахнуть — в этом рассеянном свете мелькнула серая фигура, которая бросилась почему-то не к выходу, а в противоположную сторону. Где-то в конце коридора, за поворотом, бухнуло, глухо и дробно простучали по ступенькам каблуки, все стихло. И тут сквозь затхлый, пропитанный пылью воздух в ноздри Овсову тоненько потянулся кисловатый запах порохового дыма.

Вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Но раскрытая дверь комнаты, исходящий из нее свет нестерпимо манили выйти из темноты. С бешено колотящимся сердцем он сделал первый шаг. Разум подсказывал ему: беги? Любопытство оказалось сильнее.

Овсов уверяет, что, когда увидел мертвую Ольгу, он не испытал ни радости, ни злорадства — настолько неожиданным, глупым, нереальным выглядело происходящее. Правда, осознал отстранение, что все его проблемы теперь сами собой разрешились, журналистка больше ему не страшна. И все так же отстранение он подумал о том, что только что почти на глазах у него произошло убийство, что на выстрел вот-вот могут прибежать люди, а значит, надо сматываться. Но его взгляд уже не мог оторваться от сумки, валявшейся рядом с трупом.

Кто убил Ольгу, за что — этими бесплодными вопросами Алик, конечно, задавался. Но не тогда, а позже, уже дома, в безопасности. Сейчас он просто не давал им занять свою голову. Сейчас его интересовало другое. Всю жизнь привыкший искать, а главное, не упускать с в о е г о, он глядел на сумку и судорожно думал о том. Что в ней лежит самый крупный куш, о котором ему когда-либо приходилось мечтать. И как всегда, когда нужно было рассчитать сложную деловую комбинацию, в обостренном сознании мгновенно зароились возможные ходы.

Брать одни ключи нельзя. Нужна вся сумка — с паспортом, с адресом.

Через день-два можно будет подбросить ее где-нибудь поблизости, пусть думают на местных ханыг.

Теперь Лангуева. Самому или с ней? С ней безопасней. Он ее уговорит. Должен уговорить! Книжек только по номиналу на четырнадцать штук — хватит обоим. Да Господи, что ж им, правда, что ли, музею доставаться?!

Ход с вызовом милиции они придумали уже вместе с ней. Навел на мысль его собственный маскарад.

Но сперва надо было еще выйти отсюда. Почему-то Алик не мог заставить себя вернуться прежней дорогой. Пройти через весь двор. Мимо людей, мимо песочницы с детьми. Мимо свидетелей. Все тот же обостренный сейчас ум подсказывал: убийца скрылся через другую дверь, так, может, там выход безопасней?

Выскочив черным ходом на глухие задворки, он вздохнул облегченно. Спрятав сумку под куртку, обежав вокруг квартала, нашел свою машину. И, только сев за руль, обнаружил, что весь трясется.

Через полчаса он был возле дома Троепольской. Лангуева ломалась недолго, скоро принесла ему резиновые перчатки для мытья посуды. В поисках книг переворошили всю комнату, еле нашли тайник: Ольга неровно вбила один из гвоздиков, дно полки шаталось. Еще пятнадцать минут спустя он наблюдал с другой стороны улицы, как подъехала милиция, вылезли двое в форме. После их ухода прошло еще минут пять, спустилась Лангуева. Все прошло тип-топ. И они поехали к нему — договариваться, как делить добычу…

После паузы Комаров легонько пристукнул карандашом по столу, как бы подводя итог выступлению Северина.

— И напоследок ты, наверное, нам расскажешь, что Троепольская тоже поднялась наверх и увидела труп Шу-шу, так?

Северин кивнул.

— И что из всего этого следует? — довольно невыразительным голосом поинтересовался Комаров.

— В каком смысле? — приподнял брови все еще разгоряченный рисованием картин Стас.

— В прямом, — на этот раз достаточно выразительно отрезал Комаров. Его карандаш жестко опустился на стол:

— Как это помогает нам искать убийцу — раз! Как это объясняет, зачем Троепольская вместо милиции помчалась домой — два! Почему из больницы она сбежала не в милицию, не домой, не в редакцию, а к этой Шу-шу — три! Кто и зачем ее оттуда увез — четыре!

Он помолчал, положил аккуратно карандаш в стакан и закончил весомо, как печать оттиснул:

— А если ответа на эти вопросы нет, грош цена всем твоим байкам. Какие еще мнения?

И тут я увидел ключик, который тщетно искал сегодня утром, увидел и поразился тому, что он действительно все это время лежал на виду. Наверное, такова механика всех, даже самых малых озарений: разрозненные детали вдруг, как в детском калейдоскопе, становятся осмысленным узором.

— Есть! — закричал я и от волнения даже вскочил с места. — Есть мнение, Константин Петрович!

Деталью, зацепкой, логической связкой было то, что машина сбила Ольгу в правом ряду проспекта Вернадского по ходу из центра — водитель, по словам гаишника, как раз собирался поворачивать направо к университету. Причем, попытавшись ее объехать, он ударил ее левым крылом, то есть бежала она слева, с противоположной стороны. И значит, не к дому, а от дома!

— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурился Комаров, но в глазах у него я увидел искру понимания.

— Хочу сказать, — ответил я, вспоминая о солидности и садясь обратно на стул, — что если Стас прав и Ольга действительно спряталась за дверь на втором этаже, она, конечно, слышала, как Овсов протопал мимо нее наверх. И должна была предположить, что этот человек шел за ней. А уж после того, как она услышала выстрел, поднялась через какое-то время и увидела труп Шу-шу, я бы точно на ее месте подумал, что убить хотели вовсе не Шу-шу, а ее, Ольгу! Тем более, что она, если помните, этого в принципе ждала и опасалась…

Я перевел дух.

— А тут еще сумка! Сумка-то пропала: И Ольга, наверное, уже обнаружила, что они с Шу-шу ими поменялись. В сумке паспорт, ключи. Если об этом подумал Алик, почему ей того же не сообразить?.. Лично я бы бросился спасать книги. Мы не знаем, сколько времени она проторчала на втором этаже, пока решилась подняться. И сколько добиралась до дома. Но, судя по тому, что машиной ее сбило в восемь с минутами, она попала туда, когда Овсов с Лангуевой уже успели смыться. Ну а дальше, кажется, все ясно: раскардаш в комнате и пропавшие книги только подтвердили ей, что убить хотели именно ее, а Шу-шу пострадала по ошибке. Но это вовсе не значило, что, когда ошибка выяснится, ее опять не попытаются убить. Кто? Этого она толком не знала. Понятно, почему она выскочила из дома как ошпаренная…

— Но куда? — удивленно спросил Северин. Я пожал плечами.

— Думаю, туда же, куда ее понесло из больницы — к Шу-шу, от квартиры которой у нее были теперь ключи. Она, наверное, рассуждала так: если те думают, что убита Троепольская, не надо их разуверять. Насколько я понял характер этого персонажа, с нее вполне могло статься решить самой во всем разобраться, прежде чем обратиться к нам. А для этой цели роль Шу-шу подходила ей идеально. Безумие, конечно, но… — Я еще раз пожал плечами. — Мы уже видели, что она способна на любые авантюры.

— Стоп! — с сосредоточенным видом сказал вдруг до сих пор молчавший Балакин. — Все понимаю, кроме одного: как она попала в свою квартиру, если ключи остались в сумке?

Я замер как громом пораженный. Что ж получается, вся моя шикарная версия летит к чертям?

— Разрешите, Константин Петрович? — в полной тишине спросил Северин, протягивая руку к телефону. Он набрал номер и, дождавшись, когда подойдут, сказал солидно: — Здравствуйте, Нина Ефимовна, узнали? Один вопрос… Нет, можно прямо по телефону. У Троепольской были запасные ключи от квартиры и комнаты? Ага! И где же она их держала? — Он покивал, слушая, что отвечает Лангуева, которую в отличие от Овсова не задержали, а оставили дома под подпиской. — Все, спасибо.

Стас положил трубку на место и сообщил:

— В соседнем доме есть у нее знакомая семья стариков, она им носит иногда продукты. Там запасные ключи. — И, ткнув меня весело кулаком в бок, добавил негромко: — Вот так-то, парниша!

Комаров глядел на меня, задумчиво поджав губы.

— Так ты считаешь… — начал он.

И тут я совершил не совсем тактичный поступок: перебил начальника. Но не мог же я, в самом деле, допустить, чтобы с меня облетели все мои лавры! И сказал:

— Да, Константин Петрович, не исключено. Если Троепольскую действительно увезли куда-то насильно, то очень может быть, что в качестве Шу-шу.

22

На моем столе лежала записка:

«Мальчики! Я срочно уехал в командировку в Сухуми. Будьте паиньками, привезу вам черешни. Цветочек поливайте! Обнимаю.

Ком.»

— Везет некоторым, — не скрывая зависти, проворчал Северин.

Балакин молча выкладывал из портфеля один за другим три пухлых тома уголовного дела Данилевского и компании. Набычившись, с откровенной неприязнью Стас смотрел, как растет эта кучка. Я рассмеялся, потому что вдруг вспомнил, как однажды на юрфаке перед экзаменом по литературе мы с ним пришли в библиотеку и он вот так же с неодобрительным изумлением остановился перед полками с собраниями сочинений классиков: «Это что, все надо прочитать?»

— Чего ты смеешься? — кисло спросил он теперь. — Между прочим, тебе через час надо представить Комарову план, как ты собираешься изловить этого типа.

— План-то мы представим, — резонно заметил Балакин, открывая оглавление первого тома. — Беда в том, что нам же его потом и выполнять…

В конце концов на совещании у Комарова были определены три основных направления работы. Первое — Данилевский, предполагаемый убийца. Все единодушно согласились на том, что он наверняка должен был знать, у кого Шу-шу хочет украсть наркотики. Тем более, что задержать его, вооруженного и особо опасного преступника, оставалось нашей первоочередной задачей.

Второе — непосредственно сам «старик». К. сожалению, выходить на него через связи Шу-шу мы не решились. И дело даже не в том, что это большая и кропотливая работа, на которую катастрофически не хватает времени. А в том, что вести ее пришлось бы вслепую, не зная толком, о ком мы расспрашиваем. И очень вероятно, что «старик» прознал бы, что мы им интересуемся раньше, чем мы выясним, кто он такой.

Поэтому Комаров решил, несмотря на выходной, завтра с утра запрячь в это дело ребят из аналитического отдела. Они должны были просмотреть все свои анналы и выбрать среди преступного мира и близких к нему людей наиболее подходящие под наши данные кандидатуры. Правда, сами эти данные были, прямо скажем, хиловаты. Овсов видел «старика» издалека и ничего, кроме седых волос, вальяжной походки, костюма «сафари» и белой «шестерки», дать не мог. Еще мы знали только, что у него дома есть собака-сторож и что он любит появляться в обществе экстравагантных женщин (если это уже не фантазия Шу-шу). Не густо. Но аналитики должны были помочь нам как можно больше сузить круг подозреваемых.

Третье направление — сидящий у нас в изоляторе Крол, он же Кролик, и гипотетически привязанный к делу Гароев, Кобра. Комаров при нас вызвал Багдасаряна и попросил выделить людей, которые немедленно займутся ими. Попутно надо определить, кто из наркоманов подходит под описание Троепольской: невысокого росточка, болезненно худой, с неестественно тонкими ручками и ножками, чернявый, с остренькими чертами лица, похож на хорька.

Леван найти «хорька» пообещал быстро, насчет Крола в сомнении пожевал губами: дескать, вряд ли он станет о чем-нибудь сейчас говорить. А по поводу Кобры высказался смачно, хоть и не совсем понятно:

— Сам займусь. У меня с ним отношения…

И вот теперь мы сидим в нашем кабинете, листая разнокалиберные страницы истории жизни Виктора Данилевского по прозвищу Луна. Колокольня Высоко-Петровского монастыря перед нашим окном начинает теряться в сумерках. Значит, пора зажигать свет. Цикута распространяет по комнате свой кладбищенский запах. А мы читаем протоколы допросов, показания свидетелей, потерпевших, характеристики, справки, защитительные речи, обвинительные речи… И пытаемся в этом бумажном омуте, уже изрядно подернувшемся тиной прошедших лет, разглядеть невнятные черты человека, в психологию которого мы должны проникнуть. Ну, если не в психологию, то хотя бы в манеру поведения, в образ жизни, способ существования. Среду обитания.

Витя Данилевский вырос под знойным крымским солнцем, но расцвел в прохладной тиши ялтинских бильярдных. Его семью социологи с уверенностью отнесли бы, наверное, к разряду «мидл класс»: мать учительница пения, отец инженер в порту. Судя по всему, бедности в детстве и отрочестве Витя не испытал, но и особого достатка тоже. Родители вели жизнь умеренную и размеренную, так что возникновение у сына черты характера, определившей всю его дальнейшую судьбу, следует, видимо, отнести к генетическим случайностям. Чертой этой стал необыкновенный, всепожирающий азарт.

Четырнадцати лет от роду Луна (из «дела» осталось неясным, откуда взялась эта кличка) уже стал завсегдатаем бильярдной клуба моряков. В пятнадцать он с успехом составлял конкуренцию даже профессионалам, сшибая трешки и пятерки с самоуверенных курортников, обманутых юным видом противника. Но, парадоксальным образом, чем больше (теша самолюбие) росла его известность среди играющих, тем меньше становились доходы. Как говорится, кудри примелькались, и все труднее стало находить «сладких» клиентов, которых можно было бы заманить простодушным видом с ясными глазами, предложив «сыграть от скуки по маленькой».

Азарт азарту рознь. Вот Чиж и про Троепольскую говорит, что она азартна: лезет в драку по поводу и без. Но, насколько я понял, страсть Вити Данилевского носила более узкоспециальный характер, так сказать, направленного действия: без устали, всеми возможными средствами он стремился добыть деньги. Хотя справедливости ради надо сказать, что желание обладать деньгами носило у Луны, если можно так выразиться, довольно бескорыстный характер. Под газетный образ дельца, пораженного манией вещизма, или как там у нас любят писать, юный Данилевский не очень подходил. Деньги легко приходили и так же легко уходили: проигрывались, прогуливались, проматывались, не оставляя по себе в его жизни никакой материальной памяти. Неохота мне тут морализировать, но если я правильно понял, деньги были нужны Луне сами по себе. Пускай в этих штуках копаются психологи или социологи, а я сделал себе такой, наверное, не слишком научный вывод: для Виктора Данилевского деньги стали образом жизни. Если подробнее, то он не добывал их, чтобы жить, а жил, чтобы их добывать.

В семнадцать лет он уже разъезжал по всей стране. Недаром в перерыве между партиями на бильярде он учился у старших играть в «железку», в «секу», в «деберц» и прочие «боевые» игры. В картах, чтобы выигрывать чаще, чем проигрывать, надо обладать хладнокровием, точным расчетливым умом, уметь скрывать свои чувства и разгадывать чувства партнеров. Чтобы выигрывать всегда, ко всему этому нужны еще ловкие руки с тонкими чувствительными пальцами. Все это было у Луны, а чего не было, он с достойной лучшего применения быстротой и восприимчивостью перенимал у других. Он знал, где собираются фарцовщики в Риге и где в Ленинграде, когда в «Жемчужину» в Сочи или в Дагомыс прибудут на кратковременный бурный отдых уставшие от многотрудных занятий «цеховики» из Грузии и валютчики из Москвы. Но и там его кудри становились все более привычной деталью интерьера, а деловые люди не любят слишком легко расставаться с деньгами только потому, что некий юноша избрал своей специальностью игру в «стос». Играть с такими же, как он, только матерыми профессионалами, «лоб в лоб», то есть честно, «на классе», у него пока кишка была тонка. Пожалуй, именно в это время Луна принял участие в первой своей афере.

Они тогда подсунули пожилому осторожному узбеку «куклу» с трехкопеечными монетами вместо царских червонцев. Луна, как молодой и пока неопытный, работал на подхвате, изображая простоватого бабушкиного внука, задешево продающего свалившееся на голову наследство. Потом были еще и еще эпизоды, в которых Луна, уже отнюдь не простоватый и все более опытный, играл теперь главные роли. Но, к сожалению, в деле имелись лишь косвенные намеки на эту весьма существенную часть биографии Данилевского — и вот почему. Луна никогда не выбирал объектом мошенничества честных людей. Или если точнее, людей, которые, будучи обмануты, станут об этом заявлять во всеуслышание.

Можно сказать, тут и было его кредо. Он занимался ломкой чеков возле «Березок»: предлагал, скажем, кому-то из наших специалистов, приехавших из-за границы, купить у них чеки по баснословно высокой цене, а в конце концов, ловко подменив в последний момент пачки денег, рассчитывался один к одному. В комиссионном автомагазине надувал тех, кто хотел продать, например, «волгу» с большой переплатой: обескураженный продавец получал в конце концов лишь то, что полагалось ему через кассу. Вместо долларов подсовывал резаную бумагу валютчикам и так далее. Луна и сгорел-то, как он сам с досадой признавался на следствии, по чистому недоразумению: однажды во время очередной операции возле «Березки» он обсчитался и недоплатил владельцу чеков пятьсот рублей даже из расчета их номинала…

Однако это ремесло, относительно спокойное с точки зрения возможных осложнений с законом, имело и оборотную сторону своей кажущейся безопасности. «Клиенты», с которыми приходилось иметь дело Луне, хоть в милицию и не обращались, далеко не всегда безропотно сносили материальные и моральные убытки. С циничной прямотой Луна объяснял этим наличие у него револьвера системы «наган», отобранного при задержании.

В деле имелся еще один очень любопытный материал — так называемый отказной. Неудачная попытка привлечь Виктора Данилевского за подстрекательство к совершению особо опасного преступления — разбойного нападения. Из этого материала следовало, что Луна не оставил своих прежних занятий, не утратил азарта к добыванию денег любыми путями. И вот однажды ему удалось обкатать в карты партнера — судя по всему, довольно мелкого жулика, не слишком удачливого фарцовщика, на крупную сумму: двадцать две тысячи. Паренек лез из кожи вон, стараясь отдать долг, но едва успевал расплатиться с огромными процентами, которые Луна немилосердно насчитывал каждый месяц, как это у них называется, «включив счетчик».

Мелкий спекулянтишка полез с обрезом грабить квартиру — следователь, ведущий дело, резонно усмотрел в этом некоторую странность. И в конце концов на допросах выяснилось вот что. Однажды к будущему «разбойнику» приехал домой Луна с двумя приятелями. Посадили его в машину, отвезли за город, в лес. Там связали, бросили на землю; били ногами, издевались, окуная лицом в какое-то вонючее болотце. Сам Луна угрожал раскаленным на костре железным прутом. И поставил условие: или в течение месяца деньги, или — Раскаленный металл все же коснулся легонько щеки проигравшего, тот дернулся, вскрикнув от боли…

Читая протокол допросов, можно было увидеть, как старался следователь доказать Данилевскому его вину. Но тщетно: тех двух приятелей найти не смогли, одних показаний потерпевшего недоставало, а Луна твердо стоял на том, что ничего такого не было.

Вот, собственно, все, что удалось нам узнать о нем. И еще, пожалуй: с Ялтой, с родителями он уже задолго до посадки никаких связей не поддерживал, в Москве проживал без прописки, снимал квартиру.

Северин придвинул к себе листок бумаги, воздел над ним карандаш и выжидательно оглядел нас. Пришла пора подводить итоги. Вот что у нас получилось.

«Азартен. Но при этом осторожен, расчетлив.

Дерзок. Жесток. В принципе, вероятно, способен на любое преступление. При задержании опасен.

Возможные места появления: бега, бильярдные, магазины „Березка“, автокомиссионные, ночные „катраны“ (притоны для карточных игр), притоны наркоманов.

Вывод: место обитания — большой город, предпочтительнее всего — Москва».

— Ну, что ж, — бодро заметил Северин, рисуя под последней строчкой унылую рожицу, — все ясно. Надо в каждом из этих мест поставить по милиционеру — и Луна у нас в кармане.

Балакин озадаченно почесал в затылке. А у меня вдруг мелькнуло некое давнее воспоминание.

— Стас, — спросил я задумчиво, — помнишь, когда мы приехали на место, ты что-то говорил про вокзальный вариант?

— Говорил, — откликнулся он, с недоумением сдвигая брови. — И что с того?

Но я продолжал задавать вопросы больше сам себе:

— Зачем ему понадобилось относить «дипломат» с «куклой» Копцову? Если он живет в Москве, то на такси он через полчаса был бы в любой точке, и никто на его «дипломат» внимания не обратил бы. А где обратили бы? Где он мог опасаться, что его с этим портфелем заметят? Или даже задержат, попросят открыть.

Как ни странно, первым понял меня не Стас, а Дима.

— Только в таком месте, где он постоянно находится под контролем! — воскликнул он и даже кулаком по столу грохнул от радости.

Мы все трое переглянулись. Нам не надо было ничего объяснять друг другу. Освободившись из колонии, Данилевский до снятия судимости терял право проживать в крупных городах, в том числе в Москве и Московской области. Но для преступника его профиля именно Москва с ее девятью миллионами жителей да еще двумя миллионами приезжих была нужна как воздух. И следовательно, ему необходимо было осесть, зацепиться где-то рядом. Так, чтобы у милиции не было претензий, а столица со всеми своими прелестями находилась бы не больше, чем часах в двух-трех езды. Для этой цели вполне подходил любой пункт сразу за границей Московской области.

— Казанское, Ярославское, Ленинградское направления, — быстро сказал Северин.

— Курское тоже, — въедливо добавил Балакин.

— Пожалуйста, — широко согласился Стас. — Твоим же операм там и работать.

Великое дело — профилактика! Перефразируя известный тезис, главное не сама проверка, а неотвратимость проверки. С каждым освободившимся из мест лишения свободы должен постоянно заниматься участковый — по идее, конечно. Но уже сама эта идея срабатывает. Я ставил себя на место Луны. Вот вечером он сходит с московской электрички, и навстречу ему — участковый или кто-то из местных работников милиции… Я ставил себя на их место: что у Данилевского за чемоданчик, зачем он ездил в Москву? И снова на место Луны: «дипломат», как показала экспертиза, был оборудован двойным дном — перевертышем, то есть специально приспособлен для мошеннических операций. Без сомнения, он должен был быть ему нужен в будущем, так чего зря таскать его туда-сюда, чего «светиться»?

С хмурым видом выслушав наш доклад, Комаров кисло заметил:

— Многовато предположений. А если сама посылка неверна? И еще. Даже если вы в принципе угадали, почему берете только четыре вокзала? Потому что место преступления рядом? Но не забывайте, оно уже выбрано не случайно: тут тебе и дом заброшенный, и черный ход есть, и всякая сентиментальная лирика, на которую этот Луна мог ловить девчонку, чтобы заманить ее именно туда. А вообще-то, к вашему сведению, в Москве девять вокзалов…

— Константин Петрович, — с обидой за идею начал Северин, — эти все-таки наиболее вероятны. Давайте пока начнем с них.

— Пока… — хмыкнул Комаров и глянул на часы. — Десятый час. Пока марш по домам, вторую ночь подряд бдеть не будем. Если вы со своей идеей попали в точку, завтра вам, работы хватит.

И лично я высоко оценил, что он лишний раз не ткнул нам, что из трех отведенных дней один уже прошел, опять не принеся ничего, кроме радужных планов.

23

Субботним утром Балакин по холодку первой электричкой отправился с Ярославского вокзала. В это же время три его оперуполномоченных поехали соответственно в Ленинградском, Казанском и Курском направлениях. Конечно, можно было бы красиво, как в кино, отстукать на телетайпе запросы во все концы. Но только в кино ответы на эти запросы приходят мгновенно. А в жизни все немного иначе: канцелярия она и есть канцелярия… К тому же мы сочли, что личное присутствие нашего человека на месте позволит не только потщательней, подотошней все проверить, но, если удастся обнаружить Луну, к приезду опергруппы провести и всю необходимую подготовку и рекогносцировку.

Северин, как старший, сам себя отправил в «свободный поиск»: решил, чтоб не терять даром времени, прокатиться до Южного порта, в автомобильную комиссионку, понюхать там, что к чему, а оттуда сделать кружок по «Березкам». С утра по распоряжению Комарова ему в машине установили рацию, так что теперь с ним можно было связаться в любое время. Мне выпало, по выражению Стаса, сидеть в лавке, возле телефонов, — и я сидел, терзаясь ожиданием.

Заходили ребята из аналитического отдела, уточняли наши скудные данные, хлопали ободряюще по плечу, обещали дать «что-нибудь» часам к двенадцати.

Прибегал от Багдасаряна молодой озабоченный опер, принес фотографию маленького чернявого, похожего на хорька человечка, рядом положил бумажку с данными: Мирзухин Сергей Анатольевич, 1960 г. р. Сказал:

— Дома его нет, не ночевал двое суток. Сейчас ищем. — И добавил туманно: — По своим каналам.

Иногда в трубке появлялся вяловатый голос Северина: «свободный поиск» результатов не давал.

В одиннадцать заявился сам Багдасарян. Уселся на край стола, изящно изогнув бровь, с видом знатока понюхал цикуту. Потом достал из пиджака конверт и вытрусил передо мной несколько голубоватых бумажных прямоугольников — обычные билеты на пригородную электричку. Я вопросительно поднял на него глаза.

— Мама у него такая хорошая, — вздохнул тяжко Леван.

— Плачет все время. Говорит: посадили бы вы опять его, дурака! Как же, говорит, я такое народила!

— О ком ты? — не понял я.

— Кобру тебе ищу, — пояснил он и убежденно добавил:

— Только его сажать нечего, его уничтожать надо.

— Это что? — спросил я, показывая на билеты.

— Мама его дала, — ответил Леван. — Кобра не чаще, чем раз в месяц появляется, только заедет переодеться и снова пропадает. А куда — неизвестно. Так мама, святая женщина, сама мне все его карманы перетрясла. И вот что нашла.

Леван взял один билет за краешек, пополоскал в воздухе.

— Казанская железная дорога. Четвертая зона. Скорей всего — станция Малаховка.

— Малаховка — она большая, — протянул я разочарованно.

Багдасарян пожал плечами: дескать, чем богаты, тем и рады. И неожиданно предложил:

— Собираюсь Кролика навестить. Пошли со мной?

Я выразительно показал на телефон. Леван махнул рукой:

— Ты думаешь, если что случится, не догадаются дежурному позвонить? А он нас найдет.

Чтобы попасть в изолятор временного содержания, надо пересечь двор управления, в это время суток залитый ярким солнцем. В предбаннике изолятора сумрачно и мрачно. Натужно жужжит электромоторчик, щелкает язычок замка, бесшумно открывает пасть тяжелая стальная дверь, пропуская нас на теневую сторону жизни. Всякий раз, когда эта дверь снова щелкает за моей спиной, не могу обойтись без мурашек по спине…

Я думал, что мы сразу пойдем в один из следственных кабинетов, куда дежурный надзиратель приведет Крола. Но Багдасарян свернул в другую сторону, поманил меня за собой.

— Хочу тебе сначала показать, с каким контингентом работаем, — сказал он загадочно.

Подойдя к нужной нам камере, Леван откинул крышку глазка, заглянул внутрь. Видимо, зрелище, которое перед ним открылось, не доставило ему никакого удовольствия. Он страдальчески сморщился, закрутил озабоченно голоси, зацокал с сожалением языком. Потом он отодвинулся, освобождая мне место. Я заглянул в камеру.

Худой, если не сказать — исхудалый, человек с длинными спутанными волосами сидел прямо на полу, сложив ноги по-турецки, и тихонько заунывно выл. Даже скорее не выл, а тоненько скулил по-звериному, раскачиваясь из стороны в сторону. Крол сидел боком к двери, и лицо его не было мне видно, но я заметил, что он держит руками около рта какую-то тряпку, которую то ли сосет, то ли грызет зубами. Вдруг вой усилился, человек согнулся пополам, как от острой боли в животе, и повалился мешком на бок, но тряпки изо рта не выпустил.

— Что это у него? — спросил я, в испуге отпрянув от глазка.

— Майка, — коротко ответил Леван. — Или носок. Его кумарит сейчас, кайф из него выходит, ему хоть что-нибудь нужно, хоть видимость. А в материю пот впитался, там следы наркотика есть…

Я почувствовал, как к горлу подступает дурнота.

— Вот так-то, — вздохнул Багдасарян. — Пошли, сейчас его к нам приведут. Попробуем развалить…

Крол опустился перед нами на табуретку, зажав между колен тонкие ладони, глянул исподлобья. Теперь я рассмотрел его лицо: нездорового цвета, морщинистое, изможденное. Он выглядел не на двадцать семь, а на все пятьдесят. И только глубоко в сухих запавших глазах тлел нехороший огонек.

С полминуты Багдасарян неодобрительно разглядывал его, а потом без всякой подготовки решительно перешел к делу:

— Вот что, дорогой, нет у нас времени с тобой валандаться. Есть информация, что этот сухой морфин ты брал у Салиной по кличке Шу-шу. Мы сейчас не спрашиваем, куда ты девал его дальше. Мы спрашиваем, от кого она его получала.

— А вы у нее спросите, — глухо, не поднимая головы, ответил Крол.

— Не могу, дорогой, — развел руками Леван. — Убили Шу-шу.

Крол вскинул голову, в расширенных глазах мелькнул страх.

Но через секунду тонкие синие губы изломались в усмешке, открыв для обозрения щербатый желтозубый рот.

— Вот, начальник, — прохрипел он назидательно, — а я жить хочу!

Но Багдасарян не сдавался:

— Жалко мне тебя, Леня, — вздохнув, продолжил он. — Ты же знаешь нас: все равно мы его поймаем. Ему лет шестьдесят, седой, вальяжный, ездит на белой «шестерке», так, а?

Крол молчал, зябко сгорбившись, отвернувшись к зарешеченному окну.

— А когда поймаем — тогда уж не обессудь, — рассуждал вслух Леван. — Раскрутим всю вашу систему, и получишь ты не трешник, а побольше. Ну, что мне тебе, как маленькому, про чистосердечное рассказывать?

— Валяйте раскручивайте, — тусклым голосом, не поворачивая головы, ответил Крол. — Только без меня.

И тут я отчетливо осознал, что мы только зря теряем время. Что нет у нас серьезных аргументов, чтобы заставить его говорить. Ничего-то мы не в состоянии предложить ему из того, что так ценится в его мире: ни кайфа, ни свободы, ни жизни, которую некто может с легкостью у него отнять…

— Неужто он такой страшный? — без надежды на ответ задал я вполне риторический вопрос.

Но Крол неожиданно повернулся в мою сторону, одну щеку у него свело судорогой, и он процедил зло и тоскливо:

— Тебя бы, сука, на мое место…

Потом Леван что-то еще говорил ему, убеждал в чем-то, но я больше не слушал. Я представлял себе, как кружит сейчас в бесплодных поисках по городу Северин, как безнадежно роются в своих бумагах аналитики, как устало сходит с электрички на очередной станции Балакин, и меня охватывала тоска. Я физически ощущал бессмысленно текущее между пальцев время. К окружающей действительности я вернулся оттого, что в дверях стоял надзиратель и обращался ко мне:

— Вас к телефону.

В трубке дрожал тоненький, как волосок угасающей лампочки, голос Балакина.

— Я… Александрове! Он здесь!..ботает…тавителем потребсоюзе!..писан…щежитии! На месте нет? Жду…айотделе!

24

Рыжий детина, всклокоченный со сна, с опухшей мордой, сидел на смятой кровати, стеснительно поджимая крупные босые ноги. Через распахнутую ковбойку на груди виднелась татуировка: карточные масти — крести, вини, бубны и черви. Если память мне не изменяла, расшифровываться она должна была так, по первым буквам: «Когда выйду, буду человеком». Однако грязный стол, в пустых бутылках и неприбранных объедках, да и сам разговор, который происходил в комнате, заставляли усомниться, что ее владелец в полной мере осуществил задуманное. Соло вел участковый, серый лицом, как бы навсегда усталый, пожилой старший лейтенант:

— Ты пойми, Козлов, — говорил он с привычной угрозой в голосе, — товарищи с МУРа приехали, а с МУРа просто так не ездиют…

— Да не знаю я, где он, — плаксиво отговаривался детина, переводя тревожный взгляд на нас троих, часто-часто моргая красными набрякшими веками. — Неделю его не видел!

— Смотри, Козлов, — тянул свое участковый, — плохо будет…

Я подумал, что если кому и будет плохо, так участковому — за то, как он работает с поднадзорным контингентом. Когда мы шли сюда, в общежитие, где прописан Луна, он удивлялся:

— Надо же, Данилевский! Тихий малый, работает в кооперации, мотается целыми днями где-то по области, я про него и не помню. То ли дело сосед его по комнате — Козлов, этот дает жару. Я уж на него административный материал начал собирать…

Первому этот содержательный диалог надоел Северину. Он отвалился от стенки, подошел к столу. Взял бутылку, понюхал, вылил остатки на ладонь, растер пальцем и повернулся к участковому:

— А ведь это не водка. Самогонкой попахивает.

Козлов тяжело засопел.

— Пора кончать эту бодягу, — решительно заявил Стас и обратился к маленькому, плотному, видать из бывших армейских старшин, коменданту, который с видом Пилата, раз и навсегда умывшего и насухо вытершего руки, стоял возле притолоки: — Зовите понятых, все равно нам тут обыск делать надо.

Все засуетились, задвигались, и тут запоздало спохватившийся Козлов, сообразив наконец, что чем скорее «товарищи с МУРа» отсюда уберутся, тем легче ему будет жить, пробурчал, гладя в пол:

— Да у бабы он, Господи, тоже мне секрет…

— У какой бабы? — быстро поинтересовался Северин.

— Известно у какой. У Наташки Старостиной из овощного, вон, через два дома отсюдова…

Через двадцать минут мы знали, что Старостина Наталья Кирилловна, заместитель директора овощного магазина, сегодня выходная. Еще через четверть часа вся наша бригада расположилась в машинах на некотором отдалении от нужного нам подъезда. Квартира находилась на пятом этаже старого семиэтажного кирпичного дома. По случаю жары все окна и балконная дверь были распахнуты настежь, но зашторены. Сквознячок колебал легонько занавески. Если наш расчет верен, там, за этими занавесками, может сейчас находиться вооруженный преступник — профессиональный игрок, крупный мошенник, наркоман, убийца, — которого мы должны задержать в самые ближайшие часы, ибо ждать у нас просто, нет времени.

Вокруг млел субботний вечер, витало в сгущающемся воздухе музыкальное попурри, разодетые парочки тянулись по улице в сторону центра, пенсионер прогуливал собачку, мальчишки кричали, бухал об асфальт мяч. А мы тихо совещались, сидя в «волге».

— Хорошо бы все-таки без стрельбы обойтись, — озабоченно говорил зам начальника райотдела, маленький, быстрый в движениях майор с забавной фамилией Туточкин. Он то и дело нервно оттягивал большим пальцем врезавшийся в шею потный воротник, — У вас, ребята, в таких делах больше опыта, давайте предлагайте.

Северина не пришлось долго уговаривать взять на себя командование.

— Митя, оставайся внизу, следи за окнами и за подъездом. А мы прогуляемся, посмотрим глазами, что там к чему.

Нашу машину и машину с местными оперативниками перегнали за угол. Балакин и еще один сотрудник уселись в тенечке на лавочках в разных концах двора, а мы с Туточкиным вслед за Стасом, по одному фланируя, добрались до подъезда и там возле лифта встретились. Но Северин предложил:

— Пойдем пешочком. Меньше шуму и заодно изучим обстановку.

Обстановка, впрочем, представлялась самой заурядной. Грязноватые, обшарпанные стены, кое-где исцарапанные гвоздями болельщиков и любителей рок-музыки. Давно не мытые ступени. Большие пыльные окна с двойными стеклами — место последнего успокоения мух и других мумифицированных насекомых. Не слишком привлекательный натюрморт возле мусоропровода… Не знаю, что именно из этого показалось Северину достойным изучения, но шаг он впервые замедлил, когда мы вышли на площадку пятого этажа. Нужная нам дверь с номером «56» отличалась от остальных на этаже богатой ярко-красной обивкой из кожзаменителя, но замок был обычный, английский. Я глазами показал на него Северину, он молча кивнул, наклонившись, внимательно осмотрел притолоку. Хмыкнул удовлетворенно, потом постоял еще немного, прислушиваясь, не донесется ли из-за двери каких-либо звуков. Звуков не донеслось, и, позвав нас жестом за собой, Северин стал спускаться обратно.

На четвертом этаже он остановился возле квартиры № 52, расположенной так же, как 56-я, вытащил из кармана бумажку, которую незадолго перед этим получил у участкового, глянул в нее, словно сверяясь, туда ли мы пришли, и коротко ткнул в звонок.

— Кто? — незамедлительно, будто нас ждали, спросили с той стороны двери.

— Свои, — коротко и солидно ответил Северин. Дверь приоткрылась на цепочке, в щель выглянуло узкое бледное лицо, мелькнули черные усики и выпуклые как у лягушки, бесцветные глаза.

— Своих чой-то не вижу, — произнесло подозрительно лицо, отодвигаясь вглубь.

Северин сунул в щель удостоверение:

— Откройте, пожалуйста, Аким Петрович, милиция.

Звякнула цепочка, дверь распахнулась, и мы увидели малоформатную личность, по пояс голую, всю поросшую мелкой черной шерстью, в закатанных до колен тренировочных штанах.

— Милиция, — с нескрываемым удивлением протянул хозяин, и тут его лягушачьи глазки разглядели Туточкина. — А, — воскликнул он, — товарищ начальник! Ну, проходите, проходите!

Мы зашли в маленькую переднюю.

— Значит, решили наконец уважить Козырева, — тараторил Аким Петрович, в голосе его играло торжество. — Признали, стало быть, мою правоту, оценили, слава те, Господи! Заходите, заходите! — делал он приглашающие движения, но первым умудрился прошмыгнуть в комнату, и когда мы вошли следом, уже встретил нас с толстой канцелярской папкой в руках, которую судорожно на весу, роняя отдельные листки, перебирал, приговаривая: — Все у меня тут, все. Все копии, что я вам писал. А вы… — в голосе его задрожала обида. — Сколько я вам сигнализировал! Ноль внимания, фунт презрения! А Трифонов так и ходит по вечерам с работы с полным портфелем, — он делал ударение на первом слоге. — А что в этом портфеле, знаете? Нет? А я знаю! У Семенихиной второй месяц тетка какая-то без прописки живет — она говорит, родственница. А вы проверьте! И заодно проверьте, откуда у Копчикова машина — при двухстах-то двадцати рубчиках, да минус алименты, да плюс теща от второго брака! А еще проверьте…

— Стоп! — сказал Стас, оглядываясь на Туточкина. Тот стоял с несчастным видом, закатив глаза. — Давайте по порядку.

Он взял у Козырева из рук папку, взвесил ее оценивающе на ладони и поинтересовался деловито:

— Что тут у вас есть на Старостину?

— На Наталью Кирилловну? — удивился хозяин. — Ничего нету. Вот разве текст она на меня, так то ж по рассеянности! — Он махнул рукой. — И завсегда потом возмещает. Я, бывает, побелить еще в ванной не успею, а она опять протекет. Но, — Козырев поднял палец, обращая наше внимание, и закончил торжествующе: — Все равно возмещает!

— Значит, хорошая женщина? — уточнил Северин.

— Хорошая, — подтвердил Аким Петрович. — Правда, больше трояка в долг не дает, зато и взад денег не просит. — Он захихикал.

— А вот мужчина к ней ходит… — начал Стас.

— Виктор Пальга? — подхватил Козырев. — В Москве на хорошей работе работает, большой души человек. Иной раз встретит, так сам скажет: «На тебе. Петрович, синенькую, поправь свое драгоценное». Не, на них зря говорить не буду!

— А зря и не надо, — покладисто согласился Северин. — Вы нам только одно скажите: часто вам приходилось у Старостиной в квартире бывать?

— Приходилось, — с готовностью откликнулся Козырев. — Как она на меня протекает, так я зараз к ней бегу краны перекрывать.

Тут Северин придвинулся к нему поближе и сказал со значением:

— Вот какое дело. Получили мы сигнал… — Козырев аж на цыпочки привстал, трепеща от внимания. А Стас продолжал: — Будто ваша соседка мебель антикварную скупает… Это правда?

Аким Петрович разочарованно улыбнулся и махнул рукой:

— Врут люди. Наталья Кирилловна с полгодика как югославский гарнитур прикупила, я ей сам и помогал затаскивать. А боле у ней ничего в квартире, почитай, нету.

— Да? — заинтересованно спросил Северин, ничуть не обескураженный тем, что «сигнал» не подтвердился. — И как она его расставила?

— Ну как? — задумался словоохотливый Козырев. — Вот тут, где у меня трюмо, шкаф трехстворчатый поставила. Диван — у окна. Стол — посередке.

— А что в другой комнате? У вас ведь квартира такая же?

— В точности. Пойдемте, расскажу.

Пропустив Козырева вперед, Стас сказал мне тихо:

— Рисуй план квартиры и расположение вещей. Один раз в жизни используем гниду для пользы дела…

Через полчаса на площадке между четвертым и пятым этажами собралась вся наша группа. Первым в квартиру должен был зайти специально привезенный нами из Москвы сотрудник в бронежилете, шлеме и с пуленепробиваемым щитом. За ним мы, каждый со своей задачей: по два человека в комнаты, в кухню, в ванную с туалетом. В квартире Козырева, а также в 60-й квартире на шестом этаже ждали сотрудники в форме, которые должны были в момент начала операции выйти на балконы, чтобы он не вздумал баловать. На всякий случай лифт застопорили на третьем этаже. Сверху и снизу подходы к 56-й перекрывали наши люди, чтобы не допустить не вовремя вышедших соседей.

Северин взглянул на часы. Снизу привели перепуганного насмерть Акима Петровича. Увидев человека в шлеме и со щитом, он задрожал как осиновый лист. Стас подвел его к ярко-красной двери и нажал на кнопку звонка.

— Кто там? — спросил через несколько томительных мгновений женский голос, и Северин крепко сжал плечо Козырева.

— Это я, Кирилловна! — заблеял он. — Опять ты на меня текешь!

Замок щелкнул. Козырева сдернули вниз по лестнице. Я рванул на себя ручку двери, и на площадку вылетела маленькая плотная женщина в коротком халатике, с ходу попав в объятия Северина.

— Тес! — прошипел он грозно, зажимая ей рот ладонью и вместе с ней, как бы в танце, проникая в квартиру. — Где он?

В глазах у женщины метался страх. Она еле заметно кивнула в сторону дальней комнаты. Я на цыпочках сделал два шага вперед и распахнул стеклянную с занавесками дверь, открывая проход обороненному щитом сотруднику. Тот вошел и остановился на пороге. Мы заглядывали ему через плечо. Виктор Данилевский лежал поперек смятой кровати, разметав во сне одеяло, и тихо посапывал.

Чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, я осторожно подошел к кровати, сунул руку под подушку и быстрым движением пошарил там, но ничего не обнаружил. Тогда я просто взял спящего за плечо и потряс. Луна открыл глаза, мы встретились с ним взглядами. Наверное, полминуты он смотрел на нас, не говоря ни слова. Потом медленно сел на постели, свесил ноги и произнес хриплым со сна голосом:

— Вот твари, менты поганые! Такой сон испортили…

25

Всю долгую дорогу от Москвы до Александрова мы с Севериным так и эдак прикидывали, как нам переиграть Луну. Разумеется, при условии, что мы его все-таки задержим. Но вот в том, что, когда это произойдет, нам придется именно сыграть с ним, мы не сомневались. Ставок в этой игре будет несколько, но одна из главных — время, вернее, темп. Ибо ситуация сложилась, прямо скажем, нестандартная: в процессе наших занятий выяснилось, что убийца, оказывается, не конечный объект розыска, а промежуточное звено, свидетель, от которого можно получить очень важные для нас сведения. Причем, по понятным причинам, получить их надо максимально быстро. Желательно — тут же, на месте.

А исходили мы вот из чего. Из того, что Троепольская, видимо, права: Шу-шу, конечно, не могла придумать эту аферу одна, не укладывается это в ее, так сказать, образ. Но нам теперь — к счастью или к сожалению — известно больше, чем Ольге, когда она субботним вечером торопясь дописывала последние страницы своего «дневника». И ясно, что Шу-шу «работала в паре» не с похожим на хорька наркоманом, не с Кроликом, у которого тараканы в голове, а именно с кем-то третьим. Вот с этим «третьим» на свидание мы и ехали по запруженному автомобилями отдыхающих граждан Ярославскому шоссе. В том, что Луне известно, кто такой седой на белой «шестерке», сомнений быть не могло. Целых два часа в машине мы вполне бесплодно муссировали вопрос: как заставить его нам об этом рассказать.

Оставалось прикидывать варианты. Что мы и делали, к концу пути основательно заморочив себе голову.

Строить планы было особенно трудно потому, что мы еще не знали, при каких обстоятельствах возьмем Луну. В какой, так сказать, кондиции. Окажет он сопротивление или все пройдет тихо-мирно? Обнаружатся при нем улики: пистолет, наркотики — или нет? Каждый вариант порождал новые варианты. Удастся ли с ходу развалить его на корыстное убийство и организацию кражи морфина? Маловероятно. Скорее всего Данилевский, как человек опытный, к тому же с профессионально крепкими нервами, начнет валять Ваньку. И тут снова не угадаешь, потому что валять Ваньку опять же можно по-разному.

Например, откровенное «я — не я, кобыла не моя» с целью выиграть время на раздумья — то самое время, которое хотим выиграть мы. И до покаянного разрывания на груди рубахи: убил, но без корысти, без предварительного умысла, на почве ревности. А в промежутке еще добрый пяток версий.

Перед самым Александровом мы устали гадать и закончили тем, с чего надо было бы начать: решили действовать по обстановке, помня при этом главное: Луна — игрок, причем не только по профессии, но и по натуре. А у каждого игрока есть по крайней мере одна сильная и одна слабая сторона. Первая — он реалист, умеет трезво оценивать козыри противника, подсчитывать шансы и психологически всегда готов к тому, что можно проиграть. Вторая — вопреки реальности, вопреки любой трезвой оценке игрок обязательно должен хотя бы в самой глубине души хранить надежду, что ему вдруг повезет. Он не может до последнего момента не лелеять мечту отыграться. Что бы ради этого ни пришлось поставить на кон. Вот с таким, если позволите, инструментарием, мы и готовились приступить к работе, стоя вокруг смятой постели и наблюдая, как позевывает, подергивает зябко плечами, почесывается со сна наш грозный противник. Часы пущены, кому-то из нас пора сделать ход.

Луна вдруг сладко потянулся и сделал попытку встать, но Северин остановил его, придержав за плечи.

— Вы чего, граждане начальники, совсем оборзели? — по-детски обиженно надув губы, глянул Данилевский на нас снизу вверх. — Что мне, так и сидеть тут перед вами голым? Дайте хоть одеться!

Лицо у него было словно выпиленное лобзиком — жесткое, с правильными чертами. Простодушная обида не шла ему, не вязалась она с холодными серыми глазами, глядящими исподлобья, с желваками, напрягшимися на острых скулах, с тревожной голубой жилкой, внезапно возникшей на левом виске под бледной кожей. Короткие черные волосы с ранней легкой проседью придавали ему совсем уж мужественный вид — хоть сейчас прямо на экран. Я поймал себя на неприязненной мысли, что женщины, наверное, оборачиваются, когда он идет по улице.

— Оденешься, — жестко отвечал ему Северин, поискал глазами по комнате, увидел на кресле рубашку с брюками, тщательно ощупал карманы, вытащил из брюк ремень и бросил одежду Данилевскому на колени.

Но Луна скептически осмотрел все это и отложил в сторону.

— Не пойдет. Вы ж меня, господа хорошие, отсюда, чай, не в театр повезете, а прямо на кичу. Так что надо мне прикинуться поосновательней.

Тут он снова как ни в чем не бывало попытался встать по направлению к шкафу, но опять Северин остановил его легким толчком в грудь. Совершенно неожиданно Луна от этого толчка не просто сел на место, а повалился навзничь.

— Ну, вы даете! — приговаривал он, лежа на спине и обалдело крутя головой. — Десятеро одетых на одного голого! Вы бы еще взвод автоматчиков привели. — Он сел, сердито глядя на нас. — За кого вы меня держите, а? За убийцу детей Ионесяна, что ли?

Вот в этот момент я и понял вдруг, что Луна уже, оказывается, начал свою партию. Что все эти сладкие потягивания, надутые губы, это деланное возмущение и недоумение не могут быть спроста. Не тот он парень, чтобы ломать комедию, тратить силы на пустом месте, без всякого расчета. Но в чем этот расчет?

Я глянул на Стаса — он выглядел озабоченно. Похоже, как и я, что-то почувствовал. Оглядевшись по сторонам, он взял от стола стул, перенес его в дальний пустой угол комнаты, потом подхватил Данилевского под руку выше локтя и пересадил туда.

«Грамотная работа», — мысленно похвалил я Северина. Когда не знаешь, что делать, делай по правилам! В любом случае Луна должен быть сейчас изолирован от любой возможности оказать сопротивление, уничтожить улику, сделать попытку убежать.

Но, оказавшись в углу, Данилевский только уселся поудобней закинув руку за спинку стула, всем своим видом выказывая ироническое отношение к нашим предосторожностям.

— Цирк — да и только! — криво ухмыльнулся он, оглядывая столпившихся в дверях хмурых оперативников, задерживая взгляд на любопытствующих лицах понятых. — Вы скажите прямо, чего нужно, я сам отдам. «Джеф», что ли? Так вон он, в шкафу, на полке за шапками. Берите, только не забудьте оформить: выдал добровольно!

Стас кивнул мне, я подошел к шкафу, открыл дверцу и запустил руку на верхнюю полку. Через секунду я извлек оттуда для всеобщего обозрения тугой кулек из белого непрозрачного целлофана, перетянутого скотчём. Взвесив его на руке, я прикинул: около килограмма.

— Девятьсот тридцать граммчиков — все тут, до единого! — весело заявил из своего угла Данилевский и махнул беспечно рукой: — Эх, жизнь! Опять мне не быть богатым! Только размечтался… Так вы мне дадите одеться или нет?

— Дадим, дадим, — успокоил я его, бережно передавая кулек Северину. В распахнутом шкафу висели на плечиках два костюма, модная матерчатая куртка с крыльями и джинсы. Я снял с вешалки один из костюмов. — Годится?

Он отрицательно мотнул головой:

— Нет. Лучше джинсы. И не те, что висят, а другие. Там, в шкафу, сумка внизу стоит, дай ее сюда, а то сам не разберешься.

Луна даже руку нетерпеливо протянул, но я, не обращая внимания на это предложение, вытащил на пол спортивную сумку, расстегнул на ней «молнию». В ней действительно лежали на дне еще одни джинсы, а больше ничего. На. всякий случай я ощупал ее бока, но безрезультатно. И тут. Данилевского прорвало:

— Да вы что? — захлебываясь возмущением, заорал он.

— Правда, думаете, что это я Шурку пришлепнул? Очень надо мне было руки марать! Тем более, так и так половина тут моя была. — Он дернул головой в сторону стола, где лежал морфин. — Что я, фрайер жадный — за вторую половину подрасстрельную статью себе шить?!

Мы со Стасом смотрели друг на друга, я видел отчетливо, какие старания он прилагает, чтобы не измениться в лице, ибо сам сохранял спокойствие только усилием воли. Среди множества вариантов, прокрученных нами по дороге сюда, такого не было. Такого мы и представить себе не могли: Луна сдает морфин, но уверяет, что Шу-шу не убивал!

— Ну-ка, ну-ка, — тихо и очень серьезно спросил его Северин, наклоняясь к нему. — И как же тогда «джеф» к тебе попал?

— Все равно не поверите, — обреченно ссутулился Данилевский, понуро отворачиваясь к окну. — Вам галочка нужна: убийцу поймали. А я не убивал, ясно? Пришел к ней на свиданку, как договорились, а она того… уже труп… И рядом это лежит…

Отвернувшись на секунду в мою сторону, Северин показал мне глазами: дескать, черт знает что! Я был с ним полностью согласен. Хорошо, если это всего лишь линия защиты, избранная Луной: предположим, ему удалось спрятать или уничтожить пистолет, из которого убита Шу-шу, и теперь он хочет использовать таким образом презумпцию невиновности. Я не убивал, а если можете доказать обратное — докажите! Ну, это еще было бы полбеды, тут бы мы еще поборолись, нам не привыкать. А если он не врет? То, что он рассказывает, выглядит настолько фантастическим, что вполне может оказаться правдой. Я представил себе лицо Комарова, когда мы ему об этом докладываем, и мне стало нехорошо.

— Так что можете тут искать до утра, — понуро продолжал Данилевский, — больше ничего у меня нет. — И закончил почти жалобно: — Дайте одеться, наконец. Холодно!

В конце концов он выбрал джинсы, рубашку с длинными рукавами, заставил меня два раза сходить в прихожую, менять ему ботинки на кроссовки, долго выбирал носки.

Куртку с крыльями Луна не надел, но держал теперь в руках. «В камерах-то не жарко», — хмуро пояснил он. Северин сказал Балакину:

— Митя, проведи обыск вместе с ребятами до конца. И потщательней. — Он скосил глаза на Данилевского, тот криво пожал плечами и хмыкнул. — А мы в райотдел.

Я одобрительно кивнул. На таком уровне нам со Стасом не надо ничего объяснять друг другу. Здесь, в квартире, при таком количестве народа, обстановка для откровений не самая подходящая. А в райотделе Данилевский сейчас напишет нам собственноручно чистосердечные показания — пусть пока по своей версии. Он не скрывает, что имеет отношение к краже морфина? Очень хорошо! Через час мы будем знать имя того, у кого морфин украден.

— Пошли, — сказал Северин, а Данилевский ответил, поднимаясь со стула:

— Прощай, свободка, здравствуй, кича! Давно не виделись…

И мы двинулись к выходу из комнаты: я впереди. Луна за мной, замыкал Северин. Поэтому, наверное, большая часть того, что произошло в тесной полутемной прихожей, где толклись возле стеклянных дверей понятые и курили два опера из отделения, ускользнула от моего внимания. Я уже взялся за ручку входной двери, когда услышал за спиной деловитый возглас Луны: «А вот эта курточка потеплей будет!» И обернулся как раз в тот момент, когда Северин, оттолкнув плечом Данилевского прямо в мои объятия, выхватил что-то у него из рук. А уже через секунду из комнаты донесся его звенящий напряжением голос:

— Товарищи понятые, попрошу сюда! И задержанного приведите!

Когда мы вошли, Стас стоял в дальнем углу, там, где раньше сидел Луна, и держал в руках за плечи черную кожаную куртку, демонстрируя ее всем присутствующим.

— Попрошу занести в протокол, — говорил он зло и торжествующее. — Только что задержанный в вашем присутствии пытался завладеть этой курткой, висевшей на вешалке в прихожей. А теперь… — Северин, обернув руку платком, опустил ее в карман куртки, — а теперь мы с вами посмотрим, зачем ему это было нужно.

Не знаю, как понятые, а я лично уже знал, что сейчас увижу. На ладони у Северина лежал пистолет системы «Вальтер». В полной тишине, наступившей вслед за этим зрелищем, раздались странные животные звуки. Данилевский рычал и скрипел зубами.

Вот, значит, в какую игру он играл с самого начала! Вот зачем требовал менять ему без конца одежду, зачем отдал нам быстренько морфин, зачем пытался убедить нас, что не убивал Шу-шу! И ведь как все точно психологически ему удалось рассчитать! Пусть даже мы не поверили, что он не убийца. Но зато практически свыклись с мыслью, что раз Данилевский выдвигает такую версию, стало быть, пистолет он или надежно спрятал, или уничтожил. И пусть бессознательно, но расслабились.

А он пистолет не уничтожил и не спрятал. И сразу с первых секунд понял: оружие все равно найдут при обыске, а тогда ему конец. Как он сам выразился, подрасстрельная статья. И Луна решил пойти ва-банк. Пистолет представлялся ему, вероятно, его последним шансом. И беспрестанной сменой одежды, смысла которой мы не понимали, он хотел добиться, чтобы в решающий момент все восприняли замену одной куртки на другую как очередной каприз. Он, может быть, и мечтал-то выиграть всего секунду-полторы. И если бы не реакция Северина…

Пока писался протокол изъятия, пока пораженные происходящим понятые скрепляли его подписями, Стас в возбуждении гоголем прохаживался по комнате. Данилевский все это время сидел на своем стуле, опустив голову и зажав между колен крепко сцепленные руки. Наконец Северин схватил еще один стул, подтащил его поближе, уселся рядом с Луной и, пытаясь заглянуть ему в лицо, сказал:

— А ведь я теперь могу тебе сказать, как было дело. Это чтоб тебе легче чистосердечное писать, хорошо? Вы с Салиной морфин пополам и не собирались делить. Ей его у себя держать нельзя было и продавать тоже некому; враз бы, кому надо, об этом пронюхал. Ты ее долю ей деньгами обещал отдать, вот что. Но денег ты ей давать не собирался, а скорей всего, у тебя их и не было. И ты сделал «куклу». Ты же ведь и маму родную при случае надул бы, не то что бывшую девку! Но она за эти семь лет тоже маленько образовалась, да и тебя знала неплохо. Короче, «куклу» твою она раскусила. Так что убивал ты ее не за половину, Убивал ты ее за весь куш.

И, не дожидаясь ответа, Северин встал. — Пошли потихоньку. Только без глупостей. Не поднимая головы, послушный, как кукла, Данилевский поднялся и побрел за нами. Он казался чрезвычайно подавленным, и я даже испугался: не переусердствовал ли Стас? Как бы Луна не замкнулся в отчаянии именно сейчас, когда нам так необходимы его показания. Ах, если бы мы могли представить, что на самом деле творилось в этот момент в душе у этого человека! Боюсь, размышлений нам теперь хватит до конца нашей жизни…

На лестничную площадку мы вышли впятером: кроме нас двоих и Данилевского, еще два местных опера. Казалось, любые случайности исключены. Но я не раз замечал, что жизнь тычет нас носом в дерьмо чаще всего именно тогда, когда мы самодовольно думаем, что предусмотрели все, чтобы не измазаться.

Лифт мы не вызывали — он сам подъехал и остановился на нашем пятом этаже. Открылась тяжелая решетчатая дверь, затем деревянные створки, и мы увидели внутри женщину с коляской. Потом, во время многочисленных неприятных, тяжелых, муторных разборов с многословными докладами, с рисованием схем, стало ясно, как все произошло. Два местных оперуполномоченных на несколько мгновений оказались как бы отрезаны от нас открывшейся стальной дверью. Один из них стоял ближе, держа ее за край, другой вообще оказался где-то в глубине. Но словно мало этого: женщина, выходя из лифта и не очень ловко толкая перед собой коляску, практически заставила их инстинктивно вжаться — еще глубже, еще больше самих себя задвинуть дверью.

В это время мы со Стасом стояли позади Данилевского слева от лифта и никаких движений не предпринимали, если не считать того, что Северин, находившийся ближе, протянул руку и помог перекатить коляску передними колесами через порог. Оказавшись со своей коляской на площадке, женщина, уперев ее на задние колеса, принялась разворачиваться — впоследствии выяснилось, что ее квартира находилась как раз рядом с той, из которой мы вышли. Таким образом теперь уже мы трое мешали ей проехать, и поэтому нам пришлось отойти в сторону, выстроившись в ряд вдоль стены: первым, если смотреть от лифта, оказался Данилевский, вторым Северин, третьим я.

И вот наступил такой момент, когда она со своей коляской уже прошла мимо Данилевского, но еще не миновала нас со Стасом. Те два опера все стояли по ту сторону двери лифта, намереваясь пропустить нас первыми. А Луна, вдруг очнувшись от оцепенения, прыгнул вперед.

Наверное, если бы он просто полетел вниз по лестнице, мы с Севериным его бы догнали: на том, чтобы обогнуть женщину, мы потеряли бы максимум секунду. Но Данилевский оказался хитрее. Он не просто прыгнул вперед — он рванул на себя коляску с ребенком.

Ей-богу, мне и сейчас трудно восстановить в памяти все подробности. Почему-то женщина не закричала, только охнула и ухватилась за тот край коляски, который оказался к ней ближе. Вероятно, она действовала инстинктивно, но это и нужно было Луне. Стащив ее вслед за коляской ступеньки на две вниз по лестнице, он теперь, наоборот, толкал их обратно вверх. Женщина споткнулась, упала, но судорожно вцепившись, не отпускала коляску, а мы никак не могли перескочить через эту баррикаду, потому что не решались прыгать из-за ребенка.

Пока мы втягивали наверх этот клубок. Луна бросился в другую сторону. И помню, как я отчужденно подивился, неужели он впрямь рассчитывает убежать? Но Данилевский скатился всего на один пролет. С ходу взлетев на широкий подоконник, он грудью вышиб пропыленные стекла вместе с тонкой непрочной рамой. На мгновение замер, держась окровавленными руками за иззубренные края, и кинулся вниз. Подбежав секундой позже к окну, я разом охватил всю картину: от вечернего синеющего неба до замерших в изумлении пенсионеров и с визгом тормозящего в испуге велосипедиста. А прямо подо мной на асфальте, метрах в двух от детской песочницы, распростертое тело, из-под которого уже начала вытекать темная лужица.

Нам еще долго предстояло гадать, почему он так поступил. Предпочел мгновенную смерть томительному ожиданию приговора? Может быть, но вряд ли. Решил использовать крошечный, один из тысячи, из миллиона шанс? Допрыгнуть до песочницы, не разбиться, убежать… Возможно. Потом один психиатр предложил и такой вариант: Данилевский под влиянием задержания и того, что сорвалась его первая попытка бежать, на которую он затратил столько душевных сил, впал в состояние аффекта, плохо соображал, что делает… Но, честно говоря, стоя тогда у разбитого окна, я думал не об этом. Я думал о том, что на наших глазах оборвалась последняя ниточка, которая могла привести к тем, кто увез Троепольскую.

Луна все-таки переиграл нас.

26

В Москву мы въехали глубокой ночью и при полном молчании. Завезли домой проспавшего всю дорогу на заднем сиденье Балакина, но когда остановились у его подъезда, он вместо того, чтобы вылезти и топать к себе досыпать, стал ненатурально бодрым голосом рассказывать какую-то длинную историю. Про то, как лет пять назад у него при задержании убежал бомж и его искали по всему району, а он ночью залез в винный магазин, все там порушил и заснул прямо в подсобке. И ничего — дали выговорешник. Не бомжу, конечно, бомжу больше дали, а ему, Балакину, и он, Балакин, с этим выговорешником жил целый год — не кашлял, потому что выговорешник — это не смертельно, такое с каждым может случиться…

Он, наверное, еще долго пел бы что-нибудь в этом роде, от сострадания не в силах остановиться, если бы Северин его не прервал:

— Митенька, дорогой, нас уговаривать не надо, мы во всем согласные. А вот Комарова Константина Петровича, боюсь, нам завтра не уговорить…

Но когда, высадив наконец Балакина, мы через десять минут подъезжали к моему дому. Стас сказал мрачно:

— Знаешь, чего мне сейчас хочется больше всего? Напиться в дребадан. Жаль, завтра с утра опять работать. Правда, не очень ясно над чем…

Быстренько выгуляв заждавшегося Антона, вяло пожевав бутерброды с заветренной колбасой и даже не разогрев себе чаю, усталые и недовольные, мы завалились спать в четвертом часу утра.

— Может, отключим телефон? — напоследок предложил Стас, — Сделаем вид, что еще не вернулись из Александрова? Хоть раз в жизни выспимся. — Но сам же со вздохом махнул рукой: — Ладно, не надо. А то случится что-нибудь важное, нам же будет хуже…

Проваливаясь в сон, мы не знали, что важное уже случилось где-то в недрах нашего огромного города. Что выспаться нам опять-таки не суждено. И что завтра с утра будет совершенно ясно, над чем работать.

Я проснулся от громкого голоса Северина, который, стоя в одних трусах посреди комнаты, разговаривал с кем-то по телефону. Скосив глаза на часы, я ужаснулся: четверть восьмого! Это в воскресенье — пусть формально, но все-таки выходной!

— Ты что, с ума сошел? — спросил я его недовольно. — Кому ты звонишь в такую рань?

— Это не я звоню, — сварливо отвечал он, — это тебе звонят. Но теперь я понимаю, что с твоими нервами можно и не отключать аппарат, он трезвонил у тебя над ухом, а ты даже не пошевелился!

Я сел на кровати и спросил с изумлением:

— Кто мне звонит?

— Ну, не тебе, а нам, — поправился Северин. — Дежурный по МУРу, кто еще нас так любит? Предлагает совершить утреннюю прогулку в Измайловский парк, взглянуть там на труп какого-то наркомана.

— Это не наш район! — возмутился я.

— А он и не говорит, что наш. Он говорит, что вчера Комаров приказал ему информировать нас с тобой обо всех случаях, связанных с наркоманами. А на телесные повреждения или труп — вызывать. Как тебе это нравится?

О том, как мне это нравится, я высказывал свое мнение всю дорогу до Измайлова. Тем паче, к месту происшествия на машине подобраться было нельзя, пришлось идти пешком через лес, И ко всему прочему, когда мы добрались, тело уже выносили на носилках на дорогу и собирались укладывать в перевозку.

— Дайте хоть посмотреть на него, раз уж мы приехали, — недовольно попросил Стас.

И когда один из санитаров откинул простыню, я мысленно принес Константину Петровичу Комарову все возможные и невозможные извинения. На носилках лежал маленький, чернявый, болезненно худой человечек с остренькими чертами лица, похожий на хорька.

— Как он вообще тут оказался? — расспрашивал Северин следователя.

— Труп явно подброшен, — отвечал уверенно тот. — Но, к сожалению, следов почти не сохранилось, он тут лежит не меньше двух суток. За это время были дожди.

— А причина? — нетерпеливо спросил я. — Какая причина смерти?

Следователь пожал плечами.

— Вообще-то у него на лице и на теле множество ссадин и кровоподтеков, как будто его били. Но доктор говорит, смерть от них наступить не могла. Так что скорее всего — передозировка наркотика. Но это только вскрытие покажет…

Я подошел к знакомому эксперту.

— У тебя нет с собой «Поляроида»? Есть? Сделай мне, пожалуйста, один снимочек, очень нужно! Потом я отвел в сторону Северина.

— Вот что, Стасик. По-моему, у нас появился шанс поправить наши дела. Здесь нам больше делать нечего. Поехали на Петровку, расскажу тебе все по дороге.

У дежурного нас ждал большой пакет: двенадцать фотографий пожилых мужчин с краткими биографическими данными — все, что сумели подготовить нам аналитики. Если мой план не увенчается успехом, нас ждет приятная перспектива весь день кататься с этими карточками по городу. Как заметил Северин, будем искать в темной комнате собачку и автомобиль, не зная наверняка, есть они гам или нет…

Потом Стас сказал мне: «Ни пуха» — и я отправился в изолятор.

Где-то далеко грохнула тяжелая стальная дверь, и вскоре на пороге следственной комнаты возник Леонид Крол. Он стоял, оглядывая меня исподлобья, и наконец, ухмыльнувшись бескровными губами, иронически произнес:

— Это был воскресный день, но мусора не отдыхали… Ну чего вам неймется, а? Обо всем ведь уже поговорили.

— Проходи, Леня, садись, — добродушно ответил я ему, делая вид, что не замечаю сарказма. — Это ведь только у тебя в камере всех новостей — когда жрать дадут, а у нас работа такая — все время новости.

Крол, сгорбившись, сел на стул, закинул ногу на ногу, обхватил коленку своими неправдоподобно худыми пальцами. То ли мне показалось, то ли он за истекшие сутки еще больше стал похож на живой скелет: рубашка и брюки висели на нем, как на огородном пугале.

— Ну-ну, — произнес он, — посмотрим, что за новости такие.

Не торопясь, я выложил перед ним все двенадцать карточек из пакета наших аналитиков. Попросил:

— Взгляни, пожалуйста. Никого не узнаешь? Но Крол, хоть и бросил быстрый косой взгляд на стол, сразу же отвернулся к окну. Процедил сквозь зубы:

— Я ж сказал: ищите, кого хотите, только без меня. Мне ваши проблемы до фени.

— До фени, — покладисто повторил я, словно закрепляя пройденный материал. — Хорошо, поехали дальше. Мы тебе уже говорили, кажется, что Шу-шу убита? Он, не поворачивая головы, кивнул.

— Вот, можешь взглянуть, чтоб не было сомнений. Я подтолкнул к нему фотографию, на которой Салина лежала у стены с простреленной головой. Он снова мельком глянул и опять отвернулся, но я заметил, что его слегка передернуло. Тогда я вынул из кармана еще одну карточку и сказал:

— А теперь посмотри сюда.

Этого нельзя было не заметить: Крол опять хотел лишь краем глаза глянуть как бы равнодушно, что я ему показываю, даже головой дернул, но увидев, уже не мог больше оторвать взгляд и все смотрел, смотрел. А я продолжал, стараясь ни в коем случае не давить голосом, спокойно, рассудительно:

— Давай теперь думать вместе. Салину убили из-за наркотиков, из-за крупной партии морфина. Она распространяла его через тебя и через Мирзухина. Мирзухин убит. Как ты думаешь, почему ты до сих пор жив? Правильно, потому что ты сидишь у нас!

Это, в общем-то, была некая смесь правды, полуправды и моих, мягко говоря, предположений, но Крол слушал замерев.

— Вот и решай сам, общие у нас с тобой интересы или нет. Положим, не взяли мы его сейчас, ушел он. Три года в колонии пролетят — не заметишь как… Что скажешь?

Крол поднял на меня глаза, полные муки, сказал глухо:

— Есть два случая, когда можно сесть голой жопой на ежа…

— Ну-ка, — заинтересовался я, — какие?

— Когда еж бритый…

— Не наш случай! — решительно отбросил я.

— И когда жопа чужая.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Какие у меня гарантии? — просипел он, опуская глаза.

— А никаких! — пожал я плечами. — Зачем тебе гарантии? Я же протоколов не веду.

Крол отлепился от спинки стула, наклонился к столу. Худая рука с дрожащим указательным пальцем поплыла над карточками, замерла на мгновение и опустилась. Я взял фотографию, перевернул. На обороте было написано: Маслаков Борис Александрович. Кличка Масло.

— Спасибо, — сказал я вполне искренне. — И тогда уж еще один вопрос: кто ему гонит этот морфин из опия, не знаешь?

Крол откинулся назад и сипло расхохотался.

— Ну, ты хороший малый! Тебе дай палец, так руку-то по локоть отхватишь!

— Кобра? — продолжал я, глядя прямо ему в глаза. Он вдруг резко оборвал смех и посмотрел удивленно.

— Если вы и так все знаете, на кой хрен меня мучаете?

— И где они это делают? — продолжал я, игнорируя его вопрос. Крол пожал в задумчивости плечами.

— Да уж не дома. Говорят, Кобра где-то за городом обосновался.

Он вдруг приподнялся со стула, сказал просительно:

— Отпусти в камеру, не могу больше, а?

Я нажал кнопку звонка, вызывая надзирателя. Мысли мои двигались уже в направлении, далеком от Крола, когда он, словно неожиданно решившись, оглянулся на дверь, наклонился ко мне и заговорил быстро, сбивчиво и тихо:

— Вы вот что, ребята… раз уж взялись… поимейте… Масло — это голова. Кобра, значит, руки… А кулаки… и все такое прочее… Есть у них для таких дел человечек, Фатеев Генка, футболист. Бывший… Здоровый как бык и такой же умный… Поимейте… Мирзуха — его работа. Ясно?

Дверь открылась, вошел конвойный. Крол встал, криво ухмыляясь. Крикнул, вытягивая тонкую шею:

— И нечего меня дергать! Я вам еще тогда сказал — до фени!

А я смотрел ему вслед, в его узкую сутулую спину, к которой прилипла намокшая от пота рубашка, и думал над тем, что нам, более или менее обычным людям, не понять и даже не представить, как страшно может быть ему — человеку, добровольно лишившему себя защиты и покровительства закона.

27

Комаров приехал к двенадцати часам. До этого времени мы постарались сделать все возможное, чтобы хоть как-то реабилитировать себя в его глазах, да и в своих собственных. Стас поехал к дому Маслакова — на рекогносцировку. А я по всем сусекам стал наскребать информацию об интересующих нас лицах. Учитывая выходной день, да и общий зарез со временем, получилось не Бог весть что — так, общие сведения. Но и они давали некоторое представление о том, с кем нам придется иметь дело.

Маслаков Борис Александрович, 1926 года рождения, четырежды судимый. Практически профессиональный преступник. Но в картотеке имелись только номера статей да даты отсидок. Поэтому, поразмыслив, я вытащил записную книжку и нашел в ней телефон Конина, Если кто-то и мог мне помочь, так только он — Савелий Петрович Конин, некогда начальник отдела в МУРе, легендарный учитель еще Комарова, а ныне подполковник милиции в отставке, персональный пенсионер республиканского значения. Он теперь бывал у нас в управлении только по праздникам, выступал перед молодежью, рассказывал всякие байки про прежние лихие времена — когда бандиты разъезжали на «виллисах» и грабили продуктовые склады. Рассказывал он замечательно, с массой красочных подробностей, из-за которых мы, молодые циничные скептики, относились к его историям недоверчиво: уж очень это было похоже на то, как любят описывать нашу работу в газетах на День милиции.

Но по крайней мере одно его качество мне импонировало: он без запинки сыпал именами и кличками не только всех преступников, с которыми когда-либо имел дело, но и фамилиями сотрудников МУРа за последние лет сорок. А главное. Конин умел каждому из них как бы походя, в двух-трех словах, дать хлесткую, убедительную характеристику… «Что старик может, — сказал про него однажды Комаров, — так это схватывать суть Человеческую. Всегда искал главное, моторчик, который всем движет. Учитесь».

Прежде чем ответить, Конин прокашлялся, будто собирался прочесть мне целую лекцию, потом еще пошебуршал возле трубки — я почему-то представил, что он тщательно протирает очки и укрепляет их на своем сухоньком в синих прожилках носу.

— Маслаков? — наконец переспросил Савелий Петрович. — А он еще жив?

Я заверил его, что жив и, судя по всему, активно функционирует.

— Впрочем, что это я? — сам себя укорил Конин. — Ведь Боря должен быть помладше меня лет на восемь, а я-то еще жив. Значит, Масло, говоришь. — Он ведь, кажется, двадцать седьмого?

— Двадцать шестого, — поправил я.

— Да-да, — подхватил Савелий Петрович, — я помню, что он в войну беспризорничал. Так что тебе про него рассказать?

Он задумался. В трубке было слышно, как он покряхтывает, наверное, поудобней усаживаясь в кресле.

— Если память мне не изменяет, первый раз он сел как раз во время войны — за кражи из магазинов…

Я сверился со своими записями: память не изменяла Савелию Петровичу.

— Но тут главное не в том, когда и за что, — продолжал он. Голос его, до этого дрябловатый, стариковский, креп, наполняясь воздухом воспоминаний. — Тут главное — как. В те времена над дверями некоторых магазинов были такие полукруглые окошки, разбитые перекладинами на секторы. Зачем — черт их знает! Архитектурные излишества — они и сейчас еще в старых домах встречаются. Так вот, пространство между перекладинками было такое узкое, что в голову никому не могло прийти, что там кто-то пролезет — их и не, безопасили, сигнализации никакой на них не было. Никому не могло прийти, а Маслакову пришло! Нашел он мальчишку, беспризорника-недомерка, маленького, но ловкого. И грабанули они таким образом по Москве добрый десяток магазинов, пока не поймали их. Да и поймали-то на рынке, когда Масло пришел туда краденые продукты на одежду менять!

Конин замолчал, потом строго спросил меня:

— Для чего я тебе все это рассказываю? — И сам же ответил: — Для того, чтоб ты понял: с младых ногтей, с первого своего дела Масло никогда не ходил проторенными путями, всегда искал что-нибудь новенькое, свежее. Он мне как-то сам честно объяснил, почему. Потому что в новом деле нет конкуренции со стороны своих, а мы, то есть органы, тоже не успели еще разобраться, что к чему, и перекрыть кислород… Суди сам. В пятидесятые он еще занимался кражами — теперь уже из квартир. Ты, конечно, помнить не можешь, а тогда началось по всей стране жилищное строительство, особо много появилось этих пятиэтажек, хрущеб, как их называли. Люди из коммуналок в центре переселялись в отдельные квартиры на окраине, никто никого не знает, раньше жили все вместе, теперь каждый за себя… А Масло сколотил команду из шпаны, приходили в пятиэтажки днем, когда все на работе, поднимаются на этаж, звонят сразу в четыре двери — если нигде не открывают, вышибали ногой замки — замочки хлипенькие были… Пока народ разобрался, пока дежурства стали устраивать, двери укреплять — они погуляли.

Савелий Петрович перевел дух, тяжело прокашлялся.

— В шестидесятые он переквалифицировался после отсидки. Потянуло денежками с Кавказа — там левые «цеха» стали образовываться. Масло первым скумекал — организовал доставку товара в Москву, в Ленинград, нашел оптовых покупателей. Греб денежки ни на чем: на транспортировке. А уж в семидесятые, после третьего срока, он совсем прибыльным делом занялся: нашел гравера-самоучку, виртуоза, между прочим, золотые руки — и стали они бланки дипломов изготовлять. В то время все в командиры производства кинулись — в командирах-то жилось получше, поближе к кормушкам. Да вот беда — к самым лучшим кормушкам без диплома не пущали. А тут как раз Масло и выскочил: вот тебе бланк, вот тебе печать. Вписывай фамилию и будешь хошь инженером, хошь юристом, хошь врачом. Эхе-хе, — досадливо закряхтел Конин. — Наделал он бед, сволочь, небось до сих пор бродят по. свету его «выпускнички». А по закону больше пяти лет ему не полагалось.

— Савелий Петрович, — осмелился я перебить, — а почему ж он все-таки каждый раз попадался?

— Хороший вопрос, — похвалил иронически Конин. — А мы что ж, по-твоему, без дела сидели? Ты вот сам знаешь хоть одного делового, который в таком возрасте ни разу бы не сидел?

Я был вынужден признать, что нет, не знаю.

— То-то, — довольно хмыкнул он. — Но в случае с Маслаковым еще один аспект имеется… — Конин замолчал, задумавшись. Я терпеливо ждал. — Понимаешь ли, я считаю, биография каждого человека в его характере. А характер у Масла… Не сахар! — Савелий Петрович жиденько посмеялся собственному нехитрому каламбуру. — Вот как бы тебе это получше объяснить? — Не терпел он никогда рядом с собой умных людей! Всегда он искал только исполнителей, которым что скажешь, то они и делают, а своих мозгов маловато. И ведь каждый раз, почитай, горел он на своих дураках-подельщиках, а ничему это его не научило! Смотри: шпана, с которой он домушничал, влезла раз в квартиру, а там люди. Им бы бежать, дурням, а они все равно лезут. Во-первых, уже не кража получается, а грабеж, во-вторых, тем же вечером накрыли их на вокзале по приметам. А с левым кавказским товаром как вышло? Совсем глупо! Два дурака, которых он нанял возить, напились в ресторане, стали деньгами швыряться. Ну взяли их на заметку… И даже гравер-золотые руки его подвел. Мало ему дипломов показалось — изготовил клише облигации трехпроцентного займа. Отпечатал на пробу одну штуку — и тут же попался.

Конин помолчал немного и спросил:

— Уж не знаю, помог я тебе или нет?

— Помогли, Савелий Петрович! — с воодушевлением ответил я.

— Не знаю, в чем он сейчас провинился, — продолжал Конин со вздохом, — но могу более или менее предположить. Что сейчас «в моде»? За что деньги платят? Видео? Наркотики? Порнография?

Будь я министром внутренних дел, думал я, прощаясь со стариком, я бы опытных ветеранов оставлял при уголовном розыске хотя бы консультантами. Ведь вот какая несправедливость: Конин в отставке, а Масло — нет! И нам приходится открывать Америку…

Потом я занялся добыванием сведений о Геннадии Фатееве. Их оказалось немного. Он действительно бывший футболист, играл когда-то в высшей лиге. Дальше обычная история — стал выходить в тираж, попивать, пару раз задерживался за хулиганку, но дело заминали, учитывая спортивные заслуги. А однажды кто-то из деловых центровых предложил ему за тысячу рублей получить крупную сумму с должника-неплательщика. В результате вышла некрасивая история, квалифицируемая в законе как грабеж, к тому же с телесными повреждениями. Отсидев свое, Фатеев, видно, и прибился теперь к Маслакову. Насколько я мог установить из разных источников — от милицейских до спортивных, голова у парня действительно больше была приспособлена для того, чтобы лупить по мячу, чем для чего другого. Что полностью совпадало со словами Крола и историческими ретроспекциями Конина.

Едва я в последний раз опустил раскаленную трубку на рычаги, как появился Северин. Я был все еще разгорячен своей полуторачасовой телефонной говорильней, поэтому, не сразу заметив скучное выражение на лице Стаса, бодро поинтересовался:

— Ну, какие новости?

— Новости такие, — ответил он устало, мне не в такт, — что твоего Маслакова нет.

— Как нет? — подскочил я.

— Сядь, не дергайся, — успокоил меня Северин. — Нет в Москве. И неизвестно, когда будет.

У меня, наверное, сделался очень унылый вид, потому что Стас откровенно надо мной расхохотался.

— Маслакова нет, но есть кое-кто другой. Я там поработал немного… — Северин пошевелил в воздухе пальцами, — с окружающей средой. И вот что выяснил. В квартире живут: некий вьюнош, рост метр девяносто, в плечах косая сажень…

— Это Фатеев, — пробормотал я.

— Вероятно, — согласился Северин. — И чудная собачка с теленка ростом. Я в этом не очень разбираюсь, но, кажется, ротвейлер. Три раза в день они выходят погулять перед подъездом, а потом возвращаются в квартиру. Видать, стерегут дом, пока нет хозяина.

— Слушай! — воскликнул я. — А он не на даче?

— Нет. Во всяком случае, маловероятно. Маслаковская «шестерка» стоит во дворе под окнами. А пару дней назад видели, как Маслаков с вьюношем сели под вечер в эту «шестерку», Причем хозяин был с дорожной сумкой. А через пару часов на машине вернулся один Фатеев.

— Это когда ж ты все успел так быстро разузнать? — спросил я с профессиональной завистью.

— Есть там один элемент окружающей среды, — довольно туманно поделился Стас. — На первом этаже проживает.

— Ну и какие будут предложения? — задал я сакраментальный вопрос.

У нас оставалось каких-нибудь четверть часа до приезда Комарова, чтобы родить план действий. И мы его родили. Планчик вышел довольно нахальный, даже авантюрного склада, но — редкий случай — без особых между нами споров и разногласий. Мы даже не стали сочинять на всякий случай альтернативных вариантов, а так тепленьким и понесли его прямо в кабинет к заместителю начальника МУРа.

Комаров молча прочитал наш рапорт о вчерашних событиях и молча отложил его в сторону. Лицо его не предвещало нам ничего хорошего, но мы догадались, что буря, если и не отменяется, во всяком случае, откладывается. Что мы свое получим сполна, сомнений быть не могло, но сейчас нам давалась возможность, во-первых, более или менее спокойно продолжать работу, а во-вторых, шанс на частичную хотя бы реабилитацию. Конечно, умом мы понимали, что хороший, думающий о деле начальник только так и должен поступать, но в тот момент испытывали к Комарову вполне щенячью благодарность и, радостно виляя хвостами, принялись с воодушевлением излагать ему, как мы собираемся за эту свою реабилитацию бороться. Иными словами, как думаем добраться до дачи, предположительно расположенной в районе Малаховки, на которой, возможно, оборудовал лабораторию по производству морфина Кобра — Гароев и где, может быть, спрятана увезенная в качестве Шу-шу Ольга Троепольская.

Против худших ожиданий, Комаров наш план не забодал, а, внеся несколько очень дельных поправок, одобрил и даже сказал, что лично примет участие на конечной стадии. Только спросил, когда мы уже стояли в дверях, — не спросил даже, а как бы уточнил со значением:

— Что может быть, если мы его упустим, вы себе хорошо представляете?

Мы представляли хорошо. Хотя даже думать на эту тему нам не хотелось. Как не хочет думать скалолаз о том, что будет, если страховка вдруг подведет. Потому что, если про это думать, лучше совсем не лезть в гору. Правда, было у нас со скалолазом и отличие: он-то действительно может передумать, а нам, как ни крути, выходило, что отказаться от риска — значит пойти на риск еще больший. С тех пор как Троепольская пропала, заканчиваются четвертые сутки…

Обыск шел второй час, не принося сногсшибательных результатов. Впрочем, сногсшибательных мы и не ждали. Для начала нам вполне хватило развороченной дверцы старинного бюро из красного дерева: вырванный с мясом замочек свидетельствовал, что мы на верном пути. Рядом, стоя на коленях, возился эксперт НТО в поисках следов наркотика. Но в этом, по выражению Северина, музее-квартире Маслакова, набитом антикварной мебелью, бронзой, картинами, иконами, а также в большом ассортименте продукцией японских фирм, представленных здесь разнообразной видео— и прочей техникой, включая холодильник, пылесос, стиральную машину и телефонный аппарат, нас интересовало одно вполне инородное тело, к которому мы, однако, свой интерес тщательно маскировали. Тело это, когда-то, наверное, мускулистое, спортивное, а теперь скорее грузноватое, но все еще мощное, грозное, принадлежало бывшему футболисту Геннадию Фатееву и возлежало в кресле у журнального стола. Радом с ним сидел, неприязненно наблюдая за происходящим, шоколадный красавец ротвейлер. На всякий случай его привязали за поводок к батарее отопления, но каждый раз, когда мимо проходил кто-то из наших сотрудников, шерсть на загривке вставала у него дыбом, и Фатееву приходилось успокаивать зверюгу, лицемерно приговаривая:

— Тихо, Дигар, свои…

Тоненько заверещал висящий на стенке телефон, и я бросился к нему. Голос у Северина был бодрый:

— В принципе все готово. Так что кончай бодягу, двигайте сюда.

Положив трубку, я подошел к Фатееву. Стараясь не проявить своей озабоченности соседством грозного Дигара, но и не делая все-таки излишне резких движений, опустился в кресло напротив. Сказал добродушно, как только мог, глядя в его насупленную физиономию:

— Давайте, Геннадий Владимирович, еще разик. Значит, где находится в настоящее время хозяин квартиры Маслаков, вы не знаете?

Фатеев тоже, как хозяйская собачка, — посмотрел неприязненно и отрицательно мотнул своей крутолобой башкой.

— А вы, стало быть… — продолжал я дружелюбно.

— Борис Александрович попросил вот пожить, собака тут, ну и так далее… — Бывший футболист смотрел не на меня, а куда-то вбок.

— И что он сказал, долго вам тут, с собакой?..

Фатеев теперь смотрел вверх, на потолок, словно надеялся, что там загорятся сейчас огненными буквами ответы на мой вопросы. Видимо, письмена не зажглись, и он туповато пожал плечами:

— Сказал, звонить будет.

— Хорошо, — подытожил я, поднимаясь. — Поскольку вы жилец, так сказать случайный, вам тут делать особо нечего, товарищи и без нас справятся. А пока вас не затруднит подъехать вместе со мной до отделения милиции и там в письменном виде дать эти же объяснения?

По лицу Фатеева, как в открытой книге, можно было прочитать, что его ох как затруднит еще давать какие-либо объяснения, да к тому же в письменном виде! Но не заводиться же с ментами на пустом месте? И он покорно поднялся вслед за мной.

— Знакомьтесь, — сказал я, приглашая Фатеева, в кабинет, который местные ребята освободили нам для такого случая, — это товарищ Северин из МУРа, он занимается вашим делом.

Стас сидел за столом с гордым видом и солидно кивал головой.

— Почему сразу моим? — неприятно поразился Фатеев.

— Ну не вашим, не вашим, — успокоил я его. — Делом Маслакова. Товарищу Северину и напишите объяснение.

Сейчас дадим вам бумагу и ручку.

Я подошел к Северину, заглянул ему через плечо.

— Дописал рапорт?

— Пишу, — ответил он, кивнув на листок бумаги перед собой.

— А то уже звонили, — сообщил я многозначительно. — Дописывай и сразу отправляй вместе с объяснением. — Тут я легонько показал Головой на Фатеева.

И в этот момент в коридоре послышались крики, какие-то глухие удары, потом удары звонкие. Испугавшись, как бы ребята не переборщили с шумовыми эффектами, я подскочил к двери и выглянул наружу.

— Что там? — недовольно поинтересовался Северин, поднимаясь из-за стола.

— Пьяного привезли, — откомментировал я, вглядываясь. — Буянит. Не могут справиться. После чего шагнул в коридор, успев заметить, что Стас тоже, досадливо крякнув, решительно направился на подмогу, не забыв, правда, перевернуть листок с рапортом.

Выйдя, мы плотно прикрыли за собой дверь.

А теперь пусть простят меня мои воспитатели и учителя, все взрослые дяди и тети за то, что я делал! Да, я подглядывал в замочную скважину. Я смотрел в замочную скважину и видел, как Фатеев на полусогнутых поднялся со своего места. Я не мог видеть лица, он стоял ко мне вполоборота, почти спиной, но поза, поза говорила о многом! Бывший футболист наклонился вперед, к северинскому столу, вытянув шею, будто собирался врезать головой по летящему мячу, а мяч все не летел.

Мы оба по разные стороны двери стояли в дурацких, очень неудобных лозах, и не знаю, кто из нас нервничал больше. Там, на этом листке, аккуратным почерком Северина было написано следующее:

«Заместителю начальника УУР Комарову К. Л. Рапорт.

Сообщаю, что по имеющимся данным Маслаков Б. А. (кличка Масло) при посредстве Гароева А.Н. (кличка Кобра) организовал на даче в окрестностях Москвы производство сухого морфина кустарным способом. Местонахождение дачи пока точно не определено, однако…»

Это «однако» было верхом нашей психологической мысли. Весь наш план состоял в том, что Фатеев должен ознакомиться с этим бессмертным сочинением. Его широкая, как шкаф, спина расплывалась перед моим не ко времени заслезившимся глазом. Вдруг затекла и нестерпимо заныла шея, стало чесаться под лопаткой.

Мне показалось — еще мгновение, и я не выдержу, разогнусь. Но первым не выдержал Фатеев. Он зыркнул через плечо, качнулся вперед и перевернул листок.

28

Если, если, если…

Первым вопросом, первым «если» в нашей диспозиции было: полезет Фатеев смотреть, что в листке, или не полезет. Полез.

Теперь вставал на некрепкие, дрожащие ножки следующий: если полезет и посмотрит, то поедет ли сразу на заветную дачу?

Мы очень на это надеялись. Хотя бы потому, что больше нам не на что было надеяться.

Но, кроме эмоций, была в наших рассуждениях и логика. Конечно, нельзя было не предусматривать вариант, что Фатеев с перепугу может просто дать драпака куда подальше. Однако маловероятно. Мы исходили из того, что хоть наш бывший служащий мяча и штанги не большой мыслитель, но все-таки должен сообразить: если он сбежит, а Маслакова и Гароева возьмут с поличным, они его прикрывать не станут Даже, скорее всего, наоборот, еще и утопят с головкой, посчитав, что это он их сдал. С другой стороны, коли удастся уничтожить или спрятать ненадежней наркотики, сырье и саму лабораторию, можно попытаться выскочить всем. И еще: подорвать можно ведь и потом, съездив на дачу. Мы с Севериным примеряли на себя и такое рассуждение: получить убедительные «разведданные», добыть верные сведения о том, что знает и чего не знает о тебе противник — и не воспользоваться?! Лично я сразу признался, что удержаться не смог бы. Стас подумал немного и сказал, что он тоже.

Как и положено, от второго вопроса в муках рождался третий: если Фатеев поедет на дачу, удастся ли нам довести его дотуда так, чтобы он ничего не заподозрил, не свернул с полдороги обратно? Другая возможность — что футболист может от нас уйти, а до дачи все-таки добраться — была бы та самая, о которой ни нам, ни скалолазам думать неохота. Просто надо было сделать все, чтобы ее избежать.

— Вы свободны, — кисловато сообщил Северин Фатееву, получив от него неудобоваримое, как в смысле почерка, так и в смысле изложения мыслей, объяснение. — И не забудьте, как договорились: если что-нибудь узнаете о том, когда приезжает Маслаков, немедленно предупредите нас.

Преданно заглядывая нам в глаза, футболист готовно покивал головой.

— Обязательно, — заверил он с воодушевлением, настолько переигрывая, что огорчил бы, наверное, даже массовика-затейника, — обязательно предупре… — Тут он запнулся, столкнувшись с трудной лингвистической проблемой, и наконец разрешил ее: — дю!

После чего, полукивая на прощание, полукланяясь, задом толкнул дверь и вышел вон. Подозреваю, мы расстались с обоюдно невысоким мнением об умственных способностях друг друга.

Из окна нашего кабинета можно было видеть, как высокий, крупный блондин в кремовой спортивного покроя куртке, в голубых джинсах и темно-синих кроссовках выскочил из дверей отделения и быстрым шагом пошел, почти побежал по улице. Дойдя до угла, он свернул было, но вдруг резко выскочил обратно и секунду стоял, внимательно оглядывая улицу.

Северин только присвистнул.

— Не фига себе! Дурачок-то наш… Не дурачок вовсе! Проверяется! Неужто расколол нас?

— Расколол, вряд ли. — Мне тоже стало сильно не по себе. — Скорее, осторожничает. На всякий случай.

— Как бы он нас «на всякий случай» в дураках не оставил, — пессимистически протянул Стас.

Завернув за угол, Фатеев в пять минут добрался до дома Маслакова. Этого мы из своего окошка видеть уже, конечно, не могли. Зато мы про это слышали. Стас вытащил антенну маленькой рации и сказал:

— Пошли и мы. А то он сейчас ка-ак поедет, ка-ак помчится…

Нам не было необходимости самим наблюдать за Фатеевым. Чем-чем, а помощниками нас Комаров сегодня обеспечил в полной мере. Неторопливо дошли мы до нашей машины, укрытой в подворотне напротив отделения, и там, включив большую рацию, узнали, что Фатеев сейчас как раз заводит маслаковскую «шестерку». Документы на нее — техпаспорт и доверенность — у него не отобрали. У нас не было на это ни юридического права, ни желания; такой способ передвижения вполне нас устраивал.

Фатеев тронулся с места. Мы тоже. Пошебуршав задумчиво разрядами, рация сообщила, что кавалькада, ведомая белыми «Жигулями», направляется в сторону Садового кольца.

Выехав на Садовое, футболист вроде бы целеустремленно рванул по направлению от Зубовской к Маяковской. Но вдруг, перестроившись в правый ряд, затормозил у тротуара, вылез из машины и вошел в будку телефона-автомата.

Мы с Севериным тревожно переглянулись. Кому он звонит? Что задумал? Какое отвратительное ощущение неизвестности! И еще хуже — беспомощности.

Фатеев вернулся в машину, но с места не тронулся. Сидел и курил, открыв окно. Северин извелся, извертелся на своем водительском месте, то выключал двигатель, то снова включал. Мне тоже было не легче — я не отрывал глаз от стрелки часов. Ровно через двенадцать минут футболист выехал на дорогу.

Доехали до улицы Горького, свернули направо. Слава Богу, в летний воскресный вечер в городе полным-полно машин — все возвращаются с дач! Это облегчает нашу работу.

На Манежной площади Фатеев снова взял вправо. Проехали мимо университета, альма-матер, на которую мы сейчас, напряженно глядя перед собой, не обратили никакого внимания. Пересекли Большой Каменный мост. Поворот на стрелку — едем по набережной канала мимо Третьяковки. Едем не торопясь, километров сорок в час: узкая дорога с плохим, давно не ремонтированным покрытием. И поэтому не очень даже тревожимся, когда узнаем: Фатеев остановился.

Что случилось? Может, колесо спустило? Движение здесь одностороннее, не развернешься. Один переулок проехали, до другого не доехали. В домах по-над речкой в основном какие-то учреждения, сейчас закрытые… Северин повернул ко мне нахмуренное, недоумевающее лицо, и тут рация заговорила.

Все произошло мгновенно и совершенно неожиданно. Фатеев вылез из «шестерки» на проезжую часть, закрыл машину и бегом бросился по узенькому горбатому пешеходному мостику на тот берег канала у схода с моста, его ждала запыленная зеленая «восьмерка» с молодой женщиной за рулем. Увидев бегущего Фатеева, женщина проворно пересела с водительского кресла на пассажирское. Футболист прыгнул за руль, «восьмерка», скрипнув на пыльном асфальте, рванула в противоположную от нас сторону: До ближайшего разворота — минимум минута, да столько же обратно. Стас с размаху хряснул кулаком по баранке.

Это что же получается, обалдело думал я, слушая, как взахлеб оправдывается рация, — они даже номер «восьмерки» не сумели разглядеть, его закрывал парапет. Не мы — а нас оставили в дураках? Футболист оказался умнее или, во всяком случае, хитрее, предусмотрительнее, чем о нем думали. Ну что ж, как говорится, за что боролись… Мы действовали, руководствуясь принципом — промедление смерти подобно. Извиняет ли нас то, что в нашей ситуации это даже никакая не аллегория? Не предстоит ли нам с горечью узнать, чему бывает подобна спешка? В эфире раздался спокойный, размеренный голос Комарова:

— Внимание, «Дон» сообщает для всех, кого это касается: вариант «двойка». Повторяю: «Дон» — всем заинтересованным, вариант «двойка». Пятый, вы меня слышите?

— Слышим, — пискнул где-то очень далеко пятый. — Поняли. «Двойка». Приступаем.

Конечно, мы при детальной разработке плана не могли не учесть такое или похожее развитие событий. Оно и предусматривалось «двойкой». Главный минус в этом варианте был тот, что в ход шло четвертое «если». Он целиком исходил из допущения, что дача, куда мы все так сегодня стремимся, находится именно в Малаховке.

Скрипя покрышками, Стас летел через Таганку к Волгоградскому проспекту. Эфир молчал. Молчали и мы. Да и о чем было теперь говорить? Молиться? Этого мы не умеем…

— «Дон», я пятый, — сказало радио набравшим силу близким голосом, когда мы пролетали метро «Текстильщики». — Зеленая «восьмерка», номер 11–89, объект за рулем, больше в машине никого не видно. Следуем за ним. Как поняли?

Северин сбросил скорость и повернул ко мне счастливое лицо. Сработало! Наша машина, специально на такой случай поставленная в засаде на выезде из города в направлении Малаховки, «приняла» Фатеева.

Был час, как говорят французы, между собакой и волком. Солнце уже село за домами, но с облаков еще струился рассеянный свет. Воздух густел и серел на глазах. В ста метрах стало невозможно различить человека. Вскоре после малаховского переезда Фатеев свернул с асфальта на проселок, и мы поняли, что дело близится к финалу.

— Хорошо бы он остановился возле дачи и пошел, например, ворота открывать, — говорил я Стасу, пока мы на медленной скорости катили в сумерках по безлюдной дороге. — Взяли бы его тут тихонько, и…

Как это часто бывает, действительность оборвала мои мечты в самой грубой форме.

— Ах, мать твою! — сообщил эфир. — Там канава через дорогу, трубы кладут, что ли… Он бросил машину и пошел пешком.

Северин надавил на газ. Машина сползла с асфальта и с потушенными огнями двинулась по проселку, переваливаясь на ухабах. Как бы, черт побери, ребята не упустили его впотьмах!

— Все, — вздохнуло радио почти шепотом. — Зашел в калитку. Хлебная, дом десять. Окапываемся.

Дом возвышался метрах в тридцати за забором темной громадиной на фоне серого неба. Участок был засажен кустами и деревьями, только узенькая дорожка, мощенная плиткой, белела от калитки к крыльцу. Я стоял у забора в тени огромного векового клена и думал: неужели мы впрямь добрались сюда и там, за этими темными окнами, — Ольга? Вот оно, пятое «если»! Нашли мы Ольгу Троепольскую или снова все впустую?

Рядом со мной вырос высокий начальственный силуэт, и я услышал негромкий голос Комарова:

— По два человека на каждый соседний участок. Вдоль забора. Три человека на ту сторону дачи, в тыл. Рации у всех есть? Работаем по команде…

Договорить он не успел. Дача перед нами вспыхнула сразу вся, озарившись изнутри неземным багровым светом. Вспыхнула, как спичечный коробок в костре, и заполыхала, загудела, вздымая в почерневшее небо жадные раскаленные языки.

— Стой! Назад! — успел крикнуть Северин, но я уже не слушал. Перескочив через забор, я несся к дому, не замечая, как хлещут, обдирают одежду и кожу колючие ветки.

Входная дверь была закрыта, из-под нее выбивался дым. Я вышиб ее плечом и ввалился внутрь. От дыма запершило в горле, заслезились глаза. Следующую дверь, обитую ватином, я рванул на себя, сорвав, видно, с крючка. Передо мной был коридор, заполненный дымом. Стены горели, я различил в Отблесках пламени три двери. Чувствуя, что больше полминуты мне тут не продержаться, я открыл первую — и сразу захлопнул, там бушевало пламя. За второй находилась кухня, в ней тоже все полыхало. Я открыл третью дверь и первое, что увидел, был человек на полу, ничком, лицом вниз. Сверху на меня летели горящие комья пакли, я почувствовал, что рубашка местами тлеет на мне, я почти ничего не видел сквозь дым, сквозь слезы. Надо было бежать немедленно, но я сделал последний шаг, схватил человека за плечо и перевернул его. В свете горящих стен на меня глянуло удлиненное безжизненное лицо с закатившимися глазами, в съехавших набок очках. И это было последнее, что я помню, потому что потом на меня рухнул потолок.

29

Мы выходим из подъезда и бредем потихоньку направо. Нам нравится, что солнце светит нам в лицо. Во всяком случае, мне нравится, Антон же, мой благородный друг, сейчас во всем мне потрафляет. Еле перебирая лапами, семенит рядом, стараясь попасть в ритм моей неуклюжей, ковыляющей походке.

И я не тот, и солнце не то. Оно теперь стоит не так высоко, оно не бьет по глазам, а ласкает мою пятнистую, как маскировочный халат, кожу.

Дворник трясет дерево. Он торопит осень. Северин говорит, что я сгорел удивительно удачно — в середине лета. Так что теперь, когда мне полагается идти на поправку, я в очень важный для моего организма момент могу сколько угодно потчевать его свежими и разнообразными витаминами.

Каждый раз, заявляясь ко мне в больницу, Стас приносил мне кучу витаминов и какую-нибудь сногсшибательную новость. Он говорил, что витаминов можно есть сколько угодно, а новости следует получать порционно, чтобы не было чрезмерной нагрузки на нервную систему. Так, вскоре после того, как ко мне в палату разрешили заходить посетителям, он рассказал мне, что — когда я столь лихо брал приступом горящий дом, никакой Ольги Троепольской там уже не было. Оказывается, всего за несколько часов до нашего посещения Малаховки ей удалось бежать — и вот каким образом.

Как я тогда верно предположил, несмотря на все предосторожности Шу-шу, Масло заподозрил в краже морфина именно ее. То, что он не мог целых два дня добраться до нее, только усугубило его подозрения. Поэтому, когда Троепольская появилась в квартире Салиной, Маслаков с Фатеевым, усыпив хлороформом, увезли ее оттуда именно в качестве Шу-шу. Это было во вторник, а на следующий день Масло должен был улетать из Москвы по очень важному для него делу (какому — подлец Стас пообещал сообщить в следующий раз). Поэтому старик, уезжая, приказал Кобре стеречь девчонку, доводя ее до кондиции наркотическим голоданием, а Фатееву — проводить дознание среди знакомых Шу-шу, как тот и сделал, убив или доведя до самоубийства Мирзухина, что еще предстоит определить.

Шу-шу, то бишь Троепольскую, держали со связанными руками, на ночь привязывали к кровати. Но наша Олечка быстро разобралась что к чему и начала кричать и биться, требуя кайфа, вполне натурально изображая «кумар», на который она нагляделась у Салиной. Садист Гароев издевался над ней, делая себе инъекции у нее на глазах. К концу третьих суток Ольга придумала изображать полный упадок сил, стала делать вид, что не может пошевелиться, что все на свете ей безразлично. В воскресенье с утра утративший бдительность Кобра так накачался дармовым кайфом, что впал в полную нирвану. А Троепольская перепилила веревку о край стекла в разбитой верандной двери и потихоньку сбежала. В то самое время, когда мы въезжали в Малаховку, она сидела у Чижа дома, рыдая, рассказывала ему о своих злоключениях, а он отпаивал ее чаем с седуксеном и звонил по всем телефонам, разыскивая нас.

В следующий раз Северин рассказал мне о судьбе бывшего футболиста. Выяснилось, что дача была подготовлена к сожжению заранее самим Маслаковым — на случай необходимости мгновенного уничтожения лаборатории и всех прочих улик: во всех углах стояли канистры с бензином. Фатеев знал об этом и поэтому, явившись туда и увидев, что девчонка сбежала, а Кобра пребывает в прострации, резонно решил, что сейчас самое время бросить решающую спичку.

Тогда на пожаре, из-за суматохи, видимо, его упустили. Он сам, перепугавшись большого скопления людей и автомобилей, бросился не к своей машине, а огородами на станцию. Его задержали тем же вечером, когда он сходил с электрички на Казанском вокзале.

Историю с Маслаковым Стас приберег мне для очередного визита. Она была коротка, но грела сердце сыщика. Несколько раз Масло пытался дозвониться по междугородному телефону в свою квартиру, где должен был жить Фатеев. Звонки эти зафиксировали, они шли из Ташкента. С помощью тамошних товарищей была проведена кое-какая, по обычному неопределенному выражению Северина, работа. В результате чего Маслаков и был задержан два дня спустя в Домодедове с большой партией опия, из которого он и дальше собирался гнать морфин…

Со временем поток новостей стал пожиже.

Однажды Стас пришел и рассказал, что Багдасарян ликвидировал наконец тот притон наркоманов, в который Шу-шу водила Ольгу. Очень благодарил, говорил, что описание Троепольской страшно ему помогло…

Потом он поведал, как в торжественной обстановке представителю Литературного музея были переданы книги профессора Горбатенького. Вид у представителя, свидетельствовал Северин, был почему-то совсем не радостный. Стас даже предположил: может, нелады в личной жизни?

И наконец, перед самой моей выпиской мне была преподнесена последняя новость: у Комковского засохла цикута! Он бегает по управлению, рвет на себе волосы, потому что это вещдок, и ему теперь за него отвечать…

Мы с Антоном плетемся неторопливо по осенней мостовой. Ба! Кто это там сидит на ступеньках «Фотографии», греясь в лучах солнышка? Да это моя симпатичная приемщица! Только вовсе она не моя. Издалека видно, что ей не больше месяца осталось выдавать карточки — скоро уйдет в декрет и надолго, если не навсегда, пропадет с моих глаз.

А вот и ухокрылый фотограф выглядывает из дверей.

— Ути-пути, — умильно говорит Антону утерявший свою былую милоту клерк и капризно оборачивается к ухокрылому: — Сенечка, давай возьмем такую собачку, ну давай, а?

Вот оно что, грустно думаю я, проходя мимо. Тут, оказывается, целое счастливое семейство. А меня никто не ждет дома.

Впрочем, вру. Если часы над входом в аптеку не обманывают, дома меня ждет Северин. Я, уходя, оставил дверь открытой, но все равно надо заканчивать прогулку. Потому что Стас по телефону в своей обычной сюрпризной манере намекнул, что придет не один.

— Заходи, инвалидушка, — закричал он, услышав, как мы с Антоном копаемся в прихожей, — заходи, я тебя кое с кем познакомлю.

Я вошел и сразу увидел на фоне окна женский силуэт. Глаза у меня все еще слезятся, потому мне никак не удавалось разглядеть лицо.

— Это Лена, — бодро сообщает Северин, — а это наш героический Шурик.

— Лена? — не понял я. — Какая Лена? Ах, пианистка!

— Ну конечно, — закричал он. — Не веришь, что ли? Где у тебя тут рояль, сейчас сыграем в четыре руки.

— А я думал… — растерялся я.

— Знаю, что ты думал, — перебил Стас. — Я тебе обещал, значит, привезу. Только… понимаешь, какое дело… Она опять пропала!

— Как? — не понял я.

— А вот так. Чиж говорит, она теперь готовит материал про бродяг, про бомжей. Все время лазит по каким-то подвалам, чердакам. Ну, ничего, найдется. Теперь я не сомневаюсь!

Больше мы к этой теме не возвращались. Весь вечер пили чай. Стас веселил нас, рассказывал анекдоты. Но в конце я все-таки не удержался, спросил:

— Слушай, я теперь все понимаю, кроме одного: как она собиралась разбогатеть?

— Очень просто, — ответил Северин. — Издать свой «Дневник». Только, говорит, надо туда еще материала добавить…

― КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ ―

Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать.

Кто не спрятался — я не виноват.

Детская считалка

1

Сквозь сон мне казалось, что я слышу, как дед шлепает по квартире. Скрипела дверца холодильника, громыхал чайник. «Жалко деда, — привычно подумал я, зарываясь глубже в теплое одеяло, — помирает дед». Три недели назад, когда дозвонилась до меня тетя Настя и сообщила, что дело плохо, а ухаживать некому, я взял месяц за свой счет и прилетел. Месяца хватит, вздохнув для приличия, деловито сказала по телефону тетя Настя, онколог говорит — в любую минуту…

Я поднес к самым глазам руку с часами, сонно пытаясь определить, что показывает светящийся циферблат. Половина седьмого. Февральская темень за окном. Вздохнул, перевернулся на другой бок и вдруг понял, что совершенно не сплю, а лежу, затаив дыхание и напряженно прислушиваясь.

Дед помер три дня назад, а вчера мы его похоронили.

Осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, я сел на кровати. В прихожей горел свет. Я на цыпочках вышел в коридор и остановился на пороге кухни. За столом, положив локти на клеенку, сидел Валиулин и прямо из банки ел консервированного лосося. Выпуклые стекла его очков приветственно сверкнули, и он с набитым ртом сделал жест рукой, как бы приглашая меня разделить с ним трапезу. Валиулинское круглое лицо, крепкое и скуластое, как антоновское яблоко, выражало максимум доброжелательности. Но, стоя в одних трусах, босиком, с поджатыми на холодном полу пальцами, я чувствовал, как меня охватывает раздражение.

— Незаконное вторжение в квартиру, — сказал я хмуро. — Давно кодекс не перечитывал?

Проглотив кусок, он радостно хихикнул:

— Двери запирать надо!

Я еще постоял, посмотрел на него в упор, но ни черта больше не высмотрел на его физиономии и пошел за тапочками, по дороге прихватив из ванной халат. Когда я вернулся, Валиулин, пыхтя и отдуваясь, пил чай из большой дедовской кружки. Сев на табуретку напротив него, я, как мог более холодно, поинтересовался:

— Чем обязан?

От чая у Валиулина запотели очки, он снял их, стал протирать мятым, не слишком свежим платком. Его маленькие близорукие глазки покраснели, в уголках стояла влага.

— Да вот… Ехал мимо. Дай, думаю, загляну поболтать…

— Понятно, — кивнул я. — Полседьмого утра — самое времечко. Для светских визитов.

— Сам знаешь, какая работа, — простодушно развел руками Валиулин, не желая замечать моей иронии. — Заехал, значит, а ты того… Спишь. Решил: чего будить? Поем пока…

Тот, кто плохо знает Валиулина, может, и купился бы. Но я, слава Богу, знаком с ним лет десять. И ни на секунду! не усомнился, что он неспроста строит тут из себя валенка, что у него ко мне дело. А я никаких дел иметь с ним не желал. Вообще, разбуженного спозаранку человека легче легкого привести в раздражение. Явился под утро бывший начальник, заметьте, незваный, морочит голову, а ты сидишь перед ним недопроснувшийся, полуодетый и должен почему-то его слушать.

— Простой ты, Валера, как этот стол, — сказал откровенно зло. — Заехал поболтать, заодно поел. Мы с тобой, между прочим, два года не виделись. И запросто можем еще двадцать два не увидеться.

Он по-птичьи склонил голову набок, словно приценивался ко мне, как к товару в витрине, и вдруг спросил:

— А что, обратно не тянет?

В груди у меня похолодело. «Вот гад-то?» — подумал я. Уж в чем не могло быть сомнений, так это в том, что Валиулин ввалился ко мне с утра пораньше не за тем, чтобы звать меня на работу.

— Не тянет, — отрезал я, очень надеясь, что голосу меня при этом железный, а лицо каменное.

— Неужели все еще дуешься?

Тут уж я не удержался, хмыкнул:

— Хорошее ты слово нашел. Точное. Именно так: дуюсь.

— Зря, — сообщил он, подумав немного. — Другой на твоем месте спасибо сказал бы. Тебя ж фактически из тюрьмы вытащили. Нехорошо. Неблагодарно.

— Вытащили? Из тюрьмы? — Я попытался заглянуть ему в глаза, чтобы понять, насколько серьезно он говорит, но ничего, кроме сверкания стекол, не увидел. И, решив не заводить опять старую пластинку, махнул рукой: — Ты не хуже меня знаешь, что я ни в чем не был виноват.

Валиулин хохотнул:

— А ты думаешь, в тюрьме одни виноватые сидят?

Мне надоел этот глупый, бессмысленный разговор. Демонстративно зевнув, я вяло пожал плечами:

— Довольно странное рассуждение для зама начальника отдела МУРа.

— Начальника, — поправил он меня. — Странное рассуждение для начальника отдела.

— Вон чего. А Макарыч, значит…

Валиулин удрученно развел руками:

— На пенсии. Возраст, возраст…

— Молодец, — похвалил я его. — Растешь. Может, еще и генералом станешь. Давай говори, что нужно, я дальше спать пойду.

Валиулин посмотрел на меня удивленно, будто я сморозил глупость, и сказал:

— Так ведь я и спрашиваю: обратно не тянет?

Я молчал. Я не знал, что говорить. Тянет? Не тянет?

— В розыск? — выдавил я из себя, с ужасом ощущая, что нет в моем голосе железа, а лицо совершенно некаменное.

Валиулин помотал головой:

— Сразу в розыск нельзя. Не поймут.

И тут я страшно разозлился. На Валиулина. На себя. На весь мир. Кто это не поймет? Кому надо, все прекрасно понимает, а если не понимает — значит, не хочет. Формулировочки. Я встал, гордо запахнул старый дедовский халат, сказал с достаточной, как мне казалось, издевкой:

— У вас что, недобор в постовые на вахте? Так я вообще-то не безработный. Я вообще-то юрисконсульт на большом заводе. У меня, между прочим, квартальные и тринадцатая…

— Сядь, не ерепенься, — неожиданно жестко сказал Валиулин, и я чуть было по привычке не выполнил приказ, но в последний момент гордо остался стоять. Тебе что-нибудь говорит такая фамилия — Зиняк?

Я механически кивнул.

Со времени моего приезда мне приходилось слышать ее чуть не каждый день. В очередях, на лавках перед подъездом говорили о Зиняке, даже вчера на дедовских поминках рассказывали какие-то новые ужасные подробности. Зиняк был участковым в здешнем микрорайоне и жил с женой и двумя дочками в соседней «хрущобе», на первом этаже. Сейчас история, как положено, обросла немыслимыми деталями, но, если их отбросить, произошло, видимо, вот что. Зиняк после рабочего дня ужинал с семьей и вдруг увидел в окно, что из подъезда дома напротив выходят трое не известных ему мужчин с сумками и чемоданами. Как был, прямо в тренировочном костюме, он выскочил на улицу. Что там произошло дальше, точно установить трудно: как на грех свидетелей в этот час рядом не оказалось. Но можно предположить, что Зиняк попытался остановить неизвестных, те побежали. Судя по следам, оставшимся на месте происшествия, он догнал одного из них, они сцепились, упали, стали бороться в снегу, и тут, вероятно, вернулся один из тех, что успели убежать, и ударил Зиняка ножом в спину. За углом их ждала машина — кто-то запомнил, что тем вечером там стояли «Жигули» с погашенными огнями, но на номер, конечно, внимания не обратили. Даже цвет не разглядели толком, потому что автомобиль стоял в тени дома, в неосвещенном месте, и был к тому же, как показалось свидетелю, весь заляпан грязью.

Зиняк умер не сразу. Он сумел подняться и пошел вперед, через сквер. Надо думать, он хотел добраться до дорожки, идущей от метро, на которой всегда есть люди, но сделать этого не смог. Его нашли в десяти метрах от нее часа через полтора. Уже мертвого.

— Ну, раз говорит, — вздохнул Валиулин, — тогда я тебе еще кое-что порасскажу. Да ты садись, садись… И я сел.

— Дело в том, что квартирка, которую в тот вечер обнесли, была выбрана не случайно, а по наводке. Почему я так думаю? Потому, что, во-первых, пришли тогда, когда хозяева были в отъезде, — Валиулин загнул один палец, во-вторых, все соседи по площадке находились дома, но в дверь им никто не звонил, стало быть, работали не обходом, а точно знали, куда идут. В-третьих, в квартире два довольно сложных финских замка, но их не ломали, а открыли отмычками, причем с минимальными повреждениями — значит, опять-таки были готовы. В-четвертых, взяли много, даже очень, но в комнатах почти ничего не переворошили: знали, где что лежит. В-пятых, действовали спокойно, неторопливо, сначала зашторили в квартире все окна, а там, где штор не хватало, занавесили специально принесенными с собой плотными тряпками, потом, как видно, зажгли свет и, не суетясь, отобрали и упаковали все, что хотели.

Валиулин загнул все пять пальцев и повертел передо мной плотно сжатым кулаком.

— Ну как, достаточно?

Я пожал плечами:

— Скорее всего — да, по наводке, но для полной уверенности…

— А для полной уверенности, — перебил меня Валиулин, — есть шестой пальчик! — И тут же этот пальчик продемонстрировал. — За последние одиннадцать месяцев в Москве совершено семнадцать аналогичных краж: все, как одна, из богатых квартир, в отсутствие хозяев в городе, с подбором ключей, а главная деталь — с этими тряпками на окнах.

— Ничего не понимаю, — удивился я. — Семнадцать краж! Да если грамотно поработать с потерпевшими…

— Ты нас за дураков-то не держи, — снова перебил Валиулин. — Работали, не сомневайся. Только ни черта не наработали. Потерпевшие — Ноев ковчег какой-то, от профессоров до фарцовщиков. Половина друг друга просто знает, с другой половиной есть общие знакомые или знакомые знакомых… Короче, такая каша! Мы тут список составили, человек семьдесят, все по большей части солидные, уважаемые люди, я тебе потом его дам…

Он еще что-то говорил, объяснял про этих людей, про этот список, но я его не слышал, у меня словно уши, заложило.

— Погоди, — остановил я его, — да погоди ты! Мне-то он на кой, твой список?

Валиулин замолчал, зачем-то снова снял очки, но протирать их не стал, просто повертел в руках, будто раздумывая, нужна ли ему эта вещь. Решил, очевидно, что нужна, и со вздохом водрузил на место.

— Семь краж из семнадцати совершены в вашем районе, на территории одного отделения. Три из них — в микрорайоне, который обслуживал Зиняк. Я хочу, чтобы ты пошел на его место.

— А почему меня? — спросил я недоверчиво. — Что, нельзя кого-нибудь из ребят откомандировать?

— Можно, — покладисто согласился Валиулин. — Только шило-то в мешке не утаишь! Где гарантия, что тот, кому надо, не пронюхает, что новый участковый еще вчера был сыщиком в МУРе? А если пронюхает, сам понимаешь, какой будет результат… Ты — совсем другое дело! Ты здесь родился и вырос, многих знаешь, тебя знают — раз. — Он по своей манере принялся загибать пальцы. — Известно, что пару лет назад тебя выперли из органов…

При этих словах я почувствовал, как щеки мои непроизвольно заливает краска. Мысль вертелась в голове почему-то одна: дурак ты, Валиулин, разве так людей уговаривают?! А он тем временем невозмутимо продолжал загибать свои короткие толстые пальцы:

— …Так что ничего удивительного в глазах людей не будет, что ты туда снова попросился, ну, тебя и взяли пока с понижением — два.

— Да не прошусь я!

Было действительно в валиулинском предложении что-то унизительное. Зовут, когда понадобился…

— Не просишься, — мягко подтвердил Валиулин. — Я тебя прошу. Мы просим. И наконец, три: ты хороший сыщик.

— Если хороший, что ж вы дали меня сожрать? — поинтересовался я язвительно. Но Валиулин только плечами дернул и ничего не ответил, сочтя, как видно, вопрос риторическим — раз, к данному делу не относящимся — два.

— Ну ладно, — сказал я после паузы, убедившись, что в этом направлении разговор развиваться не будет. — А вы сами себе голову не морочите? У нас в районе полным-полно дорогих кооперативов вперемешку с домами для начальников. Престижный у нас райончик! Чего ж удивляться, что как раз тут и воруют?

— Семь, — проникновенно произнес Валиулин, подливая себе в кружку остывшего чая. — Семь из семнадцати. Тут не надо быть Эйнштейном…

— Допустим, — продолжал я упрямиться. — Но при чем здесь участковый? Участковый — это всего домов пятнадцать-двадцать. Может, в то же отделение да своего человека сыщиком, а?

— Три, — уже не проникновенно, а укоризненно, как непонятливому ребенку, почти пропел Валиулин. — Три из семи на территории Зиняка. И если сыщик будет шастать по домам с расспросами, тот наверняка насторожится. А что участковый ходит — так это его работа!

— Значит, — подытожил я, — ты считаешь…

— Ага, — кивнул с готовностью Валиулин. — Наша контора, правда, компьютером еще не обзавелась, но по старинке, на глазок… Очень много шансов, что наводчика надо искать где-то здесь.

2

Я сидел в углу и листок за листком читал доставшийся мне в наследство небогатый архив. Зиняк не любил запятых, мысль его была пряма: «Мною участковым инспектором Зиняком Г. Г. около 23 часов в квартире № 6 дома № 14 по Воробьевскому переулку обнаружены двое мужчин в состоянии опьянения без документов. Проживающая в квартире Муралева Е.В. нецензурно угрожала и оставлена дома будучи мать малолетнего ребенка». Но по большей части в папках были жалобы участковому от населения, а иногда следующие за ними объяснения тех, на кого жаловались. Кто-то пил, кто-то лупцевал жену, кто-то резал соседу обивку на двери. Все это была теперь моя работа.

Когда я сварливо заметил Валиулину, что кроме поиска иголок в стоге сена у участкового своих дел по горло, он только пожал плечами:

— Две зарплаты я тебе обещать не могу.

Впрочем, к этому моменту ему уже было ясно, что я согласен. Все как-то разом совпало: смерть деда, моя комната в общежитии для молодых и не очень молодых специалистов, где я за два года изучил все узоры на обоях, предрассветный Валиулин в роли Сирены. Одним словом, тоска по ностальгии.

— Езжай на свой завод, увольняйся, — сказал он мне на прощание: вернешься в Москву, подавай документы в кадры, все будет нормально. Чем быстрее начнешь работать, тем лучше. Только одно условие: о том, что ты делаешь для нас, никому ни слова.

— То есть? — удивился я. — Даже в отделении?

Валиулин со скорбным видом пожевал губами и кивнул:

— Даже в отделении. Мы ведь с тобой про него ничего не знаем. Кто он, что, какие связи, какие возможности? А береженого Бог бережет…

Из того, что осталось мне от Зиняка, цельная картинка местных нравов не склеивалась. Это были какие-то незавершенные отрывки из чужих драм, клочки страстей. К тому же я нашел всего два заявления от жильцов тех домов, которыми интересовался Валиулин. Рогачевский Борис Константинович, персональный пенсионер, жаловался на Соколкова, соседа сверху, ведущего антиобщественный образ жизни: у него, что ни день, допоздна сидят гости, стучат каблуками, двигают у пенсионера над головой мебель, а уходя, хлопают лифтом. Еще гражданка Брыль Е.Ф. сообщала властям, что из ее почтового ящика два раза за один месяц пропадал «Огонек». Негусто, а ведь надо с чего-то начинать.

В замке завозились ключом (я закрылся, чтоб не мешали), стало быть, появился оперуполномоченный угрозыска Валя Дыскин, тоже доставшийся мне в наследство — они с Зиняком работали в паре. Отворилась дверь, он стоял в проеме боком, делая энергичные приглашающие жесты и говоря:

— Заходи, красавица!

С порога шагнул в кабинет и, ссутулясь, остановился посреди прохода мужчина с сиреневым лицом. Вглядевшись, я подумал, что он мог бы работать в медицинском институте, демонстрируя студентам, как проходят у человека лицевые сосуды: все они отчетливо проступали на его физиономии, похожей на контурную карту. Маленький вихрастый Дыскин легонько подтолкнул его в спину:

— Садись вот сюда. Эта болезнь на ногах не переносится.

— Какая еще болезнь? — насторожился сиреневый, но Дыскин не ответил, а шустренько бочком протерся между ним и краем стола, плюхнулся на стул, загромыхал ящиками, зазвенел ключами, заскрипел дверцей сейфа. Перед ним на столе возникла стопка чистой бумаги и тонкая коричневая палочка «дела».

— Давай, быстренько, нет у меня на тебя времени, — сказал он, нетерпеливо тыча пальцем в свободный стул, и мужчина покорно на него опустился. Левый локоть когда-то черной, а сейчас серой от грязи и времени стеганой куртки был разорван, жеваные коричневые штаны бахромились по низу. На фоне общей тусклости только его лицо, как керосиновое пятно в луже, переливалось всеми оттенками, вплоть до фиолетового.

Дыскин раскрыл папочку.

— Вот какая неприятная история, — начал он с эпической интонацией, приключилась вчера в квартире 60 дома 21 по 2-й Власьевской. Кражонка вышла. Мелкая, конечно, — добавил он, испытующе вглядываясь в мерцающее перед ним пятно, — но кража! В связи с этим прискорбным фактом вопрос: есть у вас, гражданин Парапетов, что-нибудь сообщить правоохранительным органам?

— Я, что ли, украл? — сипло поинтересовался мужчина.

— Да разве я сказал, что ты? — удивился Дыскин. — Я спросил: есть что сообщить или нет?

— Нету… — помотал головой Парапетов.

— На нет суда нет, — согласился Дыскин. — Пойдем дальше. Знакомы ли вы с Клоповым Сергеем Леонидовичем?

Парапетов молчал.

— Ну, смелее, смелее, — подбодрил его Дыскин. — Вы ж в одном подъезде живете! Неужто забыл? Высокий такой, чернявый!

— Знаком, — выдавил из себя Парапетов.

— Какие у вас с ним отношения? Дружеские?

— Вроде того…

— Выпиваете иногда вместе, да?

— Бывает… Чего уж там… — махнул рукой Парапетов, глядя в сторону.

— Ну и хорошо, — радостно подытожил Дыскин, — ну и замечательно! У меня лично больше вопросов нет. Вот вам бумага, вот ручка, напишите объяснение. Здесь удобно? А то сюда пересядьте.

Парапетов взял ручку, занес ее над листом бумаги и застыл.

— А… как писать-то?

— Вот те раз, — огорчился Дыскин. — До сорока лет дожил детина, не умеет объяснение написать! Впервой тебе разве?

— Я в смысле… — голос у Парапетова вдруг сел, он прочистил горло. — В смысле, про что писать-то?

— Не знаешь? — удивился Дыскин. — Ну, давай я тебе помогу. Пиши: «Начальнику отделения майору милиции Голубко В. З. от Парапетова Михаила Антоновича, проживающего…» Адрес свой не забыл? Давай. Написал? Пиши дальше: «Работающего…» Ты где сейчас работаешь? — вдруг участливо поинтересовался он.

Парапетов тяжко вздохнул.

— Понятно. Пиши: «В настоящее время нигде не работающего. Объяснение». Написал? Поехали дальше. С красной строки: «С ранее судимым Клоповым С. Л. я знаком с детства, живем с ним в одном подъезде. Отношения между нами дружеские, иногда вместе выпиваем, но…» Поставь запятую перед «но». Поставил? «…но мне ничего не известно о том, что в конце марта сего года Клопов менял бачок в туалете квартиры Горновых и похитил при этом с гвоздя возле вешалки ключ от входной двери». Точка. «Я ничего не знаю о том, что 2 апреля он тайно проник в квартиру Горновых в отсутствие хозяев и вынес оттуда радиоприемник „Маяк“, восемь книг разных наименований и бутылку грузинского коньяка». Побыстрей пиши, побыстрей! Чего заснул? «Я не распивал этот коньяк вместе с Клоповым и не продавал радиоприемник возле магазина „Гастроном“ по Большому Сытинскому проезду…» Что с тобой, Миша?

Парапетов прекратил писать и сидел, почесывая другим концом ручки в коротких и жестких, давно не мытых волосах.

— Застукали, значит… — протянул он тоскливо.

— Выходит, так, — подтвердил Дыскин.

— Только я в квартиру не ходил, Валентин Петрович, — сложил умоляюще руки Парапетов. — Хотите верьте, хотите нет…

— Верю, — кивнул Дыскин. — Потому что ты трусоват. — При этих словах Парапетов радостно закивал. — Да и вдвоем вы бы небось побольше утащили. Так что самое время вам сейчас, гражданин Парапетов, искренне раскаяться.

Он смял в комок лист с «объяснением» и ловко кинул его в корзину через всю комнату.

— Бери бумагу, иди в коридор, там есть стол. Напишешь сверху: «Чистосердечное признание». А дальше все подряд…

Когда Парапетов ушел, я спросил с любопытством:

— Кто их там видел?

— А никто, — легко ответил Дыскин. — Как мне заявление про кражу принесли, я сразу: ключ в тайнике друг другу оставляете? Нет. А запасной где? В прихожей висел. Кто из посторонних был за последнее время в квартире? Клопов, бачок менял! Ну, все ясно. А где Клопов, там и Парапетов. Клопов тертый, черт, я и начал с дружка его.

— А как ты узнал, что они приемник у гастронома продавали?

— Где ж еще? — удивился Дыскин. — Там винный, около него что хочешь купить-продать можно. Ну как, ловко?

— Ловко, — согласился я. — Потому что он дурак стоеросовый. Мог запросто отпереться: приемник продавал, а что краденый, не знал. И на коньяке тоже не написано. Презумпция невиновности.

— Презумпция… — проворчал Дыскин. — Ему и так ни черта не будет, откажут за малозначительностью. А с умным я бы и разговаривал по-другому. Умные приемники «Маяк» не воруют. Они вон, у Таратуты, архитектора, на четырнадцать тысяч вынесли, шестой месяц ищем…

Мне показалось, что он слегка обиделся. Но и я тоже хорош, что за дурацкий у меня характер! Ну, хочет человек, чтоб его похвалили, — так похвали! Самому, что ли, не нравится, когда тебя хвалят? Я быстренько сменил тему и деловито поинтересовался:

— Много «висяков» сейчас на нашей территории?

Судя по всему, этот вопрос не поднял Дыскину настроения. Он длинно вздохнул:

— Смотря как считать. Если автомобильные дела отбросить, то выйдет семь. Одно убийство и шесть крупных квартирных, из них три — с этими тряпками, слышал, наверное?

Я кивнул неопределенно: дескать, краем уха.

— Ну тогда сам понимаешь, их по городу целая серия, они только формально на нас висят, а плотно ими ваши муровские занимаются. Они теперь землю роют, особенно после того, как Гришу убили. — Без особого пиетета к «муровским» он скептически помотал своей вихрастой башкой. — Целый список составили, человек аж в сто! А толку? Ни фига! Да даже если б они вычислили кого надо, что с ним делать? Колоть, как Парапетова? Так ты правильно говоришь, он дубина, а если тот поумнее окажется? Вычисления… Эти вычисления прокурор своей колотушкой штемпелевать не станет, ему доказательства подавай. А где они, доказательства? Те ребята, что молотят квартиры, скорее всего прямого отношения к терпилам не имеют, может, и фамилию не знают, а кто наводит, если у него хоть капля мозгов есть, дома ворованного не держит. Начни его прижимать — он концы в воду и на дно, в песочек. Ох, домудрятся они там, на Петровке! — закончил он с осуждением и добавил: — Мудрилы…

— А ты что предлагаешь? — спросил я.

— Меня не больно спрашивают, — иронически ухмыльнулся Дыскин. — А предлагаю я: ждать! Как учит нас наука криминалистика, преступник всегда оставляет след, а профессор Дыскин — он ткнул себя пальцем в грудь, — делает из этого вывод, что ежели мы этот след сейчас не нашли, найдем в следующий раз! Или их самих засекут, или автомобиль ихний, или из вещей чего-нибудь выплывет.

На этот раз я промолчал. В конце концов, в отделении я всего второй день и не мне напоминать Дыскину про погибшего Зиняка, с которым они, говорят, дружили. Я промолчал, хотя мне и было что сказать. Конечно, кое-какой резон в дыскинских словах был: вон ведь и Валиулин боится спугнуть того раньше времени. Но просто ждать, сложа руки… Видно, что-то отразилось все-таки на моем лице, потому что Дыскин продолжил вдруг с неожиданной злостью:

— Да, да! Все я знаю, что ты мне можешь сказать, бандиты на свободе и так далее. Но давай рассуждать: можно сейчас спугнуть их, загнать вглубь, чтоб они потом где-нибудь в другом месте вынырнули. А можно спокойно выждать момент и взять их с поличным. Что лучше?

Я подумал, что лучше всего, наверное, осторожный план Валиулина, но вслух не высказался, разумеется. Интересно, почему он все-таки просил меня молчать даже здесь?..

Через дверь было слышно, как в коридоре затрещало, зашелестело — включился динамик. Прокашлявшись, он сообщил:

— Участковый Северин, зайдите к дежурному.

Я торопливо поднялся.

— Ну, началось, — констатировал Дыскин, добавив обнадеживающе: — И теперь уж никогда не кончится.

Навалившись грудью, окошко загораживал крупный мужчина в шапке пирожком. Поэтому я толкнул дверь и прошел прямо в дежурную часть. Дежурный по отделению Калистратов страдальчески объяснял, и было видно, что объяснял уже не по первому разу:

— Ну, ни при чем тут милиция, понимаете? Ни при чем! Что я должен, по-вашему, сделать? Броневик туда послать? Нет у меня броневика.

— Вы власть, — возмущенно шипел мужчина, норовя просунуть голову в самое окошко, но ему мешал пирожок. — А они натуральные хулиганы!

— Хулиганов вы не видали, — с непонятным сожалением вздыхал Калистратов. Вам сказали: обращайтесь в торг. А я не могу заставить магазин выдать жалобную книгу. Это не в моей компетенции.

— Где ваш начальник? — загремел мужчина грозовыми раскатами.

— Второй этаж налево, комната двенадцать, — с видимым облегчением быстро ответил дежурный. И тут же повернулся ко мне: — Ляпуновская, 6. Стеклянный дом, знаешь?

Я кивнул.

— Домоуправ звонил, заливает квартиру сорок, совсем залило. А наверху, видать, дома никого нет. Они хотят вскрыть дверь, давай поприсутствуй и, если надо будет, все оформи.

Стеклянным домом называют у нас кооператив «Луч», кажется, самый старый в округе. Подмяв под себя несколько глухих и полуослепших деревянных домиков с заросшими палисадниками, его десятиэтажный корпус из светлого силикатного кирпича вырос здесь в середине шестидесятых предвестником будущих перемен. Он сразу занял господствующее над местностью положение, потеснив в правах моего «жолтовского» (или «жилтовского», как говорили давно забывшие, откуда идет название, местные жители), подковообразную семиэтажку, еще до войны построенную знаменитым архитектором: с эркерами, полукруглыми стрельчатыми окошками и прочими излишествами. Впрочем, они недолго соперничали, слобода наша стремительно застраивалась. Пройдясь гигантским пылесосом, время засосало в черную трубу все, что не имело сил сопротивляться: старое, деревянное, одноэтажное. И на освобожденной перепаханной почве пошли произрастать блочные, панельные, кирпичные, с каждым поколением становясь выше и стройнее, как и положено акселератам.

Говорят, кооператив «Луч» строился по особому проекту. Рассказывали, что в его правлении были тогда очень влиятельные люди, которые и добились этого особого проекта, состоявшего главным образом в высоких потолках, больших кухнях и каменных лоджиях вдоль всей квартиры. Все это действительно было редкостью во времена повального совмещения санузлов. Ходила даже легенда, что один из членов правления был влиятельным настолько, что после жеребьевки квартир сумел перевернуть в плане еще не построенный дом так, чтобы окна его будущей спальни смотрели не на восток, а на запад! Вот какие замечательные люди жили в этом доме!

Отцы-основатели не были, однако, совершенно чужды экономии. И в целях сокращения расходов решили первый этаж сделать нежилым, отдав его под продуктовый магазин. Опрометчивость решения стала ясна, только когда дом выстроили. Вероятно, из-за того излишне влиятельного члена, который не хотел, чтобы солнце будило его по утрам, подъезды оказались на той же стороне, что и фасад магазина. Среди пайщиков пошли нехорошие разговоры про шум, грязь и пьянь, тут же кстати вспомнили о крысах, муравьях и тараканах. Короче, магазину отказали, а в построенное для него помещение пустили какую-то контору, и с тех пор в огромных витринах, как в аквариумах, снуют туда-сюда юркие секретарши, проплывают мимо толстых стекол солидные плановики и бухгалтеры. Жильцы же, получив квартиры, немедленно в массовом порядке застеклили лоджии, превратив дом в стеклянный снизу доверху.

Почему-то именно эти краеведческие сведения первыми пришли мне в голову, пока я шел от отделения, знакомым с детства маршрутом срезая угол через двор. На самом деле со стеклянным домом у меня было связано немало совсем других воспоминаний. В том числе свежих: здесь находились две из обчищенных по наводке квартир.

Меня ждали. В просторном холле около лифта за столом на месте лифтера сидел с важным видом волосатый парень в джинсовой куртке-варенке. Рядом с ним утопал в низеньком кресле маленький крепыш в сером потертом пиджаке и с мятым перекрученным галстуком поверх несвежей рубашки. А между разбросанными там и сям по холлу фикусами в кадушках метался, как видно, заливаемый жилец — в домашней куртке и в тапочках на босу ногу.

— Наконец-то! — закричал он при виде меня. — Давайте скорее, скорее, у меня там книги! Если их зальет…

Крепыш выкарабкался из кресла и протянул широкую твердую ладонь:

— Панькин, домоуправ.

Тут же вскочил из-за стола волосатый парень, резко уронил подбородок на грудь и даже, кажется, ногой под столом шаркнул:

— Малюшко, лифтер.

По лицу его бродила ерническая улыбка. Панькин, кинув на него неодобрительный взгляд, стал объяснять:

— Мы бы сами, да там… Такой жилец… Если что — не оберешься. Надо честь по чести…

Залитый приплясывал у открытого лифта.

— Пошли, Трофимыч, — позвал Панькин, и от стены в углу оторвался не замеченный мной сразу высокий худой человек в синем рабочем халате с потертой продуктовой сумкой. — Плотник, — показал мне на него подбородком домоуправ.

Лицо плотника было мне чем-то знакомо, я на всякий случай кивнул ему, он с готовностью ответил. В последнее мгновение пятым в кабину втиснулся лифтер Малюшко.

— Куда? — слабо пискнул из-за наших спин домоуправ.

— Плотник! — хохотнул Малюшко. — Там подрывник нужен. Не верите вы мне!

— Вернись на пост!

— Да не украдут ваши фикусы!

— Вернись, говорю!

— Без меня не обойдетесь!

Так они препирались, пока лифт не остановился. Малюшко первым вывалился на площадку и подскочил к двери с номером «44».

— А? Что я говорил? — Он торжествующе показывал на три расположенных один над другим блестящих никелированных замка. — Фирма! И дверь у него изнутри железная, и косяк стальной — я заходил, я знаю!

— Может, стояк внизу перекрыть? — спросил я домоуправа.

— Перекрыли уже, — ответил он, — да только там, похоже, столько налилось… Того гляди, снизу по всей квартире потолок рухнет!

— О, — застонал нижний жилец, ломая руки, — да сделайте же что-нибудь! У меня книги…

— Через лоджию, — отчеканил лифтер Малюшко. — Другого пути нет.

— А кто полезет? — подозрительно спросил Панькин. — Ты, что ли?

— Могу и я, — небрежно согласился Малюшко, но было видно, что в нем так и кипит азарт быть в центре событий. — Я уж лазил, когда Полещучка захлопнулась.

— Сравнил! — махнул рукой домоуправ. — Полещук — второй этаж, а здесь шестой!

— Какая разница? — гнул свое волосатый лифтер. — Была бы веревка покрепче или канат.

— Есть! — вскричал окрыленный внезапной надеждой нижний. — Есть трос в машине! Нейлоновый! Только бы наверху кто-нибудь был в квартире…

— Там Евгения Семеновна, она всегда дома, — заявил Малюшко, и все разом посмотрели на меня.

Вот оно что. «Вы власть…» Они хотят, чтобы решение принял я. Взял ответственность. Для того и вызвали: «Если что — не оберешься…» Что — если что? Может, сказать: делайте, как хотите? Это не в моей компетенции?

— Давайте трос, — сказал я. — Посмотрим, что к чему.

Малюшко оказался сноровистым парнем. Ловко соорудил себе из троса и скамеечки, реквизированной у Евгении Семеновны, люльку. Я настоял, чтобы он для страховки обвязал трос вокруг пояса, а за другой конец взялись мы все вместе. Через несколько секунд после того, как его голова скрылась за краем лоджии, снизу послышался голос:

— Стою на ногах. Окошки все позаперты. Выдавливать?

— Да, да! — нервно завопил владелец книг, державший самый хвост троса. Трофимыч вставит, я заплачу!

— Смотри не порежься, — обеспокоенно посоветовал Панькин, и тут же раздался решительный звон стекла. Трос ослаб.

— Готово! — радостно крикнул Малюшко. — Идите, открою!

Мы быстро спустились вниз и застали его уже в распахнутой настежь двери. За эти полминуты он страшно переменился. Глаза у него были круглые, губы прыгали.

— Что? — спросил я, предчувствуя ответ. Но он только вяло махнул рукой в глубь квартиры и посторонился, пропуская меня. В коридоре хлюпала под ногами вода. Путь в комнату ей преграждал толстый ворсистый ковер, край которого потемнел от впитавшейся влаги. Посреди этого ковра лежал ничком человек в дорогом шелковом халате. Голова его была залита кровью.

3

Первым делом я выгнал из квартиры на лестницу всех, включая Панькина, который бормотал, что должен присутствовать, потому что отвечает. Потом я связался по рации с Калистратовым, доложил о случившемся. Потом послал плотника вместе с Малюшко найти и принести несколько длинных досок для наведения в затопленной квартире мостов. Потом встал на часах у входа, ибо для таких случаев в служебные обязанности участкового входит лишь одно обеспечить неприкосновенность места происшествия и ждать приезда специалистов.

Специалисты не замедлили прибыть в большом количестве. Через пять минут примчалась «тревожная группа» из отделения, с нею Дыскин, который, проходя, хлопнул меня по плечу:

— Хорошее начало трудовой биографии.

Через десять минут прибыли начальник отделения майор Голубко и его зам по розыску Мнишин. Я коротко доложил обстановку и сообщил, что уже послал за досками, чтобы можно было передвигаться по квартире. Голубко одобрительно буркнул что-то и пошел на цыпочках, подтянув форменные брюки. А Мнишин, невыразительной внешности человек, всегда в мешковатом, будто на размер больше, костюме, знакомый со мной еще со времени моей работы на Петровке, остановился и спросил, глядя мне в подбородок, есть ли у меня какие-нибудь свои соображения. Я отрапортовал, что нет.

Минут через двадцать приехала оперативная бригада из дежурной части города: следователь, сыщик, врач. За ними шел со своим чемоданчиком эксперт НТО Леня Гужонкин, который при виде меня радостно поднял брови и сделал ручкой. Через полчаса пришла машина райуправления. Еще десять минут спустя из МУРа. Последним появился Валиулин. Он хмуро прошествовал мимо, коротко кивнув. Попросили понятых, и я привел Панькина и плотника Трофимыча. В квартире стало не повернуться.

Здесь было две комнаты, судя по обстановке — спальня и гостиная, обе, к великому счастью нижнего соседа, устланные коврами, которые задержали воду. Покойный хозяин, Черкизов Викентий Федорович, пенсионер шестидесяти двух лет, жил один. Труп лежал в гостиной. Я зашел туда и некоторое время постоял в углу, чувствуя себя, как в гостях у бывшей жены: тебе казалось, что ты незаменим, что без тебя все рухнет, а, оказывается, твоего отсутствия не заметили, быт налажен, жизнь течет своим чередом. Деловито рыскали по всем уголкам валиулинские сыщики, Гужонкин, приседая, щелкал камерой, монотонно диктовал протокол осмотра дежурный следователь.

— …окнами на запад. Слева от входа стоит стенка из мебельного гарнитура производства Финляндии с распахнутыми дверцами бара. В баре две полные и одна початая бутылки виски «Джонни Уокер», бутылка «Хванчкары», две бутылки «Столичной», одна бутылка коньяка «КВВК», хрустальные рюмки, фужеры, бокалы, в том числе четыре стеклянных стакана с изображением старинных автомобилей производства Чехословакии. Справа в дальнем углу возле окна тумба на колесиках, на ней телевизор фирмы «Шарп» производства Японии, на полке под ним видеомагнитофон той же фирмы. В правом ближнем углу угловой кожаный диван из того же гарнитура. На диване скомканный плед шерстяной в красно-синюю клетку производства Шотландии, а также несколько журналов «Плейбой» и других, откровенно порнографического содержания. Перед диваном столик с крышкой из толстого дымчатого стекла, на нем стопка журналов того же содержания, бутылка портвейна производства Португалии и два чешских стакана с изображением автомобилей…

Трофимыч вдруг подался вперед и сунул свой нос в один из стаканов.

— Назад! — ефрейторским голосом скомандовал Гужонкин, и плотник в испуге отпрянул.

— …с другой стороны столика, — продолжал, не прерываясь, бубнить следователь, — кожаное кресло из того же гарнитура и торшер на бронзовой ноге с зеленым абажуром, современный, производства…

Вошел один из сыщиков, что-то пошептал следователю на ухо, тот оборвал протокол на полуслове, сказал:

— Да? Очень интересно! Товарищи понятые, попрошу за мной.

В спальне горела люстра, так как окна были наглухо занавешены тяжелыми велюровыми шторами, из-под которых интимно выбивался краешек белоснежного тюля. Тут было всего два предмета мебели: огромная двуспальная кровать, небрежно прикрытая полусмятым покрывалом, и такое же огромное, метра два в поперечнике, овальное зеркало на противоположной стене. Несколько картин в старинных лепных рамах украшали стены. Одна из них, запечатлевшая какой-то скучный сельский пейзажик, висела косо, и вот как раз около нее, словно ожидая разъяснений экскурсовода, толпилось человек пять. Они расступились, пропуская следователя с понятыми, а потом вперед вышел Валиулин, который осторожно взял картину за углы и снял с гвоздя. Под ней была дверца сейфа.

— Где эксперт? — не оборачиваясь, спросил следователь.

— Тут я, — протолкался сквозь толпу Гужонкин.

— Посмотрите, сможем что-нибудь сделать?

Леня подошел вплотную к стене, всмотрелся и пробормотал:

— Что-нибудь сможем…

После чего поддел ногтем край дверцы, и она открылась. В первое мгновение мне показалось, что сейф абсолютно пуст, но сейчас же я понял, что это не совсем так: внизу под полкой, разделяющей его на два отделения, к задней стенке прилипла новенькая двадцатипятирублевка.

Следователь вздохнул. Наверное, как и я, ожидал чего-то большего.

— Пишите, — кивнул он помощнику. — В спальне в капитальной стене справа от входа под картиной обнаружено углубление, представляющее собой сейф со стальной дверцей, размером… — Гужонкин приложил рулетку, — размером тридцать сантиметров в ширину, пятьдесят сантиметров в высоту, двадцать сантиметров в глубину. Замок открыт…

Я выбрался в коридор, за мной Панькин.

— Как бы нам воду пустить? — поинтересовался он. Я не сразу понял, о какой воде речь. Воды кругом было предостаточно.

— Воду, жильцам, — смущаясь, объяснил Панькин. — Мы стояк-то того… Весь подъезд без воды…

Вызвав Гужонкина, я растолковал ему ситуацию. Он понятливо кивнул, быстро оглядел в ванной комнате стены, с помощью лупы осмотрел рукоятки кранов, заглянул в саму наполненную до краев ванну, потом потянул за цепочку и выдернул пробку из сливного отверстия.

— Ни черта нет, можете делать, что хотите.

Панькин двумя руками проворно завинтил оба крана, приговаривая себе под нос осуждающе:

— Хлестало-то небось… Хлестало…

Что-то странное показалось мне в этом обстоятельстве, мелькнула в голове не мысль даже, а как бы изнанка мысли — мысль шиворот-навыворот, которую еще предстояло привести в нормальное состояние. Но легкость и прозрачность ее были таковы, что появление зама по розыску майора Мнишина смяло и развеяло эти разрозненные туманные клочки. Заглянув в ванную, он сказал, изучая погон на моем левом плече:

— Северин, хватит тут болтаться. Бери Дыскина, начинайте отработку жилого сектора. Для сведения: врач сказал, что смерть наступила вчера между девятнадцатью и двадцатью одним.

4

— Кто там?

— Ваш участковый. Откройте, пожалуйста.

Меня долго рассматривают в глазок, потом дверь открывается. Щуплая, как цыпленок, старушка в редких розовых буклях окидывает меня с головы до ног придирчивым взглядом блеклых, но ясных глаз. Спрашивает сурово:

— По какому поводу? — И тут же, не дав ответить на первый вопрос, задает следующий: — Что это вас там, внизу, столько понаехало?

Я отвечаю сразу на оба:

— С соседом вашим несчастье случилось.

— С соседом? — В тревоге она прижимает к груди маленькие сухие руки. — С кем?

— С Черкизовым, из сорок четвертой.

— Черкизов? — Она заметно успокаивается. — Не знаю.

— И вздыхает без особого сожаления: — Дом у нас большой… А что с ним?

Но я ухожу от ответа. Зачем волновать пожилую женщину…

— Скажите, вы вчера вечером выходили на улицу?

— На улицу? Я? Господь с вами, там же сейчас все течет и сплошной лед под ногами! Вот чем вам надо заняться, раз вы участковый, — воодушевляется она, дворниками! Дворники теперь совершенно не желают выполнять свою работу, а пожилые люди ломают руки и ноги! Я вам скажу, — тон ее делается доверительным, — если в моем возрасте сломать шейку бедра…

Медицинская тема в принципе необъятна, поэтому я вежливо киваю:

— Спасибо, обратим внимание. Так, значит, вы вчера ничего необычного не слышали и не видели? — Она пожимает худенькими плечиками, и я задаю последний вопрос: — С вами кто еще живет в квартире?

— Дочь и внучка.

— Они когда обычно возвращаются домой?

— Дочь часов в шесть. А внучка — студентка, она… как когда…

Я делаю пометку в блокноте. Теперь моя задача — быстро и с достоинством ретироваться. Но не тут-то было.

— Ах, кстати! — Старуха цепко хватает меня за руку и тащит к окну. Идите-ка сюда, блюститель порядка! Смотрите! — Отодвинув занавеску, она тычет куда-то вниз искривленным пальцем: — Видите фонарь? Он не горит уже вторую неделю! И каждый раз, когда Эллочка вечером звонит нам, что идет домой, я вынуждена сидеть у окна и караулить ее, когда она сворачивает от метро! Ну не безобразие?

Я записываю в блокнот про потухший фонарь, а во мне самом загорается надежда:

— Вчера вы тоже ее караулили?

— Вчера Элла весь день была дома, готовилась к коллоквиуму.

Соседняя квартира на звонки не отвечает, ставлю в блокноте минус. За дверью следующей летят быстрые шаги с пришлепом, далекий голос кричит: «Иду, иду-у!» — и на пороге возникает девица лет пятнадцати, а может, восемнадцати, шут их теперь разберет, с мокрыми спутанными волосами, в махровом халатике не длинней обычной мужской рубашки.

— Ой, кто это? — говорит она с легким испугом, близоруко вглядываясь в полутьму площадки.

Я представляюсь. Девица хрипловато смеется — полагаю, что над своим необоснованным испугом, и приглашает войти. Она усаживает меня в глубокое мягкое кресло, сама садится напротив, вытянув в мою сторону красивые длинные ноги, обутые в несуразные разбитые шлепанцы, больше, чем нужно, размеров на пять. Эти ноги меня раздражают, не как мужчину, разумеется, а как профессионала. Есть в криминалистике наука виктимология — о жертвах, способствующих совершению преступлений. Ну куда это годится: открывает дверь, не спрашивая, да еще в таком виде! Надо будет в следующий раз провести с ней беседу. Она тем временем извлекает из кармана халата большие круглые очки и становится похожа на сову.

— Черкизов? А, это такой противный старикашка с шестого этажа! Отвратный тип. Когда едешь с ним в одном лифте, он так смотрит, — сова передергивает плечами. — А еще норовит встать поближе и прижимается, прижимается! Однажды зазывал меня к себе, обещал угостить чем-то вкусным. Представляю себе это угощение! — Она грубо хохочет и закидывает одну свою длинную красивую ногу на другую длинную и красивую, при этом халатик ее разъезжается так, что моему обозрению предстает часть довольно чахлой, не до конца развитой груди. Ей откровенно любопытна реакция милиционера, но я не доставляю такого удовольствия, сидя с рассеянным видом и размышляя, что в те времена, когда нам преподавали виктимологию, эта наука была еще в совершенно младенческом состоянии. Спрашиваю:

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать. А что?

— Молодой организм, — качаю я головой. — Боюсь, простудитесь.

Она снова хохочет, но уже не так уверенно.

— Когда вы последний раз видели Черкизова?

— Ну… месяц назад или больше.

— А вчера вы были дома?

— Вчера я была в Ленинграде. С классом, на экскурсии.

Я поднимаюсь, она капризно надувает губы:

— Вы уже уходите?

— Вечером зайду еще. Мне надо поговорить с вашими родителями.

— О чем это? — вскидывается она.

Я выдерживаю мстительную паузу. Потом нехотя:

— Все о том же: о Черкизове.

— Да, а что с ним случилось? — наконец-то интересуется она.

— Его убили.

— Как?! — от ее веселости не остается и следа. Я не без злорадства отвечаю:

— Очень просто. Позвонили в дверь, он забыл спросить, кто там, и открыл. Жуткая история, — добавляю я, выходя на площадку и спускаясь вниз по лестнице. Она стоит в дверях побледневшая, судорожной рукой перехватив халатик у горла.

И так далее, и тому подобное. Я хожу из квартиры в квартиру, задаю вопросы. «Вы что-нибудь видели? Вы что-нибудь слышали? В котором часу вы гуляете с собакой? Когда ваш сын приходит с работы?» И не удивляюсь тому, что никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Только количество вопросов может перейти в качество. Впрочем, может и не перейти. Я знаю, что в соседнем подъезде вот так же ходит с этажа на этаж Дыскин. А в следующем еще кто-то из участковых или сыщиков. И что, обойдя этот дом, мы начнем обходить соседние. Мы будем расспрашивать пенсионеров, играющих в шахматы во дворе, молодых мамаш с колясками, старушек на лавочках, мальчишек-сборщиков макулатуры, лифтеров, дворников, почтальонов, автомобилистов и владельцев собак. О посторонних людях, о странном, о необычном, о подозрительном… Но в городе, где не все знают в лицо соседей по лестничной площадке, взгляд давно перестал делить встречных на «своих» и «посторонних». И если некто спокойно зашел в подъезд, а потом так же спокойно из него вышел, на это, скорее всего, никто не обратил внимания.

Иное дело валиулинские сыщики. Они сейчас устанавливают родственников убитого, друзей, знакомых — все то, что называется связи, выдвигают версии, рисуют схемы. А ты тут бродишь от двери к двери в поисках неизвестно чего…

Когда я вернулся в отделение, ноги у меня гудели, голова от непрерывных разговоров казалась надутой воздухом. В предбаннике дежурной части никого не было. Один Калистратов сидел за своим пультом со скучным видом, подперев щеку кулаком.

— А, Северин, — обрадовался он, увидев меня. — Счастлив твой Бог! Спи спокойно, поймали убивца.

— Уже? — поразился я, с наслаждением опускаясь на отполированную задами многих задержанных деревянную скамью и вытягивая усталые ноги. — А кто расстарался?

— Мнишин. С поличным взял супостата. — Калистратов почему-то засмеялся.

— Где взял-то?

— А тут прямо, — Калистратов ткнул пальцем в мою сторону. — Вот где ты сидишь, там и взял. Он наш, местный, алкашок. Лечили мы его, лечили, теперь, видно, другие лечить будут. Гулял с утра в «Пяти колечках», оттуда и забрали прямиком в вытрезвитель. А к вечеру прочухался — доставили сюда протоколы оформлять, тут его Мнишин и обратал.

— Давно?

— Да с полчаса всего. Иди глянь, они с ним в десятой работают.

В комнате № 10 дым стоял столбом. Когда я вошел, Валиулин зыркнул в мою сторону, но ничего не сказал, из чего я сделал вывод, что мне можно остаться, и пристроился в уголке.

«Супостат» сидел на стуле посреди кабинета спиной ко мне.

Я слегка удивился, увидев, что на нем дорогая черная кожаная куртка, добротные твидовые брюки и хорошие ботинки: со слов дежурного местный алкашок представлялся мне чем-то вроде утреннего Парапетова.

— Поехали по второму кругу, — голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Мнишин и вытянул руку по направлению к столу, на котором лежала довольно большая куча смятых купюр, а также всякие мелочи: платок, зажигалка, связка ключей. — Это твое?

Задержанный дернул плечами.

— Смотря что… — голос у него был какой-то пересохший.

— Платок твой? — добродушно спросил Валиулин.

— Мой…

— Ключи? Зажигалка?

— Мое…

— Деньги? — все так же добродушно расспрашивал Валиулин.

Супостат снова как-то дернулся и уныло произнес:

— Черт их знает.

— Вот те на! — бухнул из угла майор Голубко. — Это как понять: ветром их тебе, что ли, в карман надуло? Вот акт, — он потряс в воздухе бумажкой, восемьсот сорок три рубля двадцать две копейки! Изъято у тебя при оформлении в медвытрезвитель.

— Так твои или нет? — коршуном наклонился вперед Мнишин.

— Раз в кармане, наверное, мои, — поник задержанный. — Дайте попить Христа ради, не могу больше!

— Попить? — прищурился Мнишин. — Может, тебе еще и похмелиться сбегать принести?

Но Голубко пробасил, кивнув в мою сторону:

— Сходи ко мне, попроси у Симы бутылку боржома.

Супостат с надеждой обернулся ко мне, и я увидел, что это Витька Байдаков. Боже мой, что стало с бывшим красавчиком! Двадцать лет назад это был цветущий, мордастый, румяный парень, вечно с нагловатой ухмылочкой на полнокровных губах, местная знаменитость, гроза района. Сейчас передо мной сидел обрюзгший, рано постаревший человек с заплывшими глазами, с серой, нездоровой кожей на вислых щеках. Меня он, кажется, не узнал.

Когда я вернулся с уже откупоренным боржомом и дал бутылку Витьке прямо в руки, Мнишин сказал с сожалением:

— Работали с тобой, работали, все без толку. Один покойный Зиняк столько сил на тебя, на гада, ухлопал, а зря. Ну, теперь ты допрыгался, — закончил он зловеще.

Витька залпом всосал в себя бутылку и несколько секунд сидел с выпученными глазами, отдуваясь. Потом смачно рыгнул, распространив по всей комнате тяжелый запах перегара, и вдруг завопил истерически:

— Чего «допрыгался»? Чего «допрыгался»? Что вы мне шьете? Зачем пальцы брали? — Он замахал в воздухе испачканной черной краской пятерней. — Убил я кого, да? Зарезал, да?

В комнате наступило молчание, только слышно было, как сердито сопит и икает Витька. Наконец Голубко довольно пробурчал:

— Прорвало малыша. Надо было давно ему водички дать. Валиулин прошелся по кабинету и присел на край стола перед Байдаковым.

— Давай, милый друг, вспоминать, откуда деньги?

Витька быстро оглядел всех, кто был; в комнате. Я заметил, что глаза у него теперь заблестели, похоже, боржом ударил ему в голову.

— А может, я их выиграл? — спросил он с надеждой, как бы предлагая на общее обсуждение вариант ответа, который всех может устроить.

— Выиграл? У кого?

— Да не знаю я! — рассердился Байдаков. — В шмон, а то на бегунках.

— Значит, ты утверждаешь, что не помнишь, откуда у тебя эти деньги? сформулировал Валиулин.

— Ага, утверждаю. — Он икнул, пробормотал «пардон» и умоляюще приложил руки к груди: — Да нет, кроме шуток, не помню! Хотите, на колени встану?

— Ты какой день в запое? — деловито поинтересовался Мнишин.

Витька потерянно махнул рукой.

— Не спрашивайте! Месяц ни грамульки, человеком себя почувствовал, — в голосе его появился слезный надрыв, — оделся вот, — он подергал себя за полы кожаной куртки.

— Месяц не пил, а как оделся! — наставительно прогудел Голубко, намекая на прямые материальные выгоды воздержания, а я с удивлением подумал, что мне так одеться не хватило бы месяца, даже если б я этот месяц не только не пил, но и не ел.

— С горя запил, — понурился Байдаков. — Кота, сволочи, погубили.

— Это какого? — удивился Мнишин. — Рыжего, который у тебя жил?

— Угу! — кивнул Витька и заплакал. Слезы текли по его щекам, он принялся стирать их, весь измазался дактилоскопической краской. Зрелище было жалкое.

Мнишин двумя пальцами брезгливо взял со стола мятый байдаковский платок, кинул ему на колени.

— На, утрись…

Витькины плечи содрогались. Он принял платок, начал сморкаться, хлюпать, тереть глаза, в которые попала краска.

— Весна, понимаешь… — говорил он, всхлипывая. — Шмонается, дурак, где-то, три дня не видал его. А вчера утром выхожу из дому, мальчишки бегут: «Дядя Витя, дядя Витя, там ваш Рыжий висит…» На дереве… во дворе… за шею проволокой… падлы… — У него дрожала нижняя челюсть.

— Кто это сделал?

— А я знаю? — злобно вскинулся Байдаков. — Знал бы — убил гада!

Мнишин с Валиулиным переглянулись.

— А дальше что ты делал?

— Что… Похоронили мы Рыжего с пацанами. Тут же, во дворе. Настроение, конечно, хоть сам вешайся. Ну и пошел в магазин, куда ж еще…

— Это во сколько было?

— Да часов в двенадцать. Ребята знакомые в очереди стояли. Взял я сразу пару коньякевича, они три портвейна. Врезали, как полагается… За упокой души Рыжего.

— И что потом?

— Что потом? — переспросил Витька. — Проснулся утром, голова квадратная и это вон, — он мотнул головой в сторону денег на столе, — по всем карманам распихнуто. Встал кое-как и поехал в «Пять колечек» на поправку. А там повело меня, видать, на старых дрожжах…

— Как ты поправлялся, мы знаем, — нетерпеливо перебил его Мнишин. Расскажи-ка лучше, что ты делал вчера после того, как распили у магазина.

Байдаков наморщил лоб и погрузился в глубокое раздумье.

— Черт его знает, — наконец сообщил он. — Пили — помню, а дальше — нет.

— И часто с тобой так бывает? — поинтересовался Валиулин.

— Бывает… — эхом откликнулся Витька. — Особо, когда намешаешь всякой дряни, — его передернуло. — Иногда утром гадаешь: как домой дошел? А на автопилоте!

— Ну, вот что, автопилот, — зловеще начал Мнишин, но тут зазвонил телефон. Голубко взял трубку и сразу передал ее Валиулину. Тот послушал, покивал, сказал «спасибо» и положил на место. Потом повернулся к нам.

— Пальчики его, — сказал он и с каким-то новым выражением посмотрел на Байдакова. — Так что времени не теряйте, дуйте к прокурору за постановлением, проводите обыск.

Я увидел, как напрягся и замер Байдаков.

— Вы это про что? — спросил он с глухой угрозой. — Это про какие пальчики?

— Про твои, про твои, — с усмешкой ответил Мнишин и обратился к Валиулину: — Можно, Валерий Михалыч?

— Давай, — кивнул тот. — Ты начал, тебе и заканчивать.

— Гражданин Байдаков, — сказал Мнишин, глядя поверх Витькиной головы, — вы подозреваетесь в убийстве Черкизова Викентия Федоровича, совершенном вчера в его квартире…

При этих словах Витька странно оскалился, и я не сразу понял, что он смеется, — такой неподходящей была его реакция.

— Я? Кешу? Да что я, сумасшедший? Быть того не может!

— Может, — жестко оборвал его Мнишин. — Номера двадцатипятирублевых купюр, обнаруженных у вас при доставке в медвытрезвитель, идут подряд с номером купюры, обнаруженной в сейфе убитого. Они из одной пачки. И еще. Перед смертью Черкизов с кем-то выпивал. На одном из стаканов его отпечатки пальцев, на другом — ваши.

Байдаков больше не скалился. Он сидел, крепко сжав голову руками, словно боялся, что она вот-вот разлетится на кусочки. Его лицо было пепельно-серым в черных разводах.

— Вот она, проклятая, до чего доводит, — осуждающе прогудел майор Голубко.

Витьку увели два милиционера. Валиулин в задумчивости походил по кабинету, руки за спину, остановился у окна и, не оборачиваясь, сказал как будто сам себе:

— Похоже, он правда ни черта не помнит. Только все это — лирика. Завтра в камере он прочухается и выдаст нам, к примеру, что деньги ему Черкизов одолжил, а вино они пили вместе утром или даже прошлым вечером. К сожалению, на дверце сейфа никаких отпечатков, кроме черкизовских, не обнаружено. Вот так-то.

Он на каблуках повернулся к нам:

— Ищите орудие убийства — раз, каких-нибудь свидетелей, которые видели Байдакова между семью и девятью вечера — два.

Мнишин с сомнением шмыгнул носом:

— Валерий Михалыч, он в том же доме живет, через два подъезда. Опять уверенности не будет.

— Значит, нужны свидетели, которые видели его входящим или выходящим из подъезда Черкизова.

— Будем искать, — вздохнул Мнишин. И Валиулин кивнул:

— Как хлеб ищут.

5

С Витькой Байдаковым я первый раз столкнулся лет в двенадцать. То есть знал-то я его, конечно, и раньше, с тех пор как он вместе со своими родителями поселился в стеклянном доме. Витькин отец был какой-то шишкой в закрытом «ящике», мать певица, но, видать, и шишка была невелика, и певица не Бог весть какая, потому что папаша все время мотался по командировкам, а мамаша с гастролями от областной филармонии. Очень часто поездки эти совпадали, и Витька жил в свое удовольствие, не отягощенный родительской опекой, со старенькой домработницей, которая чуть не с младенчества кормила его, поила, души в нем не чаяла и которую он в грош не ставил, обзывал в глаза старой дурой, отчего она плакала. Теперь произошла диффузия, под толщей лет нижние слои памяти перемешались, и я уже не помню, когда узнал подробности Витькиной жизни: до моего первого столкновения с ним или гораздо позже.

По тогдашним понятиям его даже нельзя было считать полноценной шпаной. Настоящая шпана моего детства ходила в брюках клеш, подшитых снизу металлической молнией, носила в карманах гирьку на унитазной цепочке, нож-«лисичку», алюминиевую расческу с длинной, заточенной, как шило, ручкой, а то и бритву. На месте будущих кооперативных башен еще стояли подбоченясь серые бараки общежитии протезного завода, еще не ведали близкой своей судьбы похожие, точно близнецы, «немецкие» двухэтажки, целая слободка, построенная пленными немцами после войны для служащих недалекого аэродрома. Гулять в ту сторону не рекомендовалось, особенно с наступлением темноты. Мальчишки рассказывали с расширенными глазами, как Отцовский переулок ходил резаться с Красным Балтийцем, как лупили друг друга кольями, велосипедными цепями. Постоянным героем мифов был никем из нас не виданный огненно-рыжий Тигренок, который выжил даже после того, как ему враги пульнули в живот из-за угла.

Витька Байдаков не шел, разумеется, с ними ни в какое сравнение. Он кидал с балкона чернильные пузырьки на крыши машин, поджигал газеты в почтовых ящиках, обрывал трубки в телефонах-автоматах, в общем, мелко пакостил. Сейчас поди, педагоги и врачи подыскали бы для него пару-тройку научных терминов, все объясняющих с точки зрения психологии и физиологии, а тогда называли Витьку просто хулиганом.

Впрочем, зона его деятельности распространялась в основном на стеклянный дом и на несколько родственных кооперативов вокруг. К нам во двор он не очень-то шастал со своими штучками, здесь хватало собственных «королей». Но как-то воскресным днем забрел с двумя приятелями на площадку, где мы, по тогдашнему выражению, «пинали пузырь», то бишь играли в футбол.

В ту пору посреди двора стояла у нас хоккейная коробка, окруженная высокой сеткой, небольшая — метров двадцать пять на пятнадцать. Зимой на ней заливали лед, а с ранней весны до поздней осени мы гоняли тут мяч. Витька появился в мае в жаркий засушливый день — это я помню точно, потому что и сейчас вижу, как мы, потные, грязные, с криками носимся по площадке, поднимая ногами тучи пыли. Они с дружками уселись на лавочке возле бортика и глядели на нас, покуривая и поплевывая. А когда «пузырь» очередной раз перелетел через сетку и в игре наступил вынужденный тайм-аут, Витька громко предложил «боевую до десяти голов по три рубля с команды».

— Не боись, чуваки, — сказал он нам, иронически ухмыляясь — нас трое, а вы все. Без офсайда, руками не брать. Поехало?

Мы переглянулись. Вообще-то играть в футбол за деньги у нас не было заведено, но и отказаться от прямого вызова казалось стыдным. Между нами и Витькой разница была года в два-три, он и его приятели были как минимум на голову выше самого высокого из нас. Но наших было человек шесть, играть предстояло на своем поле, и мы согласились. Они сняли рубашки, закатали штаны до колен, и понеслась.

Безусловно, Витька не учел нашей многолетней сыгранности. Мы «делали» их, как младенцев, широкими пасами через всю поляну, и, когда вколотили им третий или четвертый мяч, Витька озверел. На нем были не кеды, как у нас, а обычные ботинки на шнурках, остроносые по тогдашней моде. И этими ботинками он начал нещадно лупить по нашим ногам да еще к тому же принялся к месту и не к месту играть «в корпус», то есть попросту сносить нас, прижимать к дощатому бортику, а то и внаглую толкать руками.

— Кончай коваться, Байдак, — сумрачно говорили мы ему, сплевывая тяжелую, вязкую слюну пополам с песком.

— А, не любят жилтовские настоящий футбол! — едко ухмылялся Витька и продолжал махать ногами почем зря.

Счет был в нашу пользу с большим разрывом, и прекратить «боевую» представлялось невозможным: или играй — или плати. Тогда я тоже обозлился. И когда Байдаков очередной раз попер на меня, подставил ногу так, что он полетел носом в землю.

Потом только до меня дошло, что этого он как раз и добивался. Вскочив на ноги, Витька, не говоря ни слова, врезал мне кулаком по лицу. Из разбитой губы брызнула кровь, я вжался в борт, ожидая, что он снова бросится на меня, но ему уже было достаточно. Оглядев нас со злым прищуром, Байдак процедил:

— Не умеете играть по честному — сидите дома. Не торопясь, надел рубашку, раскатал штаны и пошел за своими ухмыляющимися дружками. Я смотрел ему вслед, сжав кулаки и закусив мгновенно распухшую губу, чувствуя, как жжет глаза бессильная ненависть, а он вразвалочку уходил победителем. Он уходил победителем, потому что сила была на его, а не на нашей стороне. Потому что тот, кто проиграл, но не заплатил, все равно что выиграл. Потому что у нас была сыгранная команда, а у них была кодла, которая с чужими всегда играет без правил. Потому что выходило, что нам наставили синяков на ногах и на боках, нам набили морду, а в результате мы же и оказались виноваты. Впоследствии я узнал, что это, в общем, довольно распространенная жизненная ситуация, но первый урок преподал мне Витька Байдаков.

Однако на этом история не кончилась. Тем же вечером я встретил Рашида, своего соседа по площадке. О Рашиде ходила нехорошая слава, во дворе его боялись. Но мне нечего было бояться, я был для него «свой», он знал меня с младенчества. Ни разу я не просил его ни о каком заступничестве, но сама возможность попросить о нем, по-соседски, как просят соль или спички, всегда незримо витала надо мной. Она осеняла меня, как бы давая понять предполагаемым недоброжелателям, что от возможности до ее использования — всего один шаг, она играла важную профилактическую роль, как сказали бы теперь, была оружием сдерживания первого удара и придавала мне во дворе известную независимость.

Я и в тот вечер ни о чем не просил Рашида, он сам поинтересовался, пока мы ехали в лифте, что с губой. Я рассказал. Рашид нахмурился и спросил, в каком классе Витька учится. Я ответил.

«Ладно, — озабоченно сказал Рашид, — надо будет ему объяснить, как трогать жилтовских». Засыпая в этот день, я по-всякому злорадно представлял, как именно будет Рашид объяснять это Витьке, и в конце концов заснул, полностью удовлетворенный, с ощущением неизбежности грядущего торжества справедливости.

Рашид давно не учился в нашей школе, его выгнали чуть ли не с седьмого класса и перевели в ремесленное училище. Поэтому я очень удивился, через пару дней увидев его в коридоре на большой перемене. Он поймал меня за руку и повел за собой. Мы зашли в мужской туалет на третьем этаже, и там возле окна я увидел Байдакова, а рядом с ним двух здоровенных десятиклассников. Рашид легонько подтолкнул меня в спину и сказал:

— Ну, давай.

Я глянул на него с удивлением, не очень понимая, что именно нужно «давать». Потом посмотрел на Витьку. Он был бледен, стоял, потерянно опустив руки, десятиклассники нависали над ним с боков с кривыми улыбочками, и я вдруг понял, зачем меня сюда привели.

— Бей! — скомандовал Рашид.

У меня ослабли ноги. Все как будто справедливо: тогда сила была на Витькиной стороне, теперь на моей. Тогда он был с кодлой, теперь я. Но вся моя жажда возмездия улетучилась куда-то. С ватным ужасом я ощущал, что не могу ударить в этот миг Байдака, который — я знал наверняка! — даже руку не поднимет, чтобы защититься. И одновременно я обреченно сознавал, что не ударить его тоже невозможно. Не было выхода, ибо специально ради меня пришел сегодня в школу Рашид, специально ради меня отловили и привели в сортир Байдакова эти верзилы-десятиклассники, и поэтому никто из них, даже сам Витька, никто не сомневается, что я сейчас врежу ему как следует. В сущности, я был приговорен совершить казнь над Витькой. Я должен был оправдать доверие.

— Ну бей же! — начиная сердиться, приказал Рашид, и я вяло ткнул кулаком куда-то Витьке в плечо.

— Не так, — с досадой сказал Рашид, — в харю бей. Пусти ему юшку!

Десятиклассники крепко схватили Байдакова за руки. Он смотрел мне в лицо, бледно улыбаясь, словно тоже подбадривал меня, говоря: ничего не поделаешь, надо — так надо, давай скорей кончай эту бодягу. Зажмурившись, я ударил его в грудь. Удар получился слабым, но Витька дернулся всем телом, ойкнул и обмяк на руках у конвоиров, будто я его нокаутировал. Однако обмануть Рашида не удалось.

— Салага, — произнес он с нескрываемым презрением, грубо отпихивая меня в сторону. — Жилтовский, называется! — И крякнув, как при рубке дров, заехал Байдакову крюком снизу в поддых.

На этот раз Витькины глаза вылезли из орбит, он, задохнувшись, согнулся пополам, а Рашид сбоку ударил его теперь уже по лицу. Из носа у Витьки хлынула кровь, один глаз мгновенно стал заплывать, а другой смотрел на меня со страдальческой укоризной: почему ты не сделал это сам, зачем заставил бить Рашида?

Байдакова отпустили, он, шатаясь, побрел к умывальнику. Рашид и один из десятиклассников деловито и дружелюбно помогали ему смывать с лица кровь. Экзекуция кончилась. Я бросился бежать.

Странная штука память. Я помню жаркий день и пыльную площадку, помню, как саднила губа, разбитая Витькой, и как скрипел песок на зубах. Помню, как Рашид бил Байдака, даже грязную, в потеках краски кафельную стенку в мужском туалете на третьем этаже и то помню. А вот что было дальше, забыл. Напрочь выпало из головы, презирал ли меня потом Рашид за малодушие, как вел себя Витька при следующих встречах со мной, не помню даже своих собственных переживаний по этому поводу. И, интересное дело, Витька Байдаков снова возникает в моей памяти года через два-три уже в совершенно ином качестве. Мы больше не деремся, не ссоримся, попадаем с ним в одни компании, я даже бываю у него дома, мы меняемся какими-то кассетами, пластинками. Потом снова провал года на четыре — Витька не фигурирует в доступных воспоминаниях, и вдруг я вижу его на ежегодном вечере выпускников школы, после которого мы куда-то едем, в какой-то дом с множеством комнат, где очень мало света, очень много дешевого алжирского вина, Пресли, Чаби Чеккер, и где Байдаков поражает всех пьяным хождением по поручню балкона с двумя бутылками в руках. Затем синусоида наших отношений вырождается в прямую линию, как кардиограмма после остановки сердца, и вот неожиданная реанимация. Я, участковый инспектор Северин, вхожу в квартиру подозреваемого в убийстве Байдакова, чтобы сделать в ней обыск.

— Ну и душок здесь, — покрутил носом, принюхиваясь, Дыскин, когда Трофимыч, снова привлеченный мной к делу, справился с заевшим замком и мы оказались в полутемной байдаковской прихожей. — Оставьте дверь открытой, а то задохнемся…

В прокуренном воздухе пахло несвежим бельем, из ванной потягивало дезодорантом, со стороны кухни несло перепревшим луком, но все это перебивал мощный кошачий дух, идущий из глубины квартиры.

— Видать, он кота своего всю зиму на улицу не выпускал, — констатировал Панькин.

— Эх, жизнь! — вздохнул Дыскин. — Торчал бы котик дома, не запил бы Витька. А там, глядишь, и старичок был бы в здравии, сидел себе на диванчике, дрочил на свои журнальчики…

Возразить против развернутой перед нами философической картины было нечего, и мы молча прошли в первую комнату. Странное она производила впечатление. Просто сказать, что это холостяцкая берлога, было бы недостаточно.

Я знал, что Витькины родители давно умерли, вернее погибли в автомобильной катастрофе, оба сразу. Разумеется, помнить в точности, что за мебель стояла здесь в период наших пластиночных обменов, я пятнадцать с гаком лет спустя не мог. Но застряло в памяти общее представление, вероятно, от противного: в те времена все, кто мог купить и умел достать, повально хватали гарнитуры со стенками. Побогаче, попрестижней — финские, югославские, попроще — румынские, болгарские, но чтоб обязательно раздвижной диван, пара глубоких мягких кресел, резной журнальный столик и главное — эта самая стенка. С фигурными непрозрачными стеклами, с массой глухих дверец, непременными бронзовыми ручками, с просторной выемкой аккурат под цветной телевизор и с одной, максимум двумя-тремя полочками для книг. Всюду, куда ни придешь, были эти стенки, а в квартире Витькиных родителей не было. Было что-то квадратно-тонконогое в сочетании с гнутыми алюминиевыми трубками, с какими-то синтетическими мохнатыми ковриками — и все это на фоне громоздкого, как железобетонный блок, зеркального, полированного, полного дешевого тогда хрусталя сооружения с названием, смутно напоминающим о древнегерманском эпосе: «Хельга». Модерн ранних шестидесятых, первое счастье наших вырвавшихся из коммуналок родителей. Витька не любил задерживаться в этой комнате, он сразу тащил меня в свою — маленькую девятиметровку, где кроме узкой кровати стояли только стол, вечно заваленный всяким хламом, и тумба для белья, служившая постаментом для магнитофона «Яуза» и проигрывателя «Концертный». Путались под ногами провода, прямо на полу валялись кассеты, стопки пластинок, паяльники, кусачки, отвертки… И все время, сколько бы раз я ни заходил сюда, на полную мощь гремела музыка.

Все это было давно, и сейчас уже неважно, правда или нет. Потому что никому не интересно слушать истории про прежнего Витьку. Всех сейчас интересует Байдаков нынешний. Мы делаем обыск в квартире убийцы, и хозяин совсем не тот, каким был пятнадцать лет назад, и квартира ничего общего с прежней не имеет.

Больше всего она походила на пришедшую в запустение антикварную лавку. Какой-то склад некогда дорогих, но состарившихся теперь вещей, обновить которые у владельца никак не доходят руки. Огромное, как дряхлый вожак слоновьего стада, вольтеровское кресло с протертой до белизны, растрескавшейся кожей. Одинокий павловский стул с облезшей позолотой, с грубым протезом задней левой ноги. Рассохшееся бюро красного дерева с обширной замызганной, заляпанной пятнами, ободранной столешницей и множеством ящичков. На бюро живописно группировалась пара заплывших воском бронзовых канделябров, почему-то новенький, отчищенный, словно только из реставрации, прекрасный еврейский семисвечник, три пустые бутылки из-под портвейна «Алабашлы», два стакана и пепельница литого стекла, полная окурков.

— Надо бы начать писать, — почесал за ухом Дыскин. — Только где присесть?

— Любил Витенька старые вещи, — тихонько прошелестел у меня над ухом Трофимыч. — Как заведутся лишние денежки, так тащит чего-нибудь в дом. Притащит — и меня зовет, укрепить, значит, для начала. Потом, говорил, разбогатею, будем все чин чинарем реставрировать.

— Разбогател, — хмыкнул Дыскин. — Приступим, что ли?

Трофимыч бочком-бочком подобрался к бюро и снова сунул свой длинный нос в пустой стакан.

— Ты чего там все время вынюхиваешь? — подозрительно и довольно нелюбезно поинтересовался Дыскин.

— Да так… — ужасно сконфузился Трофимыч. Лицо его покраснело от смущения, а кончик носа, наоборот, побелел. И тут я наконец вспомнил его.

Дочка Трофимыча, Аллочка, серая мышка, вечно молчаливая троечница, училась со мной в одном классе. Таким и запомнился мне Трофимыч: с красным лицом, на котором выделялся белый, словно отмороженный, кончик острого носа, и с вечным запахом свежего перегара. Матери там, кажется, не было, то ли умерла, то ли делась куда-то от хорошей жизни, но только в школу по вызовам ходил он, и учителя, разговаривая с ним, слегка отворачивались в сторону. Классу к седьмому он пропал, я узнал потом, что Аллочка запретила ему ходить в школу пьяным, а трезвым он, кажется, сроду не бывал.

Впрочем, сейчас он выглядел вполне прилично. Поэтому я, проходя мимо, кивнул и поинтересовался:

— Как Алла поживает?

Он заулыбался во весь рот, сверкнув ровным рядом искусственных зубов, и оттопырил вверх костлявый большой палец.

— Трое внуков! — и вдруг заторопился полушепотом: — А ведь я того… в завязке! Двенадцать годков уже — ни капли! Человек! Как зашился… — он выразительно похлопал себя по пояснице, — так ни-ни!

— То-то, я смотрю, нос у тебя, как у гончей, на запах тянется, иронически протянул Дыскин, один за другим выдвигая ящики бюро, — суешь его в каждый стакан.

— Во-во, — энергично закивал Трофимыч, не заметивший дыскинской иронии. Как завязал я, чой-то нюх у меня на это самое сделался, точно как у собаки. Природа, видать, свое берет. «Пшеничную» от «Сибирской» по запаху отличаю. А уж партейное вино или, к примеру, сухенькое… Там, в квартире-то, где убитый, значит, бутылка красивая была, не видал такой никогда. Вот и сунулся понюхать, — оправдывался он, — а в стакане-то…

— Стоп, — напряженным голосом сказал вдруг Дыскин, выдвигая самый нижний ящик.

Мы все сорвались со своих мест и столпились вокруг. На дне ящика лежал обычный молоток-гвоздодер с резиновой ручкой, на его торце даже невооруженным глазом была видна запекшаяся кровь. Рядом валялась большая связка ключей.

— Вот они, ключики, — неожиданно заблажил в наступившей тишине Панькин. Ну, Малюшко, подлец, ну, ты у меня ответишь по всей строгости!

— При чем здесь Малюшко? — резко повернулся к нему Дыскин.

— А при том!

И быстро, захлебываясь, начал объяснять, что у них в доме на последнем этаже между подъездами специальные коридоры устроены, чтобы, значит, если где-то лифт поломается, можно было через другой подъезд пройти — и не вверх топать, а вниз, но что переходы эти, покуда лифты целы, закрыты обычно, потому как несознательные жильцы спокойно могут там целые склады устроить, загромоздить, сами понимаете, проходы, а пожнадзор…

— Малюшко при чем? — нетерпеливо оборвал этот поток Дыскин.

Малюшко оказался при том, что ключи от всех переходов должны храниться у каждого лифтера и передаваться по смене. Этот же разгильдяй держал их в ящике стола, а поскольку на месте ему, раздолбаю, все время не сидится — то перед подъездом прохаживается, то к кому-нибудь из жильцов зайдет, — ключики у него натуральна стибрили.

— Давно? — деловито поинтересовался Дыскин.

— С неделю, — почесал в затылке домоуправ. — Да вы его, сукина сына, спросите.

— Спросим, — многообещающе ответил Дыскин. И началась привычная суета. Понаехали все те же персонажи — от валиулинских сыщиков до эксперта НТО Гужонкина. Фотографировали, брали пальчики, составляли протоколы осмотра и изъятия. Время от времени задвинутых в угол Панькина и Трофимыча просили подойти, поставить подпись — дескать, лично присутствовали и свидетельствуют. А я стоял в сторонке, смотрел на все это и думал, что на этот раз Витька, кажется, нокаутировал сам себя. Всерьез и надолго. Возможно, так, что уж больше не подняться. Особую роль, конечно, играли эти самые ключики, мне было ясно. Теперь Байдакову могут вменить заранее обдуманное намерение. В убийстве с корыстной целью, отягощенному состоянием опьянения…

В очередной раз поставив закорючку под протоколом, Трофимыч привалился к стене рядом со мной и ни с того ни с сего продолжил прерванную тему:

— Так вот я и говорю, в стакане-то там «Алабашлы» было…

— В каком стакане? — не понял я.

— Ну там, где покойничек, стало быть. В одном портвейн этот, португальский, что ли, как в бутылке, а в другом «Алабашлы», четыре тридцать бутылочка. Тут «Алабашлы» — он ткнул длинным заскорузлым пальцем в сторону Витькиного бюро, — и там «Алабашлы». Меня не запутаешь, нет, — Трофимыч втянул воздух носом, словно еще раз принюхиваясь.

Неисповедимы пути, которыми бегают нейроны по нашим извилинам, или как там это происходит! Почему-то именно сейчас обрела нормальное состояние та мысль шиворот-навыворот, не до конца пришедшая мне в ванной убитого Черкизова. Я, как наволочку, вывернул ее лицом с изнанки и получил нечто готовое к употреблению. Я вдруг снова отчетливо увидел, как Панькин двумя руками проворно крутит краны, крутит и крутит, озабоченно приговаривая: «Хлестало-то небось, хлестало…» И осознал, что если убийство произошло накануне между семью и девятью вечера, то к десяти утра, когда наконец перекрыли стояк, там должно было не просто залить квартиру, там должны были рухнуть потолки в нижней и двух последующих. «Что из этого следует?» — напряженно думал я. А следует из этого, что кто-то входил в квартиру под утро. Заткнул сливное отверстие ванны и до отказа открыл краны.

Для чего? Вероятно, для того, чтобы привлечь внимание к убийству. Зачем еще? Значит, кто-то знал, что Витька совершил убийство, и хотел, чтобы об этом как можно скорее узнали другие. Чтобы Витьку задержали тепленьким, с поличным. И если так, то этот план удался на все сто.

И тут я вспомнил про стакан. Стаканы были одинаковые, чешские, с рисунками старинных автомобилей на стекле. Но, если верить Трофимычу, в одном был португальский портвейн, в другом «Алабашлы». Это если верить… Впрочем, гадать нечего: экспертиза определит, так ли это, без труда. Предположим, определит. Тогда получается, некто, входивший в квартиру под утро, имел от нее ключи — раз, Два — имел стакан с отпечатками Байдакова, который мог подменить на тот, что стоял на столике. Цель? Все та же: как можно скорее свести все нити к Витьке.

Бред. Откуда у него мог взяться именно такой — чешский, с автомобилем стакан, а на нем Витькины отпечатки? Бред! Или не бред?

Если уж додумывать до конца, тот, входивший под утро, мог ведь и деньги, и ключи, и молоток подкинуть в квартиру Байдакова. Тогда Витька вообще не убивал? Я фантазирую. Я фантазирую. Я очень сильно фантазирую.

Но краны? Но стакан? Кому может быть нужен такой наворот? Зачем так сложно? Почему не просто убить? Почему обязательно спихнуть вину на Витьку? Я фантазирую или нет, черт возьми?

Обыск заканчивался. Вещдоки изъяли, подписали протокол. Ушли понятые, уехали валиулинские сыщики.

— Поплыли, чего застыл? — ткнул меня в бок Дыскин. — Больше тут делать нечего, надо только дверь опечатать.

Я вышел на лестничную площадку, чуть не споткнувшись о порог. Кому это могло быть нужно? И зачем? И было ли на самом деле? Ответов я не знал.

6

Заложив руки за спину, Валиулин расхаживал по своему кабинету, нагнув вперед голову, как молодой бычок. Молодой бычок в толстых выпуклых очках.

— Значит, стакан и краны, — повторил он.

Я, сидя в уголочке, согласно кивнул.

— Молодец. Вот только стакан-то у нас, вернее, в НТО, а краны мы уже к делу не подошьем. С кранами ты фраернулся, сыщик, а?

— Я не сыщик, я участковый инспектор.

— Не-ет, — протянул Валиулин. — Ты — сыщик. И я тебя за тем туда и посылал.

— Ты меня не за этим посылал.

— Верно. Я тебя посылал искать мне наводчика. Нашел? Я развел руками:

— Валера, побойся Бога. Я второй день работаю. А тут такие дела…

— Не нашел, — констатировал Валиулин. — И между прочим, если б нашел было бы весьма странно. Тут не два, а двести двадцать два дня искать можно. Ищите и обрящете. Ладно, иди, спасибо за информацию.

Я уже стоял в дверях, когда он вдруг сказал:

— Кстати, паренек твой, Байдаков, уже все вспомнил.

— Как вспомнил? — замер я.

— Очень просто. Написал чистосердечное. Как вывалили перед ним весь букет: купюры, пальчики на стакане, молоток, так сразу и вспомнил.

— И что рассказывает?

— Ну, что. Пили, говорит, вместе. Поссорились — из-за чего, не помнит. Дал ему молотком по голове. Простая такая история. — В голосе Валиулина мне послышалась усмешка.

— А деньги как к нему попали?

— Ключик от сейфа висел у покойного на шее. Оттуда он его и сорвал, даже красный след остался. Кстати, ключик этот нашли у Байдакова в куртке, за подкладку он завалился. Каково, а?

Мне показалось, что Валиулин то ли сам не верит, то ли, наоборот, гордится таким обилием доказательств.

— А ключи от переходов?

— Вот тут отрицает, — Валиулин развел руками. — Тут сам понимаешь: заранее обдуманное. А все остальное — вспомнил. Впрочем, материалы уже у следователя, к нам они больше не относятся.

Я повернулся, чтобы идти.

— Занимайся делом, — сказал мне в спину Валиулин.

Когда я вошел в нашу комнату, маленький, аккуратный Дыскин сидел на своем месте, а напротив него громоздилась огромная молодая девка в каком-то сером балахоне и с папиросой в углу рта.

— Вот, — не сказал, а провозгласил при виде меня Дыскин, указуя на меня перстом. — Вот пришел твой новый начальник. Все как положено: я был к тебе добрый…

— Ты добрый… — успела ядовито вставить девка.

— …а он будет злой. Он тебя в два счета в ЛТП заправит.

— Меня в ЛТП заправить — легче в космос запустить, — хрипло захохотала она сквозь дым и стала загибать пальцы.

— Почки, печень, легкие…

— И вообще весь организм отравлен алкоголем, — закончил за нее Дыскин.

— Чего? — не поняла девка.

— Ничего, — отрезал Дыскин. — Надо будет — и в космос отправим. А покуда для начала лишим материнства — нечего тебе подрастающее поколение отравлять.

— Чего ты меня лишишь? — угрожающе склонилась над маленьким Дыскиным девка, но он не дрогнул. — Я в муках рожала…

— Ты в муках рожала, а он у тебя живет теперь… в муках. Ты подумай, повернулся он ко мне, — мальчишке четыре года, ходит в обносках, весь в соплях, грязный, голодный и почти не разговаривает. Разве что матом.

— Все ты врешь, — пробормотала девка, но Дыскин пропустил ее реплику мимо ушей.

— И вот что, милая, — продолжал он вкрадчиво. — Ежели ты еще будешь по ночам водкой торговать, ты у меня не в ЛТП, а на зону пойдешь, поняла?

— Ты откуда знаешь? — вскинулась девка.

— Эва? — усмехнулся, качнувшись на стуле, Дыскин. — Да об этом полрайона знает!

— Врут! — вдруг истерически заорала она. — Все врут! Наговаривают! Ты поймай меня сперва, потом говори, — и горько заплакала, утирая слезы рукавом балахона.

— Поймаю, — тихо, но очень убедительно сказал Дыскин. — А сейчас пошла вон, последнее предупреждение тебе, ясно?

Девка не заставила повторять дважды, живо подхватилась и выскочила из комнаты.

— Твой контингент, — с удовольствием выговаривая последнее слово, произнес Дыскин. — Веревкина Тамара, возьми на карандашик.

— Я смотрю, тут карандашиков не хватит, — отозвался я, усаживаясь за свой стол и доставая блокнот. — Как бишь ее фамилия?

Затем я раскрыл общую, специально купленную тетрадь и на первом листе записал по памяти все то, о чем меня проинструктировали в райуправлении:

ОСНОВНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ УЧАСТКОВОГО

1. «Охрана общественного порядка». Да-с, любят у нас глобальные задачи. Впрочем, здесь ясно: чтоб было, в случае чего, с кого спрашивать. С меня то есть.

2. «Борьба с пьянством». Ну, тут и Политбюро с Советом Министров не очень-то справляются. Вся надежда на участковых.

3. «Борьба с наркоманией». Нет слов. Хорошо еще не с наркомафией.

4. «Предупреждение правонарушений в быту». Это надо, видимо, так понимать: всем быстренько раздать по отдельной квартире, у склочных баб поотбирать чугунные сковородки, пьяниц — в ЛТП, тогда будет полный ажур.

5. «Борьба с нетрудовыми доходами». Говорили бы прямо: с ночной торговлей спиртным, со сдачей квартир приезжим, с самогоноварением, с чем там еще? С разбоем, с грабежами, хищениями в особо крупных размерах, что ли?

6. «Предупреждение, раскрытие преступлений, розыск». Ну, это хоть родная стихия.

7. «Предупреждение правонарушений среди несовершеннолетних». А специальный инспектор по делам малолеток да еще сыщик при нем на что? Нет, и тут с меня спрос.

8. «Паспортный режим». Наконец-то! Специально для участкового дело — и только для него. А какое живое, какое интересное… Получил сигнал, звонишь в дверь: «У вас посторонние без прописки проживают?» — «Не проживают!» — «А можно зайти в квартиру?» — «Нельзя!» И ведь действительно нельзя. По закону… В крайнем случае, ломишься как медведь…

9. «Разрешительная система». Так, понятно. Оружие — холодное и огнестрельное. Ходить по квартирам охотников, смотреть, как хранятся патроны, порох, есть ли бумажка на каждую двустволку… Проверять сигнальчики бдительных соседей про «грузинский кинжал» на стене.

Что там дальше?

10. «Пожарная безопасность». Охо-хо-хо. Подвалы, чердаки, ящики возле магазинов. Завмаг платит штраф легко, директор РЭУ канючит, валит все на техника-смотрителя, платить ничего не хочет, жалуется начальнику отделения, а там, глядишь, и красный уголок под собрание общественников не даст. Шекспировская драма.

11. «Дознание. Разбор жалоб и заявлений граждан». Это, стало быть, когда «предупредить правонарушение в быту» не удалось.

12. «Работа с ранее судимыми». Как выражается Дыскин, кон-тин-гент.

13. «Борьба с тунеядством». Очень мило. Как я понимаю, главное, чтобы участковый все время был в борьбе. Кстати, тунеядцем у нас по закону считается тот, кто не работает, а извлекает при этом нетрудовые доходы. Но ежели он их извлекает, за это его и надо привлекать. Жить же, то бишь существовать, на средства родителей, жены, любовницы, да хоть друзей-приятелей в нашем правовом государстве не возбраняется.

Я поставил точку. Тринадцать пунктов — нехорошее число. Подумал и добавил:

14. «В». В — могло означать все, что угодно. Например, Валиулин. Или воровство из квартир. А может быть, вольному воля, дуракам рай. Чего, спрашивается, не сиделось мне в юрисконсультах?

Дыскин, который все это время тоже строчил что-то в своих бумагах, оторвал голову от стола и сообщил скучным голосом:

— Забыл сказать. Звонил твой приятель Панькин из стеклянного дома. У них там сегодня собрание жильцов. Просил прийти, рассказать о мерах безопасности против квартирных краж. В девятнадцать ноль-ноль. — И добавил быстро, пока я не успел ничего возразить: — Сам не могу, у меня ме-ро-при-ятие.

Богатое слово, завистливо думал я, складывая бумаги в стол. Почти такое же богатое, как кон-тин-гент. На собрание в ЖСК «Луч» я опоздал. Во-первых, в коридоре отделения меня поймал за пуговицу зам по розыску Мнишин и, пристально разглядывая нагрудный карман моего пиджака, поинтересовался: а) почему я не в форме, б) что это за краны-стаканы такие и почему я со своими стаканами-кранами обращаюсь не к нему, Мнишину, своему непосредственному начальству, а через его, Мнишина, голову куда-то там еще. В обратном порядке я бодро отрапортовал, что: б) к нему, Мнишину, я не обратился исключительно ввиду его, Мнишина, отсутствия на рабочем месте, а дело, по моему разумению, отлагательства не терпело, а) не в форме я потому, что мое служебное время уже закончилось и в отделении нахожусь оттого только, что горю рвением. Вот и сейчас, кстати, спешу на встречу с жильцами микрорайона для профилактической беседы. После чего пуговица была освобождена, а сам я отпущен благосклонным кивком.

Во-вторых, по дороге к стеклянному дому я встретил на улице Сережку Косоглазова по прозвищу Заяц, про которого мне доподлинно было известно, что лет пять назад его укатали на полную катушку за кражи из автомобилей. Сережка, уже, видимо, будучи в курсе моей новой должности, мгновенно, не дожидаясь просьбы, вытащил из-за пазухи справку об освобождении, сообщил, что сейчас хлопочет о прописке, и, не удержавшись, съехидничал, попросил не забывать, заглядывать. Я на полном серьезе пообещал бывать непременно — и почаще. После чего физиономия у него потускнела, а я в уме поставил галочку, что уже начал работу с ранее судимыми.

В небольшом помещении домоуправления было не повернуться. Люди сидели на стульях, стояли в проходах и вдоль стен. Стояли и в дверях, заглядывая друг другу через головы, и я сперва очень удивился такой общественной активности пайщиков. Тем более что невидимый мне оратор бубнил что-то о смете на починку крыши и об озеленении, причем бубнил как-то уж совсем невыразительно, без всякого вдохновения. Я потихоньку стал пробираться вперед. Пайщики пропускали меня нечувствительно, даже не оборачиваясь, взгляды их были устремлены на президиум.

За столом, крытым синим сукном, сидели двое — средних лет молодящаяся женщина, вся обложенная бумагами, в которых она что-то быстро помечала, вычеркивала, а затем перекладывала их судорожно с места на место, и пожилой светский лев, седогривый, со скучающим лицом. Третий, тонкошеий, тот, что бубнил, стоял перед столом с папочкой в одной руке, другой — придерживая постоянно сползающие на нос очки.

— Таким образом, — монотонно бормотал он, глядя в папочку, и слова падали, как дождик по жестяной кровле, — в подотчетном году наши доходы составили семьдесят две тысячи двести пятьдесят шесть рублей восемьдесят четыре копейки, а расходы семьдесят одну тысячу…

Душно было невыносимо. Я увидел, как рядом со мной поднимается со своего стула пожилая дама в кашемировом платке. Лицо ее покраснело, похоже, она была в полуобморочном состоянии. Я галантно подал ей руку, она стала протискиваться к выходу, а я поспешил занять ее место. Рядом со мной сидела очаровательная шатенка лет двадцати пяти. Она повернулась в мою сторону, и я увидел, что ко всему прочему у нее еще и глаза голубые.

— Вам повезло, — окинув меня быстрым взглядом и смешно дернув маленьким носиком, краем губ сообщила шатенка.

— Вы насчет себя? — тихонько поинтересовался я. Она хмыкнула, дав понять, что оценила.

— Насчет себя тоже.

После чего замолчала, но я решил продолжить знакомство.

— Вам тоже повезло.

— Это почему же?

— Еще чуть-чуть, и вашу соседку хватил бы удар.

— Было бы весьма печально, — заметила она саркастически. — Это моя бабушка. У нас с ней родственный обмен.

Я подавленно замолчал. Но она заговорила сама:

— А вы тоже по квартирному вопросу?

— В некотором роде, — ответил я уклончиво.

— Тогда проголосуйте за меня, когда я скажу.

— Не могу, я не член кооператива.

— Вот как? — полуобернулась она ко мне. — Что же вы тут делаете?

У нее, по-видимому, просто в голове не укладывалось, что кто-то может сидеть в такой духоте и слушать эту нуднятину, не будучи кровно в чем-то заинтересован.

Я уже хотел было честно признаться, зачем я здесь, но тут тонкошеий захлопнул папочку, подхватил на лету очки и произнес, заметно повеселев:

— Таким образом, годовой финансовый отчет нашего кооператива предлагаю утвердить. Кто за?

Молчаливый лес рук.

— Кто против? Кто воздержался? Единогласно. Тогда можно переходить к следующему вопросу — жилищному. И тут я с удовольствием передаю слово нашему уважаемому председателю Елизару Петровичу!

Он закончил на такой бравурной ноте, что казалось, сейчас вот-вот сами собой грянут аплодисменты. Но аплодисменты не грянули. Вместо них прошла по рядам легкая рябь, как от дуновения свежего ветра. Кое-где заерзали, задвигали стульями, закашляли. Как говорится, оживление в зале.

Седогривый Елизар Петрович поднялся над столом. Внушительно из-под густых бровей обвел взглядом помещение, словно выискивая скрытых врагов. Я заметил, что аудитория мгновенно затихла, будто загипнотизированная этим взглядом. Не поворачиваясь, Елизар Петрович протянул ладонь, и тотчас же в нее оказался вложен молодящейся дамой, видимо секретарем правления, лист бумаги. Елизар Петрович поднес его к глазам. Елизар Петрович прочистил горло. И произнес:

— Товарищи! — После чего снова внимательно оглядел застывшую перед ним паству. — Друзья мои!

Ей-богу, если бы он добавил к этому: «Братья и сестры!» — я бы не удивился. Но Елизар Петрович уже перешел к делу.

— Перед нами действительно стоит непростая задача. Поэтому я вас всех призываю прежде всего к спокойствию…

Но тут плавное течение его речи было грубо прервано отнюдь не спокойным выкриком из середины зала. Кричала крашеная рыжая женщина лет пятидесяти с пронзительным голосом:

— Вам хорошо быть спокойным, Елизар Петрович, вдвоем с женой в четырехкомнатной! А мы пятый год стоим на очереди!..

Елизар Петрович огорчился этим выкриком чрезвычайно, и это, конечно, отразилось на его лице. Оно страдальчески скривилось, и он даже руки вытянул вперед, подобно миротворцу.

— Погодите, товарищ… э… — он скосил глаза на секретаря, и та прошелестела: «Бурдова», — товарищ Бурдова. Сейчас мы все обсудим по порядку. Поверьте, — тут он даже прижал руку с заветной бумажкой к груди, — правление на предварительном заседании очень тщательно все рассмотрело и взвесило!

— Могу себе представить… — иронически прошептала себе под нос моя голубоглазая соседка.

— Итак, — продолжал Елизар Петрович, удовлетворенный вновь наступившей тишиной, — на текущий момент в нашем кооперативе освободились три квартиры…

— Пять! — выкрикнула с места рыжеволосая. Собрание одобрительно загудело.

— Э… — снова замялся Елизар Петрович, в смятении обернувшись к женщине-секретарю, — я не совсем понимаю, о чем речь…

— Все вы прекрасно понимаете! — проорали откуда-то с задних рядов.

Елизар Петрович поискал глазами крикнувшего.

— Товарищ… э… назовитесь, пожалуйста, и объясните нам наконец, что вы имеете в виду.

Но товарищ назваться не пожелал. Зато из другого угла предложили сочным басом:

— Сами объясните.

Гул нарастал. В воздухе отчетливо запахло скандалом.

— Товарищи, товарищи, — строго повторял Елизар Петрович, стуча карандашом по стакану, но его не слушали. И тогда женщина-секретарь решительно поднялась, одернула жакетку и, подхватив из рук председателя бумажку, начала звонким голосом:

— У нас имеется трехкомнатная квартира № 236, из которой семья Сеньковских выехала на постоянное жительство в США.

Зал мгновенно затих.

— Затем, все вы знаете, что умерла Софья Григорьевна Волкова, она одна занимала двухкомнатную квартиру № 72. И, наконец. Карл Фридрихович Розен оставил нам однокомнатную квартиру № 302, потому что переехал в дом ветеранов сцены.

— Вот эти квартиры, — окрепшим голосом снова вступил Елизар Петрович, нам с вами и предстоит сейчас распределить по справедливости между особо нуждающимися…

— А где еще две? — спросил все тот же сочный бас из дальнего угла.

— Что две? — удивленно спросил председатель.

— Две квартиры! — выпалила рыжеволосая. — Сорок четвертая, Черкизова, и сто шестая, Байдакова!

— Побойтесь Бога, товарищ… э… Бурдова! — умоляюще сложил руки на груди председатель. — Тут такая трагедия… Как говорится, труп еще не остыл… Как вы только можете?

— Я могу, — отрубила рыжеволосая. — Я пятый год жду квартиру, — и вдруг неожиданно для всех разрыдалась. Ее усадили на место, стали успокаивать.

И тут в первом ряду поднялся тонкошеий в очках.

— Даю справку, — перекрикивая шум, звучно начал он. — Мой зять работает в прокуратуре. Так вот, даю справку: Байдаков уже подписал все признательные показания по поводу убийства Черкизова. Так что не беспокойтесь, квартира никуда не денется. В скором времени… Договорить ему не дали.

— Делить, сейчас делить! — кричали со всех сторон.

— Да поймите, — пытался утихомирить мятежную паству совершенно потерявшийся перед лицом стихии Елизар Петрович, — так нельзя! Есть жилищная комиссия, есть правление, они тщательно взвесят и вынесут…

— К чертовой бабушке вашу комиссию, — рыдая, кричала рыжеволосая, — пять лет!

— Мафия, натуральная мафия, — уже в полный голос сказала, обращаясь ко мне, голубоглазая. — Видели когда-нибудь мафию? Вот, пожалуйста… А Елизар у них — крестный папа.

— Вы кого имеете в виду? — поинтересовался я.

— Правление, конечно, кого же еще! Вы думаете, они допустят, чтобы вот так, прямо на собрании, жильцы делили квартиры? Да им легче застрелиться!

— А что они могут поделать в такой ситуации?

— Они все могут. — От злости глаза у нее из голубых сделались серыми. Сейчас объявят, что вопрос не подготовлен и перенесут его на следующее собрание. А следующее — через полгода! Вы думаете, их озеленение волнует? Нет, у них каждый квадратный метр на вес золота! Мне уже два раза в родственном обмене отказывали, каково, а?

— Кто этот, в очках?

— Коз-зленко, заместитель председателя, тоже сволочь, — процедила она сквозь зубы.

Я, признаться, мало что понимал. Только и думал обалдело: «Ну и домик! Не домик, а терем-теремок. По крайней мере, жилищный вопрос стоит не менее остро. Пора, пожалуй, и мне выступить». Я встал и начал пробираться к столу президиума.

— Вы куда? — удивилась моя соседка.

— На борьбу с мафией, — ответил я. Но у самой крытой синим сукном цели мне преградил дорогу узкой грудью заместитель председателя.

— Вы, товарищ, кто будете?

— Я, товарищ, буду ваш новый участковый, — сообщил я, и узкогрудый в буквальном смысле расступился передо мной, ибо мне не удалось зафиксировать, вправо он отступил или влево или просто растворился в воздухе. Но когда я повернулся лицом к залу, он тотчас возник у меня за спиной:

— Слово имеет…

— Спасибо, я сам представлюсь, — через плечо сказал я ему и, оглядев разгоряченные лица рядовых пайщиков, начал как можно спокойнее и добродушнее: — Фамилия моя Северин. Со вчерашнего дня я ваш новый участковый инспектор. Так что, если у кого есть какие проблемы, — милости прошу.

В помещении стало потише. И я продолжал уже жестче:

— Вот тут товарищ Козленко, у которого зять работает в прокуратуре и с такой легкостью делится с домашними служебной информацией, дал справку. Я тоже хочу дать справку. По закону никто у нас не может быть признан виновным иначе как по приговору суда. Вот и в отношении Байдакова придется подождать этого приговора. А потом уж, в зависимости от него, решать вопрос об исключении Байдакова из членов ЖСК и делить его квартиру. Но это так, к слову. Что же касается основной цели моего прихода… — я собрался попросить слова в конце собрания, но речь моя была вдруг прервана самым неожиданным образом.

В задних рядах поднялась дородная, раскрашенная хорошей косметикой дама в черном лайковом пальто нараспашку.

— Минуточку, — сказала она твердым и властным голосом женщины, знающей себе цену. — А почему это вы вообще собираетесь делить мою квартиру?

— Вашу квартиру? — эхом откликнулся Елизар Петрович.

— Ну да, мою, мою. Я жена Байдакова Виктора Михайловича и прописана вместе с ним в сто шестой квартире. — Она щелкнула изящной кожаной сумочкой и извлекла оттуда паспорт. — Желаете убедиться?

При общем немом изумлении она пробралась к столу президиума и выложила на него свой документ. Он принадлежал Скачковой Кире Алексеевне. Я взял его в руки и начал листать. Елизар Петрович и Козленко заглядывали мне через плечо. Ранее Кира Алексеевна была прописана в городе Ростове-на-Дону, ныне, действительно, в квартире своего законного супруга Байдакова В.М. Я перелистнул еще несколько страничек, чтобы взглянуть на штамп о регистрации брака. Он был на месте. В счастливом союзе Скачкова и Байдаков соединились ровно месяц назад.

7

— На, — сказал Валиулин, протягивая мне тощую папочку. — Здесь все, что мы нарыли по делу о квартирах. Связи тех, кого обокрали, где пересекаются, — ну, и так далее.

— А что Байдаков? — спросил я, принимая папку. Валиулин оттопырил нижнюю губу, что отмечало бестактность или бессмысленность заданного вопроса.

— Следствием занимается Степанида. Помнишь такую?

— Помню. Старая грымза. Очень жесткая.

— Мягкий следователь — жареный лед, — изрек Валиулин. — Это только в плохих романах бывает. Если тебя интересуют стаканы — я ей позвонил. Она назначила экспертизу. В том, на котором отпечатки Байдакова, действительно «Алабашлы». В другом — португальский портвейн.

— Ну и?..

— Ну и ничего. Он уже вспомнил, что пришел к Черкизову со своей бутылкой. С ней и ушел.

— Хороший следователь Степанида, — сказал я.

— Хороший, — согласился Валиулин, глядя мне прямо в глаза.

— Что ж он у нее про ключи от переходов не вспоминает? Валиулин пожал плечами.

— Почему верблюд вату не ест? Не хочет. Я хотел напомнить ему про краны, но промолчал. С кранами я, по точному выражению Валиулина, фраернулся.

— Может, еще вспомнит, — меланхолически заметил Валиулин. — К суду поближе.

Я поднялся, чтобы идти. Но Валиулин неожиданно остановил меня:

— Погоди.

Я снова сел. Валиулин, сняв очки, некоторое время тер покрасневшие глаза, потом снова нацепил очки, вздохнул и сказал:

— Ты что думаешь, я всего этого не вижу?

Я молчал.

— Всех этих хвостиков, ослиных ушек? Но ведь так часто бывает, всегда что-нибудь чему-нибудь противоречит. И это сейчас проблемы Степаниды. А мне важно другое.

— Что?

— Ты вот, например, знаешь, кто такой Байдаков? Вместо ответа я пожал плечами. Хвастаться своим прежним знакомством с Витькой сейчас явно не имело смысла.

— Байдаков — шестерка, — продолжал Валиулин, — Катала, мелкий игрочишка в карты и на бегах. Было время, чеки ломал у «Березок», пока их не закрыли. Потом с наперсточниками стал работать, по мелочи, что в руки приплывет. Но всюду на подхвате, потому что пил сильно, и все его подельщики знали, что тип он ненадежный. Портрет ясен?

Я кивнул.

— Теперь, кто такой Черкизов. — Валиулин сделал многозначительную паузу. Черкизов был босс. Четырежды судимый. Насколько нам известно, вор в законе. Причем очень и очень авторитетный. По нашим оперативным данным, один из руководителей организованной преступности в Москве. Ты понял?

Я ничего не понял, и Валиулин, уловив это, посчитал нужным со вздохом объяснить:

— Одна мелкая гадина сожрала другую крупную гадину. И воздух от этого чище стал, и нам с тобой работы поубавилось.

Я молча смотрел ему прямо в глаза, и он наконец отвел их в сторону. Сказал раздраженно:

— Короче говоря, у меня указание больше этим делом не заниматься. Потому что прокуратура считает его достаточно чистым и ясным.

Вот тут я кивнул с пониманием. Указание есть указание. Приказ. Да и в конце концов, убийство — подследственность прокуратуры. А ей виднее. Я взял папку и поднялся со стула.

— Разрешите идти?

Повернулся через левое плечо и вышел почти строевым шагом.

Не мое дело. Так думал я, бредя длинным, тоскливым коридором управления. И Витька Байдаков мне не сват и не брат. Почему я должен портить себе нервы из-за какого-то Витьки Байдакова? Каталы, мошенника да еще и алкаша?!

А вот слева по борту и мой кабинет. Бывший, конечно. Интересно, кто теперь сидит за моим столом? Наверное, Шурик Невмянов. Он всегда хотел к окошку. — К свету тянулся наш Шурик.

Не злобствуй, сказал я сам себе, твердыми шагами проходя мимо двери. Если Шурик сидит теперь за твоим столом, значит, он парень несуеверный. Столик-то как-никак выморочный, меченый столик. Ох и повозили в свое время меня по нему мордой! До сих пор чешется.

За поздним временем в отделение я не поехал, а поехал я домой. Дома я первым делом поставил на плиту чайник, потом наделал себе бутербродов: один с колбасой, другой с сыром, а третий с любимым моим шоколадным маслом, которое вдруг ни с того ни с сего выкинули вчера в молочной. Глядя на этот третий ингредиент, я подумал, что бытие наше все-таки не без маленьких радостей и что вообще жить надо сегодняшним днем, а не переживать по новой прошлые неприятности и тем паче не искать на свою филейную часть новых. Делом надо заниматься, сказал я сам себе и желательно делом посильным, чтоб, значит, было это дело по моим, участкового инспектора Северина, слабым силам — и никак не больше. Потому что достаточно повозили означенного инспектора, а в те поры старшего оперуполномоченного угрозыска Северина мордой об стол. Хватит.

Чайник, молодецки свистнув, начал плеваться кипятком. Я обошел его с тыла и ухватил за ручку старой дедовской, прожженной во многих местах рукавицей. Замечательно! Стол накрыт, чай заварен. Усевшись на табуретку, я откусил от бутерброда с колбасой и раскрыл принесенную от Валиулина папку. Так, что тут у нас есть? Есть тут у нас схемка. Нет, это не схемка, это схемища! Кружочки, квадратики, черточки, стрелочки… Тут, похоже, и впрямь фамилий сто. И какие, однако, сидят в отделе у Валиулина каллиграфы! При мне таких не было. Интересно, он специально для меня эту красоту на ксероксе перегнал или она у него уже запущена в массовое производство? Ну-с, схема… Схему мы покуда отложим в сторону, кавалерийским налетом нам с ней не разобраться, тут, как говорится, надо войти в материал. Что в папочке дальше? Так, протоколы осмотра мест преступления, списки похищенного, все тоже отксерено. Оч-чень хорошо! Больше ничего? А, вот в самом конце замечательный документ, специально для начинающих, то бишь для меня: список, владельцев обчищенных квартир вместе с адресами. И что хорошо — потерпевшие идут, так сказать, в порядке поступления. Где тут мои голубчики? Ага, вот! Номер третий. Казарян Артур Викторович, проживает в доме, построенном то ли МИДом, то ли Министерством внешней торговли, вон его в окошко видно, двенадцатиэтажная башня. Номер восьмой, Таратута Олег Петрович, стеклянный дом. И номер шестнадцатый — Полева Маргарита Александровна, там же.

Приступим. Я пододвинул к себе телефон и в строгом соответствии с нумерацией начал с Казаряна. Артура Викторовича не оказалось на месте, отсутствовала также и его супруга. Все это мне сообщил осторожный женский голос, который, кажется, ни на йоту не поверил мне, что я действительно участковый, но с тем большей настойчивостью дал понять: в квартире живут, квартиру охраняют. Как участковый я был доволен, как сыщик — не слишком.

Следующим шел у меня Таратута Олег Петрович, который сам взял трубку.

— Участковый? — он говорил быстрым и нервным голосом, словно куда-то торопился. — А что, нашли чего-нибудь? Или кого-нибудь?

— Нет, — вынужден был признать я. — Пока нет. Но мне бы хотелось с вами встретиться, побеседовать.

— Встречайтесь, — согласился он. — Пожалуйста. Когда?

— Я бы мог сейчас, например…

— Хорошо. Жду, — отрезал он и, не дождавшись ответа, положил трубку.

Но прежде чем уйти, я набрал номер Маргариты Александровны Полевой. После двух или трех гудков в трубке вдруг что-то щелкнуло, зафонило, и внезапно приятный женский голос произнес:

— Здравствуйте! С вами говорит автоматический секретарь. В данный момент хозяев нет дома. Если вы хотите оставить им какое-либо сообщение, начинайте говорить после звукового сигнала. В вашем распоряжении одна минута…

«Би-ип!» — мелодично пропела трубка, и я положил ее на рычаги. Передавать неведомой Маргарите Александровне мне пока было решительно нечего. Вот только голос этого автоматического секретаря показался чем-то знакомым. Но чем именно — я сказать не мог.

Таратута широко распахнул передо мной дверь, но почему-то не отодвинулся в сторону, чтобы пропустить меня в квартиру, а остался стоять, держась за притолоку и молча меня рассматривая. Был он высокий и тощий, с всклокоченными волосами, а больше я в полутьме прихожей ничего разглядеть не мог. Стояние наше друг против друга затягивалось сверх всяких границ, и я сказал, в основном, чтобы прервать молчание:

— Здравствуйте. Олег Петрович?

— Здорово, — неожиданно ответил он. — Я, я Олег Петрович… — И, наконец посторонившись, махнул вялой рукой. — Заходи, чего стоишь…

Я зашел. Из маленькой прихожей мы сразу попали в большой холл, из которого в разных направлениях вели четыре или пять дверей, все, кроме одной, прикрытые плотно. Тяжелыми шагами хозяин направился к этой незапертой, я последовал за ним и оказался, вероятно, в гостиной: большой полукруглый диван, кресла в углах, громадный японский телевизор и горка с хрусталем и фарфором утверждали меня в этой мысли.

— Садись, — кивнул Таратута на кресло и сам упал напротив. — Рассказывай, чего надо.

Теперь я мог его наконец рассмотреть. Лицо у него было, как спущенный мячик, деформировано в самых неожиданных местах. Нос, губы и подбородок ехали куда-то в разные стороны, иногда он собирал их на одной линии, но они тут же опять расползались кто куда.

— Давай, давай, излагай, — подбодрил он меня.

— Что же это вы, Олег Петрович, — начал я заготовленную речь, слегка, конечно, этим «тыканьем» шокированный, но решив не обращать внимания. Приходит к вам незнакомый человек, называется участковым, вы его в дом пускаете, а удостоверения не просите. Ведь вас, кажется, недавно обокрали? Надо бы соблюдать осторожность!

Он чуть подался вперед, ко мне, хотел, кажется, привстать, но повалился обратно в кресло. Части лица его снова пришли в движение, он широко взмахнул рукой и сообщил:

— А нечего у меня больше красть. Все унесли. Он снова безуспешно попытался побороть земное притяжение, и тут я с ужасом понял, что Олег Петрович Таратута вдрызг пьян. Удачный момент я выбрал для проведения профилактической работы! Не говоря уж о моих других далеко идущих планах.

— Уперли все подчистую, — помрачнев, продолжал он.

— Всю технику, видео-шмидео, лазерные-шмазерные… — Таратута икнул, извинился и помрачнел еще больше. — Все диски, все кассеты… Вот только телевизор не осилили, здоровый очень…

В эту секунду в холле стукнуло, потом что-то шлепнулось — звук был такой, будто груду мокрого белья шмякнули об пол, и я краем глаза увидел, как мимо раскрытой двери промелькнуло белое, голое, с большой грудью, в одних трусиках, а может, и без них. Олег Петрович вскочил с совершенно неожиданной прытью, захлопнул дверь и подпер ее спиной. Сделалось неловкое молчание, и я спросил, показывая на три видеокассеты, стопкой лежащие на верху горки:

— А что ж эти не взяли?

— Этих не было, — произнес, проследив за моим взглядом, Таратута и, пройдя вихляющей походкой через всю комнату, как бы между прочим сгреб кассеты, поискал глазами и сунул их в нижний ящик серванта. — Давал смотреть. Теперь вернули.

Тут дверь снова приоткрылась, кто-то сунулся в комнату, из холла послышался звук необычайно звонкого шлепка, там захихикали. Таратута бросился на дверь, как на амбразуру, и снова заслонил ее спиной. Я понял, что мне тут делать больше нечего, и поднялся.

— Айн момент, — пробормотал он, поняв мои намерения, и, пятясь задом, выдавил себя в дверь, плотно притворив ее за собой. Оттуда доносилось какое-то бубнение, потом чей-то высокий голос, затем все стихло. Интересно, думал я, за каким чертом он меня пригласил? Спьяну, что ли?

Наведя порядок, Таратута пригласил меня на выход. И я, вдруг разозлившись от всего происходящего, уже в прихожей взял да и спросил его напрямую:

— А вы сами, Олег Петрович, что думаете по поводу кражи? Может быть, у вас незадолго до нее бывали в доме малознакомые люди? Ну, женщины, например?

Он привел детали своего лица в относительное соответствие, с шумом втянул воздух и ответил:

— Малознакомых женщин не держу. Все проверенные. — И добавил, поминутно оглядываясь: — Вы звякните на днях, поболтаем. А то… видите… не дают сосредоточиться!

Я вышел на улицу совершенно раздосадованный. Казарян отсутствует, Таратута просто в некондиционном состоянии, у Полевой к телефону подходит какой-то механизм.

Не люблю, когда с самого начала все идет кувырком. Примета плохая. Надо переломить невезение. Я заглянул в тетрадку: Маргарита Александровна Полева проживала рядышком, буквально через два подъезда. Я шел туда наобум, даже не перезвонив еще раз предварительно. И как бывает, удача ждала меня там, где я не ждал ее никак.

Передо мной на пороге стояла Лялька. Лялька Прекрасная, Лялька В Гневе Ужасная, Лялька еще Бог знает какая… И было на ней черное шуршащее платье, и туфельки на стройных ногах были лаковые, блестящие, и в ушах у нее сверкало, и на шее у нее неземным светом переливалось. И пахло от нее французскими духами, и смотрела она на меня, сдвинув свои смоляные брови, будто ждала, что я сейчас скажу: «А вот точить ножи-ножницы!» Такая у меня теперь работа, подумалось мне. Звонить в чужие двери и, стоя на пороге, объяснять, кто я такой. Даже Ляльке.

— Ты?! — вглядевшись, с безмерным удивлением вскрикнула она.

— Я, — пришлось подтвердить. — Ваш участковый.

— Брось, — хохотнула она, хватая меня за рукав и затаскивая в квартиру, вечно ты со своими шуточками. Да заходи же, чего встал! Лерик! — кричала она через плечо. — Иди скорей, смотри, кто пришел!

— Погоди, — останавливал я ее, — погоди. Я туда попал? Мне нужна Полева Маргарита Александровна.

— Туда, туда! — подтверждала она. — Марго — это моя мачеха, на нее квартира записана. А живем мы. Да Лерик же! — уже сердито прикрикнула она и даже ногой притопнула.

И Лерик выплыл из-за поворота коридора, как большой красавец-теплоход: сверкая линзами затемненных очков над пышными пшеничными усами, в роскошном сером костюме, при вишневом в крапинку галстуке.

— Ба! Какие люди! — воскликнул он и с ходу полез целоваться. От него приятно пахло хорошим мужским одеколоном.

Через полчаса я был в курсе всего. Правда, первые пятнадцать минут пришлось потратить на то, чтобы убедить их в том, что я действительно участковый.

— Погоди, — недоумевал Лерик, — ты же был, кажется, какой-то шишкой на Петровке!

Я терпеливо объяснял, что и шишкой особой не был, и поперли меня оттуда с треском, а почему поперли — разговор долгой, да и неинтересный.

— И вообще, — сказал я, — вы, кажется, куда-то собираетесь. Не отложить ли нам вечер воспоминаний до другого раза?

— Ни в коем случае! — торжественно провозгласил Лерик. — Мы идем в гости, а там без нас не умрут. Ни за что тебя не отпущу без рюмки коньяку! Хотя бы символически!

А Лялька уже несла коньячок и звенела уже хрустальными рюмками, и сами собой появились на столе икорка, и лимончик, и крабы в мисочке, и какая-то нежная до прозрачности рыбка на блюде…

— Да-а, — произнес я, оглядывая все это благолепие. — Похоже, все-таки, продовольственная проблема может быть решена в одной отдельно взятой семье. Позвольте осведомиться: уж не японская ли филология поставляет на ваш стол этакие разносолы?

— Порвато и растоптато, — хохотнул Лерик, разливая коньяк. — Видишь ли, японская филология слишком хрупкая и нежная вещь, чтобы кормить такого троглодита, как я. Как сказал поэт: «Вьюнок обвился вкруг бадьи моего колодца. У соседей воды возьму».

Мы выпили.

— Так-так, — сказал я, подцепив на вилку кусок рыбы. — И где же, если не секрет, ты теперь берешь… воду?

— Никаких секретов, — сообщил Лерик. — Мы — дети времени. Я, например, цивилизованный кооператор.

— Если ты Цивилизованный, не хватай рыбу руками, — встряла Лялька.

— Па-ардон, — сказал Лерик, облизывая кончики пальцев.

— И чем конкретно ты промышляешь? — поинтересовался я.

— Широкий профиль, — объявил он. — Комиссионная торговля, посреднические операции, общепит… ну, много чего еще.

— Так это, стало быть, не Полеву Маргариту Александровну, а тебя обнесли этой зимой?

— Меня, — беспечно махнул рукой Лерик. — Нажито махом — прожито прахом.

— А что забрали?

— Шубу Лялькину, кое-какие цацки, но не все, главное в тайнике лежало, не нашли. Видео, конечно, кассет штук пятьдесят — все, что было…

— Шубу жалко, — вздохнула Лялька.

— Купили ж тебе новую! — удивился Лерик.

— Старая лучше была! — капризно заявила она.

— Прорва какая-то, а не баба, — пожаловался мне Лерик со смехом. — Только не спрашивай меня, кто знал про то, что мы на два дня сматываемся в Домбай. Твои дружки меня этим вопросом замучили. Да сто человек знали!

Он налил еще по одной. И вдруг замер с бутылкой в руке:

— Слу-ушай, а может, мне тебя к нам на работу взять?

— В каком качестве? — полюбопытствовал я.

— Да все в том же! Нам охрана нужна — во как! Лезет, понимаешь, всякая шпана. Да и не шпана тоже… — Он помрачнел и взглянул на часы. — Это дело надо обмозговать. Все. Нам пора. Ляля, ты готова?

На улицу мы вышли все вместе. Лялька, кинув в мою сторону быстрый взгляд, уселась за руль серой как сумерки «волги», Лерик, пыхтя, втиснул свое грузное тело на переднее сиденье. Я сделал им ручкой. Они в ответ обдали меня облаком выхлопных газов. Я повернулся и пошел домой. Дела на сегодня закончены. Какие, однако, дистанции, размышлял я, лежат иногда между прошлым и настоящим. Неужели это Лялька и Лерик? Неужели это я?

Ну, так или иначе, а у меня появляется шанс поближе познакомиться кое с кем их тех, кто на валиулинской схемке обозначен безликими кружочками и квадратиками. И моя работа — в том, чтобы этот шанс не упустить.

8

— К тебе посетитель, — сказал мне дежурный капитан Теплушко, когда следующим утром я входил в отделение. — Там, возле кабинета.

В коридоре было полутемно, я разглядел только, что на стуле в распахнутом пальто сидит, сгорбившись, немолодой человек, сидит, опершись двумя руками на палку, устроенную между колен.

— Здравствуйте, — сказал я, гремя ключами. — Сейчас, минуточку. — Отпер дверь и пригласил: — Проходите, пожалуйста.

Он шагнул из полутьмы на свет, и я обмер: передо мной стоял покойник Черкизов из сорок четвертой квартиры.

Видимо, чувства мои были хорошо видны на моем лице, потому что визитер грустно усмехнулся и сказал:

— Не волнуйтесь, я всего лишь его брат… Черкизов Арсений Федорович.

Я перевел дух и предложил гостю присесть, но тот остался стоять, опираясь на палку.

— Видите ли, — сказал он, — у меня, собственно, предложение сходить вместе в квартиру брата. Быть может, я бы подсказал вам, что из вещей пропало… Кроме меня, у него других близких людей не было.

Вспомнив валиулинскую информацию о покойном Черкизове, я задумался над предложением Черкизова-живого. Черт его знает, что за человек. Хорошо бы взять с собой Дыскина, но его как на грех нет. Ладно, решил я, обойдусь на крайний случай Панькиным.

Тут же, набрав панькинский телефон, я с ним договорился, что мы будем через десять минут, попросил захватить ключи от сорок четвертой. И мы двинулись. Черкизов-второй всю дорогу молчал, только возле самого дома подал голос:

— Дверь пришлось ломать?

Я объяснил, как было дело. Он понимающе кивнул.

Панькин, ждавший нас внизу, хоть я и предупредил его заранее, тоже вздрогнул при взгляде на Арсения Федоровича и пробормотал:

— Ну и ну…

Когда, сорвав печати, мы вошли в квартиру, Черкизов на секунду замер в прихожей, словно не зная, куда идти сперва. Потом мельком заглянул в гостиную и, стуча палкой, прошел в спальню. Мы следовали за ним по пятам.

Остановившись на пороге, он сразу увидел снятую со стены и прислоненную к кровати картину и распахнутый настежь сейф. Сбоку я следил за его лицом. Он смотрел молча, только подбородок его чуть-чуть подрагивал. Но когда он заговорил, голос у него был ровный.

— Там, конечно, ничего не было? — произнес он, ткнув рукой с палкой в направлении сейфа.

— Да, — сказал я, решив, что прилипшая к задней стенке двадцатипятирублевка вряд ли его интересует. Но, в свою очередь, спросил:

— А что ваш брат там хранил?

— Деньги, — помедлив, ответил Черкизов и добавил уже решительней: — Только деньги, он не любил связываться со сберкассами.

— А… много? — поинтересовался я.

— Не знаю, — развел руками Арсений Федорович, и в этот момент мы с ним встретились глазами. И по его глазам я понял, что он знает, что я знаю, кем был его брат. Мы играли в гляделки не больше секунд двух-трех, после чего Черкизов повернулся и пошел в первую комнату.

Остановившись на ковре посреди гостиной, он медленно оглядел все вокруг. Подошел к финской стенке, раскрыл одну пару створок и почти сразу закрыл обратно. Отворил дверцы платяного шкафа, с полминуты изучал его содержимое, провел рукой по висящим на вешалках рубашкам и костюмам. Мне показалось, что все это он делает как-то не так, как должен делать человек на его месте. Что на самом деле не волнует его, целы ли костюмы покойного. Да скорей всего и не знает он, сколько их там было! Он, казалось мне, уже видел то, ради чего пришел сюда, и сейчас только доигрывает взятую на себя роль. Надо думать, его интересовал сейф.

Черкизов закрыл шкаф, подошел к дивану и опустился на него. Небрежно перебрал журналы на столике, заглянул на его нижнюю полку, сунул туда руку и извлек, как мне сперва подумалось, толстую большую книгу в кожаном переплете.

— Вот они… — каким-то потеплевшим голосом произнес он, раскрыл книгу, и я увидел, что это не книга, а альбом с фотографиями. Черкизов перевернул пару картонных страниц и вдруг позвал:

— Подойдите, пожалуйста!

Мы приблизились и заглянули через его плечо. Ничего необычного. Пожелтевший снимок, на котором двух мальчиков лет шести в одинаковых матросках обнимает за плечи красивая молодая женщина.

— Невозможно отличить, кто где, правда? — с улыбкой спросил Черкизов, а я не к месту подумал, что один из этих симпатичных малышей станет вором в законе. Кстати, мне еще не известно, кем станет второй.

— А это наша мама, — продолжал Арсений Федорович.

— Ее чуть ли не единственный снимок, — голос его дрогнул, и он резко захлопнул альбом. — Она очень рано умерла.

Черкизов встал, постоял молча, касаясь альбома двумя пальцами, и не попросил, а, скорее, констатировал:

— Вы позволите мне его забрать… Это память.

Признаюсь, я слегка замешался, но Панькин выручил:

— Не положено, — развел он руками. — Пройдет полгода — хоть все забирайте.

— Ну что ж, — неожиданно легко согласился Черкизов. — На нет суда нет.

— Ага, — подтвердил Панькин. — Да вы не волнуйтесь, здесь целее будет.

Над моим столом была приколота записка:

«Тебя искал председатель ЖСК „Луч“ Кадомцев Елизар Петрович. Оставил телефон, просил связаться. Де Скин».

Самого «Де Скина» нигде поблизости не было, а жаль. Я нуждался хоть в какой-нибудь предварительной информации. Впрочем, мне тут же пришло в голову, где я могу ею разжиться.

Для начала меня на мой звонок заливисто облаяли через дверь. Потом женский голос поинтересовался: «Кто?» Я назвался, мне открыли, и передо мной предстала давешняя голубоглазая шатенка в длинном, до полу, белом махровом халате. Вокруг нее очень живописно скакал черный как смоль стриженый пудель. Она стояла на пороге и удивленно рассматривала меня.

— Здравствуйте, Марина Львовна, — сказал я. — Вы меня пустите или вам сейчас неудобно?

— Удобно. — Дверь открылась шире. — Только я не понимаю, как это вы меня так быстро нашли? Я ведь вчера не представилась… Ах да! — засмеялась она. Вы же участковый!..

— Дедуктивный метод здесь совершенно ни при чем, — заметил я, проходя в прихожую. — Просто вчера, когда голосовали за ваш обмен, назвали фамилию, имя, отчество и даже номер квартиры.

— Вот оно что, — протянула она, как мне показалось, разочарованно. — Ну, все равно, проходите. Не знаю только, зачем я могла понадобиться участковому? Потому что живу здесь без прописки? — это уже было добавлено кокетливо.

— Да живите, где хотите, — махнул я рукой. — Тем более что вы ведь, кажется, совершили наконец свой родственный обмен? Поздравляю. Только почему все-таки с третьей попытки?

Мы прошли в комнату и уселись в низенькие кресла у журнального столика. Она пододвинула мне пепельницу.

— Если хотите курить — пожалуйста. Кофе?

— С удовольствием.

Через несколько минут она принесла с кухни поднос, на котором дымились две чашки кофе, стояли сахарница и вазочка с печеньем.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — сказал я, закурив сигарету и пригубив горячий кофе. — Почему с третьей попытки?

— Я же вам еще вчера объяснила. Тут натуральная мафия, У них на учете каждая квартира, которая может освободиться в перспективе. Это же валюта! А бабушка у меня старенькая и очень больная.

— Вы что хотите сказать — они взятки берут?

— Разумеется! Только не деньгами.

— А чем? Борзыми щенками?

— Вроде того. Козленко, например, за то время, что заместительствует, две книжки выпустил — он критик театральный. И дочь его, поразительно бездарную девку, в аспирантуре оставили. У нас, если кто активно изображает деятельность в правлении, то, значит, чего-то ему нужно: квартиру или там диссертацию.

— А что нужно Елизару Петровичу?

— Черт его знает, — впервые задумалась она. — Как будто все у него есть. Доктор технических наук, дача в Апрелевке, квартира четырехкомнатная… Я там не была, но рассказывают, у него миллионная коллекция старинных икон. Разве что… Год назад он пробил однокомнатную дочке директора торга. Наши повозмущались, да скоро перестали, когда всех пайщиков прикрепили к столу заказов. Болтают, что сам Елизар Петрович теперь без балычка или семужки не сидит.

— Откуда у вас такая бездна информации? — поинтересовался я.

— Так ведь я тут с самого рождения живу. А дом-то стеклянный, все насквозь видно, — засмеялась она. Я допил кофе и поднялся:

— Спасибо. Вы мне позволите обращаться к вам за справками?

— Бога ради, — ответила она и вдруг сдвинула брови, спохватилась: — А, собственно говоря, зачем вы приходили?

— За чем приходил — то и получил. Теперь буду знать, что поделывает местная мафия, — ответил я. И, вспомнив дежурного, по отделению капитана Калистратова, заметил уже в дверях: — Мафию вы не видали…

Елизар Петрович Кадомцев принимал гостя в своем кабинете. И хотя гость был всего лишь участковый инспектор, ему оказывали максимум внимания. Предлагали липтоновский чай, французский коньяк, но гость от всего отказывался и только по сторонам головой вертел: все стены в комнате были завешаны великолепными иконами.

— Воров не боитесь? — спросил я.

— Боюсь, — честно ответил Кадомцев. — Человек, владеющий собственностью, всегда уязвимей нищего: ему есть что терять. Что ж мне их теперь, в речку выкинуть? Это они сейчас подорожали, а когда я их собирал, никто не интересовался. Вот эту Неопалимую Купину я лет тридцать назад выменял на бутылку водки. А сейчас она стоит тысяч тридцать — шестнадцатый век!

— Водка тоже подорожала, — заметил я.

— Да, — скорбно изломал густые седые брови Елизар Петрович и вдруг сказал ни к селу ни к городу: — Как вы думаете, сколько эта… э… Скачкова! Сколько эта Скачкова заплатила Байдакову за фиктивный брак? Какие сейчас расценки?

— А вы уверены, что брак обязательно фиктивный?

— А вы — нет?

Я вспомнил грязную, захламленную квартиру Витьки, в которой не было ни следа присутствия женщины, и вынужден был признаться, что тоже уверен. После чего сказал:

— Насколько я понимаю, вы меня пригласили, чтобы я помог вам доказать эту самую фиктивность. Если так, то хочу предупредить сразу: это не входит в мои обязанности.

— Вы очень проницательны, — произнес он, пристально меня рассматривая. Мне кажется, мы с вами поладим. Я думаю, нашей бухгалтерии не составит труда выписать вам премию. Рублей пятьсот вас устроит?

— Нет, — вздохнул я. — Боюсь, Елизар Петрович, вы меня неверно поняли. Никаких премий мне не надо. Мне не деньги нужны, а время. Поэтому я вам не могу обещать быстрых результатов.

— Но вы это сделаете? — спросил приунывший было, но затем воспрянувший председатель.

— Постараюсь, — ответил я. В конце концов, такой ответ меня ни к чему не обязывал.

— Ну и отлично, ну и ладушки! — заулыбался Елизар Петрович. — А то ведь посудите сами, в каком мы дурацком положении: Байдаков в тюрьме, увидеться с ним нам нельзя. А эта дамочка, можете не сомневаться, уже завтра въедет в квартиру — и мы ее потеряем! Я квартиру имею в виду, — пояснил он. И продолжал: — Подумать только: три недели, как прописана в Москве, а уже на тебе — роскошная двухкомнатная! Это при том, что у нас огромная очередь нуждающихся! Вы меня понимаете?

Я кивал, что да, понимаю. Хотя, как ни старался, не мог найти в своей душе и капли сочувствия к попавшему в «дурацкое положение» председателю. Особенно в свете ретроспекций голубоглазой Марины. Откровенно говоря, мне совершенно не хотелось заниматься этим склочным делом, таскать из огня каштаны для правления кооператива «Луч». И уж тем более я не желал заниматься этим в порядке частной инициативы. Поэтому сказал:

— Вот что. Вы напишите официальное заявление нашему начальнику отделения с просьбой помочь. И если он распорядится…

Авось Голубко не захочет лезть в это дело. Но председатель мой неожиданно повеселел. Интересно, подумал я, он уже знает, кому отдаст эту квартиру?

— Чудненько, чудненько, — пел он. — Нет, теперь я вас так просто не отпущу ни за что! — Лев тряхнул своей седой гривой и, не вставая с кресла, открыл бар. В глазах зарябило от сверкающих бутылок. Здесь были джин, виски, коньяк, шампанское, еще какие-то вина в глубине, но не они привлекли мое внимание. На отдельной полочке стояли рюмки с бокалами. И среди них, в первом ряду, оттеснив назад хрустальную посуду, красовались чешские стаканы со старинными автомобилями на боку. Ровно пять штук.

Остаток дня прошел в рядовых дурацких хлопотах. Я ругался с главным инженером РЭУ по поводу незапертого подвала. Навещал Сережку Косоглазова по кличке Заяц, которого застал дома на диване с газетой в руках, что радовало и огорчало одновременно: с одной стороны, Сережка ничем предосудительным не занимался, с другой — на работу устраиваться тоже не торопился. С гражданином Косоглазовым была на этот предмет проведена соответствующая беседа. Потом я вел прием граждан — две склоки в коммуналках, одна драка между разведенными мужем и женой, одно слезное заявление с просьбой хоть что-нибудь сделать с внуком пятнадцати лет, который через день дома не ночует. Потом… потом я инструктировал дружинников… Нет, сначала я созванивался с райэнерго насчет фонаря возле стеклянного дома, а уже потом занимался с дружинниками — и все это время посреди бесконечных этих забот у меня перед глазами нет-нет да и вставали эти чертовы стаканы.

Случайность? Или не случайность? И только к вечеру, устав до свинцовой тяжести в скулах, решил: ну их к черту, пускай будет случайность! Потому что все равно прокуратура считает дело «чистым». Потому что даже Валиулин не хочет в него лезть и им заниматься. Потому что, в конце концов, и впрямь кровь убитого вора в законе Черкизова не вопиет ко мне об отмщении, а Витька Байдаков тоже не вызывает симпатий. Так что плюнуть, растереть и забыть.

Но плюнуть оказалось не так-то просто. Когда уже в потемках я добрел до отделения, дежурный, увидев меня, сказал:

— Зайди к начальнику, он тебя искал. Через пять минут я узнал, что недооценил энергичного председателя стеклянного дома.

— Обложили, понимаешь, — недовольно гудел Голубко. — Не успели от них заявление принести — звонок из исполкома, звонок из райуправления… — Он швырнул мне через стол бумажку, на которой я разглядел гриф ЖСК «Луч». Сделай что-нибудь, чтоб они от нас отстали!

С тяжелым вздохом я взял письмо и покорился судьбе.

9

Лицо у Байдакова было мятое, как подушка. Он сидел передо мной на стуле, аккуратно положив ладони на коленки, и смотрел в угол. В углу было навалено черт-те что: ломик, ржавое ведро, лепная рама без картины, большой моток толстого каната, японский телевизор и охотничье ружье. Все это были вешдоки по разным делам, не поместившиеся в следовательский сейф. Разговор не клеился. Не зря, ох не зря Степанида в ответ на мою официальную просьбу разрешила встретиться с Витькой не в изоляторе, а не поленилась вызвать его в прокуратуру! Теперь она сидела, как штырь, между нами, и наша с Байдаковым беседа выглядела не более связно, чем куча разнородных вещей в углу.

— Ну так где ты все-таки с ней познакомился? — не то во второй, не то в третий раз спрашивал я.

Витька делал вид, что глубоко задумывается, потом переводил на меня бесстыжие глаза и говорил:

— Вроде в кабаке. А может, нет. Может, на улице. Не помню я. Амнезия, — он постучал костяшками пальцев по голове. — Вон, хоть у гражданина следователя спросите.

— Прекратите паясничать, Байдаков! — оторвавшись от своих бумаг, вмешалась вдруг Степанида. — Экспертизой установлено, что у вас имела место временная амнезия на почве большой дозы алкоголя. А все остальное вы прекрасно помните! А если нет, — она резко поднялась из-за стола — маленькая, сухонькая, вся как будто начиненная изнутри сотнями пружинок, прошлась стремительно по кабинету и остановилась перед Витькой, уперев руки в бока и слегка наклонив голову, словно собиралась его боднуть, — если нет, так я вам напомню! Вы заключили фиктивный брак с гражданкой… — Она вопросительно повернулась ко мне.

— Скачковой, — подсказал я, ошеломленный этой столь же бурной, сколь и неожиданной поддержкой.

— …с гражданкой Скачковой, — напористо продолжала Степанида. — Заключить заключили, но денег всех не получили, только аванс. Так?

Она попыталась заглянуть Байдакову в глаза, но тот отвел взгляд.

— Так! — удовлетворенно сказала Степанида, расценив Витькино молчание как знак согласия. — А все деньги вы должны были получить потом, когда разведетесь и разменяете вашу двухкомнатную на две однокомнатные. Много денег! Интересно, на чем вы сошлись? Двадцать тысяч? Двадцать пять? Впрочем, это неважно теперь, — резко сбавив тон, она повернулась к Витьке спиной и прошла на свое место.

— Почему это неважно? — вдруг подал голос Байдаков.

— Потому неважно, — скорбно поджав губы, ответила Степанида, — что после приговора суда вас выпишут с занимаемой площади и вашей, так сказать, супруге достанется вся квартира целиком. Бесплатно! — Она аккуратно завязала тесемки на папке «дела», сунула ее в сейф и добавила раздумчиво: — Статья у вас, Байдаков, сами знаете какая. Даже если не расстреляют, срок большой. Эта Скачкова очень просто может оформить с вами развод, тогда вам вообще претендовать будет не на что.

Витька сидел понурившись. А Степанида поизучала с полминуты его лысеющую макушку и влупила напоследок:

— Не забудьте про темпы инфляции. Когда вы освободитесь, эти двадцать тысяч могут стоить меньше, чем сейчас двести рублей.

Она закрыла сейф, повернула ключ в замке и бросила на меня нескрываемый победный взгляд, который читался однозначно: вот, мол, как надо работать! После чего пошла к двери, сказав на прощание:

— Ну, это все не мое дело. Разбирайтесь сами. Я скоро вернусь.

Ай, хороший следователь Степанида Федоровна Степанова! Умеет, ох здорово умеет все расставить по полочкам! А как красиво, почти театрально вышла она в последний момент, оставив нас разбитыми наголову: Байдакова — несокрушимой логикой рассуждения, меня — блестящим примером ведения допроса!

Не знаю даже, как и объяснить ход своих дальнейших мыслей. Собственно, мыслей во множественном числе не было, была одна мысль: никогда больше такой шанс мне не представится. Дурацкая история. Ведь совсем недавно я, кажется, сам себе очень убедительно растолковал и доказал, что незачем мне лезть в это дело. Почему же тогда я наклонился к Витьке и сказал быстрой скороговоркой, что времени у нас мало и чтобы поэтому он слушал меня внимательно, а отвечал быстро? Не знаю…

Байдаков поднял на меня удивленные глаза, его явно поразила происшедшая со мной перемена. Она и меня самого поразила. Я сказал:

— Вот что, милый друг. У меня есть предположение, что тебя элементарно подставили: и деньги тебе подложили, и молоток, и все остальное. Но доказать я пока ничего не могу, понял? Я не знаю, ни кто это сделал, ни зачем. Может быть, все дело в этой твоей квартире, в этих двадцати или скольких там тысячах…

— Тридцать, — севшим голосом вставил Байдаков.

— Тем более, — отреагировал я. — Поэтому быстро отвечай на мои вопросы. Кто тебя свел с этой Скачковой?

Он колебался не более секунды.

— Генка Шкут, адреса у меня нет, только телефон. Я больше ничего расспрашивать не стал, только записал телефон в блокнот.

На какое время вышла Степанида? Сколько у меня минут? Три? Пять?

— Второе. С кем ты пил в тот день?

Витька наморщил лоб и стал перечислять:

— Сашка Пузырь, Валька-хромой, еще Петр Сергеевич такой, он всегда в шляпе. Вроде все…

— А потом?

— Потом — убей Бог, — развел он руками.

— Ладно, — сказал я. — Теперь учти, если ты покажешь Степановой, что я с тобой про это говорил, мне хана. И тебе тогда тоже. Окончательно. Понял?

Байдаков не успел ответить, вошла Степанида. Недолго она отсутствовала! Но мне, кажется, хватило.

— Побеседовали? — спросила она, усаживаясь за свой стол.

— Более или менее, — ответил я уклончиво и, уже поднявшись, сказал, обращаясь к Байдакову: — Значит, подумай, а я тебя еще навещу.

Он то ли головой дернул, то ли кивнул. И до тех пор, пока обитая дерматином дверь не захлопнулась за моей спиной, я ощущал на затылке байдаковский взгляд. Боже правый, что я наделал! Ведь я дал ему надежду!

10

Пельмени стояли насмерть. Спаянные морозом в холодильнике, они ни за что не хотели отлепляться друг от друга. Я искал брешь в их обороне стальным ножом и чуть было не сломал его, так и не добившись результата.

Жрать хотелось ужасно. До слюноотделения. До отчаянной мысли поставить пельмени к стенке и расстрелять их из служебного пистолета. Я принес из хозяйственного шкафчика молоток и стамеску. «Сейчас я их раскромсаю к чертовой матери», — подумал я. Вода в кастрюле уже вовсю кипела. Я ударил раз, другой. Кажется, пошло дело… И тут раздался звонок в дверь.

Чертыхнувшись, я отложил свои орудия и побежал открывать, на ходу отряхивая руки от муки. Передо мной стоял Арсений Федорович Черкизов.

— Не ждали? — Он переложил палку из одной руки в другую и улыбнулся. Разрешите войти?

Первой мыслью, скакнувшей в голову, было заявить, что мои приемные часы на сегодня закончились. Но в следующий миг я понял, что это было бы слабостью, трусостью и глупостью одновременно, а к тому же и полным отсутствием элементарного любопытства. Я посторонился и сказал:

— Почему же не разрешить, Арсений Федорович? Заходите!

Он снял пальто, повесил его на вешалку, огляделся и спросил:

— Куда прикажете?

— В кухню, пожалуйста, — сделал я любезный жест рукой. — Извините, я тут по хозяйству.

— Разумеется, разумеется, — пробормотал он, прошел в кухню и сел на табуретку, которую я ему выдвинул из-под стола, с любопытством оглядываясь. Похоже, скромность моей, вернее, дедовской обстановки его не удивила. Посмотрев с полминуты на мое сражение с пельменями, он приподнялся и сказал: Позвольте мне?

Взяв в руки слипшийся комок, он подошел с ним к плите и подержал несколько секунд над кипящей водой. Потом резко сжал руками, и несколько пельменей, булькнув, упали в кастрюлю. Он перевернул комок другой стороной и снова повторилось то же самое.

— Знаете, — полуобернулся он ко мне, — мне одно время приходилось заниматься натяжкой проволочных каркасов. Так не поверите, пальцы укрепились до того, что могу пятаки скатывать в трубочку. Как-нибудь напомните мне, непременно покажу.

— Это где же вы каркасы натягивали? — спросил я, снимая с себя фартук. Или секрет?

Получилось немного грубовато, но он, кажется, не обиделся.

— Какой секрет… В колонии особого режима. У вас специи есть?

— Нет. Только черного перца немного. И долго… натягивали?

— Дайте хоть перец, — вздохнул он. — Натягивал? Долгонько… — И удивился: — А вы что же, совсем не знакомы с моей биографией?

— Представьте себе — нет, — слегка разозлился я. — Знаком только с биографией вашего брата — в общих чертах. А вашу мы пока еще не проходили.

— И слава Богу! — замахал он рукой.

— Есть будете? — спросил я, доставая тарелки.

— С удовольствием составлю вам компанию. Значит, говорите, в общих чертах? — Он принялся за пельмени. — Охо-хо-хо!

— Что, горячо? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил он. — Это я насчет общих черт. Хуже нет, молодой человек, чем знать что-то «в общих чертах». От этого, между прочим, проистекли страшнейшие дела в истории человеческой. От того, что люди брались за дело, зная его только в этих самых… общих. Подробности! Вот то единственное, что создает картину, что питает мозг и воображение!

«Да он философ, черт его подери, — подумал я, наворачивая пельмени. Интересно только, чего ему надо?»

Вот вы тут сидите сейчас и думаете, — продолжал он. — Зачем приперся ко мне этот старый хрен и с какой целью он здесь разглагольствует? Поэтому сразу отвечу: я пришел к вам поговорить о подробностях биографии. Моего брата, моей, ну и… и вашей.

— Не вижу связи, — заметил я. Такое соединение наших биографий не вызывало у меня восторга.

— Еще бы! — усмехнулся он. — Если б вы видели эту связь, то, наверное, сами меня стали искать.

Вероятно, на моем лице отразились кое-какие сомнения, потому что он вскинул руку:

— Слушайте, слушайте! Жили-были на свете два брата-близнеца…

Я откинулся спиной к стенке, приготовившись слушать длинный рассказ о воровском грехопадении, которых на своем веку мне пришлось терпеливо выслушать не один и не два. Но я ошибся. Притча оказалась на удивление короткой. Близнецы родились в обычной, довольно скромной семье, учились в школе, потом даже в университете. Вопреки обещанию Арсений Федорович подробности не «педалировал», рисовал судьбу близнецов широкими мазками. Пока не дошел до момента, когда один из братьев совершил свое хоть и первое, но очень тяжкое преступление. Здесь мой гость сбавил темп рассказа.

Преступление было тяжким настолько, что мера наказания полагалась за него одна — расстрел. И все уже было готово, и все доказательства, показания, улики собраны, и уже обвинительное заключение подписано прокурором и предъявлено, оставалось только передать дело в суд… Когда пришел другой брат и сказал, что вышла ошибка. Что преступление совершил он.

Я слушал со всевозрастающим интересом. Мне, как практику, такая ситуация представлялась крайне занятной.

— Ну-ну, — подбодрил я его. — Что было дальше?

— Дальше было то, что и ожидалось, — вздохнул он. — Дело вернули на доследование, промучились еще с полгода и в конце концов пришли к тому, что виновен тот, на кого думали с самого начала.

— Так какой же результат? — удивился я.

— Результат такой, что стопроцентной уверенности у суда теперь не было, и он вместо вышки влепил четвертак. А там амнистия… и так далее.

Насколько я мог судить по интонации, да и по лицу Арсения Федоровича, подробности кончились. Поэтому спросил:

— Ну и для чего вы мне все это рассказываете?

— С единственной целью, — коротко вздохнул он. — Чтобы вы поняли, что мы с братом значили друг для друга.

— Я понял, — сказал я. — Но мне, вероятно, надо сделать еще какие-то выводы?

Он кивнул.

— Один вывод: для того, чтобы найти убийцу брата, я не пожалею ни сил, ни средств.

— Вот как… — произнес я задумчиво, хотя мысли мои неслись в этот момент, обгоняя друг друга: я судорожно пытался выработать линию поведения. — Но ведь вы, должно быть, знаете, что убийца задержан…

— Бросьте, — сказал он жестко, махнув рукой. — Вы же сами рапортовали каждому столбу, что это не так!

— Откуда вам это известно? — начал я и замолчал под его ироническим взглядом. Вопрос был глуп: по крайней мере, в отделении, в райотделе, в прокуратуре и на Петровке знали о моих соображениях. Ив то же время неглуп был вопрос, хоть и оставался без ответа: он означал, что где-то среди этих инстанций у моего милого собеседника есть источник информации.

Все это мне не нравилось. Все эти беседы вокруг да около с весьма подозрительным, никак не разъясненным близнецом убитого вора в законе.

— А при чем здесь подробности моей биографии?

Хотя и сам знал — при чем. Он осуждающе покачал головой: дескать, зря я валяю с ним дурака — и сказал прямо:

— Два года назад вас несправедливо выперли из органов. Сейчас вы работаете на должности гораздо ниже той, что заслуживаете. Перед вами редкий шанс все изменить. Он развел руками, как бы говоря: куда уж больше!

— Все изменить, — повторил я, помолчав. — С вашей помощью?

Он кивнул.

Так, союзничек. Товарищ по оружию. Такого у меня еще не бывало. Я вспомнил, как отводил в сторону прикрытые линзами глаза Валиулин, холодное лицо Степаниды. И спросил:

— А в чем ваша помощь будет заключаться?

Он ответил с готовностью:

— Деньги на расходы. Машину в ваше распоряжение. Информация. Прикрытие.

— Прикрытие — в смысле охрана?

— Охрана тоже, конечно. Если понадобится. Но и прикрытие… — он повел рукой над столом, — в широком смысле. Мы постараемся сделать так, чтобы вам поменьше препятствовали… По официальной линии.

Ого! Как это он сказал? «Мы постараемся…» Не «я», а «мы».

Если это не блеф, то ты, Стасик, сейчас вступаешь в отношения с весьма серьезными дядями. Ты, Стасик, суешь мизинчик — пока мизинчик! — в пасть к крокодилу и хочешь посмотреть, что из этого выйдет. Впрочем, от меня ведь не требуют расписок кровью? Да и вообще, кажется, ничего не требуют!

— Информация, — сказал я. — Какую информацию вы мне можете предложить?

— Спрашивайте, — сказал он.

— Что за отношения были у Байдакова с вашим братом?

— Ну… — он призадумался. — Байдаков, скажем так, занимался мелкими поручениями.

— Например?

— Привезти продукты из магазина, доставить записку по адресу… Что еще? Сделать ставку-другую на ипподроме. Иногда… — тут Черкизов ухмыльнулся, иногда девочку привезти. Была у брата такая страстишка.

— А откуда он их брал, этих девочек?

— Понятия не имею! — пожал он плечами.

— Тогда второе: кто такой Шкут?

— Шкут? — переспросил он. — Не знаю. Но постараюсь выяснить.

— И третье, — сказал я мягко. — Раз уж мы договорились обмениваться информацией. Какие у вас свои соображения насчет того, что убийца не Байдаков?

— Но… — начал он, изумленно подняв брови.

— Свои, — не дал я ему договорить. — Про кран и стаканы я, слава Богу, знаю без вас. И вам не удастся меня убедить, что вы тут со мной откровенничаете только из-за них. Пожалуйста, свои соображения.

Он молчал.

— Ну что ж… — начал я.

— Погодите, — остановил он меня. — Я вижу, вы весьма сообразительный молодой человек. Отлично, значит, я не ошибся. Вы правы, конечно, свои соображения у меня есть. — Черкизов помолчал. — Мой брат хранил дома большую сумму денег. — Он снова помолчал и добавил: — Очень большую. Такую большую, что Байдаков не смог бы ее целиком ни потратить, ни в пьяном виде надежно спрятать. Достаточно?

— Нет, — быстро ответил я. — Это были его собственные деньги?

Черкизов колебался всего мгновение, прежде чем ответить, но мне этого хватило, и ответить ему я не дал:

— Это был «общак»? Да?

— Молодой человек, — осуждающе покачал он головой, глядя мне прямо в глаза, — вы ведь, кажется, действительно неглупы и должны понимать, что есть вещи, которые лучше не произносить вслух, даже если они вертятся на языке. Для пользы языка в первую очередь.

Он поднялся, взял из угла свою палку и сказал:

— Это не угроза. Боже упаси, это отеческое предупреждение. Никакого материального вознаграждения мы вам не предлагаем…

— Спасибо на этом. — Я отвесил театральный поклон.

— …просто надеемся, что наши интересы где-нибудь совпадут. Я сам не москвич, — продолжал Черкизов, — остановился у друзей. Вот вам, — он вырвал листок из блокнота, — мой телефон. Можете звонить по нему в любое время суток. Если меня нет — передавать для меня все, что угодно, не боясь. Всего доброго. Спасибо за пельмени.

Через минуту я наблюдал из окна, как он выходит из подъезда, как садится на заднее сиденье ожидающего его лимузина, как лимузин, вспыхнув яркими огнями, отъезжает и оказывается «вольво» одной из последних моделей. «Да, думал я, сидя на подоконнике и глядя на осиротевший без роскошного иностранного авто привычный пейзаж, — раньше люди заключали сделку с нечистой силой ради какой-то выгоды, а для чего ее заключаю я?» Сложив тарелки в мойку, я принялся мыть посуду. Что нового стало мне известно? Покойный Черкизов был держателем «общака», воровской кассы, так сказать, банка, который собирается из взносов членов воровского сообщества и служит для финансирования крупных операций, помощи осужденным ворам и их семьям, используется на подкуп должностных лиц и так далее. Кто-то Черкизова убрал, а кассу присвоил, причем очень ловко, точно и продуманно спихнул это на Витьку.

Вот и объяснение нашлось, зачем так сложно, с подставкой, почему не просто убиты. Потому что за убитым Черкизовым — сила и, похоже, немалая. Которая ни убийства, ни особенно денег пропавших не простит. И вот зачем им нужен я дурачок-попка. Чтобы начал Стасик Северин бурную бескорыстную деятельность: ходить в тюрьму к Байдакову, искать концы в мутной водичке. До тех пор, пока кто-нибудь на этого живца не клюнет. Надо же, подумал я восхищенно, даже «прикрытие» сверху обещают! Это, значит, чтоб эксперимент был совершенно чистым.

Я насухо вытер последнюю тарелку, сел к телефону и набрал номер.

— Василий Евсеич?

— Угу, — Панькин что-то жевал.

— Это Северин. Слу-ушай, я в сорок четвертой планшетку свою забыл. Зайду к тебе сейчас за ключами?

— Ага, — он наконец проглотил кусок, — заходи.

Лифтер Малюшко, не вставая с кресла, приветствовал меня солидным кивком. Малюшко. Ключи от переходов. Но это потом. Я кивнул ему в ответ.

Шестой этаж. Тяжелая стальная дверь. Три замка. Я вступил в квартиру, нашарил на стене выключатель и зажег свет. Ну-с, что мы тут будем искать?

Вот так же, как я, Черкизов-второй остановился в прихожей, а потом, мельком заглянув в гостиную, устремился в спальню. Устремимся и мы. Что его здесь заинтересовало? Сейф. Я подошел поближе, вытащил специально припасенную лупу и тщательно, миллиметр за миллиметром, просмотрел стыки, потом прошелся по поверхностям внутренних стенок. Ничего. По крайней мере, я не вижу никаких следов тайника. Да и Гужонкин тут тоже поработал, а я Гужонкину доверяю. Хотя и проверяю — на всякий случай. Ведь Гужонкин не знал того, что теперь знаю я.

Потом он вернулся назад, в гостиную. Полы в коридоре, едва просохшие после наводнения, скрипели под моими ногами. В этой комнате он огляделся и начал с того, что раскрыл одну из створок финской стенки. Какую? Вот эту как будто. Мне тогда показалось, что сделал он это довольно небрежно, для проформы. Но если так, значит, какое-то свое действие он хотел замаскировать, как бы включить в общий ряд. Или я фантазирую? Попал человек в квартиру убитого любимого брата, стоит; растерявшись, не зная, за что взяться… Стоп! Растерянным он не выглядел. Посмотрим, что там, на полке. Постельное белье аккуратными стопками.

Я вынул все содержимое полки наружу и сложил на Кресле. Прощупал и перебрал каждую вещь в отдельности. Внимательно оглядел дно и стенки. Ничего. Пришлось сложить белье на место. Что он сделал потом? Раскрыл платяной шкаф.

Четыре костюма разных цветов, один из них — «тройка». Два кожаных пиджака. Шесть пар брюк. Около дюжины рубашек. Покойник, однако, любил одеться. Я не торопясь обшарил все карманы. Ничего. А что я вообще ищу?

То, что искал Черкизов. Если, конечно, он действительно что-то искал.

Закрыв шкаф, он… да, он подошел к дивану и сел на него. Нет, диван он, кажется, не ощупывал. Он присел к журнальному столику, перебрал несколько журналов и вытащил с нижней полки семейный альбом. Вот он, и сейчас лежит сверху.

Что было потом? Потом Черкизов подозвал нас поближе полюбоваться на фотографию. Я раскрыл альбом и быстро нашел ее. Вытащил из уголков, перевернул. «Гудаута, 1935» — вот что там было написано. А, он еще сказал, что это очень редкий снимок их матери, семейная реликвия. Это память, сказал он и попросил отдать ему альбом. Но Панькин сказал «нет». И Черкизов сразу согласился.

Я внимательно, от первой до последней страницы, пролистал альбом. Фотографии, ничего, кроме фотографий. Но это была единственная вещь, которую Черкизов пожелал получить.

Я еще раз хорошенько осмотрел его снаружи. Толстый кожаный переплет. Пожалуй, слишком толстый, а? Достав перочинный ножик, я просунул его лезвие между крышкой и муаровым форзацем. Слегка нажал, что-то щелкнуло, и картонка с натянутым на нее шелком отскочила в сторону. Прямо мне в руки вывалился средних размеров плотный белый пакет. Он не был закрыт. Я взял его за уголки и вытряс содержимое на журнальный столик. Это были прямоугольные бланки бледно-зеленого цвета с печатями w номерами. Мне приходилось иметь с ними дело — так выглядят вкладыши к сберегательным книжкам на предъявителя. Но они недействительны без книжек, так же как книжки недействительны без них.

Прошло довольно много времени, прежде чем я закончил подсчет общей суммы: четыре миллиона восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Но еще больше мне понадобилось, чтобы осмыслить ситуацию и принять решение.

11

— Вас подвезти?

Я только вышел из своего подъезда на следующее утро и стоял, щурясь на весеннем солнышке и размышляя, зайти в отделение или сразу двинуть по делам. Рядом со мной притормозила бежевая «восьмерка», из окна которой мне улыбалась давешняя Марина.

— Подвезите, — согласился я. — А вы в какую сторону?

— В любую, — беспечно заявила она. — Я второй день за рулем, мне надо тренироваться.

Перепрыгивая лужи, я обошел машину и сел с другой стороны. Автомобиль был новенький, внутри стоял специфический запах свежего кожзаменителя. Я не удержался и сказал:

— Цвет не ваш. К голубым глазам надо было подобрать что-нибудь соответствующее.

— Откуда у советского участкового такая утонченность вкуса? — ответила она иронически, со второго или третьего раза включая первую скорость. — К тому же машину выбирала не я, а мой папб, так что все претензии к нему. Куда едем?

— Жаров переулок, — сказал я.

В Жаровом переулке жил Шкут. Вчера еще Дыскин по моей просьбе установил по телефону его адрес. И сегодня я решил, не откладывая, нанести ему визит.

— Жаров? — наморщила она лобик. — А где это? Далеко?

— Рядом. Поехали прямо, за вторым домом направо, дальше я покажу. Мигалочку включите…

— Благодарю за напоминание, — надменно сказала она, но мигалку все-таки включила.

Дом, в котором жил Шкут, я, кажется, себе зрительно представлял. Мрачная серая махина времен позднего сталинанса, внизу универмаг. Подъезды, если память мне не изменяла, со двора.

Руководимая мной, Марина не без некоторого напряжения въехала в арку и остановилась, конечно, посреди лужи, к тому же закрыв выезд двум другим машинам, приткнувшимся задом к газону. Уже войдя в роль инструктора, я терпеливо разъяснил ей ее ошибки. Подергавшись еще с полминуты по двору, она припарковалась наконец возле тротуара.

— Спасибо, — сказал я с чувством. — Обратную дорогу найдете?

— Постараюсь, — сказала она без особой уверенности и спросила жалобно: — А вы надолго?

Я совершенно искренне пожал плечами.

— Подождите минут пять. Если я не выйду, возвращайтесь. А если моего приятеля не окажется дома, покатаемся еще чуть-чуть.

Я действительно шел наобум. Звонить Шкуту и предупреждать о своем визите не входило в мои планы.

В подъезде было темно и гулко. Слушая свои шаги, я поднялся по ступенькам к лифту, глаз которого кроваво светился в высоте. Нудно скрипя, кабина шла вниз.

Из лифта вышли трое-двое высоких, крупных, один маленький, как мне показалось, полный. Больше я из полутьмы не разглядел и вообще обратил на них внимание только потому, что уж очень услужливо пропускали вперед высокие маленького, только что не под локоток выводили его на полутемную площадку. Они спустились вниз, и, уже когда лифт тронулся, я услышал, как грохнула за ними входная дверь.

Шкут жил на четвертом. На площадке было хоть глаз коли. Я оставил лифт приоткрытым, чтобы шел хоть какой-то свет. Мне была нужна квартира 14. Справа от меня отсвечивали прибитые на дерматине цифры, но я не мог разобрать, какие, и решил определить на ощупь. Протянул руку — и вдруг дверь в квартиру легко подалась от моего прикосновения. Свет, идущий из лифта, смешался со светом лампочки в коридоре, и я увидел, что подал туда, куда надо, в квартиру 14. Слегка помешкав, я толкнул дверь решительней и шагнул с порога в прихожую. Прямо передо мной были распахнутые стеклянные двери в комнату, и мне не понадобилось идти дальше, мне и отсюда было все хорошо видно.

На стуле у окна сидел человек. По неестественно вывернутым плечам было ясно, что руки у него скручены сзади, за спинкой стула. На голове у человека был прозрачный полиэтиленовый мешок, туго перехваченный у горла веревкой. Полиэтилен влип в ноздри и в разинутый для последнего вздоха рот, глаза страшно выкатились наружу, и казалось, что мертвый кричит из глыбы льда. В том, что передо мной труп, сомнений не было. Не раздумывая больше, я повернулся и бросился вон из квартиры.

Они сворачивали в арку, когда я опрометью выскочил из подъезда. Белый «москвич», не торопясь, переваливался на дворовых колдобинах. Один из высоких сидел за рулем, лысая голова маленького покачивалась в заднем стекле.

Слава Богу, Марина никуда не уехала. Откинувшись на сиденье, она курила, пуская дым в открытое окошко. Не разбирая дороги, прямо через лужи я подскочил к ней и рванул ручку двери.

— Двигайся быстро! — заорал я. Мне было не до вежливости. — Пересаживайся! Ну!

Больше всего я боялся в этот миг одного: что она начнет требовать каких-нибудь объяснений. На объяснения у меня времени не было. Но, наверное, было в моем лице нечто такое, от чего она мгновенно и совершенно молча подчинилась, ловко перемахнув на пассажирское кресло. Даже то, что я неожиданно перешел на «ты», не произвело на нее заметного впечатления. Я упал за руль, включил зажигание и рванул с места так, что колеса завизжали на мокром асфальте. Несчастный автомобиль подбросило на ухабе. Марина стукнулась макушкой об потолок, но и тут стоически промолчала. Определенно она мне нравилась все больше.

Выехав из арки, я огляделся. Белый «москвич» маячил уже в конце улицы, мигалкой показывая, что собирается поворачивать налево.

— Мы — за ними? — наконец-то открыла рот Марина.

— За ними, — в том же лапидарном стиле ответил я.

— Это и есть ваши приятели?

— Нет, — пробормотал я, думая в это время о другом — о том, что между мной и «москвичом» машин шесть, а обогнать на узкой улице невозможно из-за встречных. — Похоже, это приятели моего приятеля.

Когда выехали на Сущевский вал, я их чуть было не потерял совсем. Здесь было полным-полно машин, троллейбусов и автобусов, зато и рядов побольше. Я юркнул между двумя огромными, как динозавры, грузовиками, чуть не наехал правыми колесами на тротуар и сделал рывок вперед. Белый «москвич» был теперь за две машины от меня.

Ну и что дальше?

Я даже слегка притормозил. А чего я, собственно, добиваюсь? Если впереди меня действительно убийцы, то пытаться их задержать мне одному, мягко говоря, неразумно. Даже при том, что на мне форма, а в кармане пистолет. Насколько я усвоил, покойный Черкизов, Витька Байдаков да, видимо, и Шкут вращались в кругах, которые законопослушными никак не назовешь. Эти люди могли быть вооружены, а коли так, соотношение сил не в мою пользу. Может быть, достаточно запомнить номер «москвича»? А там пускай разбираются те, кому положено. С какой стати мне корчить из себя голливудского героя? Я скосил глаза на Марину. Она-то уж тут вовсе ни при чем!

«Москвич» потихоньку отрывался от меня. Я прибавил газу. Я выбрал, как мне показалось, оптимальный вариант. Довести их до конечного пункта, а там попытаться позвонить Валиулину и вызвать подкрепление. Все это не входит в обязанности участкового, но я, похоже, давно перешел эту грань.

— Не возражаете, если мы еще покатаемся? — повернулся я к Марине.

— А я думала, мы уже перешли на «ты», — ехидно заметила она, дернув носиком. — Или вежливость у милиционеров зависит от оперативной обстановки? Кстати, — продолжала она в том же тоне, — раз уж вы используете мою машину для своих надобностей, может, объясните, почему вы выскочили из подъезда, как ненормальный, а заодно уж, за кем это мы «катаемся»?

У меня возникло непреодолимое желание сбить с нее это ехидство.

— В квартире, куда я шел, оказался труп. А там, вон в том «москвиче», могут быть убийцы.

Краем глаза я увидел, как у нее изменилось лицо. Она прижала руки к груди и в испуге спросила:

— Вы так шутите?

— Какие шутки! — ответил я, надувшись. — Я при исполнении.

Миновав эстакаду у Савеловского вокзала, «москвич» ехал теперь по Верхней Масловке. Ехал не торопясь, в общем потоке машин, и мне не составляло особого труда держаться невдалеке за ним. И вдруг он выкинул совершенно неожиданный фортель.

Резко, не включая мигалки, подрезав нос такси, а потом еще кому-то, он пошел забирать вправо и юркнул в первый же переулок. Я понял, что практически не сумею перестроиться за ним. Он уходит от меня. Я рванул вперед, насколько позволяла обстановка, я знал, что через сотню метров есть следующий переулок, и, хотя надежда догнать «москвич» была ничтожна, это была единственная надежда. Мне гудели справа, светили сзади, Марина сидела, вцепившись обеими руками в ремень безопасности, и перевела дух, только когда я наконец повернул.

— Прошу прощения, — пробормотал я.

— Ничего-ничего, — ответила она сквозь сжатые зубы. — Машина застрахована. Можете не стесняться.

Я выскочил на параллельную Масловке улицу и увидел хвост «москвича».

— Вот он! — закричала Марина. Кажется, в ней проснулся азарт. Она спросила: — Будете стрелять по колесам?

— Закидаю гранатами, — ответил я. Но мне было не до шуток.

Почему они это сделали? Просто проверяются на всякий случай? Или что-то почувствовали? Они ведь видели нашу машину у подъезда, когда выходили. И на мне, как назло, форма. На всякий случай я снял фуражку и кинул ее через плечо на заднее сиденье.

«Москвич» снова как будто никуда не торопился. Мы ехали переулками, сворачивая то направо, то налево. Я понял, что если они меня действительно подозревают, то вот-вот получат этому стопроцентное подтверждение. Если уже не получили. Пора было кончать валять дурака. И тут они остановились.

Я тормознул так, что Марина чуть не стукнулась носом в стекло.

— Что случилось? — спросила она с тревогой.

— Кажется, приехали, — ответил я, глядя, как все трое вылезают из «москвича» и заходят в подъезд старого шестиэтажного дома, серой громадой нависавшего над соседними четырех- и пятиэтажками. Ни один из них даже не глянул в нашу сторону. Просто зашли — все. И тем не менее что-то мне показалось в их поведении странным. Что-то было не так, настораживало. Но, что именно, я понять не мог. Я включил первую передачу и очень медленно стал подъезжать ближе. Когда осталось метров тридцать, я остановился.

— Сейчас я вылезу, — сказал я Марине, — и пойду посмотрю, что там к чему. А вы садитесь за руль. Если меня не будет через пять минут, езжайте до ближайшего автомата, звоните 02. Скажите им, что угодно, скажите — убийство, назовите адрес, главное, чтоб они быстрей приехали. Ясно?

Лицо у нее заострилось, глаза из голубых сделались серыми. Но она, хоть и с трудом, кивнула. Я уже понял, что мне показалось странным в их поведении. Выходя, они не закрыли машину. Высокий, что сидел за рулем, не запер ее на ключ. Значит, они вошли в дом ненадолго. Значит, я могу определить, откуда они выйдут. Этого будет достаточно. После этого можно и уезжать. А звонить Валиулину бессмысленно: помощь не успеет.

Я вылез наружу, ободряюще помахал рукой Марине и пошел к подъезду. На всякий случай я на ходу расстегнул под кителем кобуру. С порога я еще раз улыбнулся Марине и потянул на себя тяжелую дверь.

В парадном воняло кошками вперемешку с застарелым запахом мочи. Было полутемно, свет шел откуда-то сверху, и подъезд с уходящими в разные стороны пределами казался бесконечным, как пещера. Поднявшись по ступенькам на площадку первого этажа, я прислушался. Никаких звуков над головой. Вглядевшись, я понял, что и лифт стоит внизу, темной массой притаившись за решеткой. Куда эти типы делись? Я прошел на цыпочках несколько шагов и увидел ступени с той стороны площадки. Они уходили вниз, за ними неясно проглядывали очертания дверного проема. Так. Подъезд проходной. Ждать здесь или пойти вперед посмотреть? Всю жизнь ненавижу ждать, тем более в неизвестности. Я сбежал по ступенькам вниз и отворил дверь.

Я попал на яркий свет, в замкнутый почти со всех сторон и удивительно захламленный дворик. Здесь были слева направо по часовой стрелке: несколько мусорных баков, в которых, урча, возились голуби, груда почерневшей под дождем и снегом деревянной тары, узкая, как труба, неизвестно куда ведущая арка и еще одна дверь. Вариант первый: эти ребята провели меня как ребенка, сделав элементарный «сквозняк». Вышли через арку и, пока я их здесь таким опереточным образом выслеживал, обогнули дом, сели в машину и укатили на глазах у беспомощной Марины. Вариант второй: они вошли в эту дверь. Колебался я недолго, ибо если они хотели от меня удрать, то уже, вероятно, сделали это. Слегка подтянув форменные брюки, я пробрался между грязных луж и потянул на себя обшарпанную медную ручку. Новый подъезд ничем не отличался от предыдущего. Та же вонь, та же темнота. И та же тишина.

И вдруг я понял, что не та же. Рядом со мной в темноте кто-то был. То ли неосторожный вздох, то ли легкое движение сказали мне об этом. Я на каблуках развернулся, чтобы выскочить обратно на улицу, но не успел. Справа мелькнула громадная тень, я поднял руку, защищаясь, но совершенно бесполезно. От страшного удара по голове чернота вокруг мгновенно сгустилась, стала нестерпимо яркой, и без всякого ощутимого для себя перехода я увидел, что лежу на обтянутой поверх белой простынки полиэтиленом очень неудобной кушетке, почувствовал нечеловеческую боль в затылке и сразу зажмурил глаза, потому что кто-то светил в них лампой.

— Где я? — спросил я. А может, мне показалось, что я спросил, потому что губы у меня еле шевелились. Но мне ответили:

— В травмпункте.

Голос был женский, привычно безразличный. И сейчас же другой голос, мягкий, страдальческий, шепотом произнес:

— Молчи, молчи, тебе нельзя разговаривать!

Я приоткрыл один глаз и увидел Марину. Черт возьми, теперь она перешла со мной на «ты»! Совсем я, что ли, плох на вид? Я приоткрыл второй глаз и увидел сначала женщину в белом халате за столом, а потом мужчину в коричневом костюме, который сидел на табуретке у меня в ногах, уперев руки в свои расставленные колени, и озабоченно меня разглядывал. У него было круглое лицо с ямочками на щеках и на подбородке, которые смешно двигались все сразу, когда он начинал говорить. Он сказал:

— Я капитан Корнеев из райуправления. Вы видели, кто вас ударил?

Я отрицательно покачал головой. Лучше б мне было этого не делать! В затылке у меня был чугунный шар величиной с небольшой арбуз, и он немедленно дал о себе знать.

— А почему ваша жена позвонила в милицию и сказала, что вас убили? продолжал он расспрашивать, и теперь я уловил в его тоне признаки подозрительности. — Вас нашли милиционеры из патрульной машины. Она что, заранее знала, что вас могут ударить?

Услышав про «жену», я скосился на Марину, но, увидев ее широко раскрытые глаза и губы бантиком, понял, что сейчас не время поднимать этот вопрос. Потом я перевел глаза на Корнеева. «Дружок, — подумалось мне, — я, конечно, сильно ударенный, но не настолько, как тебе кажется. Ты же, конечно, уже расспросил Марину и узнал, что звонила она по моему указанию. Так что это не очень-то благородно с твоей стороны мучить полумертвого человека глупыми проверками». И я решил не расходовать силы зря, вместо ответа спросив сам:

— «Москвич» нашли?

— «Москвич» стоял у подъезда, — ответил Корнеев, явно недовольный моим поведением. Но все-таки снизошел и объяснил: — Он краденый, со вчерашнего вечера в розыске. Они приехали на нем?

Но я снова решил не потакать его въедливости, тем более что язык у меня еле ворочался. Во-первых, кто на чем приехал, он опять-таки наверняка уже знал от Марины, во-вторых, это дело было ему не по зубам. Мне, впрочем, как оказалось, тоже. Мысли беспорядочно прыгали в голове, натыкались на чугунный шар и болезненно отскакивали. «Москвич» ворованный. Это профессионалы. Здорово они меня заманили. И отпечатков на руле наверняка не будет. Идиот. Нат Пинкертон чертов! Так мне и надо!

— Запишите телефон, — просипел я, не узнавая своего голоса.

Корнеев с готовностью вытащил блокнот, и я продиктовал ему телефон Валиулина. Подумал и добавил телефон дежурного по МУРу. Потом назвал адрес Шкута, он его тоже записал и уставился на меня в своем подозрительном ожидании. Мне даже стало жаль его — все-таки коллега. Но себя было жальче, поэтому я выдавал в телеграфном стиле:

— Позвоните. Пусть поедут. Труп.

После чего я решил, что и с него, и с меня хватит, прикрыл глаза, хотел сделать вид, что отключаюсь, и отключился на самом деле.

Домой меня уже в темноте привезла Марина. Из травмпункта я вырвался под расписку, да и то только после рентгена моей черепушки и под наблюдение «жены». Уже в машине она объяснила свою хитрость тем, что иначе ее бы не допустили к моему бездыханному телу, а она непременно должна была быть рядом, так как, по ее словам, ощущала за меня ответственность. В чем эта ответственность состояла, я так и не понял, ибо, кроме опрометчивого предложения подвезти меня сегодня утром, никакой исторической вины на ней не лежало. Но мне было приятно. Давным-давно никто не испытывал за меня никакой ответственности.

От машины до квартиры я нес себя, как хрустальную вазочку. Марина очень трогательно придерживала передо мной двери. Оказавшись дома, я с облегчением опустился в старое дедовское кресло и вдруг почувствовал, что хочу есть. Это был хороший признак, и я сообщил о нем Марине. Да, согласилась она, жрать охота. В ассортименте у меня имелись лишь все те же пельмени, правда, на этот раз предусмотрительно размороженные. Марина капризно дернула носиком, но вздохнула и сказала философски, что день, который начался черт-те как, вполне может для контраста закончиться таким пресным ужином. Поев, я ощутил легкое головокружение и вынужден был извиниться перед дамой и прилечь. Дама присела на кровать рядом со мной, вгляделась и произнесла жалостливо:

— Какой бледненький! Как вас оставить-то, даже не знаю.

— А вы не оставляйте, — сказал я нахально и взял ее руку в свою.

— Бледненький, но шустренький, — ехидно ухмыльнулась она, но руку не отобрала.

Это воодушевляло, но одновременно внушало опасения, смогу ли я, если что, в нынешнем своем состоянии быть на высоте. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, насмешливо улыбаясь, и эти улыбки подвигли меня на то, чтобы сжать ее руку чуть сильнее.

— Больной, — сказала Марина, делая строгое лицо, но носик дернулся и выдал ее с головой, — больной, не забывайтесь! Вам нельзя делать резких движений.

— Хорошо, — согласился я, — будем делать плавные. — И потянул ее к себе.

— Ну ладно, — вздохнув, сдалась она. — Вы сегодня герой, вы пострадали, а пострадавшему герою женщина отказать не вправе. Я поцелую вас, так и быть. В лоб.

Я не стал спорить, а когда она склонилась надо мной, одной рукой обнял ее, а другой нашарил на стене выключатель. Она таки действительно поцеловала меня в лоб. Но потом губы ее сами собой скользнули ниже, встретившись с моими. И тут мы окончательно разобрались с местоимениями и перешли на «ты».

12

Звонок начал звенеть еще во сне. Каким-то неведомым, свойственным снам образом он вписался в сюжет того, что мне снилось, и поэтому я, даже проснувшись, лежал с закрытыми глазами, пытаясь сам себя уговорить, что все еще сплю. Но он, подлец, звенел, трезвонил, заливался, переходя на треск и хрип, и пришлось все-таки признать его реальностью. Марина ушла под утро, и я шатался, как сомнамбула, стараясь попасть в рукава халата и слепо шаря босыми ступнями по полу в поисках тапочек.

Передо мной на пороге стоял Валиулин. В одной руке он держал одинокую гвоздику, в другой — яблоко.

— Вот, — сказал он, протягивая мне и то и другое, — приехал навестить больного.

Я хотел было сказать ему в ответ, что я о нем думаю, но только безнадежно махнул рукой и поплелся обратно в комнату. Выполняя свой моральный долг, Валиулин, вероятно, поднял бы меня и со смертного одра.

Забившись обратно под одеяло, я слушал, как он по-хозяйски гремит посудой на кухне, наливает воду в чайник, чиркает спичками, и с поразительным спокойствием размышлял о том, что сказал бы Валера, узнай он о моей находке в квартире Черкизова. То есть даже не о самой находке, а о том, что я ее скрыл. В сущности, это было самым настоящим должностным преступлением. И чем бы я его ни оправдывал, в данном случае валиулинский моральный долг состоял бы, наверное, в том, чтобы сделать мне козью морду. В полном объеме.

— Где у тебя кофе? — крикнул Валиулин. Я рассеянно ответил. Может, все-таки сказать ему? Как говорится, лучше поздно, чем никому… Ну сказать, конечно, так просто теперь не скажешь, а под каким-нибудь предлогом пойти туда еще раз с понятыми, дальше проявить недюжинную интуицию, обнаружить пакет в альбоме… Еще и благодарность, глядишь, схлопочу. Вопрос: как это отразится на судьбе Витьки Байдакова? Ответ: скорее всего, никак. Им про Черкизова известно, что он мог держать «общак». Решат, что вкладыши хранились у него, а сами книжки — у кого-то другого. И будут радоваться, что лишили мафию такого солидного куша, станут это вставлять во все отчеты…

Я вдруг поймал себя на том, что думаю: «будут», «станут». Будут и станут Валиулин со Степанидой, а я, значит, не буду и не стану? Вопрос: на кой черт мне все это надо? Ответ: ни на кой. Просто я почему-то решил, что это выйдет чересчур жестоко, если Витьку, хоть и отнюдь не безгрешного, расстреляют за то, чего он не совершал.

«Почему-то решил!» Строишь из себя благородного Ланселота? А может, все проще? А может, ты простенько, примитивненько завелся? Обнаружил эти краны-стаканы (черт, почему они все время рифмуются?), потом нашел вкладыши и теперь стопроцентно убежден, что убийца не Байдаков, а тебе никто не хочет верить. И ты завелся. Тебе надо во что бы то ни стало доказать, что ты прав! Так?

Бог его знает… Что мне известно доподлинно, так это то, что вчера я уже получил хорошенько по башке. А если мои игры дойдут до начальства, к этому прибавятся крупные служебные неприятности. Вот сейчас выйти на кухню и сказать Валиулину: «Мне соседи Черкизова сообщили, что у него некоторое время назад подозрительно стучали в пол. Вдруг там тайник? Надо бы сходить посмотреть…» Я вышел на кухню, и Валиулин сказал мне, разливая дымящийся кофе по чашкам:

— Ну, давай излагай, как ты на него вышел.

— На кого? — не понял я.

— Как на кого? На этого Шкута! Давай, давай, не скромничай! У него в квартире было в обшей сложности четырнадцать разных предметов, находящихся в розыске. И все по нашим семнадцати кражам! Два видеомагнитофона, норковая шуба, бриллиантовая брошка, — начал перечислять Валиулин. — Но самое главное спи-со-чек! Двадцать шесть адресов — и против семнадцати уже стоят крестики! Ты понял? Мы нашли наводчика!

— Сказка, — пробормотал я, глядя на ликующего Валиулина.

— Ты опять чем-то недоволен? — подозрительно спросил он.

Я промолчал. Что-то здесь было не так, но моя бедная покалеченная голова никак не могла уловить, что именно. Слишком все просто — действительно, как в сказке. Я искал живого Шкута по одному делу, а нашел мертвого и совсем по другому. Бывают такие совпадения? Все бывает… Но чаще всего совпадения — это непознанная закономерность. А если по-простому, без выкрутасов — недостаток информации.

Я вдруг решил повременить с выдачей Валиулину черкизовских вкладышей. Я сказал, поднимаясь:

— Хочу туда съездить, поглядеть своими глазами.

— Поезжай, — недоуменно пожал плечами он, всем своим видом показывая, что не понимает, зачем мне это нужно. — Группа там еще работает. Ты именинник. Имеешь право.

Кажется, мне прозрачно намекали, что хоть я и герой дня, но все-таки всего лишь участковый и должен знать свое место.

— Спасибо, Валера, — сказал я прочувствованно. На этот раз на площадке перед квартирой Шкута горел яркий свет. «Надо было убить человека, чтоб вкрутили лампочку», — подумал я. Толкнул незапертую дверь и вошел.

Стул, к которому вчера был привязан труп, все еще стоял на том же месте, но сейчас его занимал живой и даже жизнерадостный Невмянов. Увидев меня, Шурик вскочил и пошел навстречу.

— Прибыл на экскурсию? — расплылся он в ухмылке, протягивая руку.

«И ты туда же», — хмуро подумал я. А Невмянов продолжал, ткнув пальцем в стул:

— Ну-с, начало осмотра здесь. Труп был привязан к спинке бельевыми веревками…

— Его пытали? — перебил я.

— По-видимому. Надевали на голову полиэтиленовый мешок. А когда начинал задыхаться, снимали. И снова надевали.

— А один раз позабыли снять… — пробормотал я.

— Ага. Узнали, что было надо.

— Или наоборот, не смогли узнать, — заметил я, оглядываясь вокруг. Шкаф раскрыт, ящики стола выдвинуты, пара оперативников копается у книжных полок. Это вы тут навели порядочек или до вас постарались?

— Мы, — откликнулся Шурик. — Начальство приказало рыть носом, вот и роем.

— Значит, они здесь ничего не искали? — уточнил я.

— Во всяком случае, внешне это не отразилось, — пожал он плечами.

— А где вы обнаружили все эти… вешдоки по кражам?

— Что где. Крупные вещи — видео, дубленку, норковую шубу — в кладовке. Цацки в столе.

— А список?

— Тоже в столе. В центральном ящике.

— Что, прямо сверху валялся?

— Ну, не сверху. Так, среди других бумажек.

— На видеомагнитофонах пальцев нет? — продолжал я расспрашивать.

Невмянов отрицательно покачал головой.

— Даже самого Шкута?

— Никаких. Вообще в квартире есть его отпечатки, но других нет. Видимо, работали в перчатках.

— А… этот список. Он был от руки?

— Нет, напечатан. Скорее всего, вон там, — Невмянов показал подбородком в угол, где на отдельном столике стоял японский компьютер с русской клавиатурой. Монитор цветной и принтер с широкой кареткой, отметил я про себя. Когда я работал на заводе, мы закупили несколько таких комплектов, и я хорошо представлял себе их цену.

— Дорогая штучка, — сказал я.

— А тут все недешевое, — согласился Шурик. Больше, кажется, у меня вопросов не было. Я узнал все, что хотел.

Даже чуть больше. Напоследок я попросил у Невмянова разрешения просто пройтись по квартире, и он милостиво разрешил. Разумеется, я не рассчитывал найти что-либо, ускользнувшее от внимания целой оравы валиулинских сыщиков. Но личность Геннадия Шкута сегодня интересовала меня даже больше, чем вчера, когда я шел к нему на свидание. И мне хотелось составить хоть какое-нибудь представление о человеке, которого зверски пытали, а потом убили в собственной квартире, убили и ушли, не взяв ничего из дорогостоящих вещей, открыто разбросанных по дому. Что за секрет ценнее компьютеров и бриллиантовых брошек он знал?

Осмотрев комнату, я пришел к единственному пока выводу: покойник, мягко говоря, не чурался достижений цивилизации. Фирмы «Грюндиг», «Панасоник», «Джей-ви-си» были широко представлены здесь своими лучшими образцами. Начиная с лазерного проигрывателя и кончая пылесосом и автоответчиком. От комнаты не отставала и кухня: японский холодильник, итальянская посудомоечная машина. В холодильнике водка, шампанское, какой-то недопитый ликер. На полках пустовато — консервы, полусъеденная банка красной икры, заветренный кусок ветчины. Похоже, хозяин предпочитал питаться вне дома. Для очистки совести я похлопал дверцами кухонных шкафов. Ничего примечательного. Выдвинул один за другим ящики разделочного стола. В первом ножи, ложки, вилки, все мельхиоровое. Во втором лекарства, две пачки французских презервативов. В третьем…

Я выдвинул третий ящик, и его содержимое привело меня в состояние некоего ступора. Не помню, сколько я стоял над ним в прострации. Минуту? Две? Больше? Из нее меня вывел Невмянов, войдя на кухню и заглянув мне через плечо.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего, — ответил я, задвигая ящик на место. — А скажи-ка, братец, где тут у вас нужник?

— Ты что, и нужник хочешь обследовать? — поразился Шурик.

— Нет, он мне требуется по прямому назначению. Я солгал. Запершись в уборной, я достал из кармана записную книжку и занес туда несколько слов. На свою память я после вчерашнего удара решил не слишком полагаться, а делать записи при Невмянове мне не хотелось. Потом я спустил воду и долго мыл руки под краном, размышляя о том о сем. Размышления, впрочем, были вполне бесплодные. Поэтому я решил перейти к действиям.

— Шурик, — спросил я перед уходом из квартиры, делая вид, будто только что вспомнил о чем-то, — у тебя есть какие-нибудь неформальные связи в ростовском УВД?

— Допустим, — осторожно ответил Невмянов. — А какие проблемы?

— Да навесили тут на меня одну мелкую склоку, — сказал я с досадой. Фиктивный брак, квартирные разборы. Будь другом, узнай там, есть у них что-нибудь на Скачкову Киру Алексеевну.

— Попробую, — пообещал осторожный Шурик, записывая данные в блокнот.

Следующим моим действием был звонок из ближайшего автомата Гужонкину в НТО. Я задал ему вопрос и через тридцать секунд получил ответ. Потом из того же автомата я позвонил по номеру, который оставил мне Черкизов-второй. Подошедшая к телефону женщина пообещала передать Арсению Федоровичу просьбу связаться со мной поскорее. После этого я набрал третий номер и довольно бесцеремонно напросился в гости к председателю кооператива «Луч». Через полчаса я был у него. Возможно, Елизара Петровича удивило, зачем это участковому понадобилось лично являться к нему, чтобы сообщить о своих, прямо скажем, пока достаточно скромных достижениях в выполнении его просьбы, но мне было наплевать. На этот раз Кадомцев не предлагал ни чаю, ни коньяку, поэтому пришлось самому пожаловаться на жажду, после чего мне была предложена минеральная вода. Я со вкусом выпил полный стакан, поблагодарил и откланялся.

Дойдя засим до отделения, я встретил в дверях майора Голубко. Руководство было, как видно, в курсе моих подвигов, потому что, отечески похлопав по плечу, приказало идти домой отлеживаться. Давненько мне не приходилось выполнять приказ с таким рвением. Дома я едва донес голову до подушки и провалился в сон.

Разбудил меня телефон. Звонил Невмянов, с весьма укоризненным голосом.

— Я не знаю, что у тебя называется «мелкой склокой», но, по-моему, ты хочешь втравить меня в историю, — печально начал он и замолчал.

— Не томи! — закричал я в трубку. — Что Скачкова?

— Сама Скачкова ничего, — длинно вздохнул на том конце провода укоризненный Шурик. — Зато «чего» ее папаша…

Прижав трубку ухом к плечу, я нашарил на тумбочке карандаш и какую-то газету.

— Давай, пишу.

— Пиши, — еще длиннее вздохнул Шурик. — Скачков Алексей Петрович, кличка Леха-маленький. Говорят, в нем под два метра росту. Один из главных ростовских мафиози. Вор в законе.

— Все? — спросил я.

— А ты хотел, чтоб я его личное дело затребовал? — огрызнулся Невмянов. И так, если эта твоя самодеятельность дойдет…

— Да какая самодеятельность, — перебил я его. — Говорят тебе — мелкая склока.

— Угу, — хмыкнул он. — Между ворами в законе. Короче, на меня просьба не ссылаться.

— Ладно, — согласился я. — И на том спасибо.

— Нахал, — сказал Шурик и положил трубку. И сейчас же раздался звонок в дверь. Я пошел открывать и увидел, что ко мне пожаловал Черкизов-живой собственной персоной.

— Вы меня искали? — осведомился он, проходя в комнату.

— Искал. Но я не настаивал на личном визите. Можно было поболтать и по телефону.

— Не доверяю телефонам, — проворчал Черкизов, усаживаясь в кресло. — У вас что, есть новости?

— Как вам сказать, — уклонился я от прямого ответа. — Вы разузнали насчет Шкута?

— Разузнал. — Он смотрел на меня насупившись. — Я вообще много чего знаю. Теперь еще и это…

Я понял его и усмехнулся:

— Можете говорить спокойно. Хуже ему уже не будет.

Брови Черкизова вопросительно поползли вверх. Я объяснил:

— Его убили вчера. А перед этим пытали. Ну так?..

Наверное, с полминуты он молчал, разглядывая, мой паркет. Потом процедил:

— Шкут был одним из людей моего брата.

— А Леха-маленький? — спросил я, стараясь заглянуть ему в лицо.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— При чем здесь Леха?

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Но Лехина дочь фиктивно вышла замуж за Байдакова, которому обещали за это тридцать тысяч. Очень удобно было подставить его под убийство, чтобы, во-первых, не платить этих денег, а во-вторых, получить всю его квартиру целиком. Шкут был между Скачковой и Байдаковым посредником, вот я и хотел задать ему пару вопросов. Но не успел. Что скажете?

— Скажу, что этого не может быть! — прорычал он. Я впервые видел Черкизова вышедшим из себя. И понял, что это хороший путь сделать его поразговорчивей. Поэтому произнес с издевкой:

— Вероятно, потому, что этого не может быть никогда?

Однако я недооценил собеседника. Так же быстро, как вспылил, он взял себя в руки. И сказал ровным голосом:

— Мой брат и Леха-маленький были очень близкими друзьями.

В ответ я пожал плечами, показывая, что это весьма сомнительный аргумент. Тогда его тон из ровного сделался снисходительно-усталым.

— И вообще, молодой человек, кое-чего вы просто не сможете понять…

Тут я решил, что настал мой черед разозлиться. И сказал как можно жестче:

— Почему же не смогу? Мы про это проходили. Вор в законе не может убить другого вора в законе без решения воровской сходки. А если он это сделает, то ему одна кара — смерть! Вы об этом, что ли?

Он смотрел на меня во все глаза и молчал. Помолчав немного, встал и произнес так, словно речь шла о расписании автобусов:

— Я наведу справки.

После чего пошел к выходу, стуча палкой.

Позвонила Марина и осведомилась о моем здоровье. Я ответил, что здоровье ужасно и что она должна поторопиться, если хочет успеть со мной попрощаться. Она ответила, что у ее папб какой-то важный прием, полный дом иностранцев, которым ей надо соответствовать, и умоляла продержаться до завтра. Я уныло обещал, что постараюсь. Послонявшись по квартире, я выпил чаю и решил, что самое лучшее, что смогу сделать, — это завалиться обратно в постель и наконец-то выспаться. Что и сделал.

Проснулся я в холодном поту, с сильно бьющимся сердцем. Кругом была полная темнота. В дверь звонили. Светящиеся стрелки показывали половину четвертого утра. Первая мысль была: Господи, почему меня третий раз за сутки будят звонками в дверь?! Вторая: что-то случилось!

За дверью стоял Черкизов. Палку он держал за середину, как жезл тамбурмажора.

— Я все выяснил, — сообщил он, даже не подумав извиниться.

— А что, до утра не могли подождать? — грубо поинтересовался я.

— Не мог! — отрезал он, похоже, даже не собираясь проходить в квартиру. У меня через два часа самолет.

— Ну и что вы выяснили?

— Некоторое время назад Леха-маленький попросил брата устроить так, чтобы его дочь получила квартиру в Москве, предлагал деньги. Брат вскоре ответил, что все сделает, причем без денег, и пообещал, что квартира будет двухкомнатная. Так что на Леху время не тратьте, ему незачем было такое устраивать.

Это больше смахивало на приказ, чем на совет, и я уже было собрался напомнить ему в нелицеприятной форме, что в ихней шайке не состою, но он, не попрощавшись, повернулся и пошел к лифту, бросив через плечо:

— Вернусь через два дня.

— Да хоть совсем не возвращайтесь! — обозлившись, сказал я ему в спину, но он ответом не удостоил.

Сон как рукой сняло. Запахнув халат, я сел за письменный стол, зажег настольную лампу. Мысли играли в чехарду, требовалось призвать их к порядку. Положив перед собой лист бумаги, я начал записывать факты не в порядке их поступления, а так, как они выстраивались логически.

В квартире Шкута, в третьем ящике кухонного стола, я наткнулся на открытую коробку с чешскими стаканами, украшенными изображениями старинных автомобилей. Их было пять, одно гнездо пустовало. Запершись в туалете, я переписал для памяти названия моделей: «крайслер» 1926 года, «шевроле» 1930-го, «мерседес-бенц» 1934-го, «рено» 1928-го и «бебе-пежо» 1912-го.

В ответ на мой вопрос эксперт НТО Леня Гужонкин сообщил, что на стакане с отпечатками пальцев Байдакова изображен «форд-Т» 1908 года. Тот самый, которого не хватало для комплекта на кухне у Шкута.

Шкут свел дочь Лехи-маленького с Байдаковым, предложив ему за фиктивный брак с последующим разменом тридцать тысяч.

Но примерно в это же время Черкизов пообещал Лехе, что его дочь получит квартиру бесплатно, причем двухкомнатную.

У Байдакова двухкомнатная квартира. Шкут — человек Черкизова.

Или я чего-то не понимаю, или по всему выходит, что Викентий Федорович Черкизов сам организовал собственную смерть.

13

— Кто бы мог подумать, — Дыскин плюхнулся на свой стул, нашарил в кармане мятую пачку сигарет, закурил, пустив струю дыма в потолок, и оглядел меня с заметным уважением. — Ну, поздравляю…

— С чем? — спросил я.

— Он еще кокетничает! — вскричал Дыскин. — С наводчиком, с чем же еще! Быстренько проведи со мной семинар, как это у тебя получилось.

Я молчал. Остаток ночи после ухода Черкизова я больше не ложился, проведя его наедине с кофе и своими мыслями. Кофе было чашек пять или шесть, чего не скажешь о мыслях. Мыслей, как я ни пытался их умножить, было всего две: очень мало шансов на то, что с помощью моих умствований, основанных на приватных сведениях от весьма сомнительного близнеца покойника, удастся убедить упертого на своем Валиулина, и совсем никаких шансов сдвинуть с места железобетонную Степаниду.

— Не скромничай, не скромничай, — нетерпеливо подбадривал меня Дыскин. Колись, как на духу.

И я вдруг вспомнил. Как это он сказал тогда? Тот, кто наводит, если у него есть хоть капля мозгов, дома ворованного держать не станет. Мне немного было известно про человека по фамилии Шкут, но считать его полным болваном оснований нет никаких. Все эти дурацкие дубленки, брошки, видеомагнитофоны в количестве… И наконец, список. Список уж ни в какие ворота не лезет! Список — это, знаете ли, из дурного водевиля.

— Шкут не наводчик, — сказал я.

— Что?! — Дыскин выпрямился на стуле и вылупил на меня глаза.

— Не ори. — Я оглянулся на дверь, и он тоже автоматически посмотрел туда же. — Нам его подставляют.

— Кто? — спросил он на три тона ниже, и я увидел, как загорелись его маленькие глазки.

Мне стало окончательно ясно, что если я где и найду понимание, так это здесь. Я рассказал ему все. Все, кроме вкладышей к сберегательным книжкам. Вкладыши были моей наполеоновской гвардией.

Дыскин слушал молча, не перебивая. И я в конце даже засомневался, уловил ли он ход моих рассуждений. Когда я умолк, он пожевал губами и произнес непонятно, глядя куда-то сквозь меня:

— Тише, мыши, кот на крыше…

Я решил не реагировать, а еще немного подождать, не скажет ли он чего-нибудь более определенного. И он сказал:

— Если мы не можем пока найти убийцу Черкизова, давай поищем убийцу кота.

— Какого кота? — не понял я.

— Рыжего такого котика. Который жил у Байдакова.

— А при чем здесь кот?

Дыскин покачал головой, глядя на меня с сожалением.

— Байдаков был в завязке целый месяц и развязывать не собирался, так? А если ты прав и его планомерно подставляли под мокрое, то надо было заставить его развязать. И не просто развязать — а надраться как зюзя, до беспамятства. Тот, кто все это придумал, должен был хорошо знать Байдакова. Он рассчитал, что, если удавить любимого Витькиного кота, тот наверняка слетит с катушек. И еще он должен был знать, что, когда Витька пьет по-черному, он на утро ни черта не помнит. Так что первым грохнули котика — с него и надо начать.

Ай да Валечка, ай да сукин сын! Все он уловил и даже, кажется, больше того!

Дыскин решительно поднялся и ткнул пальцем в телефонный аппарат:

— Звони своему другу Панькину, проси у него пару лопаток, — почесал в затылке и прибавил: — Много чего у меня в жизни бывало, но эксгумация кота первый раз.

Рыжий был завернут в наволочку. На наволочку налипли комья сырой глины. Дыскин отложил лопату, присел на корточки и принялся разгребать их руками. Вокруг стояли несколько мальчишек, которые показали нам могилу кота, и Панькин, не только лопатами нас снабдивший, но и пожелавший присутствовать при процедуре.

Наконец тело было извлечено, и Дыскин довольно бесцеремонно вытряс его из импровизированного савана. Рыжий умер в борьбе — оскалив зубы и выпустив когти. Вероятно, чтобы поймать, его накрыли рыболовной сетью, в которой он основательно запутался. А потом, уже поверх сети, накинули на шею удавку из толстого двойного провода с хлорвиниловым покрытием, задушив животное с редкостной жестокостью.

— Вот живодеры, — пробормотал Панькин. Дыскин задумчиво потрогал пальцем длинный конец провода, потеребил зачем-то краешек сети и поднял глаза на мальчишек.

— Кто из вас его первый увидел?

— Я, вроде… — Один из мальчишек, толстый, веснушчатый, сглотнул и переступил с ноги на ногу. На кота он старался не смотреть.

— Где он висел? — продолжал расспрашивать Дыскин.

— Там… — парень махнул в сторону выхода из двора. — На дереве, прямо над дорожкой.

— Во сколько это было?

— Ну… часов в десять. За хлебом меня послали.

— Значит, в воскресенье в десять утра? — уточнил я.

— Угу, — подтвердил мальчишка и снова переступил ногами. Похоже, больше всего на свете он хотел поскорее отсюда удрать.

Судя по всему, Дыскин был прав. Кота не просто убили. Его еще и повесили на ветку в самом людном месте, где он был бы обязательно обнаружен. Причем повесили достаточно высоко, чтобы первый же доброхот не сумел снять его с легкостью. Снял Рыжего сам Байдаков. Похоронил и отправился справлять поминки по нему к гастроному — все, как оно и было кем-то задумано.

Дыскин встал, отряхнул землю с колен и ладоней, сказал парням:

— Сгоняйте, ребята, к молочной, принесите картонную коробку. Покрепче.

Мальчишек сдуло ветром. А я спросил удивленно:

— Ты чего хочешь?

— Пока возьмем его с собой. — Дыскин бросил быстрый косой взгляд на Панькина и коротко отрезал: — Пригодится.

Через полчаса мы стояли на последнем этаже мрачного пятиэтажного дома из бурого кирпича — их тоже строили после войны пленные немцы. Перед нами была высокая дверь, обитая дерматином, из-под которого там и сям лезла серая от времени вата. В левой руке Дыскин держал под мышкой картонную коробку, правой нажимал на звонок. Дверь не открывалась. Тогда он, оставив церемонии, принялся колотить в нее ногой.

— Да слышу, слышу, — донесся до нас далекий недовольный голос. Замок цокнул, и перед нами возникла удивительно неприятная на вид личность. Маленький, меньше Дыскина, тщедушный человечек, над узкими плечами которого на тонкой шее держалась голова ископаемого ящера. Сплошная челюсть, а плоский нос, крошечные глазки и мохнатые ушки — все в придачу к ней.

Увидев Дыскина, ящер коротко моргнул и попытался захлопнуть перед нами дверь, но не на того напал. Валя уже шагнул вперед, за порог, напирая сразу грудью и коробкой. Я держался вплотную за ним.

— Ты что же, Сипягин, не рад гостям? — громко спросил Дыскин, и я догадался, что хозяин, видимо, глуховат.

— Рад, рад, — пробормотал Сипягин, отодвигаясь. — Тебе попробуй не обрадуйся.

Он ухмыльнулся, и я увидел, что челюсть у него сплошь стальная.

Мы прошли в комнату, и я с интересом огляделся в ней. Здесь повсюду лежали и висели ковры: на полу, на стенах, на диване. Два полированных серванта были плотно забиты разнообразным хрусталем и удивительно безвкусным фарфором какие-то слоны, футболисты и медведи с баянами. Я глянул на потолок — он оказался без ковра, но зато с хрустальной люстрой. Воздух был затхлый, пахло пылью.

Дыскин тоже огляделся и сказал, почти проорал:

— Все копишь добро? А кому достанется?

— Не тебе, — буркнул карлик, буравя нас настороженными глазками.

Сев без приглашения на стул, Дыскин спросил:

— Знаешь, зачем пришли?

Сипягин поджал губы.

— И знать не хочу.

— Хочешь! — крикнул Дыскин. — Еще как хочешь! А мы тебе не скажем! Ну-ка, угадай, что у нас в ящике?

Но Сипягин демонстративно отвернулся.

— Ладно, — смилостивился Дыскин. — Открой, посмотри.

Секунду-другую Сипягин колебался, потом любопытство пересилило, и он открыл коробку. Когда он разогнулся, на лице его не было ничего — ни удивления, ни страха. Нормальная реакция мезозойского ящера.

— Кошка, — сказал он. — Дохлая.

— Твоя работа? — грозно придвинулся к нему Дыскин, и Сипягин отшатнулся.

— С чего взял? — завопил он.

— Не ори, — оборвал его Дыскин. — Это ты глухой, а не я. С того взял, что больно ловко сделано. Руку видно. Или это не ты всю жизнь на собаколовке проработал? Тут все, — уже потише сказал мне Валя, обведя комнату рукой, — на собачьих шкурах построено.

— Работал я, — проворчал Сипягин. — А кошку вашу не трогал. Нужна она мне!

— Конечно, — согласился Дыскин. — Бродячих собак ловить — это одно, а чужих кошек вешать в общественном месте — совсем другое. За это статья теперь, да, Сипягин?

Ящер молчал. Тогда Дыскин наклонился и крикнул ему в самое ухо:

— Сколько тебе заплатили?

Но и этот вопрос остался без ответа.

— А если мы поищем и найдем у тебя дома вот такую сеть и вот такой провод, а?

— Ордер на обыск покажь, — с ненавистью процедил Сипягин.

— Проняло, — с удовлетворением констатировал Дыскин. — Собирайтесь, гражданин Сипягин, пойдете с нами.

— Куда?

— Тут недалеко. В отделение. Там напишете объяснение, и заодно решим насчет обыска.

Когда мы спускались по лестнице. Валя негромко сказал мне, ткнув пальцем в худую спину перед нами:

— Ты не смотри, что он такой щуплый. Между прочим, две судимости — и оба раза за нанесение тяжких телесных. Зверь.

Возле отделения мы расстались. На прощание Дыскин ткнул меня кулаком в бок и шепнул:

— Можешь не нервничать, я его расколю. У меня на этого говноеда давно материал копится.

Я шагал по улице в приподнятом настроении. Если Дыскин действительно сумеет выколотить из Сипягина, кто поручил ему убить кота, с этим, пожалуй, уже можно будет идти к Валиулину. А то и к Степаниде. Как-то они запоют!

А если не сумеет? У этого гнома, похоже, не только зубы железные… Что тогда у меня останется?

Сашка Пузырь, Валька-хромой и никогда не снимающий шляпы Петр Сергеевич, с которыми в день убийства пил у гастронома Байдаков.

Председатель ЖСК «Луч» Кадомцев, обладатель пяти чешских стаканов со старинными автомобилями на боку. Правда, когда в последний раз он угощал меня минеральной водой, я отметил, что «форд-Т» 1908 года стоит в стойле, а гуляет где-то «мерседес-бенц».

И наконец, последнее. Если я прав и ворованные вещи вместе со списком подброшены, смерть Шкута под пытками связывает между собой убийство Черкизова и кражи из квартир. О кражах я собирался подробно и обстоятельно беседовать с Лериком.

Всё. «Негусто», — подумал я, взглянув на часы. Скоро двенадцать. Лерика, конечно, нет дома, он занят своими кооперативными делами. К Кадомцеву идти просто не с чем, о нем нужно подсобрать информацию более подробную, чем та, которую предоставила мне моя голубоглазая подружка. Как подсобрать и где — над этим еще предстоит подумать.

Таким образом, методом исключения остается гастроном. И кстати, самое время участковому инспектору вспомнить о своих обязанностях, посетить криминогенную точку.

Но посетить оказалось не так просто. Толпа вокруг входа в винный отдел стояла плотно, как на митинге. Все лица были повернуты к высоким ступеням, на которых заметно пьяный парень с мучнистым нездоровым лицом и в сером грязном халате на голом волосатом торсе руководил процессом. Властью, данной ему высоким званием гастрономовского грузчика, он бесцеремонно материл и отпихивал всех напиравших, держа оборону цитадели. Стоявшие впереди не обижались ни на ругань, ни на тычки, потому что тоже знали про него, что он — власть, но не напирать не могли, ибо на них жали задние. Внутрь запускали пятерками, при этом, как только дверь открывалась, кто-нибудь предпринимал отчаянную попытку влезть без очереди, и возникал скандал. Впрочем, по утреннему времени до мордобоя не доходило.

— Чего дают? — спросил я красную плотную шею, обладатель которой терся на периферии, поднимаясь на цыпочки и стараясь заглянуть поверх голов.

— Партейное вино привезли, — ответила шея, не оборачиваясь.

Пристроившись в сторонке под деревом, газон вокруг которого был истоптан стадом бизонов и напоминал к тому же обширную плевательницу, я принялся наблюдать. Очень скоро я заметил, что царь горы в сером грязном халате проявляет свою агрессивность выборочно. Несколько одних и тех же потертых и не слишком трезвых личностей нечувствительно проскакивали у него под рукой, когда дверь отворялась, впуская или выпуская очередных клиентов. Вскоре потертые вываливались наружу, нагруженные бутылками с водкой и портвейном. Их уже ждали. Тариф или был известен, или обговорен заранее — расчет происходил мгновенно. Получил свое и обладатель красной шеи, так и не повернувший головы в мою сторону: незнакомый милиционер смущал его не больше, чем дерево, которое он подпирал. Отстрелявшись, ястребки устремлялись буравить толпу для нового захода.

Тэк-с, подумал я, этот бизнес мы, конечно, прекратим. Но не сей секунд. Одиночным кавалерийским наскоком такие дела не делаются. Тут, как сказал бы Дыскин, нужно провести ме-ро-при-ятие. Хорошо бы выяснить, кто из администрации, кроме мучнистого грузчика, в доле. Но это я, пожалуй, размечтался…

И тут мои размышления прервало появление на ступеньках магазина нового лица — сиреневого в крапинку. Сам Бог за мое долготерпение посылал мне Парапетова, утыканного, как ежик, бутылочными горлышками. Погруженный в свое увлекательное дело, он остановился в каких-нибудь пяти шагах от меня и приступил к распределению заказов. Я свистнул легонько, Парапетов обернулся и чуть не выронил из рук драгоценную ношу. Я поманил его пальчиком. Слепо сунув кому-то оставшиеся напитки, он рысью бросился ко мне. На лице его подпрыгивала жалкая улыбка.

Но в мои планы не входило немедленно начать его воспитывать. Поэтому я спросил строго и деловито:

— Пузыря не видел?

— Пузыря? — удивился Парапетов. — Так вы ж его того… упекли вчера… на десять суток.

— Ах да, — сказал я на всякий случай. — А Вальку-хромого?

— Хромой вроде в деревню уехал, к братану.

— Петр Сергеич здесь? — продолжал я расспрашивать.

— Шляпа, что ли? Был тут. А сейчас не видать.

— Куда делся?

— Может, в «Пяти колечках»? — предположил Парапетов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу: неслышимая труба звала его туда, в магазин. Может, он пивком перекладывает?

— Пошли со мной, покажешь, — мотнул я головой, и на цветистой парапетовской физиономии проступила неподдельная мука. Он тоскливо оглянулся назад, на поле своей плодотворной деятельности, и пришлось мне добавить сурово: — Пошли, пошли, а то я вам сейчас устрою коммерцию… в компанию к Пузырю.

Я повернулся и пошел, не оглядываясь, боковым зрением видя, что он покорно семенит следом.

«Пять колечек» — так называют в нашем районе пивную, открытую в бывшей временной олимпийской столовой, собранной из готовых железных блоков. После Олимпиады разбирать ее, конечно, никто не подумал, приспособили сперва под склад стеклотары, а потом, когда утихла борьба с пьянством и алкоголизмом, под пивной бар-автомат Местечко тоже вполне криминогенное, но, слава Богу, уже не на моей территории.

В зале было гулко и душно как в бане. Люди с кружками со всех сторон облепили мокрые от пива стоячие столы. Под ногами шелестел мусор, рыбья шелуха. Дальняя стена терялась в слабом свете. Я приуныл: черт побери, как мы будем здесь кого-то искать?!

Но Парапетов был тут, как у себя дома. Он шнырял между столиков, словно рыбка средь родных кораллов, я еле поспевал за ним.

— Вон Шляпа! — услышал я через пару минут его победный клич и увидел того, на кого он указывал.

Кряжистый мужчина неопределенного возраста в мятой шляпе неопределенного цвета стоял, крепко упершись обоими локтями в стол. Перед ним на бумажке возвышалась горка подсоленных сушек, с ними соседствовали две полные кружки, и еще одну, почти пустую, он держал в правой руке. В левой он держал сушку и, когда мы подошли, как раз отправил ее в рот. На нас он не прореагировал никак, даже головы не повернул, что показалось мне странным.

— Ну, я пошел, что ли? — бодренько повернулся к выходу Парапетов.

— Погоди, — придержал я его за рукав и обратился к Шляпе: — Петр Сергеевич, здравствуйте, моя фамилия Северин, я участковый инспектор…

Мне показалось, что слова мои падают, как в вату, совершенно не достигая ушей собеседника. Все так же глядя мимо меня, он отправил в рот следующую сушку, сделал большой глоток, и его челюсти заработали с бесстрастностью мельничных жерновов.

— Петр Сергеевич, — сказал я громче, протянул руку и потряс его за плечо. На мою форму косились с соседних столиков. — Вы меня слышите?

Он медленно повернул ко мне лицо, и я увидел совершенно стеклянные, как у чучела в зоологическом музее, глаза. Петр Сергеевич был мертвецки пьян. Хорошенького я себе нашел свидетеля!

И все-таки он так крепко стоял на ногах, что я решил сделать еще одну попытку пробиться.

— Вы помните, как в воскресенье выпивали с Виктором Байдаковым? У него кот погиб. Помните? — И я громко отчеканил: — Бай-да-ков!

— Помню, — неожиданно ясно сообщил Петр Сергеевич и после этого погрузился в полную нирвану. Я тряс его за плечо, даже пытался отнять кружку, но все напрасно.

И вдруг робко подал голос Парапетов:

— Эт', что ль, когда они с хромым и Пузырем гужевались?

Я повернулся к нему и кивнул с надеждой.

— Эт' я помню, эт' умора была! Витечка сильно был датый, ну, в полном недоумении! Коньячок, красненькое, да еще пивком отлакировали! Часам к двум уже отпевать можно было!

— А куда потом Байдаков делся, не видел? — спросил я.

— Да никуда он не делся, куда ему было деваться? — вполне искренне подивился Парапетов. — Он ить не то что стоять — сидеть не мог. Дотащили его до лавочки, а он набок, набок. С лавочки его и забрали.

— Кто? — спросил я, как мне хотелось верить, ровным голосом.

— Друганы его поди. Кому он еще-то нужен?

— А как они выглядели, друганы?

— Ну… — Парапетов глубоко задумался, наморщив лоб. — Как? Обыкновенно. Один здоровый такой бугай, а другой маленький. — Он еще поразмыслил немного и добавил: — Маленький и лысый.

— Что значит «лысый»? — насел я на него, — Большая лысина, маленькая?

— Совсем лысый, — уверенно ответил Парапетов. — Как колено.

Новых подробностей я от него добиться не смог. Взглянул с досадой на Петра Сергеевича, который с незамутненным взором отправлял в рот очередную сушку, и спросил Парапетова без особой надежды на успех:

— А куда они его забрали?

Он подумал, почесал плохо выбритую щеку и сообщил:

— Я так думаю, на бегунки.

— Почему ты так думаешь? — поразился я.

— А лысый ему говорил: поехали, говорит, на бегунки, продышишься там. Вот я и думаю — туда поехали.

— Они что, в машину его посадили?

— Не, просто взяли под руки и повели. А там, может, и в машину…

Выбравшись наружу из прокисшей насквозь олимпийской пивной, я с наслаждением глотнул свежего воздуха. Итак, какие у нас результаты?

Маленький лысый человек с помощью здорового бугая увез куда-то Байдакова за несколько часов до убийства Черкизова.

Маленького лысого человека уже с двумя здоровыми бугаями я встретил в подъезде убитого Шкута. Насколько бугаи здоровые, моя черепушка узнала через полчаса после этого.

Похоже, сдвинулось. Я мысленно поплевал три раза через левое плечо.

14

— Не помню, — Байдаков сидел, обхватив голову руками, словно снова переживал то понедельнишное похмелье. — Ничего не помню.

Облупленные стены комнаты для свиданий наводили тоску. Ничего, кроме глухой тоски, не было и в Витькиных глазах, когда он глядел мимо меня сквозь пыльное зарешеченное окно. Степанида дала разрешение на встречу неожиданно легко. Наверное, считала Байдакова отработанным материалом, «делом», в котором поставлена точка. Похоже, она была права: передо мной был прогоревший до сердцевины шлак, пустая порода, предназначенная в отвал. За то время, что мы не виделись, Витька смирился со своей судьбой.

— Что значит «не помню»? — спросил я, отбросив увещевательный тон, не скрывая больше раздражения. — Меня не интересует, как ты нажрался до беспамятства, меня интересует, есть ли у тебя такой приятель: маленького роста, абсолютно лысый?

Байдаков повернул ко мне пустое лицо, и вдруг на нем короткой искоркой мелькнула усталая усмешка. Мелькнула и пропала, но я все понял. Я понял, что есть, есть у него такой приятель, а может, и не приятель даже, может, что-нибудь посерьезнее. Но еще я понял, что ни черта мне Витька рассказывать не будет. Потому что по одну сторону облезлого канцелярского стола, заляпанного чернильными пятнами от сотен и тысяч написанных здесь прошений и жалоб, сидит он, Витька Байдаков, Байдак, катала, тотошник, наперсточник и ломщик чеков, у которого своя жизнь, свой мир, где свои законы. А по другую сторону я — бывший дворовый кореш, а ныне обыкновенный, каких много он повидал на своем веку, мент. Мусор. Лягавый. Который, падла, сконструлил какую-то дешевую феню и теперь покупает на нее его, Витьку, фалует Байдака в стукачи. Он и про Генку Шкута зря тогда сказал, не надо было. У него в камере хватало времени подумать, и он додумался: дураков нет за его, байдаковскую, задрипанную фатеру и несчастные тридцать тысяч городить огород, мочить такого человека, как Кеша. Уж куда проще было бы грохнуть самого Байдака, да хоть по той же пьянке башкой об асфальт — никто бы и не чухнулся. Нет, не сходятся здесь у мильтона концы с концами, верить ему без мазы. Уж лучше как есть: Бог не фраер, уйдет Витечка от вышки на чистосердечном, а на зоне тоже люди живут…

— Отпустил бы ты меня в камеру, — глухо произнес Байдаков, глядя в пол. Обед скоро.

— Иди, — пожал я плечами. А когда он, ссутулясь, поднялся, спросил между прочим: — Ты слыхал, что Черкизов держал «общак»?

Он дернулся, хотя и промолчал. Но я понял, что да, слыхал.

— Его убили, а кассу взяли, — сказал я, стараясь говорить будничным тоном. — И Шкута убили. К стулу привязали и на голову мешок. И тебя теперь убьют.

— С чего это? — злобно оскалился Витька.

— Шкут что-то знал…

— А я не знаю! — торжествующе перебил меня Байдаков.

— Знаешь, — возразил я. — Раньше не знал, а теперь знаешь. От меня.

— Что я знаю? — заорал он. — Что?

— Ну, например, что от гастронома тебя, тепленького, увез маленький лысый человек. Мне пока не известно, кто это такой, а тебе известно! Тут ведь, понимаешь, убили такого человека, как Кеша, и хапнули «общак». И тот, кто это сделал, даже не так нас боится, как… кое-кого другого. Или ты думаешь, тебя на зоне не достанут?

По лицу Байдакова я видел, что он так не думает. Оно больше не было пустым, на нем отражалась лихорадочная работа мысли: игрок просчитывал шансы и возможные варианты.

— Так, — сказал он и опустился обратно на табуретку. — А ведь если я тебе скажу, кто такой лысый, ты с этой минуты тоже будешь знать.

Я кивнул. Витька помахал указательным пальцем у меня перед носом.

— И значит, тебя тоже могут прихлопнуть!

— Могут, — согласился я.

Чертов замок не хотел отпираться. Я отчаянно крутил здоровенный ключ туда и сюда, но он не проворачивался даже на миллиметр. Перспектива искать где-то ножовку и перепиливать толстенные дужки не вдохновляла.

— Тормозухи надо капнуть, — услышал я за своей спиной знакомый голос, обернулся и увидел Сережку Косоглазова. Вид у Зайца был вполне праздный, он стоял, засунув руки в карманы, с оттопыренной нижней губой, к которой прилипла сигарета.

Меня в эту минуту вывести из себя было нетрудно — тормозная жидкость, как, впрочем, и все остальное, находилась за железными воротами под этим самым замком. Видимо, лицо у меня было нехорошее, потому что Сережка быстренько сплюнул окурок на землю, скрылся куда-то между гаражами и через пару минут вернулся, неся в склянке тормозуху. Ее хватило не только на замок, но и на петли ворот, которые, по моей прикидке, не открывались минимум года полтора. Мы откатили их в сторону, и я с теплым чувством увидел старого друга «Жоржа» так дед именовал свой голубой «жигуленок», самую первую модель семидесятого года.

Я похлопал его ладонью по пыльному крылу и обошел кругом. Баллоны сели, но это еще даже не полбеды. У меня не было малейшего представления, в каком состоянии машина. Если бы под капотом не оказалось двигателя, я бы не слишком удивился. Я открыл дверцу, сел за руль и вставил ключ в зажигание. «Жорж» слабенько тявкнул, потом еще раз, еще — и угас. Заяц, темная фигура которого маячила в проеме ворот, бестактно хохотнул:

— Пора его в Политехнический… Я вылез наружу, в сердцах шибанул дверцей и вызверился на Косоглазова:

— Ты когда работать пойдешь?

— А вот, начальник, дай мне свой гараж, я кипиратив устрою, — нагло ухмыльнулся он, но добавил: — Твою буду делать бесплатно.

Я кинул ему ключи, и он поймал их на лету.

— На, потренируйся, — сказал я. Может, это было с моей стороны не слишком этично, но я успокоил себя мыслью, что Зайцу сейчас полезна трудотерапия в любом виде.

Через два часа «Жорж» взревел мотором, и мы с Сережкой сделали пробный круг по окрестностям.

— Машина — класс! — показал мне Косоглазов большой палец, выпачканный машинным маслом. — Сразу видно — итальянцы делали.

— Бери гараж, — сказал я ему. — С девяти утра до шести вечера. Как только разбогатеешь, ищи другое помещение.

— Не извольте беспокоиться, — важно подмигнул нахальный Заяц. — Долго ждать не придется.

Весенний день клонился к тихому прозрачному вечеру, когда я закончил обход вверенного мне микрорайона. Два незапертых подвала, один пожароопасный чердак. Угроза обварить кипятком, если не прекратится игра на тромбоне. Мелкое мародерство соседей в комнате почившей в бозе старушки. Записи в тетрадке: «Начальник РЭУ и техник-смотритель предупреждены».

«Проведена профилактическая беседа». «Передать материал в следственный отдел». Что я буду делать, когда найду лысого? Проведу с ним профилактическую беседу? Во всяком случае, материалов для следственного отдела у меня на него нет. Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест. Лысый откладывается на завтра таковы условия игры. На часах начало седьмого, а с Мариной мы договорились созвониться в девять. Есть время поразбрасывать немного камни.

Когда к тебе домой незваным является милиционер, это вообще мало кого может обрадовать. Но высокий толстый человек с огромным животом под измазанным красками клеенчатым фартуком, увидев меня на пороге, окаменел.

— Ты?! — выдохнул он. — Чего надо?

— Пузо, Пузо, — сказал я укоризненно. — Пусти меня в дом, а то соседи могут услышать.

Помедлив еще секунду, он посторонился. Полутемная прихожая уходила налево, конец ее терялся где-то вдали. Я хорошо помнил эту огромную квартиру, где в пяти комнатах кроме хозяина разместились его жена, теща, четверо детей и пять собак. Мне было прямо, в ближайшую от входа дверь, за которой находилась самая большая комната: одновременно мастерская, кабинет и спальня главы семьи.

Когда мы оказались в ней. Пузо подпер затылком притолоку и хрипло выпалил:

— Я на тебя больше не работаю.

Я огляделся. За два года здесь мало что переменилось: те же полки с альбомами по древнерусскому искусству, иконы на стенах, иконы на стульях, иконы на полу. Я посмотрел на Пузо, как он, сжавши зубы, играет желваками, и сказал:

— Да не трясись ты. Господи Боже мой…

— Я на тебя больше не работаю, — набычившись, упрямо повторил он.

— Это почему ты так решил? — поинтересовался я.

— Тебя же выперли… — начал Пузо и осекся, увидев в моих руках красную книжечку.

Спрятав ее обратно в карман, я прошелся вдоль длинного деревянного стола, на котором в разной степени готовности были разложены части большого пятнадцатистворчатого складня. Пузо был гениальным художником-реставратором, равных ему, пожалуй, не было в Москве. А еще он был жадным, трусливым, подлым человеком, не единожды по разным поводам продававшим своих друзей и клиентов. Пузо был стукачом.

— Неблагодарная ты свинья, — сказал я ему со вздохом.

— Почему ты не ценишь, что, уйдя с Петровки, я тебя никому не передал, а?

Пузо бессильно опустил тяжелые руки. Он уже сдался — как сдавался тысячу раз на моей памяти. «У меня же семья, — объяснил он мне как-то, оправдываясь, — да еще собаки…»

— Ты такого Кадомцева Елизара Петровича знаешь? — спросил я.

Пузо дернул плечами:

— Лично — нет, а слышать — слышал.

— Вот тебе задание: собери мне про него всю информацию, какую сможешь. Причем быстро. Отложи работу, это тебе дешевле встанет, — добавил я на всякий случай, чтобы он не расслаблялся.

Щекастое лицо Пузо повеселело: я не требовал от него ничего сверхординарного. На прощание я дружески хлопнул его по плечу:

— Когда соберусь на пенсию, закажу тебе свой портрет. — В гробу, беззлобно проворчал Пузо.

Лерик, которому я позвонил из автомата, был дома. Они с Лялькой готовы были меня принять.

— Что ты будешь есть? — спросил он деловито.

— Пожалуй, немножко омаров, — сказал я. Он неопределенно хмыкнул.

— А пить?

— «Вдову Клико».

— Заказ принят, — сообщил он. — Подваливай.

Когда-то, много лет назад, мы с Лериком только в такой манере и разговаривали. И сейчас он с готовностью подхватил ее. Много лет назад мы с Лериком были ближайшими друзьями. Потом мы были лютыми врагами. Потом… потом не было ничего. Время обтесало острые грани и дружбы, и вражды, как море обтесывает осколок бутылочного стекла — гладкого и мутного, не способного больше ранить. Смешно ведь двадцать лет спустя переживать детские обиды. Лялька выбрала его — и оказалась права. «Волги», шубы и бриллианты ей со мной не светили. Впрочем, что это я? В семнадцать лет они не светили ей и с Лериком. Это уж после каждый из нас распорядился собой, как смог: он стал преуспевающим кооператором, я — опальным милиционером. И хватит об этом.

«Жорж» весело катил по пустынным в субботний вечер улицам. На Ленинградском проспекте я дал ему шпоры, и он без напряжения мгновенно набрал сто двадцать. «Молодец, — похвалил я его, сбавляя скорость. — Завтра ты можешь пригодиться».

Дверь мне опять открыла Лялька. Но сегодня она выглядела скромнее — джинсы в обтяжку и черный облегающий свитер. В ушах и на шее тоже ничего не было, только на безымянном пальце левой руки посверкивал изумруд на полтора-два карата. Как говорится, скромненько, но со вкусом.

— Без формы ты выглядишь гораздо приятней, — сообщила она мне с обезоруживающей тактичностью. Сама она заметно пополнела за эти годы, и у меня на языке вертелся ответный каламбур насчет ее форм, но я оставил его при себе.

На пороге гостиной возник Лерик, раскрыл объятия и полез целоваться, щекоча усами.

— Пра-ашу, — сделал он приглашающий жест. — Администрация приносит извинения: вместо омаров крабы, вместо «Клико» — «Новосветское». Сами понимаете — время тяжелое, перестроенное.

И мы хохмили под крабы и шампанское, пикировались под семгу и коньячок, смешили Ляльку до слез. Потом она собрала посуду и ушла на кухню варить кофе, а мы остались одни, и Лерик, распечатав пачку «Салема», сказал серьезно:

— Я ведь в прошлый раз не шутил. У меня дело расширяется. А в нашей богоизбранной стране, чем больше у тебя дело, тем сильнее головная боль. Нужны люди… — он запнулся, подбирая слово, — твоей специализации.

Лерик прикурил от зажигалки в кожаном чехольчике, затянулся и посмотрел на меня, как бы оценивая:

— Для начала будешь получать тысячу в месяц плюс премия. — И он подчеркнул: — Для начала.

Я слегка обалдел. На фоне коньяка с шампанским от такого предложения могла закружиться и не такая слабая голова, как моя.

— А что делать?

— Скучать не будешь, — Лерик откинулся в кресле. — Мне ведь тебе про рэкет рассказывать не надо? У меня, например, несколько видеобаров, два комиссионных магазина да плюс игральные автоматы в аэропортах и на вокзалах. Нужно организовать охрану, нужно сопровождать деньги, да мало ли что еще.

— Надо подумать, — сказал я. Мне действительно надо было подумать желательно на трезвую голову. — А пока что у меня к тебе тоже просьбишка. Удели мне завтра часок-другой, поболтаем насчет той кражи у тебя из квартиры.

Лицо Лерика выразило удивление:

— Вот те на! А меня как раз сегодня тягали на Петровка для опознания! Нашелся мой видик и Лялькина шуба! Я так понял, что воров поймали…

— Нет, Лерик, — покачал я головой. — Никого пока не поймали. И поэтому до сих пор есть опасность, что вас могут ограбить еще раз. Так что считай, что я на тебя уже работаю. Пока — бесплатно.

— Отлично! — согласился он. — Хотя больше всего на свете я не люблю, когда мне что-нибудь делают бесплатно. — И пояснил: — Отрыжка социализма…

Ровно в девять я набрал номер Марины.

— О-о, мой рыцарь! — пропела она. — Вас больше не били по головке?

— Нет, — ответил я, — но гладить тоже не гладили.

— Я должна предложить свои услуги? — голос у нее был иронический. Живо представив себе, как она смешно дергает при этих словах носиком, я почувствовал легкое томление внизу живота и быстро сказал:

— Готов встретиться через две с половиной минуты.

— Увы мне! — вздохнула она. — Я уже полчаса, как должна быть у родителей. Маман лежит с мигренью, нужно покормить ужином бабулю и папб. Кстати, — тон ее стал деловым, — ты не голоден?

— Э-э, — проблеял я, — мы тут слегка перекусили…

— Квартира сто семнадцать, — перебила она меня. — Этаж шестой, подъезд третий, дом — стеклянный. Форма одежды — произвольная. Папа большой демократ, а бабуля ничего не видит. Целую. — И на прощание она так чмокнула в трубку, что в ухе у меня зазвенело.

Тщательно повязывая перед зеркалом галстук и облачаясь в свой лучший пиджак, я в некоторой растерянности размышлял о том, что ночь, проведенная в одной постели, еще не повод для знакомства — во всяком случае, с родителями. Растерянность моя усугублялась тем, что я ощущал непреодолимое желание увидеть Марину немедленно, даже в комплексе с подслеповатой бабулей и демократическим папб.

Лев Ильич, а именно так звали демократа, первым делом предложил мне снять пиджак и вообще чувствовать себя как дома. Сам он был в спортивном костюме немыслимого оранжевого цвета, который отлично смотрелся на его тощей, поджарой фигуре. У папб были тонкие чувствительные руки пианиста и удлиненное худое лицо с глубоко посаженными умными глазами, которые выглядывали из глазных впадин, как два хитрых и осторожных зверька.

В последний момент оказалось, что и бабушка не выйдет из своей комнаты, так что решено было ужинать, как выразился Лев Ильич, по-простецки, на кухне. Но чего в этой кухне было меньше всего, так это простоты. Если Маринин папб рассчитывал поразить воображение бедного милиционера, он своего достиг.

Больше всего кухня походила на кабину стратегического бомбардировщика столько здесь было техники и электроники. Плита с программным управлением, высокочастотная печь с вращающимися внутренностями, кофемолка, кофеварка, мясорубка, терка, соковыжималка — все невиданных мной форм и размеров, а также другие, сверкающие пластмассой и никелем приспособления с не известным мне назначением, вплоть до укрепленной под полкой хреновины, оказавшейся электрооткрывалкой для консервных банок. Вжжик — и жестянка с ананасовым компотом готова к употреблению. Положительно, начав сегодняшний день где-то в придонном слое нашего общества, я последние часы плавал совсем недалеко от поверхности. Что-то в этом есть: от крабов с шампанским перейти к ананасам…

Лев Ильич откровенно сиял, демонстрируя мне чудеса своей техники. Заметив в моих глазах отблеск интереса, он не успокоился, пока не показал наглядно, как действует каждый из начинявших кухню приборов. У меня уже жужжало в голове и мелькало в глазах, когда Марина решительно прервала сеанс, сообщив, что цыпленок готов. Папа достал из холодильника запотевшую бутылку «Пшеничной», и мы уселись за стол.

— Это у него болезнь такая, — пожаловалась на отца Марина. — Готов рекламировать свой товар кому угодно. Ну что у тебя может купить участковый милиционер?

— А вдруг он станет министром внутренних дел? — оптимистично парировал Лев Ильич. — Тогда я заключу с ним потрясающий контракт!

— Погодите, — удивился я. — Это что, все продается?!

— В некотором роде, — хмыкнул папб. — Здесь продукция четырех сингапурских и южнокорейских фирм, которые я представляю. Я генеральный директор совместного предприятия «Глоба». Если у вас есть валюта — милости прошу, обращайтесь! Для вашего ведомства могу предложить портативные рации, компактные видеокамеры, а также… — он заговорщицки подмигнул и понизил голос, — подслушивающую аппаратуру. Если у вас есть машина, имеются антирадарные устройства.

— Благодарю, — чинно кивнул я и поинтересовался: — А за рубли вы что-нибудь продаете?

— Разумеется! — воскликнул он с воодушевлением, а закончил на пару тонов ниже: — Но очень дорого. В двадцать раз дороже, чем на доллары.

Я крякнул.

— И что, находятся покупатели?

— В очереди стоят, — заверил он меня и поднялся из-за стола. Пойдемте-ка, я вам еще кое-что покажу.

Марина закатила глаза, а я показал ей лицом, что делать нечего, придется терпеть до конца. Вслед за говорливым папб мы прошли в гостиную. Здесь, вероятно, было продолжение экспозиции.

— Ну, это обыкновенный компьютер, это обыкновенный телефакс, это радиотелефон, а это… — указующий палец Льва Ильича торжественно замер, — это вещь необыкновенная! — Он подошел к огромному, как стол, агрегату и нежно погладил крышку из шероховатого пластика. — Цветной ксерокс! Кроме как у меня, нигде не увидите!

Он глядел на меня соколом, его глубоко посаженные глаза блестели, как вода на дне колодца. Я вежливо покивал, хотя, по-моему, прочувствовать всю грандиозность момента не смог. Возможно, папб уловил это, потому что вдруг спросил строго:

— У вас есть деньги?

— В каком смысле? — оторопел я.

— Ну, деньги, бумажки, — нетерпеливо повторил он, а Марина, стоя за моим плечом, вздохнула длинно и сказала:

— Дай ему трешку или пятерку.

Тон у нее был устало-снисходительный, как будто речь шла о приставучем ребенке. «Дай, а то не отвяжется». Я порылся в карманах и извлек червонец. Лев Ильич выхватил его у меня из рук, откинул крышку агрегата, нажал какие-то кнопки, отчего загорелись сразу несколько разноцветных лампочек, и сунул кредитку в утробу своему монстру. Тот заурчал, что-то глухо заворочалось у него внутри, и он вдруг выплюнул лист бумаги с изображением десятирублевки. Я взял его в руки и всмотрелся. Это была точная копия, вплоть до мельчайших завитушек, до малейшего рубчика! Да ведь эдак ничего не стоит лепить фальшивые купюры, обалдело подумалось мне. Я поднял глаза на папб. У него был вид именинника.

— Знаю, знаю, о чем вы думаете, товарищ милиционер, — засмеялся он. — Для фальшивых денег прежде всего бумага нужна, водяные знаки, а печатать их еще в прошлом веке без всякого ксерокса умели!

«Черт, — подумал я с огорчением, — нехорошо-то как! Если всякий будет по моей физиономии угадывать, о чем я думаю…»

— А настоящие деньги назад можно получить?

— Будьте любезны! — Он жестом фокусника извлек из аппарата мой червонец и обратился к Марине: — Детка, дай нам стопочки, я товарища сыщика угощу настоящим куантро.

Я смотрел, как льется из бутылки тягучий янтарный ликер, и вдруг без всякой связи вспомнил, что, пока я целый вечер предаюсь бессмысленной роскоши и душевному разврату, бедный Дыскин где-то там бьется, возможно, с железнозубым ящером, тупым и жестоким, как всякое ископаемое.

— Вы позволите от вас позвонить? — спросил я. Здесь и телефон был какой-то невиданный. Кроме обычных десяти цифр еще множество кнопок.

— Это у него память на сорок восемь номеров, — снова угадав мои мысли, объяснил Лев Ильич.

— А для чего тут окошко? — спросил я, набирая рабочий телефон Дыскина и слушая длинные гудки.

— Если нажать вон ту кнопочку, в окошке появится номер, с которого вам звонят.

— И зачем это нужно? — удивился я. В отделении Дыскина нет, надо позвонить ему домой.

— Такие аппараты используют в полиции, на «скорой помощи», в пожарной охране. Для борьбы с хулиганскими звонками. Оч-чень полезная вещь! — Хозяин с удовольствием отхлебнул ликера. — Что же вы не пьете? Пейте!

Дыскин наконец снял трубку, и я сказал:

— Валя, это я. Ну, что Сипягин?

Стопочка коварнейшим образом выскользнула из пальцев Льва Ильича, он попытался подхватить ее на лету, но тщетно: роскошный костюм оказался напрочь залит липким напитком.

— Порядок, — уверенно говорил в это время Дыскин. — Сделали обыск, нашли и сеть, и провода целую бухту. Он пока молчит еще, но это из упрямства. Я его домой отправил думать до утра. Или он завтра напишет мне чистосердечное, или я не профессор Дыскин!

Что-то творилось с милейшим Львом Ильичом, на нем не было лица. Марина бросилась к нему с салфеткой, стала промокать испачканные места, он вяло помогал ей. Неужели папа так расстроился из-за костюма?

— Сипягин? — повернулся он ко мне. — Вы сказали — Сипягин?

— Да, — подтвердил я. — А в чем дело?

— Как его зовут? — спросил он, и я уловил дрожь в его голосе. — Виктор Андреевич?

— Нет, — покачал я головой, внимательно его разглядывая. — Его зовут не так.

— Слава Богу, — вздохнул он с облегчением. — Значит, однофамилец.

Залившая было его лицо серость уходила. Черты снова стали твердыми, в глаза вернулась ясность.

— Ну-с, что вас еще интересует? — весело осведомился он.

И тут наконец Марина не выдержала. Взяв меня за руку, она сказала, делая ударение на каждом слове:

— Его интересует твоя дочь!

Через две минуты мы неслись как угорелые по улице, через пять минут мы ворвались в мою квартиру, через семь минут лежали в постели. А еще через два часа Марина объявила, что дико хочет есть. Я пошел на кухню и сделал бутерброды себе и ей. Мы сидели, зарывшись с разных сторон под одно одеяло, и она тихо говорила:

— Ты не смейся над ним, он вообще-то мужик неплохой. Это сейчас у нас все шикарно, а ведь раньше было не так. Он во Внешторге работал, и какая-то гадина его подставила, отец не любит про это говорить. Короче, была растрата. В валюте. И он сидел, представляешь?

Я кивнул. Чего ж тут не представлять.

— А мы с мамой одни жили. А потом отец вернулся. И долго не мог никуда устроиться. А ведь у него четыре языка! И вот это эспэ с корейцами. И деньги появились, и все такое. Он радуется, как ребенок! Понимаешь? Я снова кивнул. Чего ж тут не понимать. Марина сидела в уголке кровати сгорбившись, обняв коленки руками. Мне казалось, что лицо ее светится в темноте. Вдруг она спросила:

— А за что тебя из сыщиков выгнали?

— Ты откуда знаешь? — поразился я.

— Знаю. Люди говорят.

— Кто? — спросил я, напрягшись. — Кто говорит?

— Какая разница? — взмахнула она белеющей во мраке рукой.

— Есть разница, — настаивал я.

— Ну, Малюшко, лифтер. Он всегда все знает. Так за что выгнали? Или не хочешь говорить?

Я не хотел говорить. Зачем ей это? Она тихонько вытянула под одеялом ногу и коснулась меня своей мягкой, кошачьей подошвой. Она умела обращаться с такими дураками, как я. Стасик Северин был сейчас воском в ее руках. Он не хотел говорить, но сказал:

— Я убил человека.

Марина не удивилась, не ахнула, не всплеснула руками. Только спросила:

— Хорошего?

— Необыкновенно, — ответил я. — Выдающегося гуманиста всех времен и народов.

— Расскажи… — прошептала она.

В тот ясный и холодный осенний денек мы собирались брать группу Золотцева по кличке Хулиган. Председатель торговозакупочного кооператива «Роза» должен был привезти на площадь автовокзала в Химках восемьдесят тысяч, и мы очень надеялись, что Золотцев за такой суммой явится сам. По нашим оперативным данным; на нем были как минимум два убийства, и это он лично замучил пытками до смерти молодую женщину, бухгалтера кооператива «Содружество». Имелись также сведения о нескольких изнасилованиях, о развратных действиях с несовершеннолетними, но ни потерпевших, ни свидетелей, готовых идти в суд, не было. Бывший десятиборец, двухметровый и стокилограммовый Хулиган умел затыкать рты. По самым приблизительным подсчетам, в его банде насчитывалось не меньше двенадцати членов. На вооружении обрезы, пистолеты, велосипедные цепи и стальные прутья.

Площадь была блокирована уже часа за два до назначенного срока. Собственно, основная работа возлагалась на одетых в штатское омоновцев, мы, оперативники, были на подхвате. Я, например, сидел в нашей «разгонке», укрытой в одном из боковых проездов, вместе с водителем Виталькой, который непрерывно травил бородатые анекдоты. Неожиданности не планировались.

Встреча должна была состояться в семнадцать часов. Как договорились, председатель «Розы» подъехал без пяти, вылез из своей «волги» и остался стоять с портфелем в руках. В десять минут шестого на площадь выехали голубые «Жигули». Еще через пару минут «москвич». Они остановились неподалеку от председателя, но никто не торопился выходить к нему. В обеих машинах сидело человек восемь. В семнадцать двадцать показался «мерседес» Золотцева. Он сам сидел за рулем, с ним были еще двое. Припарковавшись поодаль. Хулиган опустил боковое стекло. Вероятно, это было сигналом, потому что из «москвича» вылез небольшого росточка парень и вразвалочку направился к председателю. Коротко переговорив, он взял у него из рук портфель и так же неторопливо пошел через всю площадь к «мерседесу». Все шло самым замечательным образом, и тут председатель совершил непростительную глупость. Потом он, сокрушаясь, объяснял, что видел, как все дальше и дальше уносят его деньги, а никто не хватает преступника. Ему вдруг на нервной почве взбрело в голову, что милиционеры зазевались, и он, обернувшись, отчаянно замахал рукой.

У Хулигана оказалась отменная реакция. «Мерседес» рванул с места так, что пыль встала столбом. Через две секунды он пронесся мимо нас, и Виталик сумел показать, что его реакция не хуже. Все остальные остались сзади, но нашей старой разбитой «волге» было трудно тягаться с «мерседесом». Шансы уравнивала дорога — столько на ней было ям, трещин и ухабов.

— Остановитесь! — орал я в мегафон. — Милиция! Но Хулиган постепенно отрывался. Я открыл боковое окно, высунулся по пояс и выстрелил для начала в воздух. «Мерседес» вильнул и ушел вперед еще метра на три. Я выстрелил еще раз, целясь в колесо, но машину трясло, и пуля щелкнула в бампер.

— Держись! — заорал мне Виталик. — Обойду слева!

Он выскочил на обочину, скользя левыми колесами по самому краю кювета, и на секунду сумел поравняться с «мерседесом». Я увидел, как человек на заднем сиденье опускает стекло, одновременно поднимая обрез. И выстрелил в третий раз.

Золотцев ткнулся лицом в руль, «мерседес» круто ушел вправо, его перенесло через канаву, он дважды перевернулся и влетел в телеграфный столб.

По прокуратурам меня таскали в общей сложности месяцев восемь. Моя пуля попала Хулигану под левую руку и пробила сердце. Двое других остались живы, хоть и были изрядно покалечены. Главное обвинение предъявлялось такое: я не имел права стрелять в Хулигана, потому что никаких противоправных действий, кроме отказа остановиться, он не совершал. Бесстрастные рожи моих следователей стали сниться мне по ночам. Разговаривать с ними о том, кто такой Золотцев, было бесполезно, они делали вид, что не понимают. И я, сжав зубы, держался версии, что целился в колесо, но в момент выстрела машину подбросило на ухабе. Слава Богу, Виталик все подтверждал.

В конце концов, дело все-таки прекратили, но из розыска пришлось уйти. Как сказал тогда Валиулин, чтоб и овцы были сыты, и волки целы.

Я замолчал. Марина змейкой скользнула под одеяло, обняла меня за шею и поцеловала в подбородок.

— А куда ты стрелял на самом деле? — тихонько спросила она, и я близко-близко увидел ее широко раскрытые глаза.

— В Хулигана, — сказал я честно.

— Так я и думала, — с удовлетворением вздохнула она. Был второй час ночи, когда я проводил ее до подъезда. Заспанная лифтерша открыла на наш звонок и с большим неодобрением наблюдала, как мы еще и еще раз целуемся на прощание.

Я шел по весеннему ночному городу, вдыхая свежий, наполненный запахом цветущих деревьев воздух. Во всем теле и в голове была удивительная легкость. Я просто шел и дышал, гоня от себя прочь все мысли о завтрашних делах. Навстречу по другой стороне переулка прошла припозднившаяся парочка. Мужчина что-то глухо бубнил, а женщина разговаривала высоким, взволнованным голосом. Я разобрал слова «этаж», «насмерть» и «вдребезги». Повернув за угол, я остановился. Что-то происходило на том конце двора, за детской площадкой. Там стояла «скорая» и две милицейские машины с включенными мигалками. Бегом я оказался рядом с ними через полминуты.

— Самоубийца, — доложил узнавший меня сержант-водитель и показал наверх. Сверзился с пятого этажа.

Несмотря на поздний час, вокруг стояли несколько жильцов дома. Два санитара охраняли труп на асфальте, уже прикрытый от нескромных глаз простыней. Я присел на корточки и откинул край. Вероятно, погибший ударился головой — вместо лица была кровавая маска. Но я узнал его по тонкой шее и железным зубам, которые блестели между разбитых губ. Кошкодав Сипягин умер, так и не успев написать чистосердечное признание.

15

Невыспавшийся, с кругами вокруг глаз, злой как собака, Дыскин сидел напротив меня и остервенело ругался.

— Самоубийство! — едчайшим голосом произнес он, устав материться. — Да эта гнида была способна на самоубийство не больше, чем чугунная сковородка!

Я молчал, потому что сказать мне было нечего. Следов борьбы в квартире Сипягина не обнаружено, но заклеенный на зиму балкон был распахнут совсем недавно: клочья бумаги остались и на притолоке, и на балконной двери. В мертвенную фарфоровую аккуратность сипягинского жилища это не вписывалось. Впечатление, однако, не доказательство. Чужих отпечатков пальцев на рамах и ручке двери обнаружено не было. Отработка жилого сектора на этот раз ничего не дала.

Я молчал, хотя тоже был уверен, что Сипягин убит. Я видел тех двух ребят, что сопровождали лысого к Шкуту, и мне нетрудно было представить, как один из них легко берет щуплого живодера за горло, а другой в это время, надев перчатки, открывает дверь на балкон… Может, было так, может, иначе. Но в одном я теперь был уверен твердо.

Кто-то очень неглупый, хитрый и расчетливый постоянно играет в занимательную игру, в которой неизменно выходит победителем. Он не просто развлекается, он играет всерьез, на большие ставки. Что ни ход, то разыгранная комбинация! Убит Черкизов, взят «общак», а подставлен Витька. Да не просто подставлен, а так, что дочери крупного мафиози достается прекрасная квартира в престижном доме.

Убит Шкут. Убит, потому что знал что-то о деталях предыдущей операции. Перед смертью его пытали, и я, кажется, догадываюсь, зачем. Тех, кто взял из сейфа Черкизова сберкнижки на предъявителя, теперь интересовало, где вкладыши. Но Шкут, скорее всего, этого не знал. Впрочем, он все равно был обречен. А из его убийства извлечена двойная выгода: в квартиру подброшены вешдоки, проходящие по кражам с тряпками, и даже для полной убедительности — список, значит, поиски наводчика милицией прекращаются.

И наконец, убит Сипягин. Надо думать, как только Дыскин его отпустил домой, он бросился сообщать тому, кто нанял его для убийства кота, — и это сообщение стоило ему жизни. Решение было принято быстро. А потом точно так же выполнено.

Я посмотрел на часы: четверть первого. В час начинаются бега. Витька Байдаков рассказал все, что знал про маленького лысого человека. Его зовут Юра, кличка Глобус. Большой авторитет в московском преступном мире. Всегда ходит с одним или двумя телохранителями. Не пропускает ни одного бегового дня, обычно стоит на одном и том же месте трибуны: напротив финиша между каменными колоннами. Он игрок, очень серьезный игрок. Может быть, тот самый, что мне нужен.

— Ты поедешь со мной? — спросил я Дыскина.

— Куда ж я денусь, — кивнул он и, почесав в затылке, добавил: — Только вот что. Давай так: ты на «Жорже», а я на своей таратайке, для страховки.

Это было вполне разумное предложение. Дыскинская двухцилиндровая «ява» предоставляла нам в случае чего свободу маневра.

— На бегах друг к другу без нужды не подходим, — сказал я. — Но из виду не выпускаем. Теперь «маяки». Если нужно отойти в сторону, чтобы переговорить, вынимаешь из кармана платок…

— У меня нет платка, — насупился Дыскин.

— Стыдно, — укорил я его. — А что у тебя есть?

Дыскин пошарил по карманам.

— Сигареты, спички, ключи. Пистолет.

— Пистолет вынимать не надо, — сказал я. — Могут не так понять. Достаешь пачку сигарет и держишь ее в левой руке. Вопросы есть?

— Есть, — ответил Дыскин. — Что мы станем делать с этим Глобусом, когда найдем?

— Станем раскручивать, — сказал я, но, судя по дыскинскому хмурому лицу, мой каламбур пропал даром. Пришлось пояснить: — Нам нужны его анкетные данные. Ну, и связи, если будут.

В воскресенье на бегах народу тьма-тьмущая. Я с трудом нашел место на стоянке, чтобы воткнуть «Жоржа». Дыскину, разумеется, было легче. Я подождал, пока он, размахивая мотоциклетным шлемом, взбежит по ступенькам, закрыл машину и двинулся следом. В очереди за билетом и программкой он стоял человек на двадцать впереди меня, но когда я прошел контролеров, то сразу же увидел его: Валя был неподалеку, увлеченно изучая состав участников первого заезда. Как только я оказался в поле зрения, он повернулся и пошел на трибуны. Предосторожности не были лишними: в такой плотной толпе мы могли потеряться в два счета.

Я уже минут десять стоял на самом верху лестницы между двумя колоннами, а никого, хотя бы отдаленно похожего на Глобуса, не было видно. Наездники в своих качалках один за другим выкатывались на старт. Я поискал глазами Дыскина. Он стоял с другой стороны, методически обшаривая взглядом публику. Вид у него был смурной.

Ударил гонг, лошади побежали. Все взгляды были теперь устремлены на дорожку. Вдруг по толпе прошло глухое брожение, будто порывом ветра колыхнуло верхушки деревьев.

— Арбат сбоил и сделал проскачку, — бесстрастным голосом сообщил репродуктор.

— Ах, мать твою! — воскликнул мужчина в клетчатой кепке рядом со мной и даже зачем-то ударил меня программкой по плечу. — Жулье! Арбат — невыбитый фонарь! Его весь ипподром играет!

Я сочувственно кивнул ему и в процессе этого кивка увидел прямо под собой, пятью ступенями ниже, круглую, как шар, лысую голову. Быстро взглянув на Дыскина, я понял, что он тоже увидел Глобуса. Ну, сказал я сам себе, с Богом!

Рядом с лысиной возвышалась черноволосая лохматая голова, посредством крепкой борцовской шеи укрепленная на широченных плечах. Если мне не изменяла память, именно этот паренек сидел тогда за рулем белого ворованного «москвича». Второй был, кажется, пониже ростом и к тому же белобрыс. Интересно, к кому из них двоих у меня имеется небольшой счетик?

Глобус что-то пометил в программке карандашиком и, обернувшись, сказал несколько слов красивому молодому человеку в твидовой куртке, отчего тот засмеялся. Я начал потихоньку спускаться к ним. Когда между нами осталась одна ступенька, я остановился. Нас разделяло несколько голов, но теперь при желании можно было расслышать отдельные слова.

Заезд окончился. На землю полетели тысячи проигравших билетиков. Голубое несбывшееся счастье.

— Иди получи, — лениво бросил Глобус своему черноволосому телохранителю. Голос у него был бархатный, с легкой хрипотцой.

Раздвигая толпу плечом, лохматый протиснулся вниз, к барьеру, и оказался рядом с маленьким плотным коротышкой в распахнутом пальто, вокруг которого происходило постоянное движение наподобие водоворота. Люди подходили и отходили, совали деньги или, наоборот, получали, а букмекер с непостижимой скоростью обслуживал клиентов, успевая считать купюры и что-то чиркать в своей программке. Однако с появлением лохматого в рабочем ритме коротышки произошел легкий сбой. Оставив на секунду-другую остальных игроков, он нашел для посыльного Глобуса не только деньги, но и улыбочку. Как мне показалось слегка подобострастную.

Красавчик в твидовой куртке слегка наклонился к уху лысого. Я весь подался вперед и услышал:

— Мы сегодня играем конюшню?

— Да, — буркнул в ответ Глобус. — Два раза. Все заряжено.

Красавчик с удовлетворенным видом откинулся. «Отлично, — подумал я. — „Мы“ — это замечательно!» Вот и первая связь наметилась. Насколько позволяли судить мои знания предмета, этот диалог, во-первых, означал, что сегодня, по крайней мере, в двух заездах «заряженные» наездники, которым за это заплатили, будут придерживать лошадей, выпуская вперед какую-нибудь темную кобылку, а во-вторых, что твидовый красавец и наш Глобус хлебают из одного корыта. Причем, если я правильно оценивал статус лысого, сам он, не считая мелких ставок у бука, играть не станет. По всему ипподрому разбросан добрый десяток «ставщиков», которые в нужный момент поставят определенную сумму на заранее известную комбинацию. В конце концов, денежки все равно стекутся туда, куда надо.

После четвертого или пятого заезда красавчик снова наклонился к Глобусу, сказал что-то, чего я не расслышал, хлопнул его легонько по рукаву и стал пробираться к выходу. Я вытащил из кармана платок и вытер совершенно сухой лоб. Дыскин смотрел на меня вопросительно. Я показал ему глазами на твидового, и он, еле заметно кивнув, двинулся следом.

Время тянулось томительно медленно. Я заглянул в конец программки последний заезд начинался в шесть вечера, а сейчас только начало пятого! Глобус развлекается, лохматый работает, а я, видимо, составляю им компанию. Ноги у меня затекли, с непривычки от долгого стояния ломило спину. К шестнадцатому заезду я насчитал тридцать девять человек, которые приветствовали Глобуса, пожимали ему руку и даже кланялись. Но ни один из них в разговоры с ним не вступал.

Наконец отзвучал последний гонг. Толпа тотошников потянулись к выходам, трибуны пустели. Но я рано обрадовался: Глобус никуда не торопился, а его чернявый охранник развил бурную деятельность. Он сновал туда и сюда, переходил от одного к другому, и всюду, насколько я мог видеть, ему отстегивались купюры. Сначала я было решил, что это «ставщики» отдают ему полученное в результате «заряженных» заездов, но вскоре понял свою ошибку. Лохматый собирал деньги у букмекеров — вон и коротышка в пальто нараспашку с улыбочкой сунул что-то ему в руку. Буки — публика тертая. И если все они беспрекословно платят… Это уже походило на оброк. Иными словами — рэкет. Лысый Глобус, опершись о стенку, благосклонно взирал сверху на всю эту суету.

Управившись с работой, подошел лохматый, и они вместе с хозяином, не торопясь, покинули ипподром. Мой «Жорж» стоял ближе к выходу, и я наблюдал, как чернявый громила открывает Глобусу дверцу белой «волги» и чуть только его туда не подсаживает. «Надеюсь, хоть эта-то не краденая», — думал я, отъезжая следом за ними и несколько раз повторяя про себя номер, чтобы получше запомнить.

Путешествие наше не было особенно долгим. Но я пожалел, что со мной нет Дыскина: в воскресный вечер город был пустоват, машин мало, а я еще не забыл урок, который мне преподали те же джентльмены, что ехали сейчас впереди меня. Приходилось держать дистанцию, по возможности прячась за редкими автомобилями, но при этом ухитриться не отстать, не застрять на каком-нибудь светофоре. Пару раз я проскочил на желтый свет, а один раз даже на красный, однако не было похоже, что они меня срисовали. С Беговой выехали на Ленинградский проспект, прокатились по улице Горького и на площади Пушкина свернули направо, на бульвар. Миновали Никитские ворота, затем туннель под Калининским, и вскоре «волга» замигала, показывая, что собирается повернуть на Сивцев Вражек.

Это было плохо, совсем плохо. В узких и коротких арбатских переулках они вычислят меня в два счета. «А с другой стороны, — подумал я, — терять мне нечего». И решительно свернул следом. Белая «волга» была впереди метров на сто, мелькнули тормозные фонари, и она нырнула налево. Я вдавил в пол педаль газа и потом резко затормозил в трех метрах от угла. Медленно высунул капот «Жоржа» вперед и успел заметить, что теперь «волга» уходит вправо. Я снова рванул вперед и ударил по тормозам, не доезжая угла. Руки у меня стали липкими, зубы сжимались сами собой. Я почувствовал, что долго играть в такие пятнашки не сумею. И тут с облегчением увидел на очередном повороте, что они становятся к тротуару.

Я мгновенно сдал назад, остановился и выскочил наружу.

Пересекая пешочком дорогу, я краем глаза видел, что оба вышли из машины и стоят перед дверью старого двухэтажного особняка. Я не просто шел, я медленнейшим образом прогуливался и поэтому, прежде чем угол противоположного дома скрыл их от меня, я увидел, как дверь особняка открылась, поглотив лысого Глобуса вместе с его лохматым спутником.

Так. Я привел в порядок нервы, торопиться стало как будто незачем. Выждав на всякий случай еще несколько минут, я двинулся к особняку. «Волга» чернявого стояла здесь не одна, а в компании. Вдоль тротуара выстроились десятка полтора «Жигулей», пара «мерседесов», «вольво» и «тойота» — все с частными московскими номерами. Я шел по противоположной стороне переулка и, когда до двери оставалось шагов двадцать, увидел над ней скромную вывеску: «КООП». А рядом трогательное название: «Кафе „РОСИНКА“». И ниже совсем уж небольшую табличку:

«Семейная гостиница „Уют“». Опустив глаза, я заметил, что на самой двери тоже имеется надпись. Выполненная на толстом листе меди, она производила впечатление отнюдь не временной, а, наоборот, намекала, что выполняет здесь постоянную функцию: «Мест нет».

Я перешел дорогу и остановился перед этой дверью. Обитая сталью, с квадратным окошком посередине, она больше напоминала вход в банк, чем в предприятие общепита. Поискав глазами, я обнаружил сбоку кнопку звонка и надавил на нее. Почти тотчас же открылось окошко. В нем показалось лицо, и лицо это мне не понравилось. Плоское, как будто по нему проехались асфальтовым катком, с приплюснутым носом, с узкими глазами под скошенным лбом, тонкими ломаными губами и тяжелым, как амбарный замок, подбородком.

— Чего? — коротко спросил меня обладатель всех этих замечательных черт.

— Командир, — сказал я, демонстрируя перед окошком зажатую в руке пятерку, — жрать охота. Я один, приткнусь там где-нибудь, а?

Ни один мускул у него не дрогнул, когда, даже не взглянув на деньги, он так же коротко ответил:

— Все занято, — и захлопнул окошко, чуть не прищемив мне пальцы.

Ай да кооперативное кафе «Росинка»! Знатного завело себе швейцара! Строг, неподкупен. Может, у него еще есть какие достоинства?

Я оглядел фасад особняка и только тут обратил внимание, что все до единого окна занавешены тяжелыми велюровыми шторами. Странный дом, странное кафе, странный швейцар. Метрах в двадцати по ходу чернела низкая арка, ведущая, вероятно, во двор. Если крепость не удалось взять фронтальным штурмом, попробуем обойти ее с тыла.

Двор был как двор. Во втором эшелоне стояла длинная, облупившаяся от времени четырехэтажка. Пара корявых дряхлых тополей. Скамейка с тремя старушками. Пустынные качели. Одинокий карапуз в центре песочницы. Идиллия. Вот если бы только и с этой стороны все окна не были плотно завешены…

Всякое кафе, рассуждал я, должно иметь задний вход для подвоза продуктов. Если это, конечно, кафе. Ну а если нет, тогда оно тем более должно иметь задний выход.

Передо мной были три двери. Но муки выбора я был лишен: подергав первые две, я убедился, что они заперты. Третья дверь открылась. Я осторожно просунул голову внутрь и увидел довольно мирную картину: штабеля ящиков с пустыми бутылками, какие-то металлические лотки, подносы и бидоны. Прямо передо мной уходила вниз, в подвал, крутая железная лестница. Слева за поворотом что-то шипело и гремело, оттуда пахло готовкой. Направо вел узкий, плохо освещенный коридор, из которого доносилась далекая, приглушенная музыка. Я решительней приоткрыл дверь, шагнул за порог, еще раз огляделся, принюхался, прислушался и выбрал путь направо.

Коридор оканчивался еще одной дверью. Я ее распахнул и попал в небольшой предбанник, что-то вроде комнатки вахтера с канцелярским столом посередине. За этим столом сидел, задрав на него ноги, молодой широкоплечий парень с розовощеким лицом. Следующая дверь была за его спиной. Я с ходу хотел обогнуть его, но не тут-то было. В мгновение ока он спустил ноги на пол и оказался передо мной. Росту в нем было не больше, чем во мне, но видневшиеся из-под коротких рукавов рубашки мускулы говорили, что это хорошо тренированный спортсмен.

— Куда? — спросил он, и я подумал, что здесь, как видно, весь персонал разговаривает исключительно односложными предложениями.

— На кудыкину гору, — ответил я как можно небрежнее, делая еще одну попытку обойти его с фланга.

Он отступил на шаг и вдруг ловким движением извлек из-под стола резиновую милицейскую дубинку. Я понял, что увертюра окончилась. Если это боксер или каратист, мне голыми руками с ним не справиться.

— Ты что, сынок? — сказал я миролюбиво и, не спуская с него глаз, шагнул вперед.

Мое миролюбие обмануло парня не больше, чем меня его розовощекость. Он широко взмахнул дубинкой и наверняка попал бы мне по голове, если бы я не отскочил в сторону. Обращаться с ней он, слава Богу, не умел. Будь она у меня, я б ему показал, чему нас в свое время учили. Но дубинка была в его руках, и он снова размахнулся и ударил. На этот раз я, наоборот, нырнул вперед, ему под локоть, оказался сзади и резким движением вывернул пареньку запястье.

Он взвыл от боли и выпустил свое оружие. «Нет, — подумал я, — не боксер и не каратист, а, скорей всего, какой-нибудь здоровяк футболист». Подхватив дубинку, я пнул его коленом под зад, он пролетел вперед и ударился о стенку. Но хорошей спортивной злости ему было не занимать. Развернувшись, он наклонил голову, бросился на меня и получил концом дубинки в солнечное сплетение. Глаза у него вылезли из орбит, он ловил ртом воздух. Я еще раз легонько толкнул его, и парень сел на пол.

Пока он приходил в себя, я порылся в ящиках его стола, нашел стопку чистых полотенец, одним крепко связал ему руки, другое заткнул в рот.

— Дыши носом, — строго посоветовал я ему, поднял за шкирку и выволок в коридор, где еще раньше заприметил что-то похожее на стенной шкаф. Открыл створки — точно, здесь хранились щетки и ведра. Запихнув туда розовощекого футболиста, который, впрочем, был в эту минуту отнюдь не розовощек, а может, был вовсе и не футболист, я продел в ручки шкафа дубинку, чтоб он ненароком не выбрался отсюда раньше времени. Потом я вернулся в предбанник, открыл следующую дверь и оказался в зале, где играла негромкая музыка, где был мягкий, притушенный свет, где безмятежно ели и пили несколько десятков человек.

Одернув куртку и пригладив волосы, я прошелся между столиков и с удивлением отметил, что меню в кафе «Росинка» могло бы дать фору интуристовскому ресторану. Чего стоил один молочный поросенок, обложенный всем многоцветьем грузинских трав, которого на огромном блюде пронес мимо меня шустрый официант! Мне, однако, было не до кулинарии. Глобуса здесь нет, и, хотя вон та красотка, что сидит в одиночестве за бутылкой шампанского, смотрит на меня откровенным призывным взглядом, с этим тоже придется повременить. Я попал сюда слишком экстравагантным способом, чтобы чересчур здесь задерживаться.

Пройдя через весь зал, я очутился в фойе. Направо — входная Дверь, возле которой спиной ко мне стоял, вероятно, плосколицый вышибала. Налево — широкая, устланная ковровой дорожкой лестница на второй этаж. Я стал подниматься по ней на цыпочках, чтобы не потревожить своего друга-швейцара.

Помещение, в котором я оказался, и было, видимо, тем, что называлось «Семейная гостиница „Уют“». Из небольшого квадратного холла со стенами, обшитыми панелями натурального дерева, расходились два устланных коврами коридора. Похоже, в отделку особняка были вложены немалые средства. Я совершенно не представлял, как и что буду здесь искать. Если это и впрямь гостиница. Глобусу тут делать нечего. Войдя в ближайший коридор, я остановился у первой двери и прислушался. Как будто тихо, никаких голосов. И вдруг я стал различать какие-то странные, едва слышные звуки. Словно бы далекие жалобные стоны, чье-то глухое бормотание, а потом — отчетливый короткий крик. Я нажал на ручку двери, она оказалась заперта, я подергал ее сильнее, и стоны мгновенно стихли.

В этот момент в дальнем конце коридора открылась узкая дверь, послышался звук спускаемой воды, я резко повернул голову и обомлел. Неслышно ступая по ковру босыми ногами, прямо на меня шла девица с распущенными волосами, абсолютно голая. Скользнув по мне равнодушным взглядом, она открыла один из номеров и скрылась в нем, щелкнув замком.

Примерно с полминуты я приходил в себя, а потом уже решительно взялся за ручку следующей двери. Эта поддалась, и я увидел изумительную картину. Прямо на полу, на широком ковре, лежал на спине мужчина со спущенными до колен брюками. Верхом на нем в недвусмысленной позиции сидела худенькая девушка, всю одежду которой составляла короткая, до пупка, прозрачная распашонка. Услышав сзади шорох, она, не прерывая своих телодвижений, обернулась в мою сторону и ухмыльнулась мне совершенно бесстыжей ухмылкой. Мужчина же, слегка приподняв голову, сказал не слишком трезвым голосом:

— Закройте дверь, мерзавцы.

Что я и сделал немедленно, отступив назад. Мужчиной был архитектор Таратута, любитель проверенных женщин. Меня он, похоже, разглядеть не успел.

Так вот, значит, какие нынче пошли «семейные гостиницы». Уют, ничего не скажешь. Я прошелся по обоим коридорам, трогая все двери подряд, но номера оказывались или запертыми, или пустыми. На звуки, которые до меня доносились, я больше не обращал внимания. Если Глобус не здесь, то где же? И тут я вспомнил про железную лестницу в подвал. Там я еще не был.

Снова пройдя через кафе, я отметил, что одинокая мадонна с шампанским обрела теперь кавалера — толстенького плешивого господинчика с огромным золотым перстнем на левой руке. В предбаннике было все спокойно, если не считать того, что из коридора доносились глухие удары и мычание. Я подошел к стенному шкафу и внятно сказал:

— Если не хочешь получить по голове, немедленно замолчи.

В шкафу немедленно замолчали.

Я стал спускаться вниз по лестнице. Снова дверь. И снова обитая железом. Черт подери, сколько их здесь! Я толкнул ее и опять очутился в небольшом тамбуре, где рядом со следующей дверью сидел на стуле маленький, щуплый, похожий на подростка человек с раскосыми глазами. На коленях у него лежали нунчаки, и я почему-то сразу понял, что здесь мне не светит.

Я ждал, что этот тоже спросит меня, куда я иду, но он только встал, загородив спиной дверь, сжимая в руке нунчаки и глядя на меня вопросительно. Я вздохнул и вытащил из-под мышки пистолет. Все так же молча он глядел прямо на направленное в него дуло.

— Брось, — скомандовал я, глазами показывая на нунчаки.

Он помедлил секунду и разжал пальцы.

— Отойди от двери. Лицом к стене.

Он нехотя выполнил приказание.

— Подними руки, упрись в стенку. Так. Теперь отходи назад.

Даже когда он стоял теперь в такой неудобной позе, я относился к нему с опаской. Я знал, на что способны эти маленькие корейцы, которые любят ходить с нунчаками. Зайдя сзади, я ударил его рукояткой пистолета по затылку, и он упал. Я спрятал пистолет обратно в кобуру и вошел в следующую дверь.

У меня не было сомнений насчет того, куда я попал. Это был катран подпольный притон для азартных игр. В просторном помещении было полутемно, только над столами горели яркие лампы, в свете которых столбом стоял сигаретный дам. Глобуса я увидел сразу возле рулетки, которую с разных сторон окружили человек двенадцать-пятнадцать. За тремя или четырьмя столами играли в карты, еще за одним — в нарды.

На меня никто не обратил внимания, все были слишком заняты, но я предпочел остаться у стенки, в глубокой тени, на это были свои резоны. Вон в профиль ко мне сидит крупный мужчина со сломанным носом. Это Клык, знаменитый разгонщик, который под видом работника ОБХСС чистил подпольных миллионеров. А я-то думал, он еще в колонии. Откинулся или подорвал? А рядом с Глобусом тоже интересный персонаж: Витя Птенчик, кидала с автомобильного рынка. Только что сделал ставку — швырнул крупье пачку десятирублевок.

Я огляделся. На всех столах лежали груды денег, игра шла по-крупному. Ага, и профессиональные каталы тоже здесь представлены. Лева Звездкин, кликуха Барин, которого я лично сажал в восемьдесят четвертом, сидит в дальнем углу. Пожалуй, если я дорожу своей бренной жизнью, надо отсюда сматываться, нечего искушать судьбу. По стеночке, по стеночке, вот и выход…

Дверь распахнулась, когда я только протягивал к ней руку.

На пороге стоял футболист, его некогда розовые щеки тряслись от бешенства, дубинку он держал наперевес. «Черт, — подумал я, пятясь, — какой гад его выпустил?»

Футболист был явно полон решимости взять реванш и доказать, что он не зря получает зарплату в этой богадельне. Не говоря ни слова, он сделал выпад дубинкой вперед, показав, что усвоил мои уроки. Я еле увернулся, успев заметить, что все игроки разом повернулись в нашу сторону. Сейчас они разберутся, что к чему, и мне конец.

Отскочив еще на метр, я схватил пустой стул, выставил его ножками вперед и бросился на прорыв. Футболист, крякнув, с хрустом вломил дубинкой, щит мой разлетелся вдребезги, но одна из ножек заехала ему в живот, другая в лицо, и пока он хватался за то и за другое, я выскочил в дверь, пролетел через тамбур и загромыхал вверх по железной лестнице.

Они опомнились, когда я был почти на самом верху. Как ни странно, первой показалась внизу лысая голова Глобуса, за ним толкались лохматый охранник и еще кто-то. Две секунды — не выигрыш. Оглядевшись вокруг, я подхватил молочный бидон и швырнул его вниз. Он дико загромыхал по ступенькам, а за ним отправились второй и третий. Войдя во вкус, я швырял туда один за другим ящики с бутылками, лотки и подносы. Звон стоял вселенский. Когда я увидел, что проход забит основательно, настало время выбираться, и поскорей. Я бросился к двери, ведущей во двор, и чуть не расшиб себе лоб. Она была заперта на ключ. Этот малый с дубинкой оказался не такой дубиной, как мне показалось сначала. Путь оставался один: через кафе.

Когда я влетел в зал, публика была на ногах. Наверное, их всех перепугал тарарам, который я устроил за кулисами. На моей стороне был эффект неожиданности, и я очень рассчитывал, что никто из них не успеет опомниться, пока я буду нестись мимо. Так и вышло, однако я позабыл про симпатичного швейцара. Он опомниться успел и сейчас стоял посреди зала, как раз на траверзе моего полета.

В дополнение ко всему очаровашка, как я его про себя обозвал, имел строение гориллы: короткие ноги, мощный торс и длинные руки до колен. Вот этими ручищами он и загребал сейчас воздух, как будто играл со мной в горелки.

Почему-то я сразу понял, что бесполезно пытаться его обойти. И с лета ударил его ногой в живот. С таким же успехом я мог бы пинать стальную дверь, которую он сторожит. В ответ он заехал мне кулаком по уху так, что я отлетел в сторону и опрокинул накрытый стол. Завизжали дамы.

Когда я поднялся, в руке у очаровашки была пустая бутылка от шампанского, а на роже ухмылка: горилла радовалась легкой добыче. Не хотелось мне этого делать, но пришлось — времени оставалось в обрез, вот-вот могла появиться вся компания из подвала. Я вытащил пистолет.

— Уйди, — сказал я ему. Вместо ответа он метнул в меня бутылку.

Я успел поднять руку, но сумел лишь ослабить удар, который пришелся по лбу. Кровь стала заливать мне левый глаз, я поднял пистолет и выстрелил.

Я выстрелил вверх, в плафон. Посыпались стекла. И я тут же перевел ствол на гориллу.

Два года назад я поклялся никогда больше не стрелять, в человека, но очаровашка этого не знал и довольно грамотно кинулся мне в ноги. Если бы он свалил меня на пол, в партере я бы проиграл. И я перескочил через него, сам не знаю как, через секунду был в фойе, отодвинул засов и вырвался на волю.

Когда я поворачивал за угол, то увидел, как целая толпа преследователей вываливается из кафе. Милый «Жоржик» завелся с пол-оборота. Я с ветерком пронесся мимо них. Последнее, что я видел, — перекошенная рожа лохматого вертухая.

16

— Драться нехорошо, — наставительно говорил Дыскин, заклеивая мне пластырем рану на лбу. Я шипел от боли.

— Вот я, например, — продолжал он, — весь вечер тихо-мирно катался за симпатичным юношей по самым шикарным кабакам города. «Союз», «Салют», «Космос», «Интер-континенталь»… Весь бак, считай, сжег.

— Чего он там делал? — спросил я, трогая пальцем повязку. Жгло жутко.

— Известно чего! — отозвался Дыскин. — Он у этих путаночек заместо инкассатора работает. Я тебе скажу, там такие девочки есть…

— Рэкетир, что ли? — перебил я его.

— Натуральный! Причем он не только девочек, он и мальчиков стрижет.

— Каких мальчиков? — не понял я. — Голубых? — Во всяком случае, не розовых. По-моему, котов, которые этих девчонок выгуливают. И ты представляешь, так легко получает, с улыбочками, с шуточками-прибауточками! Без малейших эксцессов.

Я вспомнил, как с такой же легкостью подручный Глобуса собирал деньги с букмекеров. Похоже, речь идет об очень мощной организации.

Порывшись в столе, я нашел свею старую записную книжку, отыскал нужную страничку и набрал номер.

— Здравствуй, Костя, — сказал я. — Узнаешь?

— Если б ты не звонил мне лет двадцать, — ответил жизнерадостный голос, не узнал бы. А два года для нас не срок!

— Костя, у меня к тебе просьба.

— Ясное дело, — хохотнул он. — Стал бы ты мне звонить просто так? Права забрали?

— Нет, Костя, права на месте. Я хочу, чтоб ты завтра утром изъял из картотеки данные на одну машину.

— Чью? — враз посерьезнев, спросил Костя.

— Мою, — ответил я.

— Ты что, сбил кого-нибудь?

— Болван, — сказал я. — Если б я кого-нибудь сбил, инспектору розыска ГАИ я позвонил бы в последнюю очередь. Я не хочу, чтоб меня вычислили.

— Кто?

— Подумай сам.

— Ты что, опять работаешь?

— Да. А на другую машину мне, наоборот, надо данные получить.

— Стасик, — сказал он с сомнением, — ты толкаешь меня сразу на два служебных преступления. А нельзя официально, запросом?..

— Нельзя, — ответил я. — Нет времени. И потом. Костя… — я вздохнул, потому что мне очень не хотелось говорить то, что через секунду сказал: Однажды ты обещал, что будешь моим должником до гроба…

— Это так серьезно? — спросил он.

— Да. Во сколько ты завтра будешь в управлении?

— Рано. Часов в девять.

— Хорошо. Записывай номера. И в четверть десятого жди моего звонка.

Я положил трубку и посмотрел на Дыскина.

— Береженого Бог бережет, — кивнул он одобрительно.

— Значит, завтра будем пасти белую «волгу»?

— Да. Только пасти будешь ты. Мне придется держаться подальше.

Зазвонил телефон, и я сказал, протягивая к нему руку:

— Это Марина.

— Сердце — вещун, — насмешливо сказал Дыскин.

— Здравствуйте, Станислав Андреевич, — произнес в трубке бархатный, с легкой хрипотцой голос.

Наверное, что-то необычное творилось в этот момент с моим лицом, ибо Дыскин навострил ушки на макушке. Несколько секунд я был не в силах вымолвить ни слова, потом перевел дух и сказал, очень стараясь, чтобы тон мой был как можно более безмятежным:

— Мы вроде сегодня уже виделись? Я вас не очень ушиб бидоном? А, Юра?

Он тоже взял тайм-аут на некоторое время. Потом прокашлялся и сообщил:

— Ну что ж, очень хорошо. Вы знаете, кто я, я знаю, кто вы. И кажется, нам есть, о чем поговорить.

— Есть, — согласился я.

Дыскин приник ухой к моей трубке.

— Сегодня вы нанесли нам серьезный ущерб, — начал Глобус. — Заведение пришлось спешно эвакуировать. Кстати, почему вы не прислали туда своих друзей с Петровки?

— Потому, что я не сомневался в вашей оперативности, — ответил я.

— Правильно сделали, — похвалил он. — Мне вообще кажется, что мы с вами поладим. Не хотите поработать с нами, посотрудничать? В накладе не будете.

Так, это уже третье предложение за последнюю неделю.

— Спасибо, — сказал я.

— Спасибо «да» или спасибо «нет»?

— Спасибо «нет».

— Жаль, — вздохнул он. — Тогда скажите, чего вы добиваетесь?

Я подумал немного.

— Для начала хочу, чтобы оправдали Байдакова.

— Дался вам этот Байдаков! — сказал он с досадой. — Он что, ваш родственник? Мелкая тварь. К тому же гнусная.

Я молчал.

— С Байдаковым ничего не получится, — отрезал Он. — Машина закручена, назад хода нет. К тому же, если вытащить Байдакова, станут искать другого убийцу, а мы в этом не заинтересованы.

— С Байдаковым не получится, со Шкутом не получится, с Сипягиным не получится, — сказал я. — Ни с чем у нас с вами не получится.

Он покашлял в трубку и сказал сухо:

— Как хотите. Каждый человек кузнец своего несчастья.

— Это точно, — с готовностью подтвердил я и услышал в ответ короткие гудки.

— Интере-есно, — протянул Дыскин, откидываясь, — как это они тебя прокололи за… — он посмотрел на часы, — меньше чем за два с половиной часа?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

На следующее утро в 9.25 лохматый владелец белой «волги» обрел имя: Бурыгин Анатолий Владимирович, 1960 года рождения. В 10.05 мы с Дыскиным уже были возле его дома на Новолесной улице. «Волга» стояла на месте. В 11.02 Бурыгин вышел из подъезда, осмотрел машину со всех сторон, потыкал носком ботинка колеса и сел за руль. В 11.06 наша кавалькада тронулась в путь. Сначала «волга», потом Дыскин на своей «яве» в мотоциклетном шлеме с опущенным солнцезащитным забралом, и наконец мы с «Жоржем» метрах в ста позади. Я очень надеялся, что мы направляемся в гости к лысому.

Бурыгин ехал неторопливо и никакого беспокойства не проявлял. У меня постепенно отлегло от сердца: значит, они не предполагают, что мне известна их машина.

Утро понедельника — не чета воскресному вечеру. Улицы забиты транспортом, и очень мало шансов, что «хвост» засветится. Развернувшись у Белорусского вокзала, мы покатили в сторону центра. Снова разворот на Манежной, вверх мимо Большого театра и «Детского мира», направо через Китайский проезд — и мы на набережной. Долго это будет продолжаться, думал я?

Это продолжалось долго. С набережной Бурыгин повернул на Пролетарский проспект, потом из-под моста выскочил в сторону Южного порта. Я начал нервничать, когда он свернул направо, к портовым сооружениям. Куда мы едем? Здесь же нет никаких жилых зданий!

Легковых машин вокруг почти не осталось, только тяжелогруженые ЗИЛы и КамАЗы попадались навстречу. И вдруг я как-то разом понял, что забрызганная грязью красная «нива» с неразличимыми номерами едет передо мной уже довольно давно. Случайность? Или нет?

Я увидел, как бурыгинская «волга» набирает скорость. Валя не отставал. Но самым страшным было то, что и «нива» начала ускоряться. В ее заднем стекле я увидел белобрысый затылок и, кажется, начал догадываться, что происходит.

Вот почему Бурыгин был так спокоен, не проверялся, не пытался обнаружить «хвост»! Его страховал сзади дружок на «ниве», и у меня не было сомнений, что он уже срисовал Дыскина. Кретин, ведь я же знал, что это профессионалы! Ну почему, почему я решил, что они глупее меня?!

С бешеной скоростью «волга» летела теперь по совершенно пустой дороге, петлявшей среди каких-то мрачных пакгаузов, огороженных серыми бетонными заборами. Ее заносило на виражах, пыль стояла столбом. Дыскин и «нива» летели следом, а мой «Жорж» напрягался из последних сил. И я вдруг увидел, как белобрысый подносит ко рту продолговатый предмет. Боже правый, неужели у них рации?!

Да, похоже. «Волга» вдруг сбросила скорость, Дыскин соответственно тоже, а «нива», «нива» — нет! Я уже все понял, мне хотелось крикнуть Вальке: по газам, по газам, уходи вперед! Но я ничего не мог сделать, «нива» уже настигла мотоциклиста и обходила его слева. Я выжимал из «Жоржа» все, что он мог, но ясно видел, что не успеваю. Белобрысый начал неуклонно прижимать Дыскина правым боком. Валя попытался уйти, но ему было некуда деться. На скорости около ста километров я увидел, как белобрысый резко крутанул руль. «Нива» ударила «яву» крылом. Валю вынесло на узкий тротуар, ударило о бетонный забор, мотоцикл завертелся на асфальте, и, когда я юзом затормозил перед ним, его колеса еще крутились. Дыскин лежал на земле метрах в пятнадцати, шлем раскололся пополам, как ореховая скорлупа.

Пока я нашел телефон, пока примчался реанимобиль, прошло минут тридцать. Но приехавшей бригаде врачей потребовалось на диагноз совсем немного времени.

— Вы кто будете, родственник? — испытующе посмотрел на меня пожилой реаниматор с добрым усталым лицом.

— Друг, — выдавил я. — Он выживет?

— Нет. Он мертвая думаю, он умер мгновенно, в момент удара. Очень сожалею, но сделать ничего нельзя.

Я медленно ехал в обратном направлении и думал о том, что вот, другого человека убили вместо меня. Наверняка они думали, что это я опять преследую Бурыгина, из-за шлема они не смогли различить, кто сидит в седле мотоцикла. Они убили Валю, и я опять бессилен что-либо сделать.

С тяжелым чувством я подъехал к отделению. Мне предстояло подняться на самый верх Голгофы: рассказать о смерти Дыскина, а потом ответить на тысячу неизбежных вопросов.

— Северин, — сказал, увидев меня, дежурный капитан Калистратов, — тебя начальник уже целый час ищет, быстро дуй к нему.

Он как-то странно посмотрел на меня или мне показалось?

Когда я вошел в кабинет к начальнику, там находился весь триумвират: сам майор Голубко, зам. по розыску Мнишин и замполит Крячков. Все трое повернулись в мою сторону, и Голубко прогудел:

— Вот он, красавец! Иди, иди сюда!

Сесть мне не предложили. Зато я узнал, что на меня в прокуратуру города поступила коллективная жалоба от сотрудников и гостей кооперативного кафе «Росинка», где я вчера вечером устроил пьяный дебош и драку со стрельбой. Между прочим, среди подписавших письмо один депутат, два члена бюро горкома, директор крупного завода и член коллегии союзного комитета. Случай уже на контроле в министерстве и в Прокуратуре Союза. Что я могу сказать по этому поводу?

По этому поводу я не мог сказать ничего. У меня не было в свое оправдание ни достоверных фактов, ни убедительных аргументов. Я играю со слишком сильным противником.

— Сдай оружие и удостоверение, — неприязненным голосом сказал Мнишин. — И сиди дома, тебя вызовут.

Я аккуратно выложил на стол то и другое. Повернулся и ушел, так и не рассказав им про Валю. Они теперь сами по себе, а я сам по себе.

Придя домой, я первым делом позвонил Валиулину. Хватит играть в прятки, в конце концов, это он втравил меня в это дело, пусть теперь и вытаскивает.

Телефон не отвечал. Тогда я набрал номер Невмянова.

— Валиулин? — удивился Шурик. — Спохватился! Он уже два дня как улетел в Томск, замначальника УВД. Получил полковника и улетел. Но обещал звонить. Что-нибудь ему передать?

— Пламенный привет, — сказал я и положил трубку.

Посидев в раздумье у аппарата, я позвонил по телефону Черкизову-второму. Подошла все та же женщина. Я сказал, кто я и что мне нужно. Она обещала передать. Поразмышляв еще немного, я пришел к выводу, что самое худшее, что может быть в моем положении, — это выполнять приказ Мнишина сидеть дома и ждать, пока вызовут.

За оставшееся до вечера время я сделал все намеченные дела.

Я навестил Пузо, который прочел мне целый доклад о жизни и, если можно так выразиться, творчестве Елизара Петровича Кадомцева, председателя кооператива «Луч».

Потом я, надев для солидности форму, поехал в суд Киевского района и тщательно изучил в архиве дело бывшего работника Внешторга Льва Ильича Зубова.

Затем я воспользовался тем, что еще не все жители микрорайона поставлены в курс того, что меня сместили с занимаемой должности, и совершил кое-какие действия.

После всего этого я вернулся домой и обнаружил перед подъездом «вольво», на которой обычно ездит Черкизов-второй. Мы с ним молча поднялись ко мне на этаж, и только когда вошли в квартиру, он спросил:

— Какие новости?

— У меня отобрали служебное удостоверение и личное оружие, — сообщил я. Он поцокал языком.

— С оружием могу помочь. Что вы хотите: пистолет, автомат? Если пистолет, то какой системы?

— Пулемет, — сказал я. — И гранатомет.

Его левая бровь поползла вверх.

— Ну… На это мне нужно будет дня два. Может, три…

— Шутка, Арсений Федорович, — сказал я. — Мне ничего этого не нужно.

Он с осуждением покачал головой:

— Тогда чего вы меня искали?

— Мне необходимо, чтобы начиная с семи утра завтрашнего дня вы в течение двадцати четырех часов были в моей досягаемости. То есть рядом с телефоном.

— Двадцать четыре часа? — переспросил он. — Лучше сорок восемь, поправился я. — Так будет надежнее.

— Значит, — сказал он, — вы надеетесь на результаты.

— Да, — подтвердил я, — надеюсь.

17

Рано утром следующего дня я был на Новолесной улице. Нашел нужный мне дом, поднялся на пятый этаж и позвонил. Сначала долго не открывали, потом заспанный голос спросил:

— Кто там?

— Ваш агитатор, — проворковал я.

— Какой еще к черту… — начал Бурыгин, распахивая дверь. На нем был короткий махровый халат, под которым виднелась широкая волосатая грудь.

Договорить ему я не дал. Чтобы попасть ему точно в лоб, мне пришлось немного подпрыгнуть, но я вложил в удар столько чувства, что он пролетел через весь коридор и вломился в дверь сортира. Там я его снова настиг, взял двумя руками за отвороты халата и пару раз хорошенько стукнул головой об унитаз. Толик поплыл.

Я выволок его в комнату и бросил на незастеленную кровать. Потом быстро осмотрел комнату и на кресле под курткой обнаружил револьвер. Это был великолепный американский магнум тридцать восьмого калибра с глушителем. Раньше я видел такие только в кино и на картинках.

Я подошел к Бурыгину и несколько раз хорошенько дал ему по щекам, чтобы привести его в чувство.

— Слушай, ублюдок, — сказал я ему, — слушай и запоминай. Скажешь своему Глобусу: четыре восемьдесят пять, которые они ищут, у меня. Повтори. — И я для укрепления памяти сунул ему под нос ствол магнума.

— Четыре… восемь… пять… — повторил он непослушными губами.

Я положил пистолет в карман, повернулся и вышел, хлопнув за собой дверью.

Поставив рядом с собой телефонный аппарат, положив на колени пистолет, я сидел в дедовском кресле и ждал. Это была работа, тяжелая работа, и я не мог отвлечься ни на что другое. Ни читать газету, ни слушать радио, ни смотреть телевизор — только ждать.

Если они придут, мне понадобится пистолет. Если позвонят, пригодится чудесный сингапурский телефон, который моя подружка приволокла вчера по секрету от своего папб. Но они не звонят и не приходят, хотя я жду уже семь с половиной часов.

И все-таки звонок прозвучал неожиданно. Я как раз задумался, когда он тоненько пропиликал.

— Здравствуйте, Станислав Андреевич, — вежливо сказал Глобус. — Вы нас приятно порадовали. Бумажки действительно у вас?

— Действительно.

— А как они к вам попали, можно узнать?

— Ветром надуло, — любезно сообщил я.

— Ну и что вы хотите взамен?

— Много чего.

— Хе, — сказал он. — Мы это предполагали. Поэтому предприняли кое-какие шаги, чтобы уравнять шансы. Эта девушка… Марина… Она сейчас у нас.

«Сволочи, — подумал я с отчаянием, — какие сволочи! Вот почему они не звонили столько времени. Ладно, надо немедленно взять себя в руки».

— Ваши предложения, — сказал я.

— Давайте встретимся и все обсудим.

— Где? Когда?

— Сейчас около четырех. Скажем, часов в семь на сороковом километре Минского шоссе. Идет?

— Идет.

— Только не делайте глупостей. Вы ведь, кажется, уже имеете о нас представление.

— Вы обо мне тоже, — буркнул я, но, прежде чем положить трубку, нажал на нужную кнопку, и в стеклянном окошечке загорелся номер. Ничего сверхнеожиданного он мне не дал. Просто последнее и неопровержимое подтверждение.

Если подняться на чердак моего «Жолтовского», а оттуда по железной пожарной лесенке выбраться на крышу, то с самого дальнего ее края, укрывшись за выступом вентиляционной трубы, можно наблюдать сразу за всеми подъездами стеклянного дома. Это открытие я сделал вчера теоретически, еще не зная, пригодится оно или нет. А сегодня проверил его на, практике. Я знал, что мне снова придется подождать, но на этот раз был уверен, что не слишком долго. Двадцать четыре минуты спустя я дождался. Теперь мне предстояло начать, как сказал бы Юра Глобус, делать глупости. Первая заняла у меня часа полтора. Сколько уйдет на вторую, я не знал.

Дверь квартиры мне открыл Лерик. Он был с мокрыми волосами, в расстегнутой рубашке.

— Здорово, — сказал он. — Проходи. Только извини, старичок, если ты насчет этой кражи, то сейчас нет времени. Видишь, убегаю. Можно, я буду при тебе одеваться?

— Можно, — сказал я, усаживаясь в кресло. — Но я не насчет кражи. Тем более что наводчик нашелся.

— Да? — удивился Лерик, затягивая на шее галстук. — И кто же это?

— Ты.

Он на мгновение замер, а потом расхохотался:

— Ну и шутки у тебя! — И добавил, посерьёзнев: — Ты соображаешь, чего говоришь?

Я кивнул.

— Причем ты не просто наводчик. Ты еще и убийца. И как я подозреваю, главарь преступной шайки. Ну, скажи мне «нет»!

Лерик молча смотрел на меня в упор. Потом медленно произнес:

— На сумасшедшего ты как будто не похож. Тебя что же, не учили в университете, что такие обвинения надо доказывать?

— Учили, — вздохнул я. — Но в том-то и беда, что доказать я ничего не могу. Потому что ты все время загребаешь жар чужими руками. Ты только придумываешь, а делают за тебя другие.

По лицу Лерика скользнула улыбка.

— Нет, все-таки ты сумасшедший. — Он прошелся по комнате, уселся в крутящееся кресло за письменный стол и спросил: — Нельзя ли поконкретней, что я там такое придумываю?

— О, — сказал я, — это долгий разговор. А у нас мало времени.

— Ты куда-то торопишься? — слегка усмехнулся он.

— Да. И ты отлично знаешь — куда. Полтора часа назад из твоего подъезда вышли Глобус и Бурыгин.

— Какой Глобус? Какой Бурыгин? — он поднял брови вверх. — Определенно ты ненормальный! У нас в подъезде десять этажей и на каждом этаже четыре квартиры!

Я внимательно пригляделся к нему и пришел к выводу, что он все еще думает, будто я беру его на пушку. Ну что ж, пора пушке выпалить.

— Два часа назад Глобус разговаривал со мной с твоего телефона. У меня дома стоит аппарат, который позволяет определить, с какого номера звонят. Так что кончай придуриваться, у меня к тебе деловое предложение.

— Никогда не слышал про подобные аппараты, — пожал плечами Лерик.

— Сингапурский. Хочешь прогуляться ко мне, посмотреть?

— Нет, — махнул он рукой, сделал паузу и спросил: — А что за деловое предложение?

«Проняло наконец», — подумал я и мысленно перевел дух.

— Твои бандиты ждут меня сейчас на Минском шоссе. Я не знаю, что именно ты придумал на этот раз, но уже усвоил твои правила. Живым меня отпускать не собираются. А я имею другие планы. Поэтому пока они там, мы с тобой поедем туда, где находится Марина, и ты мне ее отдашь…

Лерик с сосредоточенным видом достал из пачки сигарету, задумчиво засунул ее в рот и зашарил по столешнице в поисках спичек. Не нашел и потянулся к ящику письменного стола.

— Убери руку, — сказал я угрожающе.

Он поднял глаза и увидел направленный на него магнум. Потом медленно отвел руку и выпрямился в кресле с застывшим лицом.

Я указал подбородком:

— Зажигалка справа от тебя, можешь прикурить. Он прикурил, и я заметил, что пальцы у него чуть-чуть дрожат.

— Встань, — приказал я. — Вставай медленно, без резких движений. А то я испугаюсь, и эта штука может ненароком выстрелить.

Лерик молча подчинился, буравя меня взглядом. Он тоже не знал, что я поклялся не стрелять в людей.

— Теперь выйди из-за стола, — я дулом револьвера указал ему направление движения, — и перейди на диван.

Когда он выполнил приказание, я, не спуская с него глаз, обошел стол с другой стороны и открыл ящик. Там, слегка прикрытый бумагами, лежал точно такой же магнум с глушителем.

— Вы что, закупили целую партию? — удивился я.

Он молчал, глядя на меня с ненавистью. Поэтому я вздохнул и сказал:

— Ладно, хватит терять время. Вставай, поехали.

Лерик не тронулся с места, зато открыл наконец рот:

— Никуда я не поеду. — Он осклабился. — Вряд ли ты возьмешь и просто так меня пристрелишь. Я покачал головой:

— Конечно, нет. Очень нужно садиться в тюрьму из-за такого подонка…

— Друзей детства не выбирают, — хмыкнул он.

— Ага, — кивнул я. — Поэтому тебе говорят: у меня деловое предложение.

Я сунул руку в карман куртки и вытащил туго перетянутую резинкой пачку вкладышей.

— Держи!

Пачка полетела к нему на колени. Он подхватил ее, живо содрал резинку и пролистнул. На лице его мелькнуло удовлетворение.

— А теперь кидай обратно, — сказал я. Лерик медлил, и я повторил: — Кидай, кидай! Не бойся, все равно твоя будет!

Он нацепил резинку обратно, и через секунду пачка опять была в моем кармане. Я продолжал:

— Рассуждай, как нормальный человек. Я много про тебя знаю, но доказать ничего не могу. Если б мог, разговаривал бы с тобой иначе. Убивать тебя мне смысла нет — я уже сказал. Держать у себя эти бумажки, — я похлопал по карману, — еще меньше смысла. Проку от них — ноль, а головной боли — вагон. Потому что пока они у меня, ваша банда не отцепится до конца жизни…

Я очень старался говорить убедительно. И мне показалось, что на лице Лерика появилось понимание.

— Тебе нужны бумажки, мне нужна Марина. Решай.

Он встал и сказал:

— Поехали.

— Далеко? — поинтересовался я, кладя в карман второй магнум.

— За город. Минут сорок езды.

Из подъезда вышли на улицу два старых школьных товарища, оживленно беседующие между собой. Они пересекли двор и уселись в потрепанные «жигули» 1970 года. Там один из товарищей велел другому:

— А ну, протяни руки.

И защелкнул на нем наручники.

Лерик усмехнулся, оглядел скованные запястья и сказал:

— Боишься. А ведь говорил, будто знаешь, что я сам никогда ничего не делаю… Я промолчал.

— Кстати, — продолжал он, — расскажи уж тогда мне, дураку, где я прокололся. Интересно ведь.

— Это пожалуйста, — охотно ответил я. — Первое подозрение у меня мелькнуло, когда в квартире Шкута нашли Лялькину шубу, по которой она так убивалась. Теперь я знаю, что сначала ты организовал кражу у самого себя, чтобы оказаться вне подозрений и при этом еще иметь возможность, как потерпевший, следить за действиями милиции. А потом, когда возникла необходимость убрать Шкута, у тебя появилась идея решить три проблемы сразу: прикончить свидетеля, подсунуть нам наводчика и ублажить любимую жену. Так?

Лерик расхохотался — на этот раз, кажется, искренне.

— А ты востер! Не зря я тебя хотел взять на работу!

— Благодарю, — кивнул я. Мы выехали на улицу Алабяна и двигались теперь в направлении Крылатского. — У тебя вообще все комбинации многослойные. Я ведь сначала Кадомцева подозревал…

— Что, увидел у него в баре стаканы? — со смешком догадался Лерик.

— Да. А потом такие же стаканы я увидел в квартире Шкута. Но у Шкута отсутствовал стакан с «фордом» 1908 года, на котором как раз были обнаружены отпечатки Байдакова. А у Кадомцева не было в комплекте другого. И тут я запутался.

— Бедняжка, — сказал Лерик. — Я помню, ты всегда путался в уравнениях.

— Да, — подтвердил я. — Зато тебе все легко давалось.

— Но ты у нас брал упорством, — заметил он с иронией.

— Брал, — кивнул я. — И на этот раз взял. Я собрал информацию на Кадомцева и узнал, что он всего лишь тихий спекулянт иконами, правда, с большим стажем и поэтому очень богатый. Еще раньше я кое-что разузнал про Шкута, и мне стало известно, что он человек Черкизова. Это подтверждалось тем, что его убили под пытками. Я сделал предположение, что пытали его, чтобы узнать, где вкладыши, которые в это время были уже у меня. И тут все встало на свои места.

— За Кольцевой сворачивай на Рублевское шоссе, — сказал Лерик. — Ну-ну, очень интересно.

— Да, все встало на свои места. Шкут не убивал Черкизова, ибо в этом случае не стали бы убивать да еще пытать его самого. Кадомцев не убивал Черкизова потому, что он вообще не по этой части. Но чешские стаканы были в квартирах у всех троих! И тогда я предположил, что существует некто, предложивший Черкизову комбинацию: убить и ограбить Кадомцева, подставить Байдакова, а в результате получить для его фиктивной жены квартиру. Но на самом деле этот некто хотел, чтобы Черкизов помог ему подготовить операцию, а затем собирался убить самого Черкизова и взять «общак».

Лерик молчал, глядя перед собой на дорогу.

— Ты хочешь знать, где ты прокололся? — спросил я его. — Скажу. Ты прокололся с кранами. Ну, и с ключами от переходов, которые ты спер у Малюшко.

Он с удивлением повернул ко мне голову.

— Да, именно так. Тебе было нужно открыть краны только под утро, чтобы убийство обнаружили тогда, когда Витька уже проснется, найдет в карманах деньги и пойдет опохмеляться. Но, поскольку лифтеры на ночь запирают входные двери, а вы все в разных подъездах, тебе потребовались ключи от переходов. Тут, как всегда, ты решил извлечь двойную выгоду. И после того, как открыл краны, подложил эти ключики мертвецки пьяному Байдакову, чтобы подкинуть следствию объяснение, почему никто не видел Витьку входящим в черкизовский подъезд. Следствие-то клюнуло. Но, когда мне стало ясно, что убийца не Байдаков, я совершенно точно понял, что некто тоже должен жить в стеклянном доме.

Я замолчал, ожидая, что он о чем-нибудь спросит меня, но он не спрашивал. Я вспомнил, что сначала подозревал еще одного человека — Льва Ильича Зубова, из-за его реакции на фамилию убитого кошкодава. Но потом я изучил в суде его уголовное дело и узнал, что Сипягин — это фамилия бухгалтера, который проходил главным свидетелем по делу о растрате. Но об этом Лерику я рассказывать не стал. Вместо этого я сказал:

— Осталось выяснить, кто же этот некто. Я пытался выйти на него через Глобуса и, как видишь, в конце концов, добился своего. Правда, вчера я получил подсказку: всеведущий лифтер Малюшко доложил мне, что из всех жителей стеклянного дома к Черкизову чаще всего ходили Байдаков и ты.

— Осторожно, здесь крутой поворот, — сказал Лерик.

Я сбавил скорость. И спросил:

— Неужели ты не боялся попереть на такого человека, как Черкизов?

Лерик молчал.

— И ведь Глобус может теперь тебя заложить… — сказал я осторожно.

Он хмыкнул. И пробурчал:

— Глобус может заложить только себя. Это он проломил старику голову. Я, как ты говоришь, только придумываю. А Кеша… — тут его вдруг прорвало, и он заговорил с неожиданной злобой: — Кеша зарвался! Мы крутились с утра до вечера как бобики, а он, ни хрена не делая, забирал себе половину! Потому что он, видите ли, в законе, потому что он авторитет! Да я…

Он замолчал, как будто что-то в себе подавил. Больше я его ни о чем не спрашивал. Больше мне ничего не было нужно.

Мы свернули на боковую дорогу и поехали среди сплошных заборов, над которыми иногда выглядывали утопающие в деревьях верхушки дач.

— Сюда, — сказал Лерик, кивая на высокие железные ворота.

Я остановился перед ними и поинтересовался:

— Надо полагать, в доме кто-то есть?

— Да, один или двое. Вообще-то, лучше тебе снять с меня браслеты. Ребята могут что-нибудь не так понять. Подумав, я отпер замочки, но заявил ему:

— Я буду держать руку в кармане, а ты все время будешь рядом. Согласен?

— А что, я могу отказаться? — спросил он с иронией. — Подуди, если хочешь, чтобы нам открыли.

Через пару минут ворота распахнулись. Привратника они себе подыскали из баскетбольной команды — в нем было никак не меньше двух метров. Увидев Лерика, он приветственно сделал ручкой.

Прокатившись по дорожке, мы остановились перед большим двухэтажным домом с длинной застекленной верандой. На крыльце нас встречал еще один тип: уже нормального роста, худой, с умным нервным лицом. Этот вполне мог сойти за представителя какой-нибудь интеллигентной профессии, если бы не автомат Калашникова, который он держал в левой руке.

— Вперед, но не слишком резво, — скомандовал я Лерику. Мне не нравились ни баскетболист за моей спиной, ни интеллигент с автоматом.

Когда поднялись на веранду, я сразу занял место в углу напротив двери — с максимальным сектором обстрела. Лерик усмехнулся и покачал головой. Он вел себя совершенно спокойно. Уселся в плетеное кресло и сказал интеллигенту:

— Приведи девчонку. Он привез то, что нужно, и мы их отпускаем.

Тот почему-то не сразу выполнил приказание, а стоял, переминаясь с ноги на ногу и вопросительно глядя на хозяина. Лерик повысил голос:

— Ты что, не понял? — И повторил, разделяя каждое слово, как будто говорил с дебилом: — Мы — их — отпускаем.

Теперь дебильный интеллигент наконец усвоил, что от него требуется, и, стуча каблуками, скатился с крыльца.

Его не было минут пять. Лерик сидел в кресле, беззаботно качая ногой. Баскетболист подпирал макушкой притолоку. Я сжимал в кармане рукоятку пистолета. Чтобы отвлечься, я наклонился к Лерику и сказал:

— Все хочу тебя спросить, да забываю. Лялька в курсе?

Он перестал качать ногой и ответил:

— Да.

Но по тому, как он напрягся, я понял, что задел больное место. Если Лялька и в курсе, то, видимо, далеко не полностью.

Баскетболист посторонился, и на веранду в сопровождении худого вошла Марина.

— Ну, наконец-то! — воскликнула она таким тоном, будто я назначил ей здесь свидание, а сам опоздал. — Я уж думала…

Эта идиотка чуть не бросилась ко мне, но я заорал:

«Стой, где стоишь!» — и она послушно притормозила. Не хватало нам завалиться на такой ерунде! Она едва не оказалась между мной и Лериком, но сейчас его кресло по-прежнему было у меня под прицелом.

— Давай бумажки, — произнес он. Я вгляделся в Марину. У нее было какое-то мятое, опухшее лицо.

— С тобой все в порядке? — спросил я с тревогой. — Ты что, плакала?

— Нет, — ответила она и зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Я спала.

У меня не нашлось слов.

— Бумажки давай, — настойчиво повторил Лерик и даже руку нетерпеливо протянул.

«Ишь как его лихорадит», — подумал я. Вытащил вкладыши из кармана, положил их на подоконник и сказал:

— Они полежат здесь, а ты прокатишься с нами.

— Мы так не договаривались, — процедил Лерик, вцепившись в подлокотники.

Я кивнул на интеллигента с автоматом:

— Так мы тоже не договаривались. Я не хочу в последний момент получить очередь в затылок. Отъедем на километр, и я тебя отпущу. Растрясешь жирок тебе полезно.

Он поднялся, подошел к подоконнику, проверил вкладыши — не подсунул ли я ему «куклу», убедился, что все в порядке, и с неохотой согласился:

— Делать нечего.

— Тогда выходим по одному, — предложил я. — Я замыкающий.

Баскетболист и интеллигент с бесстрастными рожами наблюдали, как мы залезаем в машину. Дисциплинка у них. Я посадил Марину за руль, а сам устроился сзади рядом с Лериком и сказал:

— Поехали с Богом.

Вокруг сгущались сумерки. Марина ехала медленно и неуверенно. Когда добрались до поворота на шоссе, я попросил ее остановиться. А Лерику предложил:

— Выметайся!

На этот раз он подчинился с явным удовольствием и даже дал добрый совет:

— Между прочим, скоро восемь. Глобус тебя не дождался и сейчас наверняка дует сюда. Езжайте скорее, а то как бы вам не встретиться…

Он повернулся и растаял в полутьме. Марина перебралась на пассажирское кресло, я сел на водительское и скомандовал:

— Пристегнись, подруга, он прав, надо ехать быстро. И «Жорж» рванулся с места во всю мощь своего итальянского мотора.

— Где-то я видела этого с усами, — задумчиво сказала Марина.

— Объяснить тебе, где? — засмеялся я, притормаживая на крутом повороте, о котором предупреждал Лерик по пути туда. Но «Жорж» тормозить не желал.

Я еще и еще раз надавил на педаль тормоза, с леденящим ужасом чувствуя, как она проваливается под моей ногой. В последний момент я успел врубить первую передачу и дернуть ручник, но это уже почти ничего не решало. На нас неслась темная масса кустов. На скорости километров девяносто с диким воем и визгом «Жоржа» занесло боком, он перелетел через кювет, опрокинулся и врезался в дерево.

Во внезапно наступившей тишине я обнаружил, что жив и вишу на ремне вверх ногами. Рядом шевелилась и охала Марина.

Кое-как мы выбрались наружу и сейчас же провалились по щиколотку в какое-то чавкающее болото.

— Руки-ноги целы? — спросил я.

— По крайней мере, на месте, — ответила Марина.

Я нырнул обратно в машину, открыл «бардачок» и нашарил в нем фонарик. К моему удивлению, он работал. В его свете я оглядел Марину. Кроме длинной царапины через всю щеку, других внешних повреждений не было видно. Дешево отделались! После этого я перевел луч на машину, вернее, на ее беспомощно поднятые вверх передние колеса. И увидел то, что ожидал: тормозные шланги были надрезаны, вся жидкость ушла из них.

«Молодец», — подумал я про Лерика. Неужели это не экспромт, а домашняя заготовка, обговоренный вариант? Похоже. Как это он сказал худому интеллигенту: «Мы — их — отпускаем!» И тот сразу сообразил, что нужно делать. Предусмотрели и обсудили ситуацию, которая сложится, если нас (или меня одного) придется по каким-то причинам отпустить. Так сказать, запасный выход. «Езжайте скорее», — посоветовал мне друг детства.

Да что ж они, правда, не делают ошибок?! Что ж мне, никогда Лерика не переиграть?! Кодла всегда сильнее?! Я разозлился до дрожи в руках, глядя на останки своего «Жоржа», а тут еще Марина стала выбираться на дорогу.

— Назад! — заорал я не своим голосом. Она удивленно обернулась:

— Ты что? Надо поймать попутку.

— Назад иди, — сказал я спокойней. — А то, если будешь торчать на дороге, такая попутка может остановиться…

— Куда же нам? — спросила она с испугом.

— В лес, — ответил я.

Мы брели по этому лесу уже больше часа. Нас исполосовали ветки, в ботинках хлюпало, я распорол бок о какой-то сук, а Марина ныла, что у нее болит нога и плечо. У меня самого болели голова и грудь, но я помалкивал. Я не говорил ей и о том, что мы идем в противоположную от Москвы сторону. Я знал, что если нас сейчас ищут, то по дороге в город. И я принял единственно правильное, как мне казалось, решение: идти туда, где нас ждут меньше всего. Обратно на дачу, где держали Марину. И теперь я молил Бога об одном — чтобы не сбиться с направления, чтобы мои расчеты оказались правильными.

В исходе второго часа, когда Марина уже почти не могла двигаться, да и я еле стоял на ногах, мы снова вышли на шоссе. Протащились по нему метров триста и свернули на боковую дорогу, идущую между глухих заборов. Высоких железных ворот, которые тускло поблескивали в лунном свете, мы достигли еще через полчаса ходьбы.

— Жди меня здесь, — сказал я Марине шепотом, но она вцепилась в мой рукав и не отпускала. — Я скоро буду, — пообещал я ей ободряюще и пошел вдоль забора.

Наконец я нашел место, где с помощью близко стоящего дерева можно было перебраться на ту сторону. Повисел немного на вытянутых дрожащих руках, а потом благополучно приземлился на кучу прошлогодних листьев. На веранде дачи горел свет.

Я обошел дом вокруг и увидел стоящую недалеко от входа машину. Судя по очертаниям, это была «нива». Пригнувшись, я тихонько подобрался к веранде, приподнял голову и заглянул внутрь. В кресле с автоматом на коленях сидел белобрысый и пилочкой полировал себе ногти.

Вот, значит, кого оставили сторожить дом, пока вся шайка-лейка разыскивает нас. Стало быть, судьба. Я снова пригнулся и добежал до крыльца. Прислушался а потом на цыпочках поднялся по ступенькам и достал из кармана пистолет.

Да, два года назад я поклялся больше никогда не стрелять в людей. Но ведь из каждого правила бывают исключения. Думаю, Валя Дыскин на моем месте поступил бы точно так же. Я ударом ноги распахнул дверь. Белобрысый успел вскинуть не только голову, но и автомат. Однако выстрелить я успел раньше. Магнум хлопнул не сильнее, чем пробка от шампанского. Пуля попала белобрысому в переносицу — неплохо, если учесть, сколько времени у меня не было практики. Я обшарил его карманы и нашел ключи от машины. Через пять минут, когда я распахнул ворота, в свете фар возникла Марина, трясущаяся как осиновый лист на ветру.

Не знаю, сколько времени мы колесили какими-то проселками и объездными дорогами, пока я не въехал в город почему-то по Ленинградскому шоссе. Было около четырех часов утра, когда я позвонил в дверь квартиры Невмянова.

— Кто там? — спросил сонный Шурик.

— Плохо организованные преступники, — сказал я. Узнав мой голос, он открыл дверь и обомлел, увидев нас: грязных, ободранных, мокрых. Не давая ему опомниться, я с порога сообщил:

— Даме срочно нужна ванная, а мне срочно нужен магнитофон, бумага и ручка. Потом мы оба хотим жрать, а если есть что, то и пить. Задание поняли? Выполняйте!

18

По дороге в аэропорт я остановился на мосту через Москву-реку и выбросил вниз оба магнума. Все равно с ними в самолет не пройдешь. Во Внуково я первым делом отправился в линейный отдел милиции, нашел там старого приятеля Алешку Симакова и через полчаса имел билеты на ближайший рейс до Сочи. Но перед отлетом мне предстояло сделать еще два дела.

Из автомата я набрал номер Лерика. Подошла заспанная Лялька.

— Здравствуй, — сказал я. — Муж дома?

— Конечно, — сказала она шепотом. — Только он спит. Ты чего звонишь в такую рань?

— Разбуди, — потребовал я. И, почувствовав, что она колеблется, добавил: Разбуди, а то он потом жалеть будет. Через минуту трубку взял Лерик.

— Что вы сделали с трупом? — спросил я.

— Не твое дело, — грубо ответил он. — Звонишь позлорадствовать?

— Нет. У меня есть сообщение.

— Какое еще сообщение?

— Один мой знакомый одолжил мне специальное записывающее устройство, компактное и очень качественное. Так что весь наш разговор в машине записан на пленку.

— Скотина, — сказал после паузы Лерик. — Ну и что дальше?

— От скотины слышу, — остроумно парировал я. — Дальше я эту пленку вместе со своим подробным рапортом отправил в прокуратуру города. Это заставит их задуматься, прежде чем осудить Витьку. А что касается тебя…

— Что касается меня, — перебил он, — то магнитофонная пленка — не доказательство.

— Для кого как, — заметил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что сделал с этой пленки копию. А через десять минут у меня назначена встреча с одним человеком.

Я мстительно замолчал.

— Каким человеком? — угрюмо спросил Лерик.

— С таким, который как две капли воды похож на Кешу Черкизова из сорок четвертой квартиры. Того, что вы с Глобусом убили и ограбили.

Теперь замолчал Лерик. Когда он заговорил, голос у него был севший, как спущенное колесо.

— Сколько он тебе платит?

— Нисколько.

— Ты не должен этого делать, — сказал он убежденно. — Ни в коем случае.

— Почему?

— Ты… ты не представляешь себе, что будет, если ты это сделаешь!

— Очень даже хорошо представляю, — сказал я.

— Не делай этого! — заорал он в трубку. — Не делай! Я тебя умоляю! Я… Он был на грани истерики.

— Не надо меня умолять, — сказал я, не чувствуя в этот момент ничего, кроме гадливости. — Я звоню для того, чтобы дать тебе шанс. Беги, Лерик. Бросай все и беги. Спасайся, если можешь. У тебя есть время. Немного — но есть.

— Хорошо. — Он уже, кажется, взял себя в руки. — Хорошо. Давай поговорим, как деловые люди. Сто тысяч за кассету тебя устроит?

Я молчал.

— Полмиллиона, — сказал он. — Полмиллиона за паршивую кассету!

— Спрячься куда-нибудь, Лерик, — вздохнул я. — Заройся поглубже. Ну а кто не спрятался — я не виноват.

— Миллион! — заорал он. — Ты знаешь, у меня теперь есть эти деньги!

— Передай Ляльке, что мне очень жаль, — сказал я. — Жаль, что жизнь сложилась именно так…

— Два! — крикнул он.

Я тихонько повесил трубку и подошел к Марине.

— У нас ведь даже зубных щеток нет, — жалобно сказала она.

— Я снял все, что было на моей и на дедовской книжках. Мы имеем кучу денег, — успокоил я ее.

На площадь выехало роскошное иностранное авто и остановилось около нас. Черкизов-второй вылез из своего «вольво» и легкой походкой, без всякой палки направился к нам. Я представил ему Марину, и он галантно поцеловал ей руку. После этого мы отошли в сторонку, и я передал ему кассету.

— Вы прослушаете и все поймете, — сказал я.

— Спасибо, я сделаю это сейчас же, — ответил он. — У меня в машине есть магнитола.

Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Вы уверены, что я вам ничего не должен?

— Уверен, — ответил я. — Тут, видите ли, дело принципа…

— Как хотите.

На прощание он еще раз поцеловал Марине руку, сел в свой сверкающий лимузин и отчалил.

— Кто этот очаровательный старикан? — спросила меня Марина, глядя вслед машине.

— Палач, — ответил я.

Уже в самолете, когда кругом были только белые облака и голубое небо, а все дома, деревья, люди и дела остались внизу, став маленькими и незначительными, Марина положила мне голову на плечо и сказала:

— Я тебя люблю. Неужели ты правда заплатил за меня пять миллионов?

— Черта с два! — фыркнул я. — Перед тем как пойти к Лерику, мы с твоим папа изготовили на ксероксе четыреста восемьдесят пять копий одного и того же вкладыша — по ним нельзя получить ни копейки. А настоящие я вместе с рапортом отправил в прокуратуру.

Она сняла голову с моего плеча и откинулась в кресле. Лицо у нее было непередаваемое. Боже мой, а я-то еще думал, что разбираюсь в женщинах! Вы мне не поверите — но она была разочарована!

― ПРОИГРЫШ ―

Не пугайте детей милиционером

Бог весть как попал в епифановский кабинет этот кусочек зрительного зала — четыре соединенных вместе кресла с откидными сиденьями. Но стояли они очень удачно в углу возле окна, и, сидя в этом первом и последнем ряду, можно было прекрасно обозревать «пространство сцены», на которой, я надеялся, вот-вот начнут происходить захватывающие события. Это милое совпадение (я ведь, в сущности, приехал сюда зрителем и сразу получил место в «партере») показалось мне хорошим предзнаменованием. Усевшись, я вынул блокнот, приготовился записывать. И почти целый рабочий день мне понадобился на то, чтобы уяснить, что записывать, собственно говоря, нечего.

Получив от редакции задание написать о работе уголовного розыска, решил: сначала никаких расспросов! Только слушать, смотреть, вникать. Нет, есть словечко даже получше: проникаться! И вот, оказывается, день бестолкового сидения в моем углу ни на шаг не продвинул меня по пути понимания загадочной милицейской работы.

Не видно было ни следа экзотики, ни краешка специфики. Все здесь больше всего напоминало самое заурядное учреждение: стучит пишущая машинка, входят и выходят какие-то люди с бумагами. Сам хозяин кабинета майор Никита Епифанов (габаритами и солидным видом больше под стать генерал-майору) горой возвышался над своим столом. Телефонная трубка, авторучка, зажигалка — все казалось игрушечным в его огромных и мягких, как у ватного Деда Мороза, лапах. Игрушечными казались и канцелярский стол, и сейф в противоположном от меня углу (я поглядывал на него с затаенным любопытством), и даже капитан Зураб Гольба — маленький стройный абхазец с большими пышными усами, то и дело заходивший к своему начальнику с какими-то мелкими, игрушечными проблемами: подписать запрос, заполнить очередную графу в очередном отчете. Короче, по сравнению с серьезностью задач, которые передо мной поставили, снаряжая меня в командировку, все выглядело ненастоящим. Вероятно, от скуки и ничегонеделания явилось вдруг воспоминание о первом моем знакомстве с милицией. Вспомнив эту давнюю историю, я сначала развеселился, а потом мне неожиданно пришло в голову: может, неспроста госпожа Мнемозина подсовывает мне сей бесславный забытый эпизод моей биографии? Ведь и тогда, кажется, началось с моих, мягко говоря, превратных представлений о работе милиции…

А было мне тогда совсем немного лет — десять. И летом, теплыми вечерами, мы в нашем дворе устраивали водяные сражения. Самые лучшие водометы получались из флаконов от шампуня или бадузана. Но в те далекие времена заграничные эти средства оставались еще редкостью, а потому наиболее распространенным оружием была у нас обыкновенная клизма. Суть игры состояла в том, чтобы, выскочив из засады или в открытом бою настигнув противника, попасть в него струей из водомета. И здесь в равной мере ценились такие качества, как хитрость, ловкость и быстрота ног.

Всеми этими достоинствами обладал мой закадычный друг Лешка, по прозвищу Колобок. Как чертик из шкатулки умел он выпрыгивать из-за стены гаража, прятаться в подвале или оборудовать огневую, то бишь водяную, позицию в ветвях дерева, и мы с ним не раз благодаря его хитроумию одерживали победу. Единственным его недостатком (впрочем, моим тоже) был возраст. В том смысле, что наши противники, будучи старше, а значит, физически сильнее, имели больше преимуществ в ближнем бою. Случалось, что какой-нибудь шестиклассник с соседней улицы, уязвленный нами в буквальном и переносном смысле слова, в запале выходил за рамки правил. Означало это, что нам попросту могли накостылять или того хуже — отобрать водомет, объявив его военным трофеем.

Надо отдать справедливость, именно Колобку принадлежала замечательная идея противопоставить грубой физической силе агрессоров оборонительное оружие сдерживания первого удара. Это он в тот день вышел во двор, имея в арсенале кроме обычного водомета еще один — заправленный чернилами. Средство секретным не было: Колобок благородно известил о нем противника и заявил, что не собирается никогда применять его первым. Он также разъяснил, что невиданное доселе оружие предназначено сугубо для обороны его, Колобка, а также его союзников от посягательств на их достоинство и неприкосновенность. И надо же, чтобы именно в этот день торжества благородства и справедливости чуть было не произошла самая большая несправедливость в моей тогдашней жизни!

Никто не мог потом вспомнить, как попал гражданин в шляпе в зону водяной перестрелки. Никто не мог объяснить, почему мы его не заметили. И уж во всяком случае никто не хотел брать на себя ответственность за то, что шляпа гражданина, сбитая струей, покатилась по пыльному тротуару. Но так или иначе, все это произошло, и гражданин — теперь уже без шляпы рассердился не на шутку. Надо ли говорить, что мы все, не раздумывая, бросились врассыпную? И тут мой друг Лешка Колобок оконфузился: он выронил на землю свое стратегическое оружие.

Наверное, из-за этого я и замешкался на какие-то доли секунды — так потряс меня вид беззащитно лежащей в пыли нашей былой мощи и славы. Но этих мгновений гражданину — снова в шляпе — оказалось достаточно, чтобы крепко схватить меня за ворот.

— Хулиган! — услышал я высоко-высоко над собой. — Шпана! Ну, сейчас ты у меня попляшешь! Пошли в милицию!

Я не знаю, что пугает сейчас нынешних третьеклассников, если их вообще что-нибудь пугает. Но мне в том возрасте попасть в милицию представлялось чем-то настолько ужасным, что даже думать об этом без содрогания я не мог. И вот меня ведут по улицам родного микрорайона, практически тащат безжалостной рукой за шкирку, другой рукой подняв для всеобщего обозрения злосчастную колобковскую чернильную клизму! Меня, дрожащего, ревущего, возводят по истерным ступенькам мимо стендов «Разыскивается опасный преступник», и тяжелая дверь бухает за моей спиной, отрезая путь на волю.

— Что случилось? — поинтересовался дежурный, увидев перед собой нашу живописную группу, состоящую из гражданина, шляпы, меня и клизмы с чернилами.

— Малолетний бандит! — торжественно доложил мой конвоир. — Ишь, взяли моду обливать людей на улицах! В колонию его надо.

В качестве иллюстрации он размахивал своим трофеем, а я замирал от ужаса, глядя на столь неосторожное обращение с этим чрезвычайно деликатным предметом. У меня появилось предчувствие, что добром это не кончится, но я не мог заставить себя вымолвить ни слова.

— Так, — устало протянул дежурный, обращая взор на меня. Время шло к вечеру. Наверное, у него был нелегкий день. — Нехорошо…

— И приобщите к делу вот это! — кипя священным негодованием, провозгласил облитый гражданин. Он подошел к столу дежурного и с размаху опустил на него клизму.

Нет, не обмануло меня предчувствие! Уникальный черниломет в первый и последний раз сработал: утробно булькнув, он косо плюнул в стенку рядом со столом дежурного, и я обреченно увидел, как по ней расползается огромная злорадная клякса.

Наступила пауза, которую мне потом пришлось наблюдать еще раз лишь однажды — на сцене, во время представления гоголевского «Ревизора». Затем дежурный задушевно поинтересовался, показывая на мой оттопыривающийся карман:

— А там у тебя что, мальчик?

Хорошо сознавая, что жизнь моя кончена, я покорно вытащил и отдал свой водомет. Дежурный осторожно перевернул его, вылил каплю на ладонь, зачем-то даже понюхал и убедился, что тут простая вода.

— Это тоже твое? — строго спросил он про чернильную клизму.

Отчаянно сжав зубы, глотая слезы, я отрицательно замотал головой.

— А чье?

Я молчал. Я понимал, что погиб, но все же выдать Лешку было выше моих сил. И тут мне показалось, что на лице дежурного мелькнула тень понимания.

— Вы где это подобрали, товарищ? — спросил он, глядя куда-то поверх моей головы.

— На земле валялось, — пробурчал за моей спиной недовольный голос. Да все они одним миром мазаны! Хулиганье!

— Так, — второй раз подвел черту дежурный. — Вас лично чернилами обливали? Нет? Только шляпу водой? Ну что ж, спасибо за сигнал. Если хотите, оставьте заявление. Больше я вас не задерживаю.

Через час, выслушав две назидательные лекции — от дежурного и от спешно вызванной бабушки, я, шатаясь после пережитого, вышел на крыльцо отделения и полной грудью вдохнул воздух свободы. Естественно, в то время я не мог знать, что такое презумпция невиновности. Я не анал, что за этими словами стоит законом предоставленная мне гарантия не быть ни в коем случае обвиненным по одному лишь подозрению. Что недоказанная виновность означает одно — доказанную невиновность. Что все сомнения всегда трактуются в пользу обвиняемого. И что все это — один из основных принципов работы правоохранительных органов, а значит, и того усталого дежурного.

Нет, не думал я ни о чем подобном. Но и сейчас помню, что с высоты крыльца отделения милиции весь мир вокруг казался мне в тот миг добрым и справедливым…

Как это бывает, предавшись воспоминаниям, я отвлекся от настоящего. А между тем вокруг меня что-то изменилось. Витая далеко, я все же боковым зрением и каким-то верхним слухом фиксировал, оказывается, происходящее. Вот Епифанов, почему-то встав со стула, отрывисто поговорил с кем-то по телефону. Вот вбежал, схватил что-то со стола и сразу выбежал с озабоченным видом Гольба. Вот приоткрылась дверь, в ней мелькнуло нахмуренное лицо самого начальника уголовного розыска республики Котэ Абуладзе — и я вдруг остался один. Сцена опустела, все умчались за кулисы. Уж не туда ли, где и в самом деле происходят захватывающие события? Сказать, что мне стало обидно, значит ничего не сказать. Я сидел на своем первоклассном месте и с ненавистью глядел на бессмысленный блокнот у меня в руках, когда дверь снова распахнулась.

На пороге стоял Епифанов. Несколько секунд он задумчиво изучал меня и наконец изрек:

— Пошли в машину, корреспондент. Хотел посмотреть, что у нас за работа? Сейчас увидишь…

Замки воздушные и пластилиновые

Море начиналось в ста метрах от места происшествия. В ста метрах от поросшего кустами оврага, вокруг которого сгрудились наши автомобили, оно сверкало и серебрилось сквозь деревья под лучами предзакатного солнца, а его огромная чаша отражала, фокусировала и усиливала в вечернем воздухе прибрежные курортные звуки. Кто-то с размаху плюхался в воду, бухал методично волейбольный мяч, звенели невнятно голоса. Иногда на дорожке, ведущей с пляжа, показывались неторопливые, разомлевшие отдыхающие в шортах с сумками и надувными матрасами, но путь им преграждал сержант в форме. Оттуда, с моря, им были видны лишь машины и свет прожекторов, установленных в кустах по краям оврага. Наверное, они думали, что идет киносъемка.

Мальчишка лежал среди пустых консервных жестянок, арбузных корок и прочего мусора, уткнувшись лицом в землю, заострив под майкой худые острые лопатки. Приседая, щелкал затвором фотограф. Следователь прокуратуры, маленький человек с большим «дипломатом» в руках, на одной ноте, словно молитву, негромко бубнил помощнику то, что следовало записать в протокол осмотра. Ветерок с моря доносил взрывы смеха.

— Заза Квициния, пятнадцать лет, — тихо сказал мне Епифанов. — Пропал вчера вечером, не ночевал дома, мать всполошилась.

Он кивнул Гольбе, как бы передавая дела, а мне вполголоса бросил:

— Пойдем, поговорим с ней, с соседями. Тут и без нас разберутся.

Продравшись сквозь кусты, мы выбрались на пыльный истоптанный пустырь. Оказывается, с тех пор, как мы подъехали, здесь собралась порядочная толпа — десятка полтора стариков, старух, несколько женщин, двое-трое ребятишек. Все они молча стояли в почтительном отдалении, бесстрастно разглядывая нас, как разглядывают незнакомцев сельские жители. Но мать убитого я определил сразу.

Маленькая худая женщина в черном вдовьем платье, поддерживаемая с боков двумя соседками или родственницами, стояла ближе всех к оврагу, устремив невидящий взгляд сквозь заросли, туда, где горели прожектора. Рядом неловко переминался с ноги на ногу милиционер, а невысокий полный мужчина в белой рубашке горячо ей о чем-то толковал. То ли от жары, то ли от смущения он постоянно тяжело отдувался, бухал, как паровоз, готовый к отправлению.

— Цуца — бух, бух — клянусь, не надо тебе здесь стоять! — убеждал он ее. — Потом поедешь в больницу и все сделаешь как положено. А сейчас пойдем в дом, поговорим. Ты ведь хочешь, чтобы мы нашли убийцу сына?

Постояв еще немного, женщина молча повернулась и побрела к домам на противоположном краю пустыря. Мы двинулись за ней. Мужчина в белой рубашке поотстал от нее и присоединился к нам.

— Нестор Кантария, — представил мне его Епифанов. — Заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску. Это его район.

— Бедная женщина, — вздохнул Кантария и покачал головой. — Три года назад мужа похоронила, теперь вот сын единственный…

Комната напоминала декорацию комнаты. Ковер на стене, сервант с хрусталем, полированный стол посредине, плюшевый мишка с бантом в углу дивана. «И мы не хуже других, — намекала обстановка, — и у нас все как у людей». Но холодно и неуютно показалось мне здесь, не было ни единой детальки, которая превращает четыре стенки в человеческое жилье. Как ни странно, единственное, что оживляло комнату, была большая фотография давно умершего человека. Квициния-старший, крупнокостный мужчина с орлиным носом, сумрачно разглядывал нас с высоты серванта.

Рассевшись кто где, мы некоторое время сидели молча. Я, например, не решался даже глаза поднять на окаменевшее лицо матери Зазы. Было что-то неприличное в том, что мы пришли сюда в такую минуту, хотя все, и она тоже, понимали, что так надо. Наверное, и это имел в виду Епифанов, когда обещал, что я увижу, какая у них работа. Расспрашивать убитую горем женщину — это вам не бандитам руки выкручивать…

Наконец Епифанов прокашлялся и начал издалека:

— Цуцунда, кем работал покойный муж?

— Крановщиком, — ответила она, поднимая глаза на фотографию. — Лицо ее вдруг размягчилось, потекло. Цуца заплакала. — Ах, Нугзар, Нугзар! Был бы ты жив сейчас!..

— Что, не справлялась с Зазой, да? — участливо спросил Кантария.

— Почему не справлялась? — удивилась она сквозь слезы. — Заза хороший мальчик, добрый. Мухи не обидит. Да ведь не в этом только дело… Пятнадцать лет парню. Так что ж, он хуже других должен быть, если отца нет? Джинсы надо? Надо! Куртку «Адидас» надо? Надо! Кроссовки — сто рублей! — надо! При Нугзаре все было, в достатке жили. — Она снова подняла на портрет залитое слезами лицо. — А я одна что могу? Купила ему кроссовки, а он их товарищу дал поносить. Через два дня вернул — не узнать. Все в царапинах, грязные. Я говорю: неси обратно. Пусть деньги возвращают. А у меня денег нет каждый день тебе новые кроссовки покупать.

— Отнес? — поинтересовался Епифанов.

— Сама отнесла! — гордо сказала маленькая женщина. — И все сто рублей до копеечки получила!

— Скажи, Цуца, были у Зазы враги? — наконец приступил к делу Кантария.

— Какие враги у парня в пятнадцать лет? — удивилась она.

— А у вашей семьи, у Нугзара?

— Нет. — Она покачала головой. — Разве вы не знаете, Серго Каличава наш родственник! А с таким родственником разве враги могут быть?

— Что-то, если мне память не изменяет, Нугзар этого родственника не слишком жаловал, а, Цуцунда? — спросил Кантария.

— Все равно, — упрямо ответила женщина. — Родственник есть родственник.

— Помогает он вам? — поинтересовался Епифанов.

— Помогает немного. Вот недавно купил Зазе магнитофон. Обещал моторку. Что он может? Сам только недавно пришел… оттуда…

— Это мы знаем, — со значением сказал Кантария и переменил тему: Ну, а друзья у Зазы были?

— Полный двор! — грустно улыбнулась Цуца. — С утра до вечера с друзьями во дворе. Приходит из школы — и туда.

— И чем они там занимались, во дворе?

— Кто их знает… — понурилась Цуца. — Иной раз идешь мимо, сидят кучкой, о чем-то разговаривают, а бывает — кричат. Подойдешь ближе замолкнут. Вроде пить не пьют, а что делают… Разве матери до того? Все на мне: дом, работа, Заза… А теперь ничего этого нет… — Она снова горько заплакала. — И ведь какой хороший мальчик был мой Заза! продолжала жалобно сквозь слезы. — Бывало, говорит мне: вот вырасту, мама, заработаю много-много денег, заживем с тобой как люди! А как он рисовал, выпиливал, какие игрушки клеил! Ну кто, кто это сделал? — вдруг в отчаянии закричала она, сжав маленькие кулачки.

Мы не могли ответить на этот вопрос и неловко молчали. Цуца между тем вдруг словно очнулась и как-то нервно засуетилась.

— А вот я вам сейчас покажу, — приговаривала она, вскочив со стула. Вы должны посмотреть, какой был мой Заза. Пойдемте, пойдемте… — позвала она, и мы, не в силах перечить, смущенно поднялись со своих мест.

Комната, куда она нас привела, была гораздо меньше и принадлежала, видимо, ее сыну. Здесь было больше свободы: по стенкам висели портреты известных футболистов, даже целых команд, валялись сдутый мяч, велосипедный насос, стоптанные кеды. А одну стену занимали стеллажи, на которых чего только не было: спутанные провода, паяльники, инструменты, но самое главное, они были заставлены творениями рук Зазы. Макеты кораблей, самолетов, домики, башенки, человеческие фигурки — из бумаги, картона, фанеры, пластилина. А в углу на отдельной подставке стоял замок.

Видимо, Заза и впрямь был талантливым мальчиком. Во всяком случае замок у него получился отличный. За пластилиновым рвом с контрэскарпами вздымалась крепостная стена, склеенная из спичек с обрезанными головками. С равными промежутками выдавались из стены сторожевые башни, сложенные из маленьких кирпичиков. А за оборонительными сооружениями высился господский дом — с богатыми парадными дверями, со слюдяными витражами в овальных окошках, дымовыми трубами на покатой металлической крыше.

— И представляете, там, внутри, тоже все как настоящее, — продолжала, захлебываясь, Цуца. — Зала с камином, спальни с кроватями… Это Нугзар ему все покупал — и материалы, и инструменты. А когда не стало его, так и Заза… все забросил. Вы посмотрите, посмотрите!..

Потом Епифанов признался мне, что сделал это только из вежливости: не хотелось огорчать мать Зазы. Но так или иначе, а он наклонился над замком, взял крышу и снял ее. Так он и остался стоять с этой крышей в руках и в полном изумлении. А мы все тоже столпились вокруг и смотрели, совершенно не зная, что сказать. До тех пор, пока Цуцунда Квициния, тихо охнув, не начала вдруг оседать на пол — Нестор подхватил ее в самый последний момент.

Никаких спален и каминов под крышей не оказалось. Вместо этого в замке Зазы были грудой навалены пачки десятирублевок.

Директор мясокомбината

Зазу Квициния, мальчика, который мечтал когда-нибудь зажить «как люди», убили выстрелом в затылок около двенадцати часов ночи.

Десяток оказалось на двадцать семь тысяч рублей. (Спальни и камин все-таки обнаружились под ними, но были сломаны и смяты.)

При осмотре в кармане Зазы найдены две игральные кости.

Врагов, по словам матери, у него не было. Друзей — полный двор.

Над всеми этими фактами я бесплодно размышлял следующим утром, двигаясь по направлению к Министерству внутренних дел Абхазии. Фантазировать можно было сколько угодно, но вопросов все равно получалось гораздо больше, чем ответов. Как попала такая куча денег к пятнадцатилетнему школьнику? Предположим, игра в кости. Но у кого можно столько выиграть, да еще получить наличными? Или взять само убийство: эксперт еще вчера определил, что стреляли, видимо, из пистолета. Пистолет — не детская игрушка, значит, скорее всего, здесь замешан взрослый. Зазу убили, чтобы не отдавать долг? Но взрослый, да еще такой, который ходит с пистолетом, мог бы просто послать мальчишку куда подальше!

От гостиницы «Тбилиси», где меня поселили, до министерства полчаса ходу через весь центр Сухуми. К концу этого пути я вдруг неожиданно для себя ощутил, что наконец-то начал вникать в работу уголовного розыска и даже, кажется, проникаться ею: меня охватил азарт поиска ответов на вопросы.

Когда я открыл дверь в кабинет, глазам моим предстала удивительная картина: Епифанов с Гольбой сидели за столом напротив друг друга и с сосредоточенным видом кидали кости. Я вошел как раз на возгласе Зураба:

— Одиннадцать! Отлично, просто замечательно!

— Похоже, ты прав, — задумчиво прогудел в ответ Епифанов. Увидев меня, он воздел в приветствии свою лапищу, издали смахивающую на расправленную боксерскую перчатку, и довольно бесцеремонно сообщил Гольбе:

— А вот и наш летописец пожаловал. Что будем с ним делать?

Но профессия журналиста — приставать к занятым своим делом людям, и меня так просто не смутишь. Я на всякий случай пошире улыбнулся и заявил:

— Отправьте туда, где поинтереснее.

Епифанов поднялся со стула, заняв сразу полкомнаты, и сказал загадочно, указывая на стол, где лежали удачно выкинутые Гольбой кости:

— Самое интересное — здесь! Всё, — продолжал он, рассовывая по карманам авторучки, ключи, записную книжку, — я в прокуратуру. Кантария отрабатывает жилой сектор. Зураб едет в школу. И прошу учесть, чтобы потом не было претензий со стороны заказчика: вполне может так случиться, что ничего интересного в ближайшее время не будет. Всяких там гонок-перестрелок… Не кино. Работа у нас нудная, муторная и кропотливая. Копаем себе с разных сторон потихоньку, а бывает, выроешь здоровую яму, гору земли перелопатишь, а там — ничего. Шиш.

На этой мажорной ноте он удалился, но казалось, пол еще какое-то время дрожит под его шагами, как после прошедшего поезда.

Гольба задумчиво потеребил усы и осведомился:

— Со мной поедешь или отвезти тебя к Нестору?

— А что значит «отрабатывает жилой сектор»?

— Это значит, что он со своими оперуполномоченными ходит по квартирам и широким бредешком ловит мелкую рыбку: может, кто чего видел, может, кто чего слышал.

Поразмыслив, я выбрал школу. Но тут же самокритично отметил, что, наверное, пренебрегаю буднями милицейской работы. Что моя задача не след найти, а описать, как его ищут. Конечно, в школе можно узнать что-нибудь любопытное про Зазу и его окружение, но ведь по-настоящему копают, по выражению Епифанова, Кантария с помощниками… Отметив это, я все-таки слабовольно поехал с Зурабом.

Школа была на каникулах. И поэтому Циала Абасовна, классный руководитель восьмого (теперь уже девятого) «Б» вела экскурсию как по местам прошедших боев.

— Заза обычно садился за самый последний стол в ряду, вон там, у окна, — говорила она. — Последние два года он все хуже и хуже учился, ничего не хотел делать. — Это после смерти отца началось, как будто что-то сломалось в парне. Действительно, такая глупость! Нугзар совсем молодой был, сорок лет. И на тебе — инфаркт! Конечно, им с матерью тяжелей стало жить, но дело ведь не только в этом. Цуцунда ничего на сына не переложила, все на себя взяла, пальцем о палец ему ударить не давала. Вот и недавно: предлагали мы ему после восьмилетки в ПТУ пойти, все-таки стипендия, да и профессия сразу в руках. А она — ни в какую. Плакала тут: пусть дальше учится, может, в институт поступит, образование получит.

Циала Абасовна со скорбным изумлением, как бы и сейчас еще поражаясь материнской слепоте Квициния, выгнула брови:

— Какой институт, еле-еле на тройки вытягивал! Я уж его стыдила. Заза, говорю, отец твой уважаемый человек был, бригадир, передовик, а ты кем будешь! И знаете, что он мне однажды ответил?

— Космонавтом? — усмехнулся Гольба.

— Нет. — Учительница горестно сжала губы. — Директором мясокомбината!

Зураб сунул руку в карман, вытащил две костяшки, спросил будто бы между прочим:

— Никогда не видели у Зазы такого?

Лицо у Циалы Абасовны враз поскучнело.

— Видела ли я? Да вы лучше спросите, был ли у меня в том учебном году хоть один день, когда я этих проклятых костяшек не видела! Начиная с прошлой осени полшколы просто с ума сошло! С пятого по десятый — все играют. Как зараза какая-то… И кто только принес это к нам? У них это называется «зари».

— Значит, вы были в курсе, что ваши ученики занимаются игрой в кости? — уточнил протокольным голосом Гольба.

— А как же! Да у меня их дома — целая коллекция! Но сколько ни отбирай, они новые приносят. Наверное, во всем Сухуми уже ни одной детской игры с костяшками не осталось, которую бы они не разорили.

— А в чем причина такого повального увлечения? — спросил я.

Она окинула меня задумчивым взглядом и ответила нехотя, словно я вынуждал ее признаться в собственном грехе:

— Причина та же, что для всех прочих азартных игр: надежда выиграть.

— Ну, азартные игры не сегодня придуманы, — продолжал я настаивать. А ведь вы говорите, это только недавно началось. Не в «ножички» же играют, не в «слона», не в «молчанку»… Может быть, это и среди взрослых так же распространено? — повернулся я к Гольбе.

Он отрицательно покачал головой.

— У нас в республике за азартные игры на деньги предусмотрена уголовная ответственность. Но наступает она только с шестнадцати лет.

— Так в чем же причина? — снова спросил я у учительницы. И добавил, пытаясь скрасить свою настырность улыбкой: — Извините, профессиональная привычка — желание обязательно докопаться до корней.

Циала Абасовна молчала, опустив глаза. Я видел, что ей тягостен этот разговор.

— Причина… — сказала она наконец. — Я ведь не социолог, всего лишь учительница… Вам, приезжему, это, наверное, трудно будет понять, но у нас, на юге, встречаются люди, которые не считают нужным скрывать, что у них есть деньги. Много денег. Потому что, кажется им, деньги и нужны для того, чтобы другие люди видели, как их у тебя много… Я вам не буду сейчас говорить, что они позорят нашу республику, что из-за таких, как они, чуть не каждого грузина, абхазца, свана, мегрела заведомо считают жуликом и подпольным миллионером. Я вам только скажу, что не все у нас такие. Что других гораздо больше. Тех, кто строит дома, пашет землю, работает на заводе! — Она подняла на меня гневный взор, на щеках ее горели два пунцовых пятнышка. — Вам я это могу объяснить, детям — нет. Когда у одного отец, как у Зазы, крановщиком работает, а у другого…

— Директором мясокомбината, — тихонько подсказал с ироничной усмешкой Гольба.

— Да, — с вызовом согласилась она. — И этот самый директор, между прочим, не за решеткой сидит, а в своем кресле, процветает и благоденствует. И сыночек его с первого класса ходит с японскими часами, а к пятнадцати годам у него есть все: мопед, моторка, импортный магнитофон. И карманные деньги. Я ответила на ваш вопрос?

— Не совсем. — Я пожал плечами. — Мне неясно только, зачем играет сын директора мясокомбината?

Циала Абасовна посмотрела на меня в упор и горько усмехнулась.

— У нас так говорят: беден не тот, у кого ничего нет, а тот, кому мало того, что у него есть…

— Ну хорошо, — прервал нашу философскую беседу Зураб. — Меня, например, сейчас другое интересует: по каким правилам они играют, на что, какие ставки?

— Правила простые — дальше некуда. И это самое отвратительное, устало ответила учительница. — Потому что даже здесь им не приходится думать, напрягать мозги. Кидают две костяшки по очереди, у кого больше, тот и выиграл. А на что играют… Началось вроде бы с пустяков. Знаете, есть такой польский, кажется, журнал — «Стадион»? В нем перед прошлым футбольным чемпионатом печатали коллективные портреты знаменитых сборных команд. Ну, мальчишки у нас все помешаны на футболе, покупали журналы в киосках «Союзпечати», вырезали картинки, вешали на стенку. Потом одно время все про них забыли, а тут вдруг вспомнили опять — и началось. Сначала менялись ими, потом стали менять картинки на футбольные мячи, на книжки, да мало ли на что! А потом стали и продавать. Закон рынка: спрос определяет предложение. У меня волосы дыбом поднялись, когда я первый раз услышала эти цены: по тридцать, по сорок рублей за картинку! Ну, разумеется, больше всех картинок оказывалось у тех, у кого больше денег. Вернее, кому больше денег доставалось от родителей. Короче, при продаже один получал картинку, другой — деньги. Но обоим хотелось и деньги, и картинку. Вот тут, кажется, и началась игра в «зари»…

— С кем играл Заза? — спросил Гольба.

Она пожала плечами.

— У меня в классе восемнадцать мальчиков. И половина, по-моему, этим занимается. За всеми ведь не набегаешься: сидят где-нибудь в углу на заднем дворе, а подойдешь — раз, и кости у кого-нибудь из них в кармане!

— Одного хотя бы назовите, — попросил Гольба. — А уж мы от него об остальных узнаем.

— Пожалуйста. — Она снова пожала плечами, всем своим видом выражая неверие в успех этой затеи. — Например, Гоча Ахуба. Только вряд ли он вам про других что-нибудь скажет. Пять лет твержу им, что сказать правду далеко не всегда значит совершить предательство…

— И как результат? — не удержался Зураб.

Циала Абасовна тяжко вздохнула.

— Увидите сами…

Губа не дура

Гоча Ахуба был занят тем, что поливал из шланга белый «мерседес». Он делал свое дело сосредоточенно, стараясь, чтобы влага по справедливости доставалась каждому квадратному сантиметру роскошного тела машины. В левой руке Гоча держал наготове тряпку. Если на полированной поверхности обнаруживалось пятнышко, он пускал ее в ход мягкими круговыми движениями. Глядя со стороны на упоенного работой Гочу, я подумал, что эту обязанность — мыть на глазах у всего двора белый «мерседес» — он, пожалуй, никому не уступит. Ни за серединку от яблока, ни за алебастровый шарик. Автомобиль сверкал под солнцем, как драгоценный камень.

Зрителей Гоча заметил давно, но показать это считал, наверное, ниже своего достоинства. А может быть, он просто привык к зрителям. Парень сунул шланг в пластмассовое ведро, туда же кинул тряпку, а сам отошел на шаг и склонил голову на плечо, словно оглядывая только что созданное им произведение искусства.

— Папин? — дружелюбно поинтересовался Гольба.

Гоча наконец соизволил обратить на нас внимание. Кинул в нашу сторону холодный, полный сознания собственного достоинства взгляд и хотел было молча отвернуться, но тут заметил в руках Гольбы красную книжечку.

— Дедушкин… — пробормотал он неуверенно.

А я отметил, что уже самый вид сотрудника милиции привел Гочу в некоторую растерянность. И поразился: неужели генетическое?

Мы пересекли двор и уселись за некрашеный так называемый «пенсионерский» столик в тени огромного платана. Платан был старый, тоже пенсионного возраста, с облетевшей от старости корой. Полуденное солнце путалось в его густых ветвях и застревало где-то, не добравшись донизу. От толстого и гладкого, как колонна Большого театра, ствола исходила прохлада. Я вспомнил предостережения Циалы Абасовны и подумал, что это удачная обстановка для изнурительной беседы, которая, видимо, предстоит нам с представителем поколения, почитающего упрямство одной из основных человеческих добродетелей.

Мне хотелось угадать, с чего начнет разговор Гольба. Самое главное для него сейчас, это я понимал, установить с мальчишкой контакт, вызвать его на откровенность. Я пытался прикинуть, что бы я сказал на его месте. Ну, например, так, проникновенно: «Старик, мужской разговор. Ты можешь помочь нам найти убийцу?» Но тут же я ставил себя на место Гочи и размышлял так, настороженно: «Знаем мы эти штучки! Ишь чего захотел: расскажи ему про все наши дела! Найдут они убийцу, не найдут, а мне больше во двор не выйти до конца жизни…»

Я всматривался в напряженное лицо Гочи Ахуба, видел тяжелый, застывший взгляд, упрямо выпяченную вперед нижнюю губу и с сочувствием думал, что Зурабу и впрямь предстоит нелегкая задача. Но когда я перевел глаза на Гольбу, то увидел, что Зураб глядит на Гочу с безмятежной улыбкой. Потом он опустил руку в карман и извлек «зари». Костяшки небрежно покатились по шероховатым доскам стола. Выпало 2 и 4.

— Сыграем? — все с той же улыбочкой предложил Гольба.

В лице Гочи появилось что-то, если можно так выразиться, барановоротное. Рот бессмысленно приоткрылся, глаза забегали. Он явно ждал чего-то совсем другого. Впрочем, надо честно признать — я тоже. Зураб между тем продолжал, лихо раздувая усы:

— Десять партий, на «американку». Условия такие: мне надо выиграть восемь, тебе две, ничьи не в счет. Давай, не трусь!

Теперь и Гоча наконец улыбнулся в ответ. Сначала в улыбке была осторожная недоверчивость: шутит дядя? Потом в ней проскользнуло хитровадское торжество: восемь к двум, вот это фора! Робкая рука его протянулась над столом и сгребла «зари», уже откровенно широко блеснули мелкие зубы.

— На «американку»?

— На «американку»!

Гоча хорошенько потряс кости в ладонях и размашисто выкинул на стол. 4 и 5.

Гольба сосредоточенно взял «зари» в щепотку тремя пальцами, катнул недалеко. 5 и 6.

— Считай! — кивнул он мне, и я, так и не поняв еще, на что он рассчитывает, но уже включившись в его игру, громко и уверенно объявил:

— Один — ноль!

Гоча выкинул 1 и 6. Зураб — 6 и 6. Гоча попытался кинуть тихонько: 2 и 4. Зураб — 6 и 5.

Когда я, не веря своим глазам, объявил: «Семь — ноль», у Гочи пылали щеки, а на верхней губе, в пробивающихся усиках, блестели капельки пота. Неверной рукой он последний раз потянулся к костяшкам, и в этот момент Гольба прикрыл их своей ладонью.

— Стоп! — сказал он. — Тайм-аут. А то ты сейчас проиграешь мне «американку», и что я буду с ней делать? Если только заставить тебя влезть на этот платан и оттуда прокукарекать на все Абхазию? Вот он я какой, Гоча Ахуба, смотрите на меня, проиграл — плачу! А, нравится?

Парень засверкал глазами, у него на скулах заходили желваки.

— Ты зубы-то не сжимай! — жестко и насмешливо продолжал Гольба. Лучше скажи: узнаешь, чьи это «зари»?

Гоча во все глаза глядел на кости. Наконец произнес неуверенно:

— Зазы?..

— Молодец! — похвалил Гольба. — Ну, а раз узнал, тогда продемонстрируем маленький опыт, хорошо известный нам из курса физики за седьмой класс средней школы.

С этими словами он вытащил из кармана магнит — металлическую дугу, одна половина которой была выкрашена в красный цвет, другая в синий. Я, кажется, уже обо всем догадался. Гоча — определенно нет.

Гольба поднес магнит к «зари». Костяшки легко встрепенулись, подскочили вверх и прилипли. «Вуаля!» — сказал Зураб и перевернул магнит. Прямо на нас смотрели две шестерки.

— Заза вплавил кусочки металла в пластмассу там, где «единичка» и «двойка», а потом опять закрасил их краской, — деловито объяснял Гольба, но я не был уверен, что Гоча его слышит: такой у него был потерянный вид. — Дальше дело техники. Я, например, за один вечер научился бросать так, чтобы все время были «пятерки» с «шестерками». Игра — тот же спор. А в споре, как известно, часто бывает, что один глупец, другой подлец. Неприятно, конечно, чувствовать себя глупцом… Так сколько Квициния выиграл у тебя таким способом?

Гоча молчал, разглядывал сучок на поверхности стола.

— Парень, — сказал ему тогда проникновенно Зураб. — Запомни: чем прикидываться дураком, лучше прикидываться умным. Заза у всех вас брал фору, только вы про это не знали. Ну?

— Восемьсот… — начал Гоча и дал петуха. Прокашлялся и сипло повторил: — Восемьсот рублей.

— Где взял? — строго спросил Гольба.

— Бифоник продал. «Хитачи»…

— Что объяснил родителям?

— Сказал — украли…

— Ну что ж, — подытожил Зураб, открывая блокнот. — Теперь давай поговорим про тех, кто еще проигрывал Зазе…

— Бух! — выдохнул Кантария два часа спустя, увидев записи Гольбы. Вот этот вьюнош, Русик Матуа, был последним, с кем видели Квициния. В десять вечера, около кафе «Ветерок». Они о чем-то спорили, громко ругались.

Он продолжал изучать список и наконец снова издал свое «бух».

— У нашего Зазы губа была, оказывается, не дура! Ты только посмотри, Зурико! Шесть человек, но какие люди. Я не мальчишек имею в виду, я про родителей говорю. Смотри, — он принялся, глядя в список, загибать пальцы: — Директор гастронома — раз! Заведующий производством в хинкальной — два! Мастер на станции обслуживания автомобилей — три!

— А у этого Русика кто родители? — поинтересовался я.

— Раньше Харлампий Матуа шашлычником был, — ответил Нестор. Шашлыками в Эшерах торговал. Потом уволился. А сейчас, говорят, пошел рабочим на ремонтный завод. Но что-то не очень в это верится…

Я слушал его и думал вот о чем. Оказывается, до того, что Циала Абасовна стыдливо боялась сказать своим ученикам, они давным-давно дошли собственным умом. И даже сделали кое-какие выводы.

«Змею рукою глупца ловят»

Наверное, я смотрел умоляюще, потому что меня все-таки взяли с собой на совещание к Абуладзе.

Просторный кабинет начальника угрозыска республики удивил тем, что в нем не было решеток на окнах. Как же так, ведь сюда, вероятно, приводят опасных преступников. Да и положено, кажется. Когда я спросил об этом потихоньку Епифанова, он округлил глаза:

— Преступник от Котэ убежать не может. Наш начальник их гипнотизирует. Как удав кроликов.

Так я и не понял, серьезно он говорит или шутит.

Гольба и Кантария докладывали о результатах своей работы. Зураб сухо, как-то серо и невыразительно рассказал про нашу встречу с Гочей Ахуба, «Побеседовали… Дал фамилии ребят, с которыми играл Квициния…» Мне даже стало слегка обидно. Ведь какой тонкий и точный ход, беспроигрышный во всех смыслах, нашел он с этим парнем! Ах, была б моя воля, как бы я сейчас «доложил» его Абуладзе! Уж я бы, будьте спокойны, нашел бы способы, как сделать это поэффектней, чтобы ни одна творческая находка даром не пропала. И тут мне в голову пришло, что в том-то и есть между нами разница: моя работа — покрасивей описывать, его — находить беспроигрышные ходы. Слушая потом доклад Нестора про то, как «нашли двух свидетелей, которые видели Квициния и Матуа в одиннадцатом часу возле кафе „Ветерок“», я пытался представить, что за всем этим стоит. Сколько встреч, разговоров, быть может, тех же «тонких ходов» — и все пусто, пусто, пусто… Чтобы потом можно было сообщить одной фразой: нашли двух свидетелей.

Кантария закончил говорить, но не садился. Он переминался с ноги на ногу, желая, видимо, что-то добавить. Наконец решился.

— Тут еще вот какое дело, Котэ Владимирович. Серго Каличава бузит…

Абуладзе поднял на него каменное лицо, сдвинул брови. Я увидел взгляд такой тяжелый, что, казалось, он с трудом отрывает его от стола, взгляд, которым, наверное, можно было бы крушить головы врагов, как некогда в горах Сванетии крушили их своими дубинками далекие предки начальника угрозыска. Мне стало понятно теперь, что имел в виду Епифанов, и я подумал: окажись сейчас перед Котэ Владимировичем неведомый Серго Каличава, он немедленно перестанет бузить, что бы ни имел в виду под этим словом Кантария.

— Люди говорят, — объяснил Нестор, — Серго поклялся, если милиция не поймает, сам отомстит убийце. — И добавил, словно оправдываясь: — Он ведь Квициния родственником доводится.

В кабинете повисло молчание, смысл которого я в тот момент оценить еще не мог.

— Поезжайте с Епифановым, — нарушил его в конце концов Абуладзе. — И поговорите. А если нет… — Он грозно замолчал. — Скажите ему: Котэ сам с ним побеседует.

Когда совещание закончилось, я спросил у Епифанова:

— Кто такой этот Каличава?

— Бандит и мерзавец, — автоматически ответил он. А потом прибавил задумчиво: — Хотя в последнее время вел себя смирно. Если хочешь, поехали с нами. Посмотришь на это наследие тяжелого прошлого.

«Наследие тяжелого прошлого» обитало в прелестном доме, розовевшем облицовочной плиткой в глубине пышного сада, отделенного от улицы затейливой решеткой. Мы позвонили в изящный звонок, и, когда на дорожке из битого кирпича показался маленький, почти совсем лысый человечишка, несмотря на жару одетый в козью безрукавку поверх байковой рубашки, с большими садовыми ножницами в руках, я решил, что это, вероятно, папа «бандита и мерзавца». Но оказалось — сам.

Прикрывая глаза от солнца ладонью, он приблизился к калитке, всмотрелся в гостей, и его мелкое бесцветное личико вдруг подернулось рябью, как поверхность лужи при легком ветерке, а тонкие бескровные губы криво разъехались в разные стороны — надо полагать, Серго Каличава приветственно заулыбался старым знакомым.

— Какой радостный день! — воскликнул он, в преувеличенном восторге воздевая к небу секатор. — Какие люди пришли ко мне в дом!

Каличава отпер калитку и отошел в сторону, пропуская нас. Его колючие вблизи глазки ощупывали меня — незнакомое, а потому таящее возможную опасность лицо.

— Гость из Москвы, — скупо отрекомендовал меня Епифанов, не вдаваясь в подробности.

— Гостям рад, проходите, проходите, — бормотал за нашей спиной хозяин. — А я тут садом занимаюсь…

Дорожка кончалась крыльцом, поднявшись по которому мы оказались на большой застекленной веранде. Через полминуты к нам присоединился Каличава, уже без секатора, но с большой вазой, полной персиков.

— Садитесь, дорогие, — говорил он. — Сейчас закусим, передохнем…

Но Епифанов сурово отрезал:

— Есть не будем. Мы по делу.

Каличава, однако, эту суровость полностью, кажется, игнорировал. Все так же бодро и ласково поинтересовался:

— Как здоровье Котэ Владимировича? Что сам не пожаловал? Забыл? Не уважает больше?

— Это за что же ему тебя уважать — бух, бух? — не удержался Кантария.

— Э, начальник, — лукаво покрутил пальцем в воздухе Каличава. Хороший человек всегда найдет, за что уважать другого. Значит, закусить не желаете?

— Нет.

— Жаль. — Личико его снова стало гладким и жестким. — Я ведь вас с утра ждал. Готовился.

Епифанов с Кантария коротко переглянулись. А я догадался, что своим неожиданным заявлением Каличава, как видно, поломал сотрудникам милиции «домашнюю заготовку». И сейчас Епифанову, наверное, придется на ходу придумывать новое начало для беседы.

— Ну, раз ждал… — раздумчиво проговорил Никита. — Раз готовился… То давай начинай первым, рассказывай.

— Что рассказывать? — удивленно поднял брови хозяин.

— А вот хоть про то расскажи, почему ты знал, что мы к тебе приедем, — напористо включился Кантария.

Каличава вздохнул и с простодушным видом развел руками.

— Известно всем: дерево держится корнями, а человек — родственниками. Нугзар Квициния двоюродным братом мне приходился, а как не стало его, я у мальчика вместо отца был. Вот и подумал: как можете вы не заехать ко мне, не спросить про Зазу — чем жил, чем дышал?

Говорил он вроде серьезно, а смотрел с хитрым прищуром, как бы приглашая поиграть в некую игру. И Епифанов, похоже, правила принял, уселся поудобней, спросил:

— Ну и чем?

— Хороший был парень, — ответил Каличава, возводя очи горе, — но беспутный. Сколько раз я ему говорил: брось это «зари», не доведет тебя игра до добра. Нет, не послушал он меня…

— Всё? — выдержав паузу, холодно осведомился Епифанов.

— Всё, — с тем же хитрым прищуром ответил Каличава.

— И ты думал всерьез — бух, бух, — что мы за этим к тебе приедем, да еще Котэ с собой возьмем? — возмущенно вскричал Кантария.

Но Епифанов досадливо остановил его:

— Погоди, Нестор. Все он прекрасно понимает. — И вдруг заговорил несвойственным ему скучным голосом: — Гражданин Каличава, вы подтверждаете свое вчерашнее заявление, что, если органы милиции не найдут убийцу, вы сделаете это сами, чтобы отомстить за своего родственника Зазу Квициния?

— Я? Какое заявление? Где? Кому? — замахал руками Каличава, а в глазах его сверкала откровенная издевка.

— У вас так, кажется, говорят: репейник растет на скале, а слух на площади, — продолжал спокойно Епифанов. — Хорошее место выбрали вы, гражданин Каличава, для своего заявления — колхозный рынок, мясные ряды. Сегодня о нем уже половина города знает.

— Зачем тебе это понадобилось? — сурово спросил Кантария.

Но Епифанов издевательски-вежливо продолжал, не дожидаясь ответа:

— Если бы вам, гражданин Каличава, и впрямь пришла в голову безумная идея кому-то мстить, то, думаю, вы бы о ней на каждом углу не кричали. Но если, гражданин Каличава, вам что-нибудь известно про убийцу Квициния, а вы молчите, предполагая использовать это в своих целях — например для шантажа, то вы ведь законы не хуже нас знаете. Мы свое образование пять лет получали, а вы, если память мне не изменяет, все двенадцать, а? Ну а если, гражданин Каличава, вы просто-напросто решили на этой печальной истории авторитет себе заработать среди определенной части населения, и особенно молодежи, то должен предупредить, что мы этот авторитет постараемся в два счета развеять. Как опять же у вас говорят: куда бы лиса ни шла — хвост за нею.

Епифанов поднялся во весь свой огромный рост, расправил богатырские плечи и посмотрел на Каличаву презрительно.

— Ишь абрек нашелся!

Каличава тоже вскочил, тонкие губы его ходили ходуном, от бешенства побелел кончик носа. Видно было, что теперь слова Епифанова задели его по-настоящему.

— Посмотрим, посмотрим, гражданин начальник, — забормотал он лихорадочно и вдруг закричал: — У нас еще так говорят — змею рукою глупца ловят!

Когда мы сели в машину, я спросил Епифанова, что это за «дешевый авторитет», про который он говорил. Никита ответил:

— Лет пятнадцать назад Каличава сколотил банду. Занимались тем, что вымогали деньги у людей, которые тоже добыли их преступным путем, в основном в торговле, в сфере обслуживания. Те, конечно, в милицию сами не могли заявлять и платили Каличаве, потому что боялись. А боялись потому, что Каличава сумел создать о себе такое мнение: дерзкий, бесстрашный, но главное — если пригрозил что-то сделать, сделает обязательно. Вот это и есть его «авторитет».

— А как он попался?

— Один армянин отказался дать ему деньги. Это было самое страшное для Каличавы: сегодня один откажется, завтра все. Ему надо было поддержать свой «авторитет». Они с двумя дружками приехали к армянину на дачу ночью, избили его, жену и детей выгнали на улицу, а дачу сожгли. Они думали, армянин не захочет жаловаться, потому что его спросят, откуда у него столько денег, но тот был так зол на Каличаву, что пошел в милицию. А на следствии Каличава первым делом заложил своих дружков. Я ему сегодня на это и намекнул, то-то он взвился! В общем, тип мелкий, но подлый. И поэтому опасный.

— А не может он все-таки начать мстить? — спросил я на всякий случай. Ответил Нестор:

— Кровная месть — обычай наших предков. Сейчас, слава богу, такое почти не случается. Да и не тот он человек — лезть в петлю из-за двоюродного племянника.

Всю оставшуюся дорогу я размышлял над словами Каличавы. Что это могло значить: змею рукою глупца ловят?

Заблудшая овечка

Гольба чуть не налетел на нас в коридоре.

— Вот здорово, что вы приехали! Пошли ко мне в кабинет, там мамаша Квантаришвили с сыночком сидит, требует, чтоб ей отдали деньги.

— Какие еще деньги? — удивился Епифанов.

— Пошли, сам увидишь.

Я вспомнил, что Гено Квантаришвили был одним из тех пяти ребят, с которыми, по словам Ахубы, играл Заза. Кажется, это у него отец работает заведующим производством в хинкальной.

На стуле перед Зурабовым столом сидела и старательно выводила что-то на бумаге огромная костлявая женщина с растрепанными седыми волосами. В углу комнаты, не замеченный мною в первый момент, маялся кудрявый мальчишка, толстоносый, толстогубый и волоокий, похожий на заблудившуюся овечку. Когда наша компания вошла, женщина, отложив ручку, поднялась и сходу, видимо по росту определив в Епифанове старшего, обратилась к нему с речью. По-русски она говорила плохо, к тому же волновалась, путала слова, иногда переходила на родной язык, тогда Кантария ей помогал. Общий смысл речи сводился к следующему.

Ее олух-сыночек связался с этим самым Зазой, и тот обыграл его на большую сумму. Теперь все знают, что Заза играл нечестно. Все говорят, что у него дома нашли сто тысяч. Эти деньги все равно что ворованные. Надо вернуть их тем, у кого украли.

— Сколько ваш сын проиграл?

Мать ухватила Гено длинной рукой за плечо и подтолкнула на середину комнаты.

— Гавары!

— Тысячу шестьсот рублей, — пролепетала заблудшая овечка.

— Когда это было?

— Месяц назад.

— Где ты взял деньги?

— Отец дал…

— Ничего при этом не сказал тебе?

Гено молчал, понурив кудрявую голову.

— Видрал! — свирепо вмешалась мать. — Как сыдорова козла!

— А когда и где ты передал деньги Зазе?

— Через три дня. Возле кафе «Ветерок».

— Он был один?

— Один…

Епифанов хотел спросить что-то еще, но ему помешало появление нового персонажа. Лицо этого персонажа, необыкновенной конфигурации, все скошенное на одну сторону, а с другой будто обрубленное топором, похожее благодаря этому на чебурек и такого же золотисто-жареного цвета, просунулось в дверь и быстро оглядело присутствующих. Потом дверь открылась пошире, и в кабинет проникло пухлое тело, принадлежащее Квантаришвили-старшему.

В последующие несколько минут мы стали свидетелями поразительного феномена, уникального явления в области физиогномики. Старый хинкальщик ухитрялся одновременно грозно кричать по-грузински на жену, даже ногами топать в неподдельном гневе и при этом бросать на всех остальных присутствующих стеснительные, извиняющиеся взгляды, молящие о прощении за столь бесцеремонное вторжение. Его костлявая половина сначала пробовала вяло сопротивляться, но потом покорно затихла.

— О чем он говорит? — спросил я у Кантария.

— Костерит ее на чем свет стоит за то, что пошла в милицию, не посоветовавшись с ним. Он глава семьи, имеет право на уважение, конспективно перевел Нестор.

Квантаришвили между тем закончил свой монолог и перевел дух.

— Извините, — сказал он по-русски, довольно отдуваясь. — Если не укажешь жене на ее недостатки, она найдет их в тебе. — И приказал: Пойдем, Манана, и ты, Гено, тоже.

— Погодите, — остановил их Епифанов. — Если я правильно понял, ваша жена пришла сюда с просьбой вернуть мошенническим путем выигранные у вашего сына деньги. А вы, стало быть, отказываетесь от них?

Квантаришвили замер на пороге.

— Я? — спросил он с огромным изумлением и даже ткнул себя толстым пальцем в грудь, чтобы никто, не дай бог, не подумал, будто он ведет речь о ком-то другом. — Я отказываюсь от денег?

Потом он несколько секунд молчал, растерянно переводя глаза с одного из присутствующих на другого. И наконец торжественно выдал:

— Да, я отказываюсь от этих грязных денег! Мы люди не богатые, но и не настолько бедные. Пусть это будет для мальчика уроком на всю жизнь! — С этими словами он довольно крепко треснул по кудлатому затылку.

Епифанов недоуменно потряс головой и спросил:

— У вас есть еще дети?

— А как же! Старший сын в армии и дочка в третьем классе.

— Ну а если завтра ваша дочка проиграет подружке небольшую сумму, скажем, тысячи три-четыре, отдадите?

Квантаришвили молчал с непроницаемым лицом, будто не понял, о чем его спрашивают.

— По-другому спрошу, — сдался Епифанов. — Вам в голову не приходило вместо того, чтобы за одного мальчишку платить другому мальчишке такие деньги, взять да и надрать обоим уши, а? Чтоб неповадно было!

В глазах хинкальщика что-то дернулось. Тень то ли сомнения, то ли страха. Во всяком случае мне показалось, что этот простой с виду вопрос очень ему не понравился. Но уже мгновение спустя он заносчиво вздернул пухлый подбородок, развернул к нам голову необрубленным флангом, так что даже стал выглядеть молодцом — ни дать ни взять джигит, сын гор, — и гордо сообщил:

— Мужчина всегда должен отдавать свои долги. А если он не может отдать, за него платят родственники. Таков обычай.

И тут после долгого перерыва снова осмелилась открыть рот его жена. Она сказала:

— Ми нэ Матуа какая. За денги лудэй убиват!

Я увидел, как одновременно встрепенулись Епифанов, Кантария и Гольба. Честно говоря, я тоже встрепенулся.

— Причем здесь Матуа? — спросил Кантария.

— Э, — досадливо махнул рукой хинкальщик, укоризненно поглядев на жену. — Бабьи разговоры! Сегодня с самого утра болтают по дворам, что будто бы Русик Матуа за неделю проиграл Зазе чуть не восемьдесят тысяч, вот они с Харлампием и убили его, чтобы не отдавать деньги. Бабьи разговоры! — еще раз для убедительности повторил он.

Увидев, что больше никто никаких вопросов им задавать не собирается, семейка Квантаришвили торопливо ретировалась.

— Очень, очень странно, — задумчиво протянул Епифанов, глядя в окно. Гольба и Кантария согласно кивали.

— Что странно? — робко осмелился спросить я.

И мне был дан самый исчерпывающий из возможных ответов:

— Всё!

Домик в горах

Дорога носила гордое название «шоссе», но это был обычный пыльный проселок. Как видно, в пору осенней и весенней распутицы он представлял собой глиняное месиво, в которое кидали для укрепления камни. И теперь, когда раствор скрепило летнее солнце, мы ехали словно по стиральной доске, да еще поставленной под углом градусов тридцать к горизонту. Мотор ревел, пыль столбом поднималась за нашей спиной. Кантария, сидевший за рулем, болезненно ухал и бухал, каждый раз вместе с рессорами и подвесками тяжело переживая очередную яму. Епифанов бесконечно стукался макушкой о крышу, но оптимизма не терял.

— Я знаю эту дорогу, — уверенным голосом говорил он Нестору. — Через два километра она заканчивается, и начинаются девственные альпийские луга. Вот по ним покатим как по асфальту!

Мне он, однако, объяснил серьезно со вздохом:

— Не хватает на все средств у республики. Главное — курорты, там надо в первую очередь строить, благоустраивать…

Вчера мы были у Никиты дома, он позвал меня на ужин. Епифанов, даром что не грузин и не абхазец, местный житель, родился и всю жизнь прожил на этой благодатной земле. Меня угощали мамалыгой — кукурузной кашей (в ней, оказывается, самое вкусное — хрустящая золотистая корочка — в которой эта каша печется), вяленым мясом, козьим сыром, другими местными излюбленными блюдами. После ужина пошли купаться на близкое, но невидимое в темноте море. Потом опять вернулись и допоздна сидели, тихонько разговаривая. Никита с Нестором вспоминали разные истории из своей практики.

А тихонько мы разговаривали потому, что рядом, за фанерной стенкой, спали жена Епифанова и двое его детей. Маленькая полуверанда-полукомната, стеклянной перегородкой отделенная от крошечной четырехметровой кухоньки, да смежная с ней комнатушка, где спит семья, — это и есть постоянное жилище руководителя группы по борьбе с особо опасными преступлениями. Обещают скоро дать квартиру, но пока… А еще раньше Нестор Кантария смущенно извинялся, что не может позвать к себе в дом, потому что дома нет: с тех пор как женился да ребенок родился, живет на частной квартире, снимает комнату. Не хватает у республики сил, не хватает средств, рабочих рук мало, стройматериалы в дефиците…

Обо всем этом я вспомнил, когда дорога действительно кончилась. Мы свернули направо и легко покатили по небольшому, длиной метров в двадцать пять, ее отростку, покрытому самым настоящим асфальтом. Асфальт упирался в чугунные литые ворота. А за воротами возвышался дом, при виде которого сразу становилось ясно, что на него-то хватило сил, средств, рабочих рук и даже дефицитных стройматериалов. Этот дом и был целью нашего путешествия. Мы приехали в гости к бывшему шашлычнику, а ныне рабочему ремонтного завода Харлампию Матуа.

Но прежде чем толкнуть затейливую калитку, необходимо сделать отступление назад во времени и вниз с горы, на которую мы только что взобрались.

Вчера после ухода семейства Квантаришвили Епифанов, Кантария и Гольба побывали у остальных трех мальчишек, с которыми играл Заза. (Я ездил с Нестором.) Когда все снова, уже под вечер, собрались в министерстве, обнаружилось удивительное однообразие обстоятельств.

В каждом случае Квициния сам находил будущего партнера и небрежно предлагал сыграть на какую-нибудь мелочь, но мелочь реально осязаемую. Не просто абстрактные деньги, а нечто, что можно потрогать, что можно пожелать иметь: картинку с портретом сборной Бразилии, например, или импортный перочинный ножик. «Мелочь», впрочем, имела денежный эквивалент, который заранее оговаривался. Естественно, выигрывал Заза. И чем больше оказывался его выигрыш, тем сильнее было желание партнеров отыграться, тем выше становились ставки.

А потом наступала расплата. Только один из ребят попытался было добыть деньги обманом: попросил у отца тысячу рублей якобы для того, чтобы послать дяде с материнской стороны, который попал в аварию. Скоро он был разоблачен, но деньги ему уже были выданы. Епифанов только закатывал глаза и мотал головой: родители всех проигравших оплатили их долги на общую сумму около четырех тысяч рублей! Ни один почему-то не воспротивился, не заявил в милицию, даже к матери Зазы не сходил пожаловаться. Но что еще более странно, еще более поразительно — все они, словно сговорившись, не желали хотя бы теперь получить свои деньги назад! В их рассуждения о долге и чести Епифанов верить категорически отказывался.

Немало пришлось поудивляться и Нестору Кантария. Еще вчера ему с помощниками надо было целый день бегать по квартирам, чтобы раздобыть хотя бы несколько крупинок информации, а сегодня она лилась прямо на голову потоком! Правда, никто почти не мог утверждать, будто сам был свидетелем, но зато все охотно рассказывали, что «многие видели», как все три последних перед смертью Зазы дня он с Русиком Матуа играл в «зари» тут и там: на задворках школы, во дворе, на пляже. Назывались самые разные, чаще всего астрономические, суммы, которые якобы проиграл Русик. А еще говорили, будто у Матуа в семье еще чуть ли не со времен гражданской войны хранится дедовский пистолет. И все давали решительное резюме, которые мы уже слышали от Квантаришвили-мамы: Русик Матуа убил Зазу Квициния, чтобы не платить долг.

Кантария тяжко вздыхал, ухал и бухал:

— Вот бы найти того, кто первым эти слухи пустил! А то получается все знают, а свидетелей нет! Но разве поймаешь слух за хвост. Всякий говорит — от соседа слышал…

Одно обстоятельство, впрочем, слухам противоречило: деньги, найденные у Зазы. Пять человек, считая Ахубу, проиграли ему примерно шесть тысяч. Десяток же, как мы помним, было гораздо больше. Выходит, Русик все-таки расплатился?

К Матуа домой мы приехали в последнюю очередь, оставив их, по выражению Епифанова, на закуску. Но закусывать оказалось нечем: их трехкомнатная квартира, или, как в Сухуми говорят, секция, была заперта, в окнах темно. Вот тогда соседи и рассказали нам про дом на горе.

Несколько лет назад Харлампий Матуа развелся с женой. Соседи, как о чем-то само собой разумеющемся, сообщили, что развод был фиктивным. Зато он дал «обездоленному» трудящемуся шампура формальное право просить у горисполкома земельный участок за городом под застройку. На участке в поражающие сроки выросла дача — практически вторая квартира семьи Матуа. Сегодня утром мать, отец и трое детей, включая Русика, погрузились в машину и отбыли. Наверное, считали соседи, туда, в горы.

…Мы толкнули калитку, и дом предстал перед нами во всей красе. Двухэтажная громада из белого силикатного кирпича сверкала многочисленными окнами в лучах утреннего солнца. Матово отсвечивала крашеная металлическая крыша. Но лично меня больше всего поразила наружная лестница, ведущая, видимо, на второй этаж: совершенно бесстыдным образом она представляла собой не что иное, как два обычных пролета и площадку между ними из тех, которые устанавливаются в стандартных многоквартирных домах!

Чтобы пройти к крыльцу, следовало миновать тенистый дворик. Тень создавали большое шелковичное дерево и две или три груши. Два хилых персиковых деревца отступили на задний план, к забору. Посреди дворика умиротворяюще журчала вода: выложенная гранитными плитками дорожка огибала небольшой, но изящный бассейн с мраморными краями. Проходя над ним, я увидел, как, по-змеиному извиваясь, среди камней ходит кругами форель.

С громким сердитым лаем нам навстречу выскочила припозднившаяся собачонка, она заливисто гавкала и даже грозно рычала, не подпуская нас к крыльцу.

— Назад, Худыш! — послышался уверенный голос, и в дверях появился хозяин. Харлампий Матуа смотрел на нас с высоты своего крыльца — чуть было не сказал: положения. И никакой радости не отражалось на его скуластом и смуглом, словно прокопченном на углях мангала, лице при виде нежданных гостей.

— Привет, Харлампий! — помахал ему снизу Кантария. — Почему в дом не зовешь, держишь на улице?

— Проходите, — угрюмо посторонился Матуа.

Комната, в которой мы оказались, была просторной, но с очень уж низкими сводами. Епифанов едва не задевал головой потолок. Потом мне объяснили, что это распространенное здесь явление: помещение с потолками меньше двух метров по каким-то неведомо кем придуманным правилам считается уже подсобным и оплате как жилое не подлежит. Свое «подсобное помещение» Матуа превратил в гостиную: здесь была мягкая финская мебель, горели по стенам светильники, посредине стоял огромный, персон на двадцать пять, обеденный стол. В углу на специальной подставке помещался видеомагнитофон «Панасоник», а над ним почему-то сразу три цветных японских телевизора разных размеров, установленных пирамидкой один на другом.

— Зачем три? — не удержался, спросил удивленно Кантария.

— Бывает, по разным программам интересные передачи в одно время идут, — нехотя пояснил хозяин.

Нестор только в затылке почесал.

— Ну ладно, — сказал он, усаживаясь за стол. Мы сели рядом. — Знаешь, почему приехали?

Харлампий угрюмо молчал.

— Позови сына, — сурово потребовал Кантария.

Лицо Матуа застыло. Он сжал кулаки на полированной поверхности стола и вдруг со всего размаху ударил ими себя по лбу.

— Мамой клянусь! — закричал он, и в голосе его была неподдельная мука. — Не трогал Русик этого шакала!

— Разберемся, — прогудел Епифанов. — Но для этого одних клятв мало.

— Вы разберетесь… — с тоской и угрозой процедил Матуа.

Несколько секунд он еще сидел, прижав к лицу кулаки, потом крикнул:

— Мзия! Позови Русико.

Сын был точной копией отца: такой же скуластый, копченый, только без харлампиевой заматерелости. Он остановился на пороге, глядя на нас исподлобья. Невозможно было не заметить — в глазах его прыгал страх.

— Подойди, сынок, — с болью сказал отец. — Сядь…

— Скажи, Русик, — неожиданно мягко начал Епифанов после того, как парень робко опустился на стул подальше от нас, на противоположном конце стола, — сколько выиграл у тебя Заза?

Мне показалось, что между отцом и сыном проскочила какая-то искорка, не взгляд даже, а лишь попытка взгляда. Но нет, оба сидели, опустив глаза к полу.

— Пятьсот рублей, — еле слышно пролепетал отрок.

— Так, пятьсот рублей, хорошо, — ободряюще повторил Епифанов. — Отдал ты их ему?

Русик кивнул.

— А где взял?

— Я, я дал, — проворчал сквозь зубы Харлампий.

— Долг чести, да? — с плохо скрытым ехидством поинтересовался Кантария.

— Сколько времени вы с ним играли? — продолжал доброжелательно расспрашивать Епифанов.

Парень молчал. Наверное, к этому вопросу он не был готов заранее. Он кинул отчаянный взгляд на отца, но тот сидел, обхватив голову руками.

— Люди говорят — три дня вы играли, так?..

Русик наконец кивнул.

— И за три дня ты проиграл пятьсот рублей?

Еще один кивок.

— Когда и где ты их ему передал?

— Два дня назад. У кафе «Ветерок»…

— Он был один?

— Да.

— А о чем вы так спорили с ним, ругались?

Русик снова отчаянно посмотрел на отца.

— Скажи им, — обреченно процедил Харлампий.

— Я просил дать отыграться…

— А-а! — вдруг по-звериному завыл отец, раскачиваясь из стороны в сторону. — Отыграться хотел! — Он вскочил и, потрясая кулаками, начал выкрикивать сыну какие-то слова по-абхазски. Я понял, что это ругательства. — Отыграться хотел! — снова перешел Матуа на русский. — Мало было, да?

Сын сидел, вжав голову в плечи.

— А что было потом? — спросил Епифанов.

— Ничего, — еле слышно ответил Русик. — Разошлись по домам…

— Ладно. — Никита откинулся на стуле. — Давайте теперь про другое поговорим. Про пистолет.

Харлампий замер.

— Только не говори, что у тебя его нет, — предупреждающе поднял палец Нестор. — Разве ты хочешь, чтобы обыск в доме делали?

Матуа безнадежно махнул рукой, сгорбившись поднялся из-за стола и вышел, тяжело шаркая ногами. Через минуту он вернулся, неся в руках что-то завернутое в тряпку. Положил на стол, развернул дрожащими пальцами. Перед нами лежал наган. Без ствола.

Епифанов осторожно взял оружие, осмотрел его, передал Кантария. Тот заглянул внутрь, поцокал языком.

— Харлампий — бух, бух, — жадность тебя сгубила! Весь револьвер пожалел выкинуть, да?

— Дедова память! — прохрипел Матуа.

— Где ствол? — жестко спросил Епифанов. — Если в туалет выкинул, придется ломать.

Харлампий, кажется, понял наконец, что сопротивляться бесполезно.

— В навозную кучу сунул. На соседском участке.

— Пошли, покажешь, — поднялся Кантария.

Вернулись через минуту.

— Сосед еще вчера растащил кучу по всему саду, — обескураженно пояснил Нестор.

— Ну что ж, — Епифанов хлопнул по столу ладонью. — Поедем в министерство за металлоискателем. Когда найдем ствол, продолжим…

И тут случилось нечто совершенно неожиданное. Дрожа всем телом, поднялся Русик. У него прыгали губы, и мы не сразу даже поняли, что он говорит.

— Возь-ми-те ме-ня… Эт-то я у-бил…

Некто, проявивший инициативу

— Да никого он не убивал! — досадливо сказал Епифанов. — Это и раньше было понятно, а уж после баллистической экспертизы… Собственно, и экспертизы-то никакой не было — эксперт проводить ее побоялся. Еще, говорит, разорвет ствол в руках к чертовой матери, настолько там все заржавело. Он считает, что из этого нагана никто не стрелял лет шестьдесят как минимум.

Никита в возбуждении бегал по кабинету, половицы жалобно скрипели под его ногами.

— Но почему Русик… — начал я удивленно, и Епифанов остановился передо мной. Спросил:

— Помнишь старый анекдот про сумасшедшего, который думал, что он кукурузное зерно, и поэтому безумно боялся петуха? Так вот, положили его в больницу, подлечили, спрашивают: «Ну что, теперь знаете, что вы не зерно?» Он отвечает: «Знаю!». Отпустили его домой. Он выходит во двор, а там петух. Больной — назад, прибегает к врачам, весь трясется от страха: «Я-то знаю, говорит, что я не зерно, но ведь петух-то не знает!»

Я все еще непонимающе смотрел на него, и Епифанов, вздохнув, объяснил:

— Ты представь, там, под горой, вовсю петушится бандит и мерзавец Серго Каличава. Он ходит, распушив хвост, и публично заявляет, что, если милиция не арестует убийцу, он сам отомстит за племянника. А убийца, по общему мнению, кто? Русик Матуа! Это он за три дня проиграл Зазе кучу денег, это их видели ругающимися за два часа до убийства. И последний штрих: когда я сказал про металлоискатель, парень, наверное, живо себе представил, как понаедут из города милиционеры, как будут искать на участке у соседа ствол — и найдут. Максимум через полдня об этом будет известно всем внизу, и… Ты же видел, его прямо трясло от ужаса. Он с детства слышал, какой лихой человек Каличава, как он всегда держит свое слово. Ну и прикинул в отчаянии, что лучше признаться в убийстве, чем самому быть убитым. Мы-то с тобой знаем, что это не так, а он на самом деле боялся!

Епифанов удрученно покрутил головой.

— И знаешь, что самое неприятное? На мальчишку действительно могло при неблагоприятных обстоятельствах пасть подозрение. Если бы, например, они наган не сохранили, а выкинули куда-нибудь в речку. Ну и, конечно, если бы мы не предполагали, кто убийца на самом деле.

— Кто?! — выпрыгнул я из своего зрительного ряда.

Епифанов ухмыльнулся, довольный произведенным впечатлением, и сказал с грузинским акцентом:

— Пагады, дарагой! Нэ всо сразу. — И продолжал: — Прежде чем утверждать, надо еще уточнить кое-какие детали. Например, почему Харлампий Матуа так не хочет, чтобы мы узнали, сколько на самом деле проиграл Русик Зазе, а?

— Может быть, опасается, что его спросят, откуда такие деньги? предположил я.

Никита с сомнением пожал плечами.

— Вряд ли. Если бы такие, как он, боялись людского мнения или подобных вопросов, никто каменных особняков с бассейнами не строил бы. Они, к сожалению, здорово приспособились: не пойман — не вор. Нет, тут другое. Есть у нас некоторые соображения, я тут попросил кое-кого кое-что проверить.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел Гольба, а с ним еще один молодой человек лет двадцати пяти с тонким, почти девичьим лицом.

— Ага! — обрадовался Епифанов. — Вот и наш друг из соседнего отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Познакомься, сказал он мне, — гроза махинаторов и расхитителей капитан Валерий Бегвая.

Рука у капитана была неожиданно твердой, и таким же твердым был взгляд, который с лихвой компенсировал избыточную тонкость черт.

— Готовы? — поинтересовался Епифанов. — Ну, поезжайте. И корреспондента возьмите с собой, ему любопытно будет.

— Куда? — удивился я.

— А вот увидишь!

Вывеска на проходной оповещала, что здесь находится цех ширпотреба Сухумского ремонтного завода. Ворота были открыты настежь — входи кто хочет. Мы и вошли.

Территория представляла собой пустырь, окруженный высоким забором, вдоль забора притулились пять или шесть одноэтажных зданий довольно убогого вида. Но когда мы толкнули дверь в одно из них, то убедились, что внешность обманчива. Здесь развернулось вполне современное производство.

Пыхтел, сверкая никелем, новенький пресс явно импортного происхождения, из-под него неумолимой чередой сыпались в большую корзину какие-то детали. В просторных емкостях булькали красители, коротко прыскал пульверизатор, за перегородкой гудели комарами сверла. Перед большим столом посередине сидели человек семь-восемь мужчин и женщин, они, как я понял, занимались сборкой готовой продукции.

Едва мы успели осмотреться, как рядом с нами словно из-под земли выросла миловидная женщина с улыбкой, которая была не столько гостеприимной, сколько натянутой.

— Начальник цеха, — отрекомендовал ее нам Бегвая, а ей сообщил: Товарищи из министерства, интересуются вашей работой.

Поняв, кажется, что это не ревизия, начальник цеха улыбнулась естественней и сказала:

— Пойдемте, я вам все покажу. В этом цехе у нас делают солнцезащитные очки. Стараемся следить за модой. — Она взяла одно изделие, протянула нам. — Видите, и форма, и расцветка — все как в последних импортных журналах. Отдыхающие покупают их с большим удовольствием, прямо расхватывают. Давайте перейдем в следующий цех.

В следующем цехе делали волосодержатели в виде огромных цветастых бабочек, заколки для волос, веера. В соседнем — «пекли» клипсы, серьги, штамповали ажурные пляжные сумки. Еще дальше затейливой конфигурации ткацкий станок плел из разноцветных капроновых нитей плотную рогожку здесь шили модельную летнюю обувь.

При очередном переходе из цеха в цех я поотстал и тихонько спросил Бегвая:

— Послушайте, что за бред?! Ширпотреб должен ведь изготовляться из отходов производства! Это что — все отходы ремзавода?

Валерий тонко усмехнулся:

— В этом-то и вся загвоздка. Потом объясню…

Он догнал миловидную начальницу и попросил:

— Покажите нам, пожалуйста, склад сырья.

Вероятно, Бегвая знал, чем поразить мое воображение. И добился результата. Я, не веря своим глазам, смотрел на горы мешков в фирменной упаковке, на которых крупными буквами было написано: «Союзхимэкспорт. Полиэтилен высокого давления. Вес нетто 25 кг». А чуть ниже — знак качества…

Мы распрощались с повеселевшей начальницей цеха и вышли за ворота.

— Насмотрелись? — поинтересовался Бегвая. — А теперь небольшой комментарий. Как видите, ширпотреб имеется, а отходы никакие не нужны. Продукция изготавливается из самого высококачественного сырья. Собственно говоря, это совершенно самостоятельное предприятие, ремонтный завод всего лишь крыша. Так же как эта милая женщина — всего лишь подставное лицо.

Мы сели в машину.

— Некто решил проявить инициативу, — продолжал Валерий, — сам при этом оставаясь в тени. Надо полагать, при организации этого цеха большие суммы перешли из рук в руки, но это нам еще предстоит уточнить. Не за красивые глаза поступает сюда и все это дефицитное сырье. Но вот что интересно: сырье поступает не только по накладным, есть и «левое». Из «левого» сырья изготавливается, само собой, левая продукция. Поскольку товар расхватывается быстро: модно, красиво, они очень ревниво следят за модой, в этом залог успеха, — то на место раскупленного товара по тем же накладным заводится неучтенная продукция. Этот некто, проявивший инициативу, вместе со своими людьми гребет деньги лопатой. Но мы их пока не трогаем, хотим до конца изучить все связи, все каналы получения сырья и сбыта товара.

— И этот некто… — начал Гольба.

— Человек, который оформлен здесь якобы рабочим, но на самом деле заправляет, по нашим наблюдениям, всем бизнесом. Его зовут Харлампий Матуа.

«Дяденька, купи кирпич!»

Епифанов встретил нас вопросительным взглядом. Гольба коротко, но значительно кивнул:

— Да, у него вполне могли быть такие деньги. И его было на чем прижать.

— Отлично, отлично! — потер руки Никита. — Я его как раз попросил зайти, сейчас он должен явиться.

В дверь постучали. На пороге стоял Харлампий Матуа собственной персоной и испытующе оглядывал нашу компанию.

— Проходите, садитесь, — предложил Епифанов. — У нас к вам, Харлампий Джемалович, всего один вопрос. Но сначала небольшое сообщение — быть может, оно поможет вам сориентироваться в обстановке. Сегодня утром родители остальных обыгранных Зазой Квициния мальчиков уже дали следователю прокуратуры письменные показания о том, как Серго Каличава требовал у них отдать деньги, объявив, что переводит долг этих мальчиков его племяннику на себя. Так что, думаю, с этим гражданином скоро наступит полная ясность. Хочу предупредить, у нас сейчас не допрос, так что вы имеете право и не отвечать. Отвечать вы будете только у следователя. Но все-таки вот наш вопрос: сколько в действительности проиграл ваш сын?

Матуа смотрел перед собой, ничего, кажется, не видя. Потом решился и сказал с некоторым даже вызовом:

— Двадцать семь тысяч рублей, чего уж скрывать…

— А не припомните ли, в каких купюрах вы отдали деньги?

— Почему не помню? Десятками.

— Спасибо, — Епифанов поднялся во весь свой огромный рост. — Можете идти.

И только когда дверь за Матуа закрылась, он перевел на нас откровенно ликующий взгляд.

— Ну вот и мотив убийства наконец полностью прояснился! — воскликнул он.

— Да, ты был прав, — согласился Гольба.

Я смотрел на них, ничего не понимая. А они обсуждали свои профессиональные дела, полностью, кажется, забыв про меня.

— Первые шесть тысяч, собранные из относительно небольших сумм, Заза отдал сразу. А когда ему попали в руки двадцать семь тысяч, он, наверное, ошалел и не захотел отдавать все. Видишь, кроме этой суммы десятками в доме ничего не было. А тут еще Заза отказался дать Русику отыграться, из-за этого они и ссорились там, у «Ветерка». Я допускаю, что он вообще решил выйти из этого дела, не играть ни с кем больше. Вот тут они и схлестнулись, там, у оврага…

— Когда два вора ссорятся, обнаруживается пропажа, — изрек Гольба.

— Ты не прав, — заспорил с ним Епифанов. — Заза не вор. Думаю, этот бандит просто заморочил ему голову и использовал его в своих целях. К сожалению, мальчишка не первый, кого поймали на желании жить получше, не тратя слишком много времени и сил.

— Так значит, это Каличава… — догадался я наконец.

— Разумеется, — согласился Епифанов. — У меня, например, первые подозрения появились, еще когда я услышал про магнитофон и про моторку. Уж очень непохоже было на старого разбойника — делать такие подарки двоюродному племяннику. Теперь-то понятно, что это он такую долю выделил Зазе. Прямо скажем, не густо…

Вот, оказывается, что это значило — змею рукою глупца ловят! Каличава занимался все тем же: вымогал деньги у тех, кто сам заработал их не слишком честным путем. Но только теперь он решил, как видно, себя дополнительно обезопасить. Теперь он как бы не чужое отнимал, а наоборот даже, за справедливость вступался — требовал отдать родственнику долг чести. Хотя суть-то оставалась неизменной: примитивный шантаж…

И все-таки ловко он рассчитал. Все эти хинкальщики и шашлычники прекрасно, разумеется, понимали, кому на самом деле они отдают свои денежки. Потому и молчали о нем, отговариваясь древними законами чести и тому подобными штучками. Как же, вспомнили бы они про эти обычаи, если бы за деньгами явился к ним один пятнадцатилетний мальчишка.

Я вспомнил бородатую шутку. Поздно вечером на улице к хорошо одетому гражданину подходит щуплый паренек и говорит жалобно: «Дяденька, купи кирпич за десять рублей!» А когда гражданин начинает возмущаться, из-за угла появляется громила с дубинкой: «Купи кирпич, не обижай ребенка!»

И теперь, хотя мальчишки уже не было, за углом осталась тень громилы. Вот почему никто из родителей проигравших не претендовал на то, чтобы даже после смерти Зазы им вернули проигрыш. Вот почему Харлампий Матуа не хотел, чтобы в милиции узнали, сколько проиграл на самом деле его сын. Матерый делец, он справедливо предполагал, что никто не поверит в его разговоры о чести и обычаях предков, когда речь пойдет о двадцати семи тысячах. Матуа боялся, что умные люди зададутся вопросом, чем можно было так прижать скромного рабочего ремонтного завода, чтобы заставить расстаться с такой суммой. И оказался прав: задумались…

А Каличава и второй раз хотел поймать змею чужими руками. Он объявил, что собирается мстить, а сам стал потихоньку распространять слухи, будто убийца — Русик Матуа. И если бы не Епифанов, Гольба и Кантария…

— Сейчас поедете его арестовывать? — деловито поинтересовался я.

Но Епифанов решительно ответил:

— Нет. Арестовывать рано. Котэ прав: Каличава старая лиса, вывернется. Мы пока можем предъявить ему обвинение лишь в мошенничестве и вымогательстве. А он нам нужен как убийца. И причем с поличным.

Домашняя заготовка

Наша машина стояла в засаде возле здания Министерства внутренних дел. Было около двух часов дня, город терзала нестерпимая духота. Мы открыли все четыре дверцы, но это мало облегчило наше положение. Я с тоской думал о том, что всего в каких-нибудь восьмистах метрах отсюда море, пляж… Епифанов на переднем сиденье томно обмахивался газетой. Гольба, кажется, дремал, опустив голову на руль. Кантария со страдальческим выражением периодически одной рукой стирал пот с лица. Другой рукой он осторожно, словно хрустальную вазу, придерживал на коленях рацию. Рация сдавленно попискивала и потрескивала. Ей тоже была невмоготу эта жара.

Это была не простая засада, а радиозасада. Термин мой собственный. Уже больше часа мы не вылезали из раскаленной машины, потому что не знали еще, куда придется ехать. Но что ехать придется — знали точно.

И тут рация на коленях у Нестора откашлялась и сказала далеким хриплым голосом:

— Шестой, шестой, я девятый. Второй вышел из дома, стоит сейчас на автобусной остановке. В руках — желтый полиэтиленовый пакет.

И почти сразу за этим послышался другой голос, поближе и почетче:

— Шестой, шестой, я восьмой. К дому первого подъехало такси. Первый вышел с чемоданчиком в руках. По сторонам не смотрит. Садится в такси. Следуем за ними.

Четыре дверцы хлопнули одновременно. Епифанов откинул газету. Гольба запустил двигатель. Кантария прижал рацию к уху. Я забыл про море. И мы поехали.

Вчера утром у Абуладзе снова было совещание.

— К тому, кто лягается, подходи спереди, к тому, кто бодается, подходи сзади, — сказал начальник уголовного розыска. — Грош нам цена, если не перехитрим Каличаву. Давайте все вместе думать, как он будет себя вести.

Больше всего это напоминало обсуждение отложенной шахматной партии. «Если мы так, то он может так… так… и так… Но скорее всего, вот так. А тогда мы сюда, он сюда, мы — шах и мат!» Как всякая домашняя заготовка, она выглядела безупречно. При условии, что противник не окажется умнее и хитрее, чем ему полагалось по расчетам.

А полагалось вот что. Самой существенной уликой против Каличавы могло бы стать оружие, из которого совершено убийство. Конечно, хитрый преступник должен был бы его уничтожить. Но те, кто сейчас вступал с Каличавой в единоборство, исходили из того, что Каличава не только хитрый, но, во-первых, еще и жадный, а во-вторых, и это главное, самоуверенный. Что благодаря этой своей самоуверенности, благодаря наглой уверенности в том, что он в состоянии перехитрить всех на свете, бандит может не выбросить пистолет, а лишь спрятать его до поры до времени.

Это была, так сказать, теоретическая разработка. Из нее вытекали вполне конкретные практические шаги. Мало обнаружить тайник, надо еще доказать, что оружие принадлежит Каличаве. А для этого хорошо, чтобы пистолет оказался при нем в момент задержания. Взять с поличным — так, кажется, говорил Епифанов. Это, конечно, повышает опасность самого задержания, но зато значительно облегчает изобличение убийцы. Итак, нужно добиться, чтобы Каличава извлек из неведомого нам тайника пистолет. Как?

Я сейчас сжато, почти конспективно излагаю результаты того совещания. А было оно трудным и бурным, высказывались противоречивые мнения, каждое предложение рассматривалось с учетом всех возможных последствий. Сейчас уже не помню, кто именно предложил использовать против Каличавы его собственный метод, которым он пытался затравить Русика Матуа. Кажется, Кантария. Да это и неважно. Важно, что идею, рассмотрев со всех сторон, наконец одобрили.

В тот же день на допрос к следователю были приглашены свидетели по делу об убийстве Зазы Квициния. Их расспрашивали об одном: какие отношения были между убитым и Каличавой. От них не очень скрывали, что следствию известна роль Каличавы в мошенничестве с «зари» и особенно в получении долгов с проигравших. Их не просили никому не рассказывать об этом разговоре. И можно было не сомневаться, что уже к вечеру Каличава узнает, что он на подозрении.

Дальше предполагалось, что Каличава, не дожидаясь ареста, постарается скрыться. При этом он, возможно, прихватит с собой оружие. Ну, а если преступник окажется осторожнее, чем о нем думают, и пистолета с ним не будет… В таком случае, как выразился Епифанов, мы, конечно, ничего не приобретем, но уж ничего и не потеряем.

И последнее. То, что дома Каличава держать пистолет не будет, признавалось за аксиому. Или у кого-то, кому он доверяет, или в тайнике. Из близких родственников у него есть только родная сестра, которая живет в поселке Бабушары на другом конце города. Поэтому со вчерашнего вечера было установлено наблюдение за ее домом и за домом самого Каличавы.

— Шестой, я девятый. Второй сел в автобус, который идет к центру.

Епифанов взял у Нестора рацию.

— Девятый, я шестой. Обгоните автобус. Пусть на следующей остановке в него сядет наш сотрудник.

Такси с Каличавой и автобус с его сестрой неторопливо двигались навстречу друг другу. В сторону их возможного рандеву ехали и мы.

— Я девятый. Второй вышел возле универсама, стоит на ступеньках у входа. В автобусе женщина вела себя спокойно, не нервничала, разговаривала со знакомыми, смеялась. Мне удалось коленкой прижаться к пакету. Там что-то продолговатое, но мне показалось — мягкое, пружинит слегка. Как поняли?

— Хорошо понял, — проворчал в микрофон Епифанов. А Гольбе бросил: Давай быстрее к универсаму.

Мы остановились метрах в ста, на другой стороне улицы. Отсюда было не очень хорошо видно, что происходит перед магазином: все время подъезжали, заслоняя вход, троллейбусы и автобусы. Впрочем, как я понял, в задачу Епифанова входило не столько видеть, сколько слышать.

— Я восьмой! — взволнованно сообщила рация. — Они встретились! Идут по улице!

И тут мы их увидели. Сестра оказалась на целую голову выше брата. Они прогулочным шагом шли в нашу сторону, о чем-то беседуя. Остановились. Женщина погладила мужчину по голове. Наклонилась, поцеловала в щеку. Повернулась и пошла. Желтая сумка была теперь в руках Каличавы. Он с полминуты задумчиво смотрел вслед сестре, потом вдруг быстро оглянулся по сторонам и, резко повернувшись, вошел в ближайший подъезд. Мы даже ахнуть не успели.

— Готово… — выдохнул Гольба.

Через минуту Каличава вышел на улицу. Пакета с ним больше не было.

— Шестой, какие будут указания? — загалдела рация на два голоса.

Мы все смотрели в эту минуту на Епифанова. Я заметил, как обострились черты его крупного лица, как плотно сжались бескровные губы. Он полуприкрыл глаза. Огромная лапища поднесла рацию ко рту.

— Ждать.

«Чего ждать? — не понял я. — Сейчас вооруженный преступник сядет в такси, которое стоит возле магазина, и…»

Каличава между тем вел себя более чем беспечно. Он, кажется, не торопился к оставленному такси. Встал в очередь за мороженым, купил стаканчик. Перешел через дорогу, уселся в сквере на лавочку, принялся есть.

— Девятый, я шестой, — нехотя, словно в задумчивости, сказал в микрофон Епифанов. — Осмотрите-ка подъезд, куда он заходил.

Каличава доел мороженое. Поднялся со скамейки. Не оглядываясь пошел к такси.

— Шестой, я девятый. Ничего интересного. Только… круг сулугуни валяется под лестницей.

— Отлично! — воскликнул Епифанов. Теперь глаза его сверкали. — Дайте ему сесть в такси. Соблюдайте максимальную осторожность, чтобы он вас не увидел. — Он повернулся к нам и сказал с восхищением: — Вот лиса! Чуть было не перехитрил нас все-таки!

И тут я тоже, кажется, понял, что к чему. Каличава предугадал наш ход. Вернее, так: предусмотрел. И подготовил контригру. Если уголовный розыск следит за ним и хочет взять его с пистолетом в кармане, он предоставит милиции такую возможность. Пожалуйста, как бы говорил он, беспечно поедая мороженое в сквере, бросайтесь на меня, задерживайте! Кроме пустого желтого пакета, в котором сестра привезла сулугуни, вы у меня ничего не найдете. Милиция не бросилась. Что будет теперь делать Каличава?

Такси подъехало к зданию железнодорожного вокзала. Каличава вылез и легко взбежал по ступенькам.

— Бегает из зала в зал. Осматривается, — тихо скороговоркой докладывала рация. — Вошел в автоматическую камеру хранения. — И через минуту: — Выходит обратно!

— Теперь приступайте, — жестко скомандовал Епифанов.

С другой стороны площади мы видели, как маленький лысый человечек появился в дверях вокзала. Набычившись, он оглядел площадь и быстро стал спускаться вниз. Вдруг я заметил, что возле такси, ожидающего его, что-то происходит. Трое курортников — двое парней и девушка — с чемоданами и сумками, из которых торчали теннисные ракетки, открыли обе дверцы и разговаривали с водителем — видно, просили подвезти. Ребята жестикулировали, девушка кокетничала с водителем. Каличава подошел и остановился у них за спиной, засунув правую руку в карман брюк. Я перестал дышать.

Курортники о чем-то коротко переговорили с подошедшим. Один широко улыбнулся и развел руками: дескать, занято так занято. Каличава вынул руку из кармана и взялся за дверцу. Дальнейшее произошло мгновенно.

Один из парней вдруг перехватил руку Каличавы, лежащую на дверце машины, второй вывернул ему другую. Девушка отскочила в сторону. Коротко скрипнув, рядом тормознула «Волга», на мгновение закрыв от нас происходящее, а когда она отъехала, на тротуаре остались лишь сумки курортников. Следующая «Волга» втянула их в себя и умчалась. Епифанов ладонью задвинул антенну в рацию, сказал устало:

— Все. Поехали в министерство.

Я понял, что карьера «змеелова» Серго Каличавы закончена.

Вместо эпилога

Журналистские дела требовали от меня перед отлетом в Москву заехать в Гагринский район. Распрощавшись с моими новыми друзьями, я стоял на остановке и ждал автобуса. Рядом со мной затормозили ярко-красные «Жигули», сквозь сверкающее под солнцем лобовое стекло неясно виднелись смутно знакомые лица. Ба! Да это же Матуа — отец и сын! Последний раз, когда я их видел, оба находились в весьма угнетенном состоянии. А сейчас…

— Какая встреча! — радостно размахивал руками, выскочив из машины, бывший шашлычник. — Какие все-таки люди работают в нашей милиции: честные, справедливые! Настоящие бойцы невидимого фронта, мамой клянусь! Русик, вылезай, поздоровайся с товарищем.

С кривоватой, но тем не менее самодовольной ухмылочкой младший Матуа выбрался на тротуар. Я подумал, что, раз сама судьба делает мне этот маленький подарок, грех им не воспользоваться, и спросил:

— Можно я задам вашему сыну один вопрос?

— Хоть два! — щедро согласился Харлампий.

— Скажи, Русик, на что ты рассчитывал, садясь играть на такие большие суммы?

Но отец не дал ему ответить. Сказал, нахмурившись:

— На меня рассчитывал. На эту вот шею, — он крепко похлопал себя по затылку. — Щенок, сопляк, цены деньгам не знает! Моя вина, не воспитал как надо. Ну ничего, поймет еще.

Я слушал, кивая. Я был согласен с каждым словом. И что Русик не знает цены деньгам. И что виноват в этом его отец. И с тем, что ему предстоит кое-что понять, я, вспомнив недавнюю экскурсию в цех ширпотреба ремонтного завода, тоже согласился. Только, боюсь, разный смысл вкладывали мы с Харлампием Матуа в эти слова. Надеюсь, когда я смотрел на его наследника, на моем лице не слишком отражались чувства, которые владели мной в эту минуту: жалость и сострадание.

— Так, может, вас подвезти? — радушно предложил хозяин автомобиля.

— Спасибо, вон автобус идет, — ответил я.

― ДРЯНЬ ―

Мукасей открыл глаза и сразу снова зажмурился, заморгал. Он лежал на верхней полке, поезд стучал колесами, солнце било ему прямо в лицо. Сорвав с полочки белое вафельное полотенце с черным казенным штампом, он прикрыл лицо. Повернулся на бок и из-под полотенца увидел скулящего щенка на нижней полке. Кудлатый мальчик лет десяти чесал ему за ухом и приговаривал:

— Ну потерпи, Мотысик, потерпи, скоро остановка. Деда, — мгновенно изменив тон с ласкового на капризный, спросил он толстого, с одышкой, человека в полосатой пижаме, — когда остановка? Мы чего, опаздываем?

«Деда» посмотрел на часы, удрученно покачал большой лысой головой и сказал кому-то, чьи ноги, обутые в огромные стоптанные кеды, виднелись из-под полки Мукасея:

— Я в журнале «За рубежом» читал, что в Японии все поезда, вместе взятые, за целый год опоздали на полторы минуты…

— Я не знаю, как у вас, а у нас в Японии… — пошлым тенорком пропел обладатель кедов. И с ходу соврал: — А я читал, что у них в Японии в каждом вагоне специальный сортир для собачек. — Подумал и добавил: — Отдельно для собачек, отдельно для кошечек. А у нас животные должны мучиться.

— Мы всего-то на пять деньков — туда и обратно, а оставить не с кем, — стал почему-то оправдываться «деда».

Поезд дернулся и стал притормаживать. За окном замелькали подъездные пути большой станции. Кудлатый мальчишка принялся цеплять на Мотысика ошейник. Свободолюбивый Мотысик вырывался и изворачивался.

Возле вагонов бабки продавали овощи и фрукты — целыми ведрами. Мукасей, в тренировочном костюме, спрыгнул с подножки на асфальт и пошел, гуляя, вдоль рядов. Лысый «деда» отчаянно торговался за ведро яблок, кудлатый внук выгуливал щенка. Мотысик рыскал во все стороны, натягивая поводок. Наконец задрал ногу на мешок с семечками.

— Брысь, ирод, брысь! — замахала на него руками толстая тетка, торговавшая семечками. Мотысик рванулся, поводок вылетел у его хозяина из рук. Бабки вдруг зашумели, закричали, замахали руками. Мотысик юркнул под колеса товарняка, стоявшего на соседнем пути.

— Деда, деда! — пронзительным голосом кричал мальчик, приседая на корточки и просовывая голову под колеса товарняка.

— Стой, назад! — орал «деда», уронив на землю ведро с яблоками.

Товарный содрогнулся, мальчик в ужасе отпрянул. Все вокруг галдели — кто возмущенно, кто сочувственно. Огромные стоптанные кеды появились на пороге вагона. Окинув взглядом происходящее, их владелец удовлетворенно констатировал:

— Тут вам не Япония…

Товарный тронулся с места, стал медленно перебирать колесами.

— А-а, — плакал мальчик. Толстый «деда» в пижаме метался по платформе. У Мукасея на лице появилось какое-то усталое, покорное выражение. Он вздохнул, схватился за поручни, вскочил на площадку товарного и спрыгнул с той стороны. Сделал он это легко, без напряжения.

Приземлившись на гравий, он огляделся по сторонам. Щенка не было видно. Товарный шел и шел за спиной, постукивая на стыках. Кряжистая женщина в оранжевой куртке с ломом через плечо стояла шагах в тридцати, что-то неслышное за шумом поезда кричала Мукасею и энергично махала рукой в сторону приземистых пакгаузов из красного кирпича. Мукасей понял, кивнул и побежал туда.

Там, где он бежал, что-то разгружали и нагружали, с грохотом ремонтировали, варили электросваркой, какие-то люди с закопченными лицами в грязных робах, впрягшись, как бурлаки, волокли неведомо куда огромный громыхающий ржавый короб. Здесь была изнанка, обратная сторона видимой железнодорожным пассажирам жизни. Хвост Мотысика мелькнул между двумя закопанными в землю почерневшими цистернами. «Ко мне!» — крикнул Мукасей, не зная, что еще кричать, но тут из-за какого-то не замеченного сперва железного сарая выполз, пыхтя и пуская облака пара, допотопный маневренный паровозик, и щенок, поджав хвост, метнулся в сторону.

Наконец, миновав заросшую травой, как видно, вышедшую из употребления колею, Мукасей оказался на задворках. Съеденные ржавчиной бочки, клубки спутанной проволоки, горы мусора и отбросов. Мотысик нырнул в щель под грудой черных просевших шпал. Мукасей подбежал и, опустившись на колено, заглянул туда. Два огромных, как ему показалось, совершенно человеческих глаза, полных дикого страха, глядели на него. Господи, подумать только, что испытало это маленькое несчастное существо, оказавшись один на один с таким ужасным, грозящим тысячью бед и опасностей, чужим и непонятным миром!

— Ну, иди сюда, дурень, — с неожиданной для себя самого нежной жалостью позвал Мукасей. Щенок дрожал и не двигался с места. — Да иди же! — настойчиво повторил Мукасей и протянул руку. Щенок зарычал. Мукасей с тревогой взглянул на часы и сказал: — А то хуже будет!

Ухватив за конец поводка, он потащил щенка наружу. Мотысик рычал, скулил и упирался.

— Дурак! — уже разозлившись, прикрикнул на него Мукасей. — На поезд опоздаем! — и дернул так, что щенок вылетел наружу, как пробка, но сразу вжался в землю и замер, ожидая удара…

Проводница уже подняла вагонную площадку и держала в руке желтый флажок. Над ней нависал «деда», из-под руки выглядывала кудлатая голова. Мимо все шел и шел бесконечный товарняк. А когда проплыл хвост последнего вагона, все увидели Мукасея и рядом взъерошенного, перепачканного мазутом, насмерть испуганного щенка.

* * *

Дождик тренькал по крыше. Капли косо пересекали мокрое стекло, и казалось, что из темного купе заглядываешь в аквариум, подсвеченный далеким светом фонаря. В аквариуме проплывали неясные тени, невнятно переговаривались за окном путевые рабочие. Состав стоял на очередной станции.

— Скорый поезд Ташкент — Москва отправляется с первого пути, — неприлично громко и гулко в ночной тиши сообщил репродуктор и добавил, когда состав уже нервно дернулся: — Провожающих просим выйти из вагонов.

Кто-то дробно простучал каблуками по коридору, стукнула вдалеке железная дверь. Состав еще раз содрогнулся с лязгом, мимо окна медленно поехал назад фонарь. Кроме Мукасея, все в купе спали. Он на своей верхней полке тоже перевернулся на спину, натянул простыню на подбородок. В дверном зеркале тускло поблескивали бутылки на столике.

И вдруг в это зеркало, как в невод, занесло что-то яркое, сверкающее огнями. На соседнем перроне стояла электричка. Наверное, последняя — народу полным-полно. Картинки чужой жизни, как размытое воспоминание, поплыли перед Мукасеем, отражаясь в зеркале сквозь мокрое окно.

Толстая тетка тянет короткие руки, пристраивая сумки на багажную полку. Размалеванная девчонка с черными браслетами высунулась в окно, подставив лицо дождю. Компания длинноволосых с гитарой. Усталые грибники. Бесстыдно обнявшаяся парочка. Милиционер с оловянными глазами…

Поезд набирал скорость, картинки слились в яркую неразличимую карусель. Вагон подпрыгнул на стрелке, и все пропало, сгинуло, как наваждение. Тьма в зеркале. Только где-то далеко-далеко, в верхнем углу, горит огонек. Мукасей закрывает глаза, но он приближается, растет. Становится костром, пожаром. Стук колес сливается со стуком дождя, с мелким дребезжанием ложки в стакане, становится похож на стрекот винтов. Почему-то теперь Мукасей видит огонь не сбоку, а сверху. Пламя приближается. Уже можно различить, что это горит боевой вертолет Ми-6. Лопасти его еще продолжают крутиться в дыму.

* * *

Мукасей выволок на московский перрон свои огромные новенькие чемоданы и остановился, вглядываясь в лица встречающих. Он растерянно вертел головой по сторонам, поднимался на цыпочки, стараясь через головы толпы увидеть своих. Взгляд его мельком скользнул по насупленному лицу высокого крупного мужчины с фигурой бывшего спортсмена. Мужчина не суетился, никого не высматривал в толпе, а просто стоял в сторонке, глядя исподлобья на дверь спального вагона.

Так никого и не высмотрев, Мукасей погрузил чемоданы носильщику на тележку, пошел следом, все еще вглядываясь в людской поток. И наконец увидел, как сквозь толпу, смешно подпрыгивая, опираясь на палку, быстро ковыляет знакомая фигура. Мукасей остановился, дал ему проковылять мимо пару шагов и в спину скомандовал:

— Стой, раз-два. — А когда Глазков круто затормозил, иронически поинтересовался: — Дяденька, вы кого ищете?

— Мукасей! — крикнул Глазков и полез обниматься.

— Тихо, тихо, — отбивался Мукасей, — не зашиби палкой. Чемоданы уедут. — И, подхватив Глазкова под руку, пошел за носильщиком, по дороге спрашивая: — Алька-то где?

Глазков растерянно пожал плечами:

— Черт ее знает. Вчера вечером созванивались с ней, договорились тут, у вагона…

Возле красного «москвича»-пикапа остановились. Мукасей расплатился с носильщиком и хотел засунуть чемоданы через заднюю дверцу, но Глазков сказал:

— Погодь. Давай на сиденье, а то там у меня сзади всякие железки. Еще порвешь или испачкаешь, — кивнул он на чемоданы.

Когда тронулись, железки немедленно дали о себе знать: громыхали и подпрыгивали на каждой асфальтовой колдобине:

— Мы теперь хто? — объяснял Глазков, лавируя в потоке машин. — Мы теперь ки-пи-ра-тив. Даже название есть. Красивое! «Голем». Сам придумал, ей-богу. Не все понимают, но кто понимает, сразу откликается. Охраняем, значит, чужие сокровища. Слесарим, если по-простому.

Глазков на светофоре повернул направо, и Мукасей спросил удивленно:

— Ты куда?

— Заскочим на секунду ко мне, а? — виновато попросил тот. — Кинем назад одну штуку, чтоб мне не возвращаться? А то клиент икру мечет…

Заехали во двор старого пятиэтажного, довоенной постройки дома.

— Сплошные удобства, — говорил Глазков, с помощью палки выкарабкиваясь из машины. — Вон те окошки на втором — моя фатера, моя с мамашей. А тут, — он махнул рукой в сторону трех подвальных окон, выходящих в глубокие зарешеченные ямы, — тут, значит, ки-пи-ра-тив. Во всем навстречу, — продолжал он, спускаясь по ступенькам в прохладное нутро подъезда, отпирая тяжелую дверь, — инвалидам у нас везде дорога и почет.

За одну паршивую ногу — столько почета. Даже телефон без очереди…

Он зажег свет, и Мукасей увидел большое помещение, где слева стояли стеллажи, заваленные всяким железным хламом, а справа верстаки с инструментами.

— Замки врезаем, дверные коробки укрепляем, дверь стальную можем сварить, жалюзи сделать, решетки на окна, — бормотал Глазков, выволакивая из-под стеллажа какую-то готовую конструкцию. — Вот образцы, гляди. — Он показал, как на одном окне защелкиваются стальные ставни, потом как на другом опускаются решетки. — А дверь? Ты посмотри на эту дверь! Да ее никаким автогеном не возьмешь! Пятьсот рублей — все удовольствие!

— Да мне пока не надо! — хмыкнул Мукасей.

— Тебе не надо, а кое-кому надо. Бери за другой конец, потащили…

Когда загружали решетки в машину, Глазков объяснял:

— Напарник, значит, у меня — золотые руки. Но любит это дело. Как, говорит, ни крутись, как ни бейся, а к вечеру, хошь не хошь, а напейся. Сейчас третий день в штопоре, я один и курдохаюсь.

Сев за руль, он неожиданно предложил:

— А то иди к нам в компанию. Уж если я приноровился… Ты-то при руках, при ногах!

— Ага, — легко кивнул Мукасей, — только сшитый из двух половинок.

Разогнав стаю голубей, остановились у подъезда блочной двенадцатиэтажки. Мукасей выволок наружу свои чемоданы.

— Дотащишь сам? — спросил Глазков виновато. — Клиент — зверь! Я ему еще вчера обещал. — Но, отъезжая, успел крикнуть в спину Мукасею, который уже входил в подъезд: — Насчет сокровищ подумай!

* * *

Поставив чемоданы, Мукасей нажал кнопку звонка. Он заранее улыбался, готовясь к встрече. Но с той стороны не торопились открывать дверь. Он нажал еще раз. Еще. Еще. Звон стоял на весь подъезд — Мукасей держал палец на кнопке не отрывая. И вдруг щелкнуло у него за спиной. Он опустил руку и обернулся. В дверях квартиры напротив стояла соседка — рыхлая приземистая женщина с большими, навыкате, глазами. Из-под ног у нее рвался на площадку лохматый черный пудель.

— Здрасьте, Евгения Пална, — пробормотал Мукасей.

Но соседка, ничего не отвечая на приветствие, молча втащила пуделя за шкирку обратно в квартиру. Мукасей растерялся от такой встречи, обернулся и увидел Алису.

Сестра стояла, прислонившись к косяку, в распахнутой настежь двери. В первый момент Мукасею показалось, что Алиса стоит опустив глаза. Он испугался: что-то случилось! Но тотчас же понял свою ошибку: Алиса не смотрела вниз, она вообще никуда не смотрела, глаза ее были закрыты. Осторожно, словно боясь спугнуть, Мукасей подошел ближе, взял ее за плечи. Одутловатое лицо, мешки под глазами, набрякшие веки, пунцовые губы.

Она приоткрыла щелки глаз, раскрыла шире, еще шире.

— Валечка… Ты?!

И вдруг крепко обвила руками его шею, прижалась к груди.

Потом он почти нес ее по коридору, она висла у него на руках и шептала что-то не очень связное:

— Господи, глупость-то… Ждала-ждала… Ночью… холодно… Таблеточку снотворного… одну… И вот глупость! Проспала… Валечка, милый… Пусти меня в ванную. Не бойся, я уже в порядке… Ты кофе, кофе мне, ладно? Там все, на кухне… и бутерброды…

* * *

Она заперлась в ванной, а Мукасей пошел на кухню, поставил чайник, открыл холодильник, стал делать бутерброды. Стол, старый родительский кухонный стол, которым отец с матерью так гордились — большой, круглый, с хохломской росписью, — был изуродован, изрезан ножом, в пятнах, подпалинах, лак вспучился. Провел по нему пальцем, лицо окаменело. Он огляделся вокруг. Везде те же следы — не запустения даже, а какого-то варварства. Стена над плитой обгорела, видно, тут был небольшой пожар. Розетка вырвана с мясом. Лампочка под потолком голая, без абажура. Занавески на окнах пропитаны копотью, висят как две половые тряпки. Он опустил глаза: линолеум на полу вздулся, на нем ожоги, порезы. Черт знает что!

Мукасей заглянул в комнату сестры. Открыл шкаф — на плечиках пара сиротливых платьев, потертое демисезонное пальто. Письменный стол девственно пуст. Попытался вытащить ящик, его заело. Подергал с раздражением — не идет. Рванул со всей силы — ящик вылетел, грохнулся на пол. Покатились по паркету пустые пузырьки, огрызки карандашей, мятые бумажки, прочий мусор. И стопка небрежно сложенных писем. Мукасей наклонился, поднял одно: «Привет, Лисенок! — начиналось оно. — Что-то давно нет от тебя писем». Мукасей сложил письма обратно в ящик, вставил его на место, а в голове звучал собственный голос, бравурный, ненатурально-приподнятый:

«Привет, Лисенок! Что-то давно нет от тебя писем. Впрочем, как любил говорить отец: если от детей нет известий, значит, у них все в порядке. У тебя все в порядке?

У нас все о'кей, стоит прекрасная погода, днем тепло и сухо — целый день солнце, а ведь на дворе уже декабрь! Просто курорт. Ну, стреляют, конечно, не без этого. Но ты же знаешь, я для пуль неуловимый, так что за меня не беспокойся. Знаешь, о ком я все время думаю? О тебе, дурочка. Мы ведь теперь с тобой вдвоем остались на целом свете, больше никого. И должны друг за друга держаться, так? Вот скоро ты станешь совсем взрослая, наверное, выскочишь замуж, нарожаешь кучу детишек, а я переведусь в Москву, и снова у нас будет большая-пребольшая семья…»

В родительской комнате больше всего поразило его опустошение на книжных полках. Огромные, во всю стену, они производили сейчас впечатление с боем взятого города. В рядах зияли огромные провалы. Кажется, на своих местах остались только потрепанные брошюры да стопки журналов.

Он стоял на пороге с дурацким бутербродом в руках, обводя взглядом следы разрухи. Трюмо с трещиной поперек центрального зеркала, два кирпича вместо ножки кровати. Подошел к окну, отдернул занавеску. На подоконнике бутылки, грязные стаканы, горка объедков. Давным-давно засохший цветок в горшке. И три папиросных окурка, зверски вдавленных в растрескавшуюся землю.

В ванной что-то металлически звякнуло, послышался звон разбитого стекла.

— Что случилось, Алиса? — испугавшись, заорал он сквозь дверь.

— Все в порядке, Валечка! — крикнула она оттуда. — Душ приму и выйду! — В следующую секунду зашумели краны, ударили струи воды.

Через пять минут Алиса выскочила с мокрыми волосами, все в том же коротком халатике. Лицо ее разрумянилось, глаза блестели.

— Кофе готов? Кайф! — Она какой-то не слишком свежей тряпкой смахнула со стола, принялась выставлять чашки и блюдца: трещины, отбитые края и ручки…

— Алиса, — сказал Мукасей строго, — во что ты превратила дом?

Она вдруг уселась к нему на колени, обняла за шею, чмокнула в ухо.

— Не сердись, Валечка. Я глупая дурочка, я безалаберная, я неряха. Помнишь, ты в детстве меня ругал: «Неряха, неряха!» А я обижалась и кричала: «Нет, ряха, ряха!» — Она засмеялась, еще раз щекотнула его носом. — Я тебе сейчас все расскажу. Когда мы папу похоронили и ты уехал, я как чужая себе стала. На все наплевать. На все. И знаешь, как только поняла, что на все наплевать, сразу полегчало. Институт я бросила — и не надо на меня кричать!

Он и не думал на нее кричать, сидел, пораженный.

— И про отметки, и про стипендию я тебе все врала. И вообще, я за это время успела выйти замуж и… и… развестись. — Она смотрела на него так, будто боялась, что он ее сейчас ударит: с вызовом и страхом одновременно. Но он молчал, честно говоря, потому, что просто не знал, что ему говорить. Тогда Алиса вдруг положила ему руки на плечи, близко-близко заглянула в лицо: — Ты меня простишь, а, Валечка? Простишь, да?

В лице ее, в голосе было что-то такое жалкое, беспомощное, словно ей впрямь снова пять лет и она, проснувшись ночью, прижимается к нему, ища защиты. У Мукасея сжалось сердце. Он встал, сказал нарочно грубовато:

— Ладно, дурында, проехали. С понедельника начинаем новую жизнь. Иди глянь, чего я тебе напривез. — Мукасей отстегнул ремни, откинул крышку чемодана. Сверху лежал лейтенантский китель с привинченным орденом Красной Звезды, он его отложил в сторону. Под кителем Алиса увидела платье в целлофановом пакете, дальше джинсы из варенки с фирменным лейблом, какие-то кофточки, маечки. Она стала вытряхивать все это на диван из пакетов.

— Будем считать, что понедельник начинается сегодня, — сказал Мукасей.

* * *

По кладбищенской дорожке медленно шла лошадь, запряженная в телегу. Птичий свист, скрип телеги, шелест ветра в листве — печальные звуки. Иногда возница легонько трогал вожжи, и лошадь сразу останавливалась. Старик в сером линялом халате спрыгивал на землю, вилами грузил на телегу охапки прелых листьев, мусор, вынесенный к краям дорожки родственниками умерших. Из-за деревьев вышел Мукасей в форменных брюках, но в одной майке, с охапкой сухих стеблей в руках, бросил их прямо на телегу. Лошадь тронулась дальше.

Два овала в граните — отец и мать. Мукасей маленькой лопаткой вскапывал землю, Алиса, подоткнув новое платье, рвала сорняки, мыла памятник. Он взял ведро, сходил к крану, принес воды. Солнце припекало.

— Полей, — попросил он, стаскивая майку. Всю грудь Мукасея пересекал длинный розовый шрам. Когда Алиса стала лить ему на руки, он наклонился, и стало видно, что похожий шрам у него на спине.

— Бедненький, — сказала Алиса. Губы у нее тряслись, в глазах стояли слезы. — Бедненький мой.

За ними наблюдал пожилой подполковник. Он сидел в ограде через две или три могилы от них, перед ним на столике стоял стаканчик, на газетке аккуратно нарезанный помидор, кусочки сыра.

— Эй, паренек! — крикнул он. — Лейтенант! Подойди сюда!

На ходу вытирая лицо и руки майкой, Мукасей подошел.

— Оттуда?

И когда Мукасей молча кивнул, достал из-под лавки припрятанную бутылку, а из сумки еще один стаканчик.

— Выпьешь со мной?

Они выпили, подполковник вздохнул и ни к селу ни к городу сказал:

— Да, такие дела. А я под Ельней, перед первым боем, два дня ничего не ел. Бойся, если в живот ранят, будет перитонит. А ранило-то меня в ноги…

Уже в темноте Мукасей с Алисой возвращались домой. Алиса была оживлена, смеялась, нежно прижималась к брату. Он открыл дверь ключом и замер на пороге. В квартире кто-то был. В родительской комнате горел свет, играла музыка.

— Погоди, — озабоченно нахмурившись, сказала Алиса брату и устремилась туда. Он за ней. Алиса попыталась было прикрыть за собой дверь, но Мукасей не дал, и взору его предстала такая картина.

Две худые полуодетые девицы валяются на грязном ковре возле тахты, на которой ничком, свесив вниз голову и руки, лежит совершенно голый парень. В бесчувственных пальцах у него зажата папироса. На полу между девицами чайник, стаканы с мутной жидкостью. Пепельница, полная окурков. Дым клубами. И запах… Всякому, кто побывал на Востоке, знаком этот запах…

В следующую секунду Алиса буквально вытолкнула его из комнаты и приперла спиной дверь.

* * *

— Валечка, погоди, умоляю, только ничего не говори, — судорожно бормотала она, хватая Мукасея за руки и толкая его прочь от двери, в сторону кухни. — Я сейчас все объясню, ты просто ничего не понимаешь… — Было ясно видно, как она отчаянно пытается сочинить что-нибудь поправдоподобней. — Это моя подруга с братом и… и еще одна девочка. Они мои друзья, друзья, разве непонятно? Мне было так одиноко, ну и… у нее есть ключ, но я его заберу. Теперь заберу, хорошо?

Она втащила его наконец в кухню, и тут он сбросил с себя ее руки:

— Вот что, Алиса. Ты дурака из меня не делай. Чтоб через полминуты их здесь не было. А потом поговорим.

Алиса вышла, прикрыв плотно дверь. Но все равно из коридора до Мукасея доносились какие-то приглушенные вскрики, бормотание, совершенно неуместные сейчас, казалось, дурацкие смешки. Пока за гостями не щелкнул входной замок, он по-новому оглядывал следы варварства вокруг. Прошелся по кухне, остановился перед окном. В мутном, давно не мытом стекле отразилась его насупленная физиономия. Сзади скрипнула дверь, из коридора с видом нашкодившей школьницы скользнула Алиса, неясным видением возникла в оконном проеме.

— Ответь только на один вопрос, — не оборачиваясь, сказал Мукасей. — Давно?

— Что «давно»? — невинно удивилась она.

Мукасей сжал зубы, ухватился за ручки окна, что есть силы рванул створки. Мутные отражения пропали с дребезгом, он с жадностью полной грудью глотнул свежего воздуха. Подышал немного, стараясь заставить себя успокоиться. Медленно повернулся.

— Пойми, Алиса, — сдерживаясь, неестественно ровным голосом заговорил бы, — это можно вылечить. Главное — захватить вовремя. Пойми, я тебя сейчас ни в чем не обвиняю. Я только хочу, чтобы моя единственная сестра была жива и здорова. И запомни, я сделаю для этого все. Все, поняла? Сестры-наркоманки у меня не будет.

— Наркоманки? — Она взмахнула ресницами. — Вон ты о чем! Какой глупенький, сейчас многие это курят! Подумаешь, косячок ребята забили — так уже сразу наркоманка…

Кровь бросилась Мукасею в лицо, он схватился за спинку стула, чтобы не ударить ее. Постоял секунду, тяжело глядя на сестру в упор (она в испуге съежилась), отбросил стул, выскочил из кухни и вернулся обратно с чайником, забытым гостями на полу в родительской комнате.

— Что здесь? — спросил он, срывая крышку, расплескивая коричневую жидкость.

— Понятия не имею, — она передернула плечами. — Трава какая-то.

Мукасей понюхал, попробовал на вкус. Сказал неприятным голосом:

— Там, откуда я приехал, эта твоя трава называется мак. А пакость, которую из него варят, кокнар. Интересно, вы его как называете?

— Точно так же! — поняв, что притворяться бессмысленно, с вызовом ответила Алиса.

— Вот как! Значит, кокнар, анаша. Что еще? Ах да, таблетки! А может, ты уже и колешься?

Он схватил ее за руку и потянул к себе. Она выкручивалась, вырывалась. Но Мукасей, перехватив ее руки у запястий, дернул за рукав нового платья, он с хрустом оторвался, и Алиса как-то сразу обмякла. Раскачивалась задетая ими в борьбе голая лампочка на шнуре. В ее тускловатом свете Мукасей увидел, что предплечье сестры сплошь покрыто следами уколов.

Он сидел на стуле посреди кухни, зажав руки между колен, и чувствовал себя как выпотрошенная рыба. Алиса в разорванном платье на замызганном полу в углу натягивала подол на коленки.

— Поедем в больницу, — сказал Мукасей устало. — Прямо сейчас.

— Дурак, — ответила она неожиданно холодно и спокойно, так, что он вскинулся от удивления. — Никуда я не поеду. Ты, может, забыл, мне — двадцать пять, я совершеннолетняя. Сама могу решить, что мне делать. Ишь, Аника-воин! Пока ты там воевал, не думал небось про сестренку-то. А теперь приехал… Провоевался!

Мукасей вдруг увидел перед собой ее прищуренные глаза, полные ненависти.

— Все, все тебя жалели, восхищались: ну как же, интернациональный долг выполняет Валечка! А меня никто не щадил. Мать на моих глазах умирала, отец на моих руках. Никто не думал, мне-то каково… — Она заплакала злыми слезами. — Деньги, которые ты слал, — тьфу, дерьмо, на три раза уколоться. Ну ничего, я теперь сама себе могу заработать.

— Заработать? — нахмурился он. — Это каким же способом?

Алиса хмыкнула, словно подавилась смешком, удивленная, — дескать, неужели действительно дурак не понимает? И в следующую секунду, сообразив по лицу Мукасея — нет, и впрямь не понимает! — издевательски захохотала сквозь еще не просохшие слезы.

— Так я тебе и сказала! — Она хохотала все сильнее, захлебываясь хохотом, зло и торжествующе глядя брату прямо в глаза. — Так вот все тебе взяла — и сказала!..

— А ну прекрати истерику! — Мукасей решительно поднялся.

— Истерику? — Она тоже вскочила на ноги, вжалась в угол, вся ощетинилась, смех оборвался злой и жалкой гримасой. — Это у тебя истерика, Валечка, а со мной все в порядке. Что, думаешь, я не знала, чем наше воркованье кончится? Там выполнил долг, теперь тут хочешь? А если мне не надо, если мне и так хорошо?

Она решительно шагнула к кухонным полкам, широко выдвинула ящик с лекарствами. Мукасей еле успел оттолкнуть ее, выдернул ящик с потрохами, бегом понес в туалет. Все время, пока он в остервенении рвал над унитазом подряд все, что попадалось под руку, Алиса стояла у косяка с кривой недоброй ухмылкой.

— Зря стараешься, завтра меня здесь не будет.

Отбросив пустой ящик, Мукасей кинулся в комнату сестры. Он распахивал шкафы и тумбочки, выволакивал наружу белье, переворачивал матрацы. Не найдя ничего, он замер посреди переворошенной квартиры, напряженно что-то соображая, вспоминая. Потом кинулся в ванную. Сунул руку за трубу, в естественный тайничок, оставленный строителями, и вытащил завернутый в тряпочку шприц, несколько ампул, десяток небольших целлофановых пакетиков с какой-то коричневой застывшей массой внутри.

Алиса дернулась, закусила губу. Мукасей отстранил ее плечом, кинул с силой стекляшки в унитаз, разорвал и туда же швырнул пакетики, спустил воду.

— Не-на-вижу, — с прыгающим лицом выдохнула Алиса, сжав горло руками. — Не-на-вижу тебя…

Мукасей решительно затолкнул ее в комнату, принес из кухни стул, запер снаружи ножкой дверь. Прошел в родительскую комнату, постоял в оцепенении. И вдруг с силой наподдал ногой пепельницу с окурками.

Мукасея разбудили солнце и голуби. Они ворковали у него над ухом, трещали крыльями и жестко ворочались на жестяном подоконнике. А где-то рядом скулил маленький Мотысик. Мукасей резко сел на постели и прислушался. Нет, не Мотысик. Выскочил в коридор. Скулили из-за двери Алисиной комнаты.

Она сидела на смятой кровати в одной рубашке, зябко обхватив себя за плечи руками, раскачивалась и тихонько выла.

— Алиса, — позвал Мукасей, стоя на пороге, но она не откликнулась, даже головы не повернула.

Мукасей подошел, сел у нее в ногах, попытался взять за руку, она дернулась. Сказала глухо:

— Уйди. — И вдруг закричала тихо и от этого страшно: — Убирайся вон, слышишь? Кретин! Ты понимаешь, что я сейчас сдохну? Ты понимаешь, что это жизнь моя, что я не могу без этого?

Мукасею показалось, она снова сейчас завоет, но вместо этого Алиса схватила зубами свою руку у запястья. По подбородку потекла кровь — и в этот момент Мукасей увидел ее глаза: черные, страшные, полные смертной муки. Он отпрянул. А сестра откинула простыню, спрыгнула босая на пол, выбежала из комнаты. Мукасей пошел за ней и, стоя на пороге родительской спальни, молча смотрел, как она накручивает диск телефона.

— Шпак? — закричала она в трубку неестественно высоким, срывающимся голосом. — Это я, я! Да, кумарит, плохо, очень. — Алиса говорила отрывисто, словно экономила остатки сил. — Бери. Что-нибудь. Быстрее. Сдохну…

* * *

Алису била крупная дрожь. Мукасей тщетно пытался согреть ее пледами, одеялами — не помогало. Прозвенел звонок: на пороге стоял парень — длинный, худой, как Кощей, с глазами, словно упавшими в глубокий колодец. Он подозрительно зыркнул на Мукасея, но ничего не сказал. Только когда прошел к Алисе, пробормотал, иронически скривив губы: «Скорая помощь». Она слабо улыбнулась ему в ответ. Все время, пока он с медсестринской ловкостью набирал в принесенный с собой шприц раствор из пузырька, вводил его в вену, Мукасей стоял рядом и смотрел. Она не поблагодарила Шпака, только прошептала:

— За мной будет…

Он еще раз кинул быстрый настороженный взгляд в сторону Мукасея, кинул «чао» и убрался. Алиса откинулась на подушку и закрыла глаза.

* * *

Мукасей с Глазковым вывели, почти вынесли Алису из подъезда, положили на заднее сиденье «москвича». Соседка с выпученными глазами молча наблюдала за ними из окна. Мукасей сел рядом с сестрой, обнял ее за плечи. Она была как тряпичная кукла. Всю дорогу Алиса молчала, только когда подъехали к воротам больницы, сказала жалобно:

— Не надо…

* * *

В большом пустынном полутемном холле Мукасей беседовал с врачом. Маленький востроносый человек в белом халате смотрел на Валентина снизу вверх и оттого, казалось, был изначально недоволен.

— Что вам сказать? Очень, очень сложный случай, — сердито говорил он, и его резкий голос разносился по всему помещению. — Полинаркомания. В тяжелой стадии. Лечить? Лечить будем. Вылечить? Это вопрос! Если шансы есть, за них надо еще очень и очень бороться. Статистика малоутешительная — мы пока можем помочь лишь каждому шестому, если не седьмому. Впрочем, что вам до статистики… — Доктор махнул рукой и несколько сбавил тон. — Вас волнует конкретно ваша сестра. А тут я вам ничего твердо обещать не могу. Первый закон: полная изоляция! Никаких контактов с прежним окружением. Трудно. Весьма трудно. Контингент идет на все — вплоть до подкупа сиделок. Вплоть до побегов. Персонала не хватает, охраны толком никакой. — Он снова начал раздражаться. — Каждый день, простите за выражение, «шмонаем» палаты, выгребаем кучи всякой дряни. Именно дряни, иначе не назовешь. Между прочим, это у них одно из названий наркотика: «джеф», «болтушка», «желтуха» и «дрянь».

— А как это все попадает к вам в отделение? — робко поинтересовался Мукасей.

— Как? — задрав подбородок, яростно переспросил маленький доктор. — Это я вас должен спросить — как! Вы лучше меня должны знать, что за компания у вашей сестры, что у нее за дружки, которые завтра — да-да, не смотрите на меня так, — прямо завтра потащут ей всякую пакость! Поверьте моему опыту, у них взаимовыручка как на фронте. Сегодня ты мне помог, завтра я тебе помогу. Начнут совать наркотики в яблоки, в булки, даже в варенье. Или попросту на веревочке… — доктор для наглядности показал руками, как именно «на веревочке», — через окошко в сортире… Вы можете мне с гарантией обещать, что этого не будет? Чтобы я мог нормально лечить вашу сестру? Можете? Не можете?

— А… в милицию вы разве не сообщаете?

— В милицию? — врач удивленно вскинул брови. — При чем тут милиция? У нас больница. У нас больные люди, которых мы должны лечить. Когда они сами этого хотят, конечно. Ну а когда не хотят… — добавил он со значением, глянув на Мукасея испытующе. — Хотите честно? Не думаю, что ваша сестра пожелает лечиться добровольно. Сейчас-то у нее воля ослаблена, она на все, что угодно, соглашается. А вот завтра… Да еще при том, что на воле дружки остались… Все это мы уже проходили — и не раз.

Психиатр махнул рукой безнадежно и вдруг перешел на официальный тон:

— Должен предупредить: если больная начнет нарушать режим, мы будем вынуждены ее выписать. Сообщим в районный наркологический диспансер, там вместе с милицией будут решать вопрос о ее принудительном лечении. Впрочем, это тоже в один день не делается. Вам все ясно?

Мукасей молчал. Доктор, не глядя больше на него, постоял еще немного, с постным выражением на лице кивнул пару раз каким-то своим мыслям. Обычный родственник обычной больной. Всегда одно и то же. Потом он демонстративно посмотрел на часы:

— Извините, у меня обход, — и зацокал прочь каблуками по кафельному полу.

Мукасей долго тыркался в полутемном коридоре среди дверей с надписями: «Бухгалтерия», «Паспортный стол», «Техник-смотритель». Наконец ему навстречу попалась женщина с электрическим самоваром в руках, и он спросил:

— Где тут у вас участковый помещается?

— Направо, направо, потом налево и вверх по лестнице, — тетка с самоваром растаяла в лабиринте.

В большой комнате, где Мукасей нашел участкового, был, вероятно, жэковский красный уголок, по стенам висели плакаты и графики. А сейчас здесь, отодвинув к стенам стулья, занималась секция карате: с потолка свисали на крюках «мешок» и «груша», человек шесть в белых кимоно тренировались кто друг с другом, кто на снарядах.

Участковый, крепкий мужик лет тридцати, сидел за столом в углу и, только что оторвавшись от лежащей перед ним писанины, устало тер лицо руками.

— Ну где она теперь? — спрашивал он, словно скучную повинность отбывал.

— В больнице.

— Давно пора было, — одобрил участковый. — Так чего ты от меня-то теперь хочешь?

Мукасей набычился. Сказал, глядя участковому в лицо:

— Хочу спросить: вы куда смотрели?

Участковый понимающе кивнул, недобро усмехнулся.

— Вона что… Мы с претензиями. А знаешь ты, что у нас по закону употребление наркотиков не преступление? — Он помолчал, сдерживаясь, и сказал: — Значит, так. Был сигнал. От соседей. Я зашел к ней, поговорили. Предупредил: если будет продолжать, отправлю на принудлечение. А попадется с наркотиками, посажу. Она потом вообще полгода в квартире не появлялась. Есть еще вопросы?

Мукасей выложил на стол записную книжку.

— Вот, это ее… Тут все дружки.

Участковый небрежно перелистал странички и кинул книжку обратно Мукасею.

— Ну. Дальше что? Я чего, должен по всем ее знакомым ходить, спрашивать: вы, случаем, не наркоман будете? Уговаривать: не ходите, дети, в Африку гулять! Нет у меня других дел… Интересные вы все люди! — продолжал он, не скрывая издевки. — Когда уже поздно, поезд ушел, бежите в милицию: ах, у меня сынок алкоголик, ах, сестричка наркоманка! А сами-то, сами куда смотрели?

Мукасей спрятал записную книжку в карман, встал, сказал угрюмо:

— Меня здесь не было.

— Его здесь не было, — иронически поднял брови участковый. — А кто тебя неволил там столько лет торчать? — Он выдержал паузу, словно раздумывая, говорить — не говорить, и сказал: — Денежки зарабатывал, валюту?

Мукасей взорвался: мгновенно. Перегнулся через стол, схватил участкового за ворот, так что ткань затрещала.

— Пусти, дурак, срок получишь! — хрипел тот. Сзади на Мукасея навалились каратисты, оттаскивали его за руки. Наконец оттащили.

— Гоните его вон! — крикнул участковый, растирая горло.

Мукасей упирался, вырывался.

— Гад! Сволочь! — орал он. — Я должен был тут сидеть, да? Да? Я?

Его наконец выволокли через порог, он уцепился за косяк, дверь захлопнули, больно ударив по пальцам.

— А-а! — взревел он и плечом вышиб эту дверь вместе с замком.

Кто-то в белом метнулся ему навстречу, Мукасей ушел от удара, сам ударил, откинул в сторону второго, перехватил ногу третьего… Участковый, стоя в углу, что-то кричал, но у Мукасея как будто заложило уши. Он рванул на себя кожаную «грушу» — крюк вылетел, посыпалась известка и пошел молотить этой «грушей» направо и налево, разметал всех по сторонам, хрястнул по столу, зацепил шкаф, из-за которого выпал вдруг полинялый лозунг «Превратим Москву в об…», а сверху, звеня стеклами, посыпались портреты: Брежнев, Черненко, еще кто-то… И только тогда он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как градом льется по лицу пот. Бросив «грушу», медленно вышел из комнаты.

* * *

— Да, нездорово…

Глазков обтачивал напильником зажатую в тиски деталь, а Мукасей с понурым видом сидел на верстаке, ощупывая пальцами ссадину на скуле.

— Ночуй тут, я раскладушку принесу. Домой тебе лучше не соваться, могут повязать.

Мукасей тяжко вздохнул и соскочил на пол.

— У них не залежится…

* * *

Скорый поезд с надписью на вагонах «Ташкент-Москва» только что остановился на московском перроне. Немного в стороне от общей толпы встречающих держался высокий крупный мужчина (по которому в день приезда мельком скользнул взгляд Мукасея) с фигурой бывшего спортсмена, даже точнее — боксера, на что намекал его слегка искривленный и приплюснутый нос. Как и тогда, он не суетился, никого не высматривал, а просто смотрел на дверь спального вагона.

На пороге показался элегантный молодой блондин в модной мешковатой куртке со множеством карманов, в спортивного покроя брюках и в спортивных туфлях. Прежде чем он шагнул на перрон, они с бывшим боксером встретились взглядами, причем молодой чуть заметно кивнул: дескать, все в порядке. В руке у него был тяжелый на вид чемодан, через плечо висела довольно плотно набитая спортивная сумка. Угадав в нем клиента, подскочил носильщик, но был немедленно отодвинут могучим плечом спортсмена, шагнувшего сквозь толпу. Чемодан из рук блондина быстренько перешел к спортсмену, и оба, не перекинувшись даже словом, зашагали к выходу в город.

На стоянке спортсмен открыл багажник серой «волги», они аккуратно уложили туда чемодан и сумку. Спортсмен кинул блондину ключи, тот ловко поймал их на лету, уселся за руль, боксер рядом, машина тронулась с места.

«Волга» миновала пост на Кольцевой, вырвалась за город. Промелькнули названия подмосковных поселков. Машина свернула на боковую дорожку, прошуршала протекторами по совсем узкому проулку и остановилась перед высокими глухими воротами. Блондин коротко гуднул, мелькнуло в щели забора чье-то лицо, ворота, повинуясь электромотору, с неприятным скрипом отъехали в сторону. «Волга» проехала по участку и остановилась возле добротного загородного дома.

Блондин вылез на травку, потянулся, разминая плечи, а потом собственноручно вынул из багажника чемодан и сумку, поднялся с ними на крыльцо. А спортсмен не спеша двинулся по дорожке вокруг дома, туда, где в летней беседке за деревьями ярко пестрели женские платья, откуда доносились смех, громкие голоса.

Блондин прошел в комнату, обставленную старинным гарнитуром карельской березы, положил чемодан на диван, сумку поставил рядом. С наслаждением стянул куртку. Распустил ремешки и отстегнул укрытую под мышкой кобуру с пистолетом, кинул его на кресло, прикрыл сверху курткой.

— Привет, привет, — дверь отворилась, и в комнату вошел пожилой подтянутый мужчина, седой, загорелый, в светлом летнем костюме. — Как съездил?

— Нормально, Виктор Михалыч. — Блондин стоял, почти вытянув руки по швам, слегка наклонив голову, и, только когда ему походя протянули ладонь для рукопожатия, торопливо ответил.

Виктор Михайлович уселся в кресло, закинул ногу на ногу:

— Показывай.

Блондин щелкнул замками, откинул крышку чемодана. Под парой рубашек ровными рядами лежали целлофановые пакеты, туго набитые желтовато-коричневым крошевом.

— Кокнар, — сказал блондин, извлекая один из пакетов и кладя его аккуратно на стол. — Двенадцать кило, больше не влезло.

Он расстегнул «молнию» на сумке, достал осторожно небольшую коробку типа тех, в которых продают в кулинарии пирожные. Развязал веревочку. В коробке лежали баночки из-под вазелина — штук тридцать.

— А это опиум. Четыреста граммов.

— Тоже больше не влезло? — добродушно усмехнулся Виктор Михайлович.

— Больше вы мне денег не дали, — обиженно стал оправдываться блондин, и хозяин махнул рукой, дескать, я пошутил.

Виктор Михайлович небрежно взял одну баночку, отколупнул крышку. Под ней оказалась темно-коричневая вязкая масса. Потрогал пальцем, понюхал, только языком не лизнул. Спросил озабоченно:

— А как качество?

Блондин развел руками:

— Ну, я ж эту гадость не пробую!

— Ничего, — усмехнулся хозяин, — я думаю, любители найдутся, а?

И они оба весело и понимающе рассмеялись.

— Фархат просил передать, — посерьезнев, сказал блондин, — если возьмете много, будет скидка.

— «Много» — это сколько? — вскинул брови Виктор Михайлович.

— Вот этого, — блондин кивнул на вазелиновые коробочки, — килограммов пятьдесят-шестьдесят. А этого… — он подкинул на ладони пакет с кокнаром, — тонны две.

Виктор Михайлович откинулся в кресле, рука его автоматически нашарила в кармане пиджака коробочку конфеток «Тик-так», он кинул один белый шарик в рот, лицо его стало отрешенным, словно он смаковал появившееся во рту чувство свежести.

— Интересно, интересно, — повторял он, потирая кончик подбородка, — очень интересно… — Потом, как будто очнувшись, Виктор Михайлович отдал приказание властным, не терпящим возражений тоном:

— Прямо сегодня найди пару «кроликов», проверь товар. Надо его по-быстрому сплавить. И никаких кредитов, ясно? Только наличные.

* * *

Блондин на серой «волге» заехал в какой-то темный двор. Фары осветили покосившийся флигель, облупившуюся дверь, плотно занавешенные окна. Он вышел из машины, тихонько стукнул костяшками пальцев в стекло. Никто не ответил. Постучал сильнее. Наконец, оглянувшись, грохнул кулаком по раме. Дверь открылась. В свете габаритных огней автомобиля можно было увидеть исхудалое неприятное лицо с ввалившимися от беззубья щеками, пустые запавшие глаза, висящие клочьями волосы.

— Леня, вы? — ахнуло это привидение, вглядываясь, и радостно запричитало: — Проходите, проходите, прошу.

Блондин прошел в комнату, больше похожую на конуру, брезгливо оглядел грязные тряпки на лежаке, замызганную посуду.

— Проходите, Ленечка, садитесь, — простуженным голосом предложил хозяин и, заметив, что гость оглядывается, усмехнулся: — Как говорит Сенека, беден не тот, у кого ничего нет, а тот, кому надо еще больше.

Он забился в угол топчана, где, видимо, лежал раньше, свет тусклой лампочки освещал только его руки, огромные, исхудалые, с вздувшимися жилами и венами. Руки эти мелко дрожали.

— За что люблю интеллигентов, — сказал блондин, присаживаясь на край скамейки, — так это за умение излагать. Как это у тебя получается: «Сенека говорит»? Он что, жив еще?

— Жив, Леня, жив, — глухо отвечал ему хозяин. — Мы с вами умрем, а Сенека будет жив до тех пор, пока существуют книги, пока разум будет торжествовать над безумием… — Он говорил, а его руки жили отдельной жизнью: сжимались конвульсивно до белизны костяшек и бессильно опадали. — Вы пришли ко мне поговорить о литературе или что-то принесли? Но должен вас предупредить, денег нет. Я два дня без кайфа, так что даже пойти и украсть не в состоянии. — Блондин достал из кармана пузырек, поставил на край стола:

— На вот, поправь здоровье. Отдашь, когда сможешь.

Рука протянулась, сграбастала склянку.

— Получили товар, нужен «кролик»… — Он кряхтя слез с лежанки, покопался в углу, извлек откуда-то шприц, посмотрел его на свет.

— Если догадался — молчи, — с угрозой сказал блондин.

— Молчу, молчу, — пробормотал хозяин, — я всегда молчу. Вы только отвернитесь, Леня, не люблю, когда смотрят.

Блондин отвернулся. И вдруг спросил:

— А не боишься? Сдохнуть однажды…

Закинув голову, хозяин опустился осторожно на лежанку, замер, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Я, Леня, давно уже этого не боюсь…

Через минуту блондин склонился над ним:

— Ну как?

— Тащусь помаленьку… — еле слышно ответил хозяин. Рука его крепко сжимала склянку с остатками.

— Оставь на поправку, — расщедрился блондин и вышел на улицу.

Красный «москвич» въехал в ворота больницы. Глазков остался в машине, а Мукасей поднялся по ступенькам.

— Посидите здесь, только никуда не уходите, — сказала, увидев его, медсестра, — я за доктором, сейчас он придет.

Уходя, она еще раз обернулась и настойчиво повторила:

— Никуда!

Через полминуты простучал по кафелю каблуками маленький психиатр.

— Что? — спросил Мукасей, поднимаясь.

— Ваша сестра убежала.

— Как… — начал в растерянности Мукасей.

— Вот уж этого не знаю, — отрезал доктор. — Советую поинтересоваться у ее дружков. Наше дело лечить больных, а не бегать за ними. Всего хорошего.

Он повернулся и пошел прочь.

* * *

Мукасей послюнил палец и перевернул страничку в записной книжке Алисы.

— Вот! Вот он, Шпак! Но тут только телефон…

— А ты что хотел, паспортные данные? — усмехнулся Глазков.

Они сидели в машине перед входом в больницу. Мукасей сказал:

— Один телефон нам без толку… Нужен адрес.

— О! — воскликнул Глазков. — Сережку Савина помнишь? Из второго взвода? Да помнишь ты его — мы с ним вместе дембельнулись! На телефонном узле сейчас, мастером. А?

* * *

Шпак жил в старом, пожалуй, едва ли не дореволюционной постройки доме. Подъезд был отделан мрамором, дубовая резная дверь с большими медными ручками. На крыльце — два облупившихся каменных шара.

Выйдя из подъезда, Шпак перекинул через плечо сумку на ремне и, не оглядываясь, зашагал по улице.

— Поехали потихоньку, — Мукасей тронул за плечо Глазкова. Он сидел на заднем сиденье, чтобы в случае чего легче было спрятаться.

Увидев подъезжающий к остановке троллейбус, Шпак ускорил шаг и вскочил на подножку в последний момент, когда двери уже закрывались. Глазковский «москвич» не торопясь ехал за троллейбусом по многолюдной, заполненной транспортом улице. Они чуть было не упустили Шпака, когда возле Моссовета он вместе с большой толпой каких-то туристов спрыгнул на тротуар.

— Вон он! — возбужденно выкрикнул Глазков. — Вон, в переход спускается!

— Развернись у телеграфа и следи за мной на той стороне, — на ходу, уже выскакивая из машины, бросил Мукасей.

«Москвич» ринулся в гущу машин.

Шпак перебрался на ту сторону, вышел направо, к памятнику Долгорукому, и вскоре остановился, а потом и присел на лавочку у фонтана. Ясно было, что он кого-то ждет.

Мукасей маялся на углу Столешникова, одним глазом приглядывая за Шпаком, другим стараясь не пропустить Глазкова. Наконец «москвич» подъехал, Мукасей рукой показал другу, чтоб сворачивал направо, к «Арагви». И сразу вслед за Глазковым тут же с улицы Горького повернула серая «волга», сделав круг возле памятника, и затормозила на стоянке. За рулем сидел молодой блондин.

Шпак поднялся со скамейки, прогулочным шагом направился в сторону «волги». Туда же, прячась за спины прохожих, устремился Мукасей.

Но тут произошло странное. Вместо того чтобы подойти к блондину, Шпак остановился примерно в метре от открытого окна «волги» и с рассеянным видом зашарил по карманам в поисках сигарет. Прикуривая, он прикрылся ладонями от ветерка, развернулся спиной и, сделав полшага в сторону, как бы случайно остановился прямо возле водителя. Мукасей отчетливо видел, что блондин, не глядя на Шпака, что-то произнес. Шпак задал короткий вопрос, блондин ответил. Шпак прикурил наконец и тронулся дальше. Бегом, чуть не сбив с ног цветочницу с корзиной, Мукасей добежал до Глазкова.

— Серая «волга» — видишь?… — запыхавшись, крикнул он в открытое окно «москвича». «Волга» как раз отчаливала от стоянки.

Он не договорил и бросился следом за узкой спиной Шпака, мелькавшей уже в районе ресторана «Центральный».

* * *

Вслед за «волгой» «москвич», напрягая двигатель, летел по улицам. Пока Глазков умудрялся компенсировать разницу в мощности маневренностью — то проскакивал в щель между грузовиком и автобусом, то обгонял поток машин справа, едва не заезжая колесами на тротуар. На очередном светофоре «волга» резко рванула вперед с места. Глазков выжал из двигателя все, что мог…

* * *

Мукасей ехал в одном вагоне метро со Шпаком, искоса наблюдая за ним через головы пассажиров. «Следующая станция — „Курская“», — сообщил репродуктор, и Шпак начал пробираться к выходу. Выйдя из метро, Шпак и Мукасей оказались в недрах Курского вокзала и вскоре миновали вывеску «Автоматические камеры хранения». Мукасей поотстал: народу тут было немного, подобраться близко к Шпаку в этом узком проходе между камерами он не мог. Оставалось только подсматривать из-за угла, как Шпак колдует возле одного из ящиков: опускает в прорезь «пятнашку», набирает код на циферблате. Дверца открылась. Шпак извлек из камеры сумку, очень похожую на ту, с которой пришел, а свою сунул на ее место. Покрутил наружные колесики, сбил шифр, опустил монетку, но, прежде чем захлопнуть дверцу, вдруг резко оглянулся. И Мукасей не успел отскочить, отпрянуть. Он замер на мгновение, а потом решительно шагнул в проход к ближайшей камере, делая вид, что тоже опускает монету, крутит колесики шифра. Изо всех сил он старался держаться непринужденно, не повернуть головы, но краем глаза видел: Шпак медлит захлопывать дверцу, стоит, глядя в его сторону. Потом он, все так же не отрывая взгляда от Мукасея, протянул руку и вытащил из камеры вторую сумку. Заметив это движение, Мукасей понял, что притворяться больше, кажется, нет нужды, повернулся и встретился с глазами Шпака, настороженно глядевшими на него.

Шпак всматривался не больше секунды. Лицо его перекривилось: узнал, вспомнил! Подхватив обе сумки, он круто повернулся и бросился прочь.

Сначала они бежали по длинному переходу, натыкаясь на прохожих, лавируя между углами чемоданов и ящиков. Шпак на ходу столкнулся с пожилой женщиной, нагруженной сумками и пакетами, — в разные стороны полетели яблоки, помидоры, колбаса, гирлянда сосисок. Мукасей буквально перелетел через груженую тележку носильщика, пересекавшего ему дорогу. Пару раз Шпак обернулся.

Миновав лестницу, они выскочили в центральный зал, и тут Шпак, не успев сориентироваться, с ходу врезался в довольно плотную толпу идущих к поезду призывников — бритых, с вещмешками, чемоданами и гитарами. Он налетел на кого-то, его толкнули, кто-то хохоча попытался схватить его за локоть: «Пошли, дядя». Дико озираясь, Шпак вырывался, протискивался сквозь их плотный строй, а в это время Мукасей, потеряв его из виду, метался, выглядывал, не мелькнет ли тот в толпе. И увидел как раз в тот момент, когда Шпак, рванувшись последний раз, выскочил на улицу. Но одна из его сумок зацепилась за чей-то рюкзак, в отчаянии он дернул ее изо всех сил, хрустнул кожзаменитель, сумка хлопнулась на пол, из нее по грязному затоптанному вокзальному кафелю под ноги пассажирам полетели пачки денег.

Шпака перекосило. Но тут он снова увидел Мукасея и, прижав к груди вторую сумку, бросился к большим стеклянным дверям, ведущим на улицу. Там, на открытом пространстве, поотставший было Мукасей опять стал догонять его.

Перемахнув через невысокий заборчик, Шпак метался между машинами на платной стоянке, пытался спрятаться среди них. Но Мукасей увидел его, рванулся наперерез и чуть не попал под отъезжающие «жигули». Шпак снова выиграл секунду-другую, выбежал со стоянки и понесся к Садовому кольцу. Нырнул в подземный переход, выскочил на той стороне. Всего каких-нибудь десять-пятяадцать метров разделяли их с Мукасеем, когда Шпак подбежал к отваливающему с остановки троллейбусу и прыгнул в него в последнее мгновение перед тем, как закрылись двери. Подбежавший Мукасей тщетно попытался растянуть створки, проникнуть внутрь: троллейбус набирал ход, Мукасей чуть не угодил под колеса.

В первый момент он растерялся, опустил бессильно руки, остановился. Но когда в заднем стекле троллейбуса мелькнула злая рожа Шпака, Мукасей сплюнул на землю тяжелую вязкую слюну, глубоко вздохнул и побежал за троллейбусом. Бежать приходилось по кромке между тротуаром и проезжей частью, огибать деревья, стоящие машины, он все время с кем-то сталкивался, спотыкался. Дыхания не хватало — сказывалось ранение; лицо перекривило от боли, от напряжения, от усталости. А троллейбус уходил вперед все дальше и дальше. И только бледное лицо с неприятной ухмылкой — помесь страха со злобой — заставляло его бежать из последних сил.

А потом случилось чудо: троллейбус остановился на светофоре. Мукасей подбежал и грудью упал, уперся в его широкий зад, глотая воздух широко открытым ром. Шпак отпрянул от стекла. Опираясь о борт, Мукасей дошел до двери, снова попытался оттянуть створки и опять не добился результата. Все расплывалось уже перед его залитыми потом глазами, когда взгляд сфокусировался на толстых канатах, свисающих с края машины. В последнее мгновение, когда троллейбус уже тронулся, он ухватился за них и потянул на себя. Где-то высоко над головой ударили искры, палки соскочили с проводов, троллейбус встал. Сейчас же открылась передняя дверь, полезла из кабины недовольная женщина-водитель, и Мукасей нырнул внутрь, заработал локтями, пробираясь в хвост.

* * *

Последним отчаянным усилием Глазков, воспользовавшись затором, маневрируя среди грузовиков, объехал блондина на две машины. И когда поток снова тронулся, сумел пристроиться прямо перед «волгой». Блондин высокомерно помигал ему фарами: дескать, пропусти. И тут Глазков с силой надавил руками на тормоза, вжав голову в ожидании удара. Удар не замедлил. Завизжали тормоза едущих сзади машин, а «волга» с размаху врезалась в зад «москвичу». Зазвенели стекла.

— Ты что, сволочь, делаешь? — остервенело бросился блондин к инвалиду, чуть не хватая его за грудки.

Вокруг уже начали притормаживать, останавливаться любители поглазеть на аварию. Сочувствие явно было на стороне инвалидного «москвича», а не «волги». Блондин, быстро поняв, что ругаться бессмысленно, резко сбавил тон.

— Слушай, друг, — сказал он Глазкову, — понимаешь, дело какое, тороплюсь я, в аэропорт опаздываю. Тут у твоей таратайки… — он скептически оглядел нанесенный «москвичу» ущерб, — всех делов-то на четвертак. На тебе полтишок, нос к носу — и разбежались, а?

— А справку об аварии как же? — с туповатым выражением на лице поинтересовался Глазков. — Кто мне справку-то даст?

— Хорошо, вот тебе стольник… Два стольника! — шелестя в бумажнике, уговаривал блондин.

Пробираясь среди машин, к ним направлялся постовой. Увидев его, блондин злобно сплюнул и спрятал бумажник в карман.

— Дурак ты, паря. Сейчас на одном протоколе полчаса потеряем.

* * *

Шпак забился в угол троллейбуса, вжался в поручни. Мукасей привалился к нему, тяжело дыша. Со всех сторон их окружали плотной массой пассажиры, наверное, поэтому Шпак не говорил, а шипел:

— Чего тебе надо?

Мукасей не мог говорить, потому что еще не в силах был отдышаться после этой дикой гонки. Он только протянул руку и ухватил за ремень сумку Шпака. Шпак судорожно потащил сумку к себе и опять прошипел в испуге:

— Чего? Чего хочешь?

— Где Алиска?

— Я откуда знаю? — исподлобья озираясь на людей, пробормотал Шпак.

— Запомни… я вам… гадам… все равно… жизни не дам…

Мукасей дернул за ремень сумку. Шпак тянул на себя, бормотал затравленно:

— Ты что, чокнутый? Нужна она мне, твоя Алиска! Пусти!

Троллейбус остановился, народ стал сходить на остановке. Шпак рванулся к выходу. Мукасея оттирали от него, кто-то заехал ему локтем в грудь, он охнул от боли и выпустил ремень сумки. Шпак дернулся, выскочил. Они снова бежали по улице.

— Стой, гадина! — кричал теперь Мукасей. — Стой! Держи его!

Шпак свернул с Садового на набережную Яузы. Мукасей кричал. Со всех сторон оборачивались люди. От тротуара начала отъезжать патрульная милицейская машина, включила мигалку и сирену. Коротко обернувшись, Шпак стал на ходу расстегивать сумку. Взмах рукой — и над яузовой водой взлетели веером вазелиновые коробочки, а за ними два целлофановых пакета. Пакеты раскрылись в воздухе, за ними потянулся на воду шлейф из сухого коричневого порошка. Мукасей сделал еще по инерции несколько шагов и остановился, тяжело дыша. Попадать в милицию ему хотелось не больше, чем Шпаку.

* * *

Глазков возле своей мастерской возился с разбитой машиной. Подошел Мукасей, огорченно покачал головой:

— Н-да, от души…

— Фигня, — беспечно отозвался Глазков. — Сейчас вот только крыло отогну, чтоб за колесо не цеплялось, и можно ездить. Зато… — он отложил монтировку, вытер руку о штаны и двумя пальцами извлек из нагрудного кармашка листок, — адресок имеется. Бутковский Леонид Алексеевич. На, можешь подшить к «делу»…

Он почесал тыльной стороной ладони в затылке и сказал:

— Правда, мой у него тоже теперь есть.

* * *

Ночная улица была пустынна и скудно освещена. Пара тусклых фонарей, из которых один мигал и все время норовил погаснуть. Неоновая надпись «…ЫБА». Мукасей и Глазков сидели в машине на противоположной стороне от подъезда с шарами на крыльце. Глазков развернул пакет, вытащил два бутерброда, один протянул Мукасею. Поинтересовался вяло, видно, уже не впервые:

— А если он вообще сегодня домой не придет? Мукасей молчал, не отрывая глаз от подъезда. Блики подмигивающего фонаря ложились на его заостренное, сосредоточенное лицо.

— Ну хорошо, — продолжал Глазков, раздражаясь, — ну даже если все-таки придет. Что ты будешь с ним делать? Иголки под ногти загонять? Чего ты молчишь?

Мукасей все молчал. Тогда Глазков сказал:

— Слушай, вот мы его здесь ждем, ждем, а может, он давным-давно дома? Может, как от тебя удрал, так и сидит там, сволочь, в квартире и на звонки не отвечает?

— Чего ты хочешь? — пожал плечами Мукасей. — Дверь вышибить?

— Я в ему не то что дверь, душу в вышиб, — пробормотал Глазков, вылезая из машины. — Пошли, посмотрим глазами, надоело сидеть.

Тягучий, плохо освещенный лифт кряхтя дотащил их до четвертого этажа. На площадке света не было вовсе. Мукасей чиркнул спичкой, повел ею по сторонам. Жестяная табличка «№ 36», заляпанная краской, висела криво на одном гвозде. Спичка догорела, Мукасей зажег новую. В двери Шпака была прорезь с железной планкой: «Для писем и газет». Глазков отогнул планку, приложил ухо.

— Тихо, — сказал он шепотом. И через несколько секунд сообщил убежденно: — Там кто-то есть. Голоса.

Во всяком случае, какие-то звуки.

Мукасей зажег третью спичку, решительно поднял руку и нажал на звонок.

— Погоди, — тем же шепотом остановил его Глазков, снова припадая к двери. — А теперь тишина… Давай во двор спустимся, на окна глянем.

Четвертый этаж светился почти весь, кое-где рамы были по-летнему распахнуты, и только три окна темнели в общем ряду. Глазков с Мукасеем стояли внизу, задрав головы.

— Смотри, — напряженно произнес Мукасей, вытягивая руку в направлении этих окон, — свет! Видишь?

И тут Глазков тоже увидел тоненькую полоску света, выбившуюся из-за шторы.

Вернулись в машину. Мукасей неотрывно смотрел на подъезд, а Глазков бешено рылся в «бардачке»: вытащил оттуда старую обломанную расческу, темные очки без одного стекла, кусок поролона, все это он засунул в бумажный кулек, плотно перетянул резинкой и подкинул на ладони, любуясь делом своих рук. Сказал:

— Иди звонить. Ноль один. Я думаю, у нас на все будет минуты три-четыре, не больше. Пусть потом говорят, что не бывает дыма без огня.

Когда внизу завыла сирена первой пожарной машины, Мукасей поджег край газеты, дождался, пока повалил густой черный дым, и сунул пакет в щель почтового ящика. Они с Глазковым едва успели подняться на верхнюю площадку, как снизу повалили, тяжело топая сапогами, бравые пожарники в касках, с фонарями. В свете этих фонарей было видно, что дым лезет изо всех щелей. Один из пожарных вдавил звонок, а другой, не дожидаясь, подцепил фомкой косяк, с треском нажал. Дверь раззявилась. В черном дыму мелькнуло белое пятно старушечьего личика.

Рыская фонарями, пожарники лезли в квартиру. Туда же, прикрывая лицо от гари, кашляя, протолкались Мукасей и Глазков.

Все смешалось в доме Шпака. Какие-то полуголые белые тени метались по коридору. В опустевшей полутемной комнате мерцал экран телевизора с порнолентой в видеомагнитофоне. Кто-то на мгновение появился в дверях, швырнул в экран пустую бутылку: шарахнуло так, что бывалые пожарники пригнули в коридоре головы.

А в соседней комнате, там, где в отсвете слабого ночника тяжело ворочались потные тела, где кто-то стонал, кто-то вставал, шатаясь, на нетвердые ноги, Мукасей отбрасывал в сторону одеяла, тряпки, простыни, хватал кого-то за плечи, переворачивал лицом вверх. Мелькнуло мертвенное запрокинутое лицо, но женское или мужское — не разобрать. Потом круглая, расплющенная рожа, заросшая щетиной. А потом, откинув край одеяла, он увидел Алису.

Она лежала на спине с полуоткрытым ртом, мелко-мелко дыша. На лбу блестели капли пота, глаза широко распахнуты. Мукасей заглянул в эти глаза и увидел два черных пустых провала. Он осторожно подсунул ладони и поднял сестру, прижав ее к себе. А когда повернулся к двери, на пороге стоял Шпак с большим кухонным ножом.

Мукасей не понял, откуда, с какого боку из темноты вынырнул Глазков. Шпак сделал шаг навстречу, и Глазков, крякнув, будто рубил лозу, ударил его своей палкой. Ударил так, что тот рухнул как подкошенный. С Алисой на руках Мукасей перешагнул через него и вышел в полный дыма коридор.

«Москвич» несся по ночной Москве. Глазков не обращал внимания на красные сигналы светофоров. Мукасей сидел на заднем сиденье, держа голову Алисы на коленях. Она хрипела, у нее выкатились глаза, вокруг рта выступила розовая пена.

Скрипя покрышками, «москвич» влетел на пандус, по которому заезжают машины «скорой помощи» в больницу Склифосовского.

* * *

Мукасей с Глазковым сидели, не глядя друг на друга, в приемном покое. Глазков вытянул ногу с протезом и оперся на палку. Мукасей поднялся, подошел к окну и прижался лбом к стеклу, за которым серел ранний рассвет.

Электрические часы на стене дрогнули, стрелка переместилась: 3.46.

Когда вышел врач, молодой парень с усталыми глазами, в зеленой операционной униформе, Мукасей резко повернулся к нему и все понял: тот глядел в сторону. Но Мукасей продолжал смотреть на него в упор, и врач сказал:

— Она… не рассчитала дозу. Это бывает… у них. От нас практически ничего не зависело…

* * *

В том краю, откуда недавно приехал блондин, полуденное солнце било из зенита в упор. Все живое попряталось в укрытие. Две лохматые псины, лежавшие в тени, только хвостами вяло шевельнули, когда мимо них по извилистой улочке, бегущей в гору, поднимая иссушенную веками кокандскую пыль, рыча на первой передаче, взобрался «уазик» с государственным номером. Машина остановилась у ажурной калитки в глухой стене из песчаника, густо увитой плющом. Дверца открылась, и на солнце показался сверкающий сапог. Чуть погодя второй. Грузный мужчина тяжело сполз на подножку и спрыгнул в пыль. В сапоги были заправлены светлые брюки. На белом как снег пиджаке — депутатский значок и орден Ленина. Круглое лицо его с мелкими капельками пота было нахмурено.

Во внутреннем дворе большого дома, в тени сплошного шатра из зеленых насаждений все дышало свежестью и прохладой. Посреди двора из центра круглого бассейна бил фонтанчик. Хозяин, стройный черноволосый красавец лет сорока, с двумя сыновьями лет по десять-двенадцать, развлекался тем, что кормил мясом хищных рыбок, извивавшихся по каменистому дну водоема.

По песчаной дорожке проскрипели шаги. Хозяин повернулся к гостю. Приветствовал его по-узбекски:

— А, Назарбек, проходи.

Глянул искоса на сыновей — их как ветром сдуло. Мужчины сели напротив друг друга.

— Какие новости привез?

— Хороших нет, — отдуваясь, ответил Назарбек. — Только что с совещания в исполкоме. Помнишь, в прошлом году над полями летал вертолет? Теперь всегда так будет. Фотографируют сверху и фотографии везут прямо в Ташкент… — Он значительно ткнул пальцем вверх и добавил уныло: — А с ними не договоришься…

Хозяин встревожился, но виду не подал. Заметил небрежно, поигрывая стаканом в пальцах:

— Над горами летать вертолету трудно, в наши ущелья он и подавно не сунется. А пока ему хватит дураков здесь, на равнине.

— Тебе легко говорить, Фархат, — вздохнул Назарбек, — ты ничем не рискуешь. А плантации на угодьях моего колхоза.

— Я ничем не рискую? — нахмурился хозяин. — Как у тебя только язык поворачивается говорить такое? Если на твоих полях найдут мак, ты скажешь: ничего не знаю, сам вырос. Ну, оштрафуют тебя. А с меня не это… — Фархат небрежно ткнул пальцем в сторону ордена, — с меня это снимут, — он похлопал себя ладонью по крепкой шее и жестко спросил, переходя к делу: — Когда головки дозреют?

— С того поля, которое пониже, уже все собрали, ты сам знаешь. А в высокогорье созреет дней через пять. Только хорошо бы нам не держать товар долго у себя, — с тревогой добавил Назарбек. — Ты нашел покупателей?

— Покупателей… — усмехнулся одними губами Фархат. И неожиданно произнес по-русски: — Больше народу, меньше кислороду, так, кажется? У меня есть покупатель. Один. Мой старый знакомый. От него уже был гонец, забрал пробную порцию. Я ему передал, что предлагаю взять все сразу, оптом.

— Все сразу? — ахнул Назарбек.

— Да, — кивнул Фархат. — Лучше рискнуть один раз, но по-крупному, чем на ерунде погореть.

Назарбек был явно встревожен.

— Все сразу… А он надежный человек, этот твой покупатель?

— Мы с ним не родственники, — усмехнулся Фархат, объясняя этим все. — Поэтому, когда будем передавать товар, нужны будут люди.

— Люди есть… — погруженный в какие-то мысли, пробормотал Назарбек. — А как ты хочешь все сразу передать?

— Ты возишь в Москву продукты на ярмарку?

Назарбек кивнул.

— Вот и хорошо. Твое дело — дать машину с шофером… Зарема! — крикнул он в дом. — Принеси фрукты!

Когда жена поставила на стол вазу с персиками, Фархат уже кончил излагать свой план.

— Опасно, — вздохнул осторожный Назарбек. — И трудно!

— Без труда не вытащишь рыбку из пруда, так? — твердо выговаривая русские слова, с усмешкой спросил Фархат.

* * *

Скрипело по кладбищенской дорожке тележное колесо. Замирало, когда возница лениво трогал вожжи и соскакивал на землю, чтобы подобрать мусор. К свисту птиц, к шелесту ветра в листве прибавился новый звук: легко стучали о крышку гроба комья глины.

Один из могильщиков сидел поодаль, прислонившись к стволу дерева. Другой, голый по пояс, в потеках пота на грязной груди, стоял рядом с могилой, опираясь на черенок лопаты, и негромко напутствовал:

— Правой рукой, три раза, пожалуйста…

Мукасей и Глазков стояли по другую сторону могилы. Молча наклонилась и бросила ком пучеглазая толстуха-соседка. За ней шли две пухлые девицы, похожие друг на друга скорбным выражением лиц, одноклассницы Алисы или подруги детства. И тогда по эту сторону могилы остался только один человек: худая как жердь женщина неопределенного возраста, с ссохшимся маленьким личиком, в немыслимом допотопном костюмчике, с черным газовым шарфиком на тощей жилистой шее. Она стояла с закрытыми глазами, сжав на груди детские кулачки, раскачиваясь легонько из стороны в сторону. Могильщики подождали еще чуть-чуть, переглянулись и, поплевав на руки, вонзили сверкающие штыки в рыжую глину.

К воротам кладбища подъехали две машины с заляпанными грязью номерами — «волга» и «жигули». Одновременно открылись дверцы, вылезли человек шесть-семь, среди них блондин, спортсмен и Шпак с огромным синяком в пол-лица. И первое, что блондин увидел, от чего в изумлении поднял брови, был разбитый зад глазковского «москвича».

Приехавшие, разбившись на группки по два-три человека, пошли по дорожке кладбища.

Глазков вдруг напрягся и, не поворачивая головы, толкнул Мукасея в бок. Между деревьями было видно, как за близкой оградой проехала милицейская машина. Мукасей пригнулся и нырнул в кусты. А милицейская машина притормозила у ворот, из нее вышли пожилой майор и женщина, в руках у них были цветы. Машина тут же отъехала, майор и его спутница побрели в другую сторону кладбища.

И тут спрятавшийся за большой плоский памятник Мукасей увидел идущих по дорожке Шпака, блондина и спортсмена. Навстречу им, к выходу, двигались немногие, хоронившие Алису. Последним ковылял Глазков. Вдруг остановилась, в ужасе раскрыв глаза и прижав к груди маленькие кулачки, наркоманка в черном газовом шарфике. А потом Мукасею все закрыла подъехавшая телега.

Тяжело спрыгнул на землю возница в сером халате, потащил за собой вилы, принялся нагружать мусор, собранный в кучу при дороге. Пофыркивала лошадь, отгоняя мух. Прямо над головой у Мукасея пела какая-то птица. Возница боком взгромоздился на телегу, заскрипело колесо. Дорожка была пуста. Мукасей подождал еще немного и осторожно выбрался из кустов. Сделал несколько легких шагов и остановился как вкопанный. Поперек дорожки валялась палка Глазкова.

Самого Глазкова он увидел секундой позже. Тот лежал в проходе между двумя оградами лицом вверх с открытыми глазами. На рубашке с левой стороны проступало красное пятно. Бабочка-капустница порхала над ним и наконец безбоязненно села на щеку. Еще не веря, Мукасей опустился рядом с Глазковым на колени.

В траве блеснула связка ключей, выпавшая у него из кармана. Мукасей поднял ее (ключи легонько звякнули) и только в этот момент понял, что Глазков мертв. Он вскочил на ноги и побежал, из-под подошв его брызгами летели песок и гравий. Он выбежал на площадь перед кладбищенскими воротами и увидел сразу: пропыленный рейсовый автобус, отъезжающий с остановки, в окне которого мелькнула пучеглазая соседка, покосившийся глазковский «москвич» с распоротыми шинами, а больше ничего. Ни «волги», ни «жигулей» не было.

* * *

Повернулся ключ в замке, отъехал изнутри мощный засов, тяжелая стальная дверь осторожно подалась, и Мукасей проник в мастерскую Глазкова. В мастерской было темно, только сквозь высокие подвальные окна проникал далекий отсвет уличных фонарей. Мукасей задвинул засов и замер, прислушиваясь. Потом на цыпочках подошел к оконным проемам и, повозившись немного, поднял металлические жалюзи, закрыл ставни, опустил решетку — все образцы продукции кооператива «Голем».

Было тихо и теперь уже совсем темно. Мукасей долго шарил в темноте, пока не включил маленькую лампочку над верстаком. Огляделся в раздумье. Тихонько выдвинул один ящик с инструментами, другой. Достал ножовку, напильник, поискал на стеллажах, нашел какую-то трубку, зажал ее в тисках, принялся осторожно пилить. Потом он что-то сверлил, обтачивал, даже приваривал какие-то детали небольшим сварочным аппаратом. И, наконец, в руках у него оказалось нечто вроде примитивного арбалета: стальная пластинка наподобие рессоры натягивала стальную проволоку, в ложе из полураспиленной трубки ложилась дюралевая стрела с заостренным наконечником.

Прицелился — стрела с треском вонзилась в дверной косяк, расщепив его надвое. Мукасею пришлось сильно раскачать ее, чтобы вытащить обратно. И тут за окнами прошелестели шины, мазнуло по жалюзи светом фар. Мукасей прыгнул к лампе, погасил ее и замер. Хлопнули на улице дверцы машины. Тишина. Кто-то завозился у двери, примериваясь к замку, но недолго. Снова тишина.

Спортсмен, а с ним еще кто-то поднялись наверх из подвала. Блондин ждал их возле машины.

— Там дверь стальная и замок хитрый, — хмуро доложил спортсмен.

— На хитрый замок надо чем-нибудь с винтом, — хмыкнул блондин, зажигая фонарик. Его луч прошелся по углубленным в ямы подвальным окнам. — Изнутри заперто. Гадом буду, он там! У тебя ведро есть? А шланг?

* * *

Прильнув к щели в жалюзи, Мукасей видел, как темная фигура наклонилась к баку машины, слышал, как ударила струя бензина о дно ведра.

— Тьфу, падла, наглотался! — сказал человек злобно, отплевываясь.

— Хватит, полное, — ответил другой. — Щас он у нас наглотается.

Блондин поднял с земли камень и швырнул его вниз, в окно. Зазвенели стекла.

* * *

Мукасей отпрянул. Он слышал, как льется из ведра бензин в яму, как струйки стекают на подоконник, на пол… До него донеслось: «Если он, сука, там, сейчас выскочит как миленький!» И сверху кинули спичку.

Деревянный пол загорелся сразу. Мукасей вскочил было на верстак, но увидел, что это не спасет его: огонь распространялся быстро, дым лез в горло. Тогда он соскочил и бросился к стеллажу. С огромным трудом отодвинул его сантиметров на десять, потом еще, еще… Протиснулся между ним и стеной, уперся ногами, нажал. Лицо его исказилось от напряжения. И стеллаж медленно накренился, а потом упал, придавив огонь. Но ненадолго. Языки пламени стали прорываться и сквозь него. Зато на открывшейся стене Мукасей увидел забранный решеткой люк вентиляции. Подхватил табуретку, сбил с нее пламя какой-то тряпкой. Не найдя под рукой ничего другого, арбалетом подцепил решетку, нажал, выворотил ее с корнем…

— Плесни-ка еще, — приказал блондин спортсмену.

Тот плеснул. Пламя разгорелось.

— Или он спекся, или там его нет. Делаем ноги.

«Волга» блондина затормозила возле тротуара. Он прихватил сумку с переднего сиденья, запер машину и вошел в подъезд. Насвистывая, взбежал на второй этаж, открыл ключом дверь. Шагнул в комнату и остановился на пороге.

В кресле напротив входа сидел Мукасей, грязный, с лицом, выпачканным сажей, и целился из арбалета прямо блондину в грудь. Распахнутая дверь на балкон объясняла, как он попал в квартиру.

— Не делай никаких движений, которые могут тебе повредить, — сказал Мукасей. — Эта штука пробивает насквозь сорокамиллиметровую доску. Понял?

— Понял, — вяло ответил блондин.

— Молодец. Сними сумку. Положили на пол. Осторожно. Медленно.

Блондин повиновался. Мукасей кивнул в сторону обеденного стола:

— Сядь за стол. Руки положи сверху. Вот так.

* * *

Не спуская с блондина глаз, он обошел его, поднял сумку, вернулся и сел по другую сторону стола. Все время глядя на блондина, расстегнул на сумке «молнию», опрокинул ее над столом. Высыпались несколько пачек денег, штук пять баночек из-под вазелина, портмоне. Мукасей подковырнул крышку одной из баночек, понюхал, покачал головой. Вывернул портмоне. Несколько купюр, мелочь, железнодорожный билет. Мукасей взял билет, рассмотрел его.

— Едешь сегодня в Ташкент?

Блондин дернул плечами: дескать, чего отвечать.

— Один?

— Один. — Он всего на мгновение помедлил с ответом, но Мукасей это промедление уловил. Подтолкнул к нему через стол открытую баночку с опиумом.

— Ешь. — И угрожающе приподнял арбалет.

— Да ты что, рехнулся? Я же сдохну!

— А ты и так сдохнешь, — пообещал Мукасей, направляя арбалет блондину в лоб. — Жри, гадина! За маму… за папу… Ложечку тебе принести? За Алису! За Костю Глазкова, которого ты, гад, зарезал!

— Не резал я никого! — взвизгнул блондин. На лбу у него выступил мелкий пот. — Чего ты хочешь?

— Сколько вас едет? — сжав губы, спросил Мукасей.

— Четверо…

— В одном купе?

— Да… В двух соседних… СВ…

— За этим? — Мукасей показал подбородком на баночки.

Блондин судорожно сглотнул, кивнул.

— А почему на поезде? Почему самолетом не летят? Блондин молчал.

— У них что, оружие? Да? А где у тебя? Встать! — заорал Мукасей, сам поднимаясь. — Встать! Руки за голову!

Блондин медленно вставал, медленно поднимал руки. И вдруг резко рванул край стола, опрокидывая его на Мукасея, сунул руку под мышку, выдернул пистолет. Они выстрелили практически одновременно. Стрела Мукасея вошла блондину в лоб над переносицей. Блондин врезался спиной в сервант, и долго еще сыпались на пол хрустальные рюмки, бокалы, фарфоровые чашки.

…Минут через пятнадцать Мукасей на кухне закончил перевязывать себе руку, зубами перегрыз край бинта, найденного в одном из ящиков. Вернулся в комнату, взял из руки убитого пистолет. Опустился на корточки, нашел железнодорожный билет. Разгладил его аккуратно и положил в карман.

* * *

«Уазик» с председателем колхоза Назарбеком пылил по горной дороге, натужно взбирался на кручу. На повороте он обогнал группу туристов с рюкзаками, те морщились и махали руками, отгоняя поднятую машиной пыль, весело смеялись.

А «уазик» забирался в заоблачные дали и наконец остановился на поляне возле небольшого деревянного домика, из которого навстречу Назарбеку вышли две личности бандитского вида, в застиранных рубахах навыпуск, в тюбетейках, один с карабином в руке. Назарбек поздоровался с ними легким взмахом ладони, они почтительно посторонились, пропуская его в дом.

В это время туристы, которых обогнала машина, остановились на перепутье, выбирая маршрут.

— С той стороны мы не обогнем, — убеждал спутников плечистый парень в кепке с козырьком, — я в прошлом году пробовал: сплошные обрывы, ущелья, тропка узенькая, иногда совсем прерывается. Очень опасно.

— Зато, наверное, красота оттуда… — мечтательно протянула маленькая девушка.

— Что, совсем нет дороги? — поинтересовался второй парень, видимо дружок девушки, судя по тому, как заботливо поправлял он ремни ее рюкзака.

— Да не то чтобы совсем, — пожал плечами первый. — Я ж говорю: очень опасно.

— Юрочка, ну давай попробуем! — загорелась маленькая туристка. — Ну, будет опасно, так вернемся!

— Давай, — согласился Юра и предложил остальным: — Мы с этой стороны, вы с той, встречаемся в долине. Кто позже придет, готовит ужин, заметано?

Они вышли на гребень скалы и вдруг внизу, на дне широкого ущелья, увидели поле с бледно-розовыми цветами.

— Смотри, люди, — удивилась девушка. Она приложила руки ко рту рупором: — Эй, лю-уди-и-и!

* * *

Назарбек дремал в тени на берегу ручейка. Те двое, что встречали его, работали: специальными ножичками собирали в целлофановые пакеты застывшее молочко со стенок коробочек мака. Услышав крик девушки, они, пригнувшись, бросились к кустам и схватились за карабины.

— Стой! — по-узбекски приказал им проснувшийся Назарбек. — Без стрельбы!

Бандиты ловко, цепляясь за кусты, принялись карабкаться вверх по склону.

* * *

Юра, кажется, что-то понял. Он дернул подругу за руку, лицо его напряглось.

— Молчи! — пробормотал он. — А ну, давай отсюда сматываться.

— Что случилось! — тревожно спросила она.

— Потом объясню! — на ходу бросил он.

Они побежали вверх по узкой, еле заметной тропке над кручей, он пропустил ее вперед, поддерживал сзади, помогал. А когда на секунду остановился, прислушиваясь, снизу донесся хруст камней под ногами. А вот и две тени мелькнули между валунами метрах в тридцати ниже.

Парень и девушка выскочили на гребень. Открылся вид на окрестные горы. Далеко внизу можно было различить, как идет по соседнему склону основная группа туристов. Сзади из-за камня показалась голова первого из преследователей.

— Бросай рюкзак! — крикнул парень подруге, кинув в пропасть свой, и, увидев, что она медлит в испуге, стал сдирать у нее с плеч ремень. — Беги, ну же, беги!

Бандиты приближались. Девушка увидела в их руках ножи, ахнула и побежала. Парень поискал глазами, поднял острый камень, сказал:

— Уходите, мы никому ничего не скажем.

Двое молча приближались. Он сжал губы, бросил камень и не попал. Один кинулся ему под ноги, свалил, второй двумя руками, как молотом, ударил по затылку. Парень еще попытался встать, поднялся на четвереньки, но тут же страшный удар ногой отбросил его с гребня, и он покатился вниз в облаке пыли и камней. Тело подпрыгивало на уступах и летело дальше вдоль почти отвесного склона.

Девушка, тяжело дыша, то и дело в ужасе оглядываясь, прыгала с камня на камень. Двое догоняли. Перед ней открылась расщелина метра два шириной. Она остановилась, балансируя на краю, боясь прыгнуть. За валуном показалась голова преследователя, и девушка заплакала. Она прыгнула, не дотянула до края, уцепилась было за кусты, но сорвалась, полетела вниз.

* * *

Услышав далекий грохот, руководитель группы, тот, что был в кепке, тревожно оглянулся. По склону тянулся пылевой след камнепада.

* * *

На вечернем перроне у входа в спальный вагон рядом с проводником стояли трое: подтянутый пожилой мужчина — Виктор Михайлович, спортсмен и еще один, маленький крепыш.

— Две минуты, — нервно сказал Виктор Михайлович, взглянув на часы. — Что-то случилось.

— Дома нет, я два раза ездил, — заметил крепыш. — Но дверь не опечатана.

— Тьфу на тебя! — в сердцах воскликнул Виктор Михайлович.

— Скорый поезд Москва — Ташкент отправляется с третьего пути, — сообщил репродуктор. — Отъезжающих просят занять свои места, провожающих — выйти из вагонов.

— Заходите, — сказал проводник, — сейчас поедем.

* * *

С грохотом ходила под ногами вагонная площадка. Мукасей стоял в темноте в переходе между двумя вагонами и курил, пуская дым к сереющему небу, мелькавшему узкой полосой над головой. Бжих-бах, вжих-бах — зыбкие, как пароходная палуба в шторм, ходили туда-сюда стальные плиты. Чтобы не упасть, Мукасей держался за какой-то шланг.

Хлопнула, как выстрел, дверь в тамбур, держась друг за друга, проскочила, шатаясь, веселая парочка… Снова пушечно хлопнула дверь… В третий раз ее открыли аккуратно. Человек в железнодорожной форме остановился, посветил фонариком. Спросил настороженно:

— Гражданин, из какого вагона? Билет есть у вас?

— А… Да… Вот! — Мукасей достал из кармана билет.

Железнодорожник осветил билет, потом будто невзначай махнул лучом фонаря по лицу Мукасея.

— Пройдите в тамбур. Здесь нельзя стоять.

И, еще раз глянув с подозрением, пошел дальше.

Снова стукнула железная дверь. В переход вошел спортсмен, нагруженный бутылками боржоми. Мукасей отпрянул, успел отвернуться. А спортсмен хлопнул за собой дверью, открыл следующую, попал из межвагонного грохота в относительную тишину, прошел половину вагона — и остановился, пораженный внезапным подозрением. Осторожно поставил бутылки на коврик, повернул обратно. Осторожно открыл дверь в тамбур, еще более осторожно — сперва чуть-чуть, потом шире — дверь в переход. Распахнул настежь — никого.

* * *

Мукасей быстро шел по вагонам, почти бежал. Грохот — стук — ковровая тишина купейного, грохот — стук — свисающие в проход руки плацкартного, грохот — стук… Он едва успевал захлопнуть дверь тамбура, как с противоположной стороны появлялся спортсмен. В последнем вагоне, в последнем тамбуре это должно было кончиться.

Спиной к Мукасею неторопливо шел, вытирая большую лысую голову казенным вафельным полотенцем, толстый человек в пижаме.

— Извините, — сказал Мукасей, протискиваясь мимо него. Толстяк обернулся, прижавшись животом к стенке, пропустил Мукасея, рванул ручку двери и исчез в своем купе. А Мукасей сделал по инерции еще два шага, круто повернулся, прыгнул назад, отодвинул ту же дверь, шагнул через порог, задвинул дверь на место и привалился к ней спиной.

— Здрасьте, — сказал он, изо всех сил стараясь изобразить на лице радость от негаданной встречи. — Не узнали? — При этом он судорожно шарил пальцами у себя за спиной, нащупал рукоятку замка и повернул ее. В купе было полутемно, горел только ночник в изголовье нижней полки. На Мукасея удивленно и испуганно глядел давешний попутчик — «деда». Узнал, заулыбался, лицо его разгладилось. Приложил палец к губам, показав подбородком на спящего внука. Мальчишка лежал, разметав простыни, на соседней полке.

* * *

Спортсмен добрался до двери последнего тамбура и безуспешно дергал запертую дверь.

* * *

— Вот какое горе у нас, — тихо и скорбно рассказывал «деда» Мукасею. — Как приехали, на второй день пес и сбежал. Оглянуться не успели — сбежал, подлец. — «Деда» горестно качал большой головой и повторял: — Такое горе, такое горе… Этот рыдает, — он кивнул на внука, — я сам на валидоле. Даже на ВДНХ не пошли. Лучше в дома сидели, никуда не ездили…

Больше говорить стало не о чем, Мукасей поднялся. Вровень с его головой была пустая верхняя полка. Он похлопал по ней ладонью:

— А тут у вас что, никого?

— Пусто, — отозвался «деда».

— У меня соседи беспокойные, может, я у вас останусь? Не возражаете? А утром с проводником договоримся. А?

* * *

Поезд стоял у ташкентского перрона. Толкаясь чемоданами и сумками, пассажиры выдавливались из дверей, становились толпой, плывущей в направлении здания вокзала. В конце концов Мукасей остался в вагоне один. К нему заглянул проводник:

— Заснул? Приехали…

И начал выгребать из-под столика пустые бутылки. Мукасей неторопливо поднялся, вышел на пустеющую платформу.

* * *

Он стоял под часами на привокзальной площади, когда рядом остановился беленький «запорожец». Из машины выскочил худой смуглокожий молодой человек, бросился к Мукасею. Они обнялись.

— Ну? — напористо спросил Мукасей.

— Я все сделал, как ты велел, — с легким акцентом ответил тот, — чуть не в самое купе к ним влез. Потом проводил до выхода. Понимаешь, их встречали. Красная «шестерка», я номер записал. Не ташкентский номер, такие дела! Они выехали на трассу и ушли от меня, вот так. — Он с досадой взмахнул руками: — Что моя таратайка против них, такие дела!

У Мукасея застыло лицо. Он схватил молодого человека за рукав:

— Сайд, мне надо их догнать, понимаешь?

— Ничего я не понимаю, — пожал плечами Саид. И добавил с обидой: — Как я могу понимать, когда ты ничего не объясняешь, а только звонишь среди ночи, говоришь: «Сайд, сделай так…»

— Мне надо! — крикнул Мукасей так, что прохожие обернулись.

— Не кричи, — сказал Сайд. — Надо так надо. Садись в машину.

* * *

Они стояли на летном поле, вихрь от винтов вертолета рвал куртку на Мукасее, вздувал рубашку Сайда.

— Это свои ребята, афганцы, — перекрикивал шум двигателя Сайд. — Возят наших геологов. Сейчас летят в Бухару. Я договорился, они возьмут тебя с собой.

Мукасей махнул рукой в знак согласия и благодарности и пошел к вертолету.

— Так ты мне объяснишь, что происходит? — заорал ему вслед Сайд.

— Нет!

* * *

— Вон еще красненькая, — сказал пилот, вытягивая руку в направлении шоссе, тонкой нитью петляющего в горах. Вертолет чуть-чуть наклонил свой стеклянный нос и стал снижаться. Мукасей в очередной раз снял с задней стенки кабины тяжелый полевой бинокль. Он вибрировал в руках, изображение прыгало, наконец ему удалось поймать багажник красных «жигулей» и разглядеть номер.

— Они, — пробормотал он. — Они!

И в этот момент Мукасей увидел, как вспыхнули фонари, машина притормозила и, показав мигалкой, что поворачивает, действительно свернула направо, на какую-то боковую грунтовую дорогу, уходящую круто в горы.

— Куда это они? — в изумлении воскликнул Мукасей.

Вертолетчики переглянулись, один из них с сомнением покачал головой, но другой махнул рукой: дескать, давай уж до конца. И вертолет, сделав круг и набирая высоту, двинулся курсом, параллельным красным «жигулям».

* * *

— Куда это мы? — поинтересовался недовольно и подозрительно Виктор Михайлович. Его мотало и подбрасывало на ухабах. За машиной стелился шлейф пыли.

— Маленькая экскурсия, — откликнулся Фархат. — Здесь в горах такие виды… Хочу, чтобы вы знали: у меня от вас секретов нет. Друзья должны доверять друг другу, или я не прав?

Вдруг какие-то белые клочья ударили в лобовое стекло вертолета. Впереди стеной вставала полоса тумана, скрывая склоны гор, а вместе с ними и уходящую вверх грунтовую дорогу, по которой пылил красный автомобиль. Один из пилотов повернулся к Мукасею, удрученно развел руками:

— Придется поворачивать оглобли. Здесь это часто…

Мукасей напряженно думал.

— Можете высадить меня поближе к дороге?

— Если найдем площадку…

Вертолет стал снижаться.

* * *

Фархат вел за собой своих спутников по узкой, едва заметной в траве тропке. Остановились на краю обрыва, поросшего кустарником. Фархат поманил гостей поближе, раздвинул кусты.

— Смотрите!

Дно ущелья представляло собой большую поляну, поросшую фиолетовыми цветами.

— Это только одно поле. И не беспокойтесь, здесь никто, кроме пастухов, не ходит. А пастухи… молчаливые люди. — Фархат усмехнулся.

— И зачем ты нас сюда привез? — поинтересовался Виктор Михайлович.

Фархат тонко улыбнулся.

— В горных районах не все созрело. Чтобы собрать урожай, надо еще дня два. Если бы я вам об этом сказал, вы бы начали нервничать, так? — Он хитро прищурился. — А теперь все увидели своими глазами!

— Восточные хитрости, — недовольно бормотал Виктор Михайлович, когда пробирались по тропе обратно к машине.

* * *

Спрятавшись среди камней, Мукасей наблюдал, как красная «шестерка», поднимая тучу пыли, ползет мимо него вниз с горы. Проводив ее взглядом, он поднялся, отряхнул колени и двинулся по дороге вверх. Мукасей пробирался между скал, шел ущельями вдоль ручьев. Раза два встречал пастухов с отарами овец, но не выходил к ним, а, наоборот, прятался в кустах. Рыл по дорогам в земле какие-то коренья, обрывал с деревьев дикие ягоды. Когда стемнело, он нашел выемку в скале, небольшую пещеру, собрал хворост, развел костер. И заснул рядом, прямо на камнях.

* * *

Утром Мукасей снова пустился в свои поиски. Часа через два он оказался на развилке троп, где откололись тогда от группы парень с девушкой. Поколебавшись, свернул вправо и, пройдя по узкой тропке над обрывом, увидел ущелье, сине-зеленое поле отцветшего мака и людей, хлопотавших вокруг него. Несколько минут он молча рассматривал все это с застывшим, ничего — ни радости, ни злорадства — не выражающим лицом. Рассматривал, будто прикидывал объем работы, которую предстоит сделать. Потом осторожно двинулся по тропе вперед, взобрался повыше и залег среди камней.

Сверху он видел все как на ладони. Возле домика стоял «КамАЗ» с широко раскрытым задним бортом длинного прицепа. Тут же — «уазик» Назарбекова, красные «жигули» Фархата, еще какая-то «волга». Вокруг суетились человек десять. В огромной ступе, выдолбленной из коры целого дерева, двумя бревнами толкли по очереди маковые головки. Затем кокнар ссыпали в большие целлофановые мешки, перевязывали, относили в грузовик. Работа шла полным ходом, и когда солнце стало клониться к верхушкам гор на западе, все кончилось. Люди ушли в дом, предварительно заперев борт «КамАЗа». Наступила тишина.

Солнце припекало, а Мукасею некуда было спрятаться от него. На поляне ничего не происходило, он всматривался вниз до ряби перед глазами, веки его набрякли, губы пересохли, голова клонилась к камням.

В какой-то момент он не выдержал, отключился, а очнувшись, обнаружил, что кругом спустилась ночь.

Внизу один за другим зажигались огоньки фар, урчали моторы. Последним грозно вступил двигатель «КамАЗа». Мукасей вскочил и начал осторожно спускаться вниз.

Он не стал подбираться к поляне, а сразу занял позицию в кустах на изгибе дороги, ведущей вниз. Сначала проехала «волга», потом «уазик». Наконец появилась черепашья голова «КамАЗа». Пока, медленно проходя крутой поворот, он вытягивал свое длинное тело, Мукасей успел забраться между кабиной и кузовом еще до того, как сзади подоспели со своими фарами «жигули». Он ухватился за какую-то трубу, руками уперся спиной в борт, а ногами в стенку кабины. Трясло невероятно, пот заливал глаза, в рот набился песок. Но Мукасей держался. Главное — он ехал.

Уже слегка начало рассветать, зарозовели верхушки гор, когда машины свернули с дороги на большую поляну, окруженную неясно различимыми в полутьме скалами, и одна за другой полукругом остановились. Мукасей спрыгнул и, пригибаясь, отбежал в кусты, укрылся за валуном.

Вскоре на пустынной дороге с противоположной стороны показалась еще одна кавалькада машин. Съехав с дороги, они остановились на приличном расстоянии. У одной из них три раза зажглись, просигналив, фары дальнего света. Три фигуры на фоне сереющего неба приближались со стороны дороги. Две другие вышли им навстречу из глубины поляны.

Виктор Михайлович, маленький крепыш, спортсмен и Фархат с Назарбеком встретились посередине.

— Я смотрю, ваши люди добрались благополучно. С деньгами все в порядке? — улыбчиво, но жестко поинтересовался Фархат.

— В порядке, — заверил его Виктор Михайлович, — Пойдем, покажете, что у вас.

Они подошли к грузовику. Фархат отпер замок, откинул лесенку, зажег фонарь.

— Прошу.

Мукасей совсем близко от себя услышал глухие голоса. Потом вся компания вывалилась наружу.

— Пошли считать деньги, — довольным тоном сказал Виктор Михайлович.

* * *

Как бывает в горах, рассвело почти мгновенно. Уже можно было различить в одной из машин людей, склонившихся над большим чемоданом. Текли минуты.

Водитель «КамАЗа» соскочил на землю, отошел к кустам, расстегнул ширинку. Его напарник открыл дверь, уселся, свесив ноги наружу, облокотившись на спинку сиденья и положив рядом карабин.

Мукасей бесшумно выскочил из укрытия, обогнул борт грузовика. Оглянувшись по сторонам — никто не видит! — проскользнул в кабину. Сел, поджал ноги и пятками с размаху выбросил водителя из машины. Повернул ключ зажигания, двигатель заурчал, бухнул, завелся! «КамАЗ» буксанул поначалу на траве и щебне, потом выскочил на камни и пошел, пошел вылезать на дорогу, размахивая незакрытыми дверями, как будто балансируя руками.

* * *

Фархат в машине поднял голову, зыркнул глазами по сторонам, захлопнул крышку чемодана, дернулся было вон. Но маленький крепыш сунул ему под подбородок дуло:

— Стой, сука!

— Я тут ни при чем, ребята, — забормотал Фархат, — догоняйте его! — Но крепыш, не отрывая от него глаз, медленно протянул руку, потащил к себе чемодан с деньгами.

— Да догоняйте же! — в отчаянии крикнул Фархат.

Замешательство в рядах противника позволило Мукасею оторваться, хотя и не надолго. Вскоре он увидел в зеркало преследователей.

На горной дороге не очень-то обгонишь. Тем более здоровый, как шкаф, лязгающий, громыхающий, забрасывающий на поворотах и ухабах «КамАЗ». Сзади вертелся «жигуленок», совался то справа, то слева. Из него стреляли по колесам, но неудачно: дорога мешала прицелиться. Несколько пуль пробили обшивку заднего борта, а одна вдребезги разнесла правое зеркало заднего вида. Мукасей «полуослеп».

В одном месте дорога расширилась. Скалы справа отступили, обнажив широкую обочину, и «жигуленок», как видно, решился: пользуясь отсутствием зеркала, рванул в щель между крутым, почти отвесным, каменным склоном и «КамАЗом».

Мукасей узнал об этом слишком поздно: когда пять пуль одна за другой пробили правую дверь с той стороны. Одна из них ударила его в правое плечо, другая вдребезги разнесла приборный щиток. Охнув, Мукасей круто вертанул руль вправо. «Жигуленок» понял маневр, резко, с визгом затормозил, но опоздал. Железная стена «КамАЗа» притерла его к скале, заскрежетал металл, словно в гонках по вертикали. А когда «КамАЗ» ушел вперед, «жигуль» упал на крышу, перевернувшись еще раз, и так остался лежать посреди дороги.

И вдруг перед лобовым стеклом грузовика мелькнул знак «Дорожные работы», потом «Тупик», затем справа возникли какие-то строительные машины. «КамАЗ» влетел на горочку, и перед ним открылся зев подземного тоннеля с хилой полосатой деревянной заслонкой посередине. Снеся эту заслонку, Мукасей влетел внутрь, врубил фары и затормозил юзом. Впереди была куча камней, то ли завал, то ли недостроенный тоннель.

Не выключая двигатель, он подхватил карабин, оставленный водителем, выскочил из машины, бросился к выходу из тоннеля. И как раз вовремя: на горке показалась первая машина. Мукасей выпустил в нее несколько пуль, почти не целясь, и спрятался в темноту.

Пули Мукасея пробили лобовое стекло «волги», но не причинили вреда пассажирам.

Машина затормозила и задом быстро отъехала в непростреливаемую зону. Под прикрытием асфальтоукладчика бандиты собрались вместе.

— Я знаю эту дорогу, — со злым торжеством сказал Фархат. — Там тупик, теперь он от нас никуда не денется.

— Идиот, — отбросив дипломатию, процедил сквозь зубы Виктор Михайлович. — Он-то не денется, а нам здесь что, ночевать? У него там грузовик, который стоит два миллиона!

— Давайте, что ли, попробуем все вместе, — предложил маленький крепыш.

Подобравшись к краю простреливаемой полосы, они разом открыли огонь из всех пистолетов и ружей по черной дыре тоннеля. Мукасей еле успел упасть на землю, перекатиться за бордюрный камень, брошенный у входа. Пули свистели над его головой, щелкали о каменные стены. Одна пробила заднее колесо грузовика, и он с шипением осел набок.

Пальба прекратилась. Мукасей приподнял голову. Маленькие фигурки перебегали внизу от валуна к валуну. Он прицелился, выстрелил два раза. Одну фигурку подбросило, другая покатилась по траве.

— Нет, так не пойдет, — сказал Виктор Михайлович. — Погодите, я попробую с ним поговорить.

Пригибаясь, он подобрался поближе и укрылся за колесом катка.

— Эй! — закричал он, надсаживаясь. — Вы меня слышите? Не стреляйте! Есть предложение!

Мукасей замер в своей полутьме с карабином в руке. Другой рукой он прикрывал рану на плече — из-под пальцев сочилась кровь.

— Чего надо? — наконец крикнул он.

— Там тупик! — заорал Виктор Михайлович. — Тебе оттуда не вылезти! Но ты нам не нужен, нам нужен грузовик! Понял? Уходи, мы тебя не тронем!

— Ну да, конечно, — пробормотал себе под нос Мукасей и крикнул: — Какие гарантии?

Виктор Михайлович задумался. Потом проорал:

— Мы отъедем вниз метров на триста, а ты уходи в горы!

Мукасей стоял, прижавшись к холодной стене.

— Дайте подумать!

— Сколько?

— Полчаса!

— Думай пятнадцать минут, потом опять начнем стрелять!

Мукасей добежал до кабины, на малом ходу подогнал «КамАЗ» задом поближе к выходу. Поднял водительское сиденье, нашел там топорик, расковырял им задний борт, открыл створки, залез внутрь. В свете, идущем снаружи, были видны тюки с кокнаром, рядом стояли два ящика с опиумом. Мукасей постоял секунду, потом рубанул с размаху топором по одному из тюков. Посыпался порошок. Он рубанул еще раз, еще, еще. Когда все мешки были истерзаны, он выпрыгнул наружу, принес из кабины ведро, подскочил к баку с горючим, ударил топором. В пробоину полилось. Он бегал от бака к дверям кузова и обратно, выплескивая горючее, торопясь, обливаясь. Снизу послышался голос Виктора Михайловича:

— Ну что, надумал?

— Сейчас! — крикнул он. — Сейчас!

Мукасей зажег спичку, сунул ее в коробок, там вспыхнуло. Он спрятался за борт и сбоку кинул коробок в кузов. Мощное пламя полыхнуло оттуда. Мукасей бросился в кабину.

…Из черной дыры тоннеля выползло огнедышащее чудовище. Оно задом катилось вниз по дороге, быстро добралось до сгрудившихся машин и стало наползать на них. Зацепило, поволокло за собой, на ходу извергая огонь, сметая все на пути в пропасть.

― ВСЕ КОЛЕСА ―

Всему виной злой рок и Колька Мотыльков по прозвищу Николай Нидвораевич. О Кольке разговор особый, а насчет злого рока судите сами: слыханное ли это дело, чтобы генерала милиции искусал кот, и его пришлось госпитализировать? Не кота, разумеется, а генерала.

Но случилось именно так, как случилось, а вполне возможно, должно было случиться. И совершенно неожиданно для себя я оказался не у дел, ибо заранее отменил в тот день все встречи ради возможности взять интервью у крупного начальника из управления по борьбе с организованной преступностью, который (но это, к сожалению, выяснилось чересчур поздно) вышел из строя, потому что не смог одолеть мелкое домашнее животное. Позвонив в редакцию, чтобы сообщить о конфузе, я предложил, правда, в виде паллиатива взять интервью у кота, в неравной схватке победившего борца с мафией, тем более, что сам собой просился заголовок «СТРАШНЕЕ КОШКИ ЗВЕРЯ НЕТ», однако, понимания не встретил. Мне было предложено оставить свои идиотские шуточки и заняться чем-нибудь созидательным. Но тут, как на грех, во мне взыграл дух противоречия, и я поступил прямо противоположным образом, отправившись в «Ракушку» выпить пива с солеными сушками, где и встретил Кольку. Диалектика учит нас, что случайность — всего лишь не разъясненная по причине недостаточной информированности закономерность, но, Убей Бог, я не могу найти ни прямой, ни даже косой связи между озверевшим милицейским котом и тем, что три дня спустя в самолете, летящем по маршруту Москва — Кёльн-Бонн, я двигался навстречу неведомой судьбе со скоростью восемьсот километров в час.

— Всё колёса, — сказал Колька Мотыльков, когда после третьей кружки от общих знакомых вообще мы перешли конкретно к знакомым женщинам, а от них, естественно, к автомобилям. А о чем еще могут говорить два подвыпивших, не видевшихся года три мужика?

Короче, черт дернул меня за язык рассказать Кольке и про то, что я давно хочу хорошую импортную тачку, лучше всего, немецкую, и про то, что денег у меня негусто, а цены кусаются, и про то, что покупать иностранную машину страшновато, потому что много ворованных и можно влипнуть ни за что ни про что, а Колька в ответ махнул рукой и сказал, что всё колёса. Что есть у него на примете фирма, честная и недорогая, а главное, многократно проверенная, которая эти мои проблемы решит враз и с полной гарантией качества.

И я поверил. Ибо Колька Мотыльков, вечный бездельник, порхающий, пардон за каламбур, от жены к жене и плодящий в процессе своих перелетов только детей да долги (за что и получил свое прозвище), славился с незапамятных времен одним неизбывным качеством; он знал в этом городе все ходы и выходы, умудрялся первым оказаться на любой распродаже, всегда находился в курсе, где и чего можно оторвать по дешевке.

— Всё колёса, — легко махнул рукой Николай Нидвораевич, и в результате этой легкости я сентябрьским вечером нечувствительно оказался на берегу Рейна в древнем немецком городе Кёльне, благополучном и добропорядочном до такой непривычной русскому человеку степени, что аж скулы сводит.

В аэропорту, как и было обещано, меня встречали. Маленький вертлявый человечек с мучнисто-лиловым лицом, напоминающий червяка-опарыша, на которых так любят удить окуньков и подлещиков наши рыболовы, стоял перед паспортным контролем с огромным, как праздничная хоругвь, плакатом, на котором аршинной кириллицей было выведено: «ИГОРЬ МАКСИМОВ». Едва моя личность оказалась им идентифицирована, он немедленно свернул свое дацзыбао, сунул его аккуратно в ближайшую урну, подхватил мой багаж, и уже через пару минут небольшой «фольксваген-гольф» нес нас по безухабистым немецким дорогам.

Вообще все шло удивительно гладко, начиная с того самого момента, как я переступил порог рекомендованной Колькой фирмы под названием «Автомиг». Навстречу мне из-за стола поднялся мужчина чрезвычайно куртуазной наружности, парикмахерский красавец с широкой, как гаражные ворота, дружелюбной улыбкой, который действительно быстро и ловко, а главное, в положительном смысле ответил на все мои вопросы. «Ауди-80»? В отличном состоянии? Без скрученного спидометра? И чтоб подешевле? Нет проблем! Все в нашей власти! Фирма организует мне визу в Германию, авиабилет по самому низкому тарифу, бесплатное проживание в Кёльне на частной квартире и последнее — по счету, но не по значению! — поиск автомобиля в маленьких городках и деревушках, где они, уж поверьте опыту, дешевле грибов. И каков же гонорар фирмы за услуги? Сущие пустяки: пятьсот немецких марок.

Практически полностью удовлетворенный и умиротворенный, я уже на всякий случай заикнулся, как насчет юридической «чистоты»? Мне ли, написавшему в свое время целую серию материалов об автомобильной контрабанде, было не знать, сколько ворованных машин выбрасывается на рынок! Тогда удалось выйти на одного из крупных подпольных дилеров по кличке Леха Берем-и-едем, с которым мы потом почти что сдружились, и который, само собой, на условиях полной конфиденциальности, рассказал о своем бизнесе массу изумительных историй. В частности, оказывается, не только у нас, но и в Германии, Бельгии и Других сопредельных странах встречаются, и не так уж редко, любители не продавать наскучивший автомобиль, а за определенную мзду просто передать перед отъездом в отпуск или командировку кое-кому ключи, чтобы пару-тройку недель спустя заявить в полицию о «пропаже», после чего получить страховку.

В ответ парикмахерский, хоть и казалось, что это попросту невозможно, улыбнулся еще шире и еще дружелюбней. Вы будете покупать машину исключительно у непосредственного продавца, процедура оформляется в полиции, можно полностью перестать об этом беспокоиться!

И я перестал. Должен честно признаться: я полностью перестал беспокоиться, хотя теперь, оглядываясь назад, отчетливо понимаю, что по меньшей мере одна вещь должна была меня насторожить — но не насторожила. Я начисто забыл в тот момент, что в подобных случаях говаривал мой дед, проживший долгую многоопытную жизнь, восемнадцать лет из которой прошли в сталинских лагерях. Он любил повторять: «Дешевая рыбка — поганая юшка». И еще: «Бесплатный сыр бывает только в мышеловках».

Опарыш действительно оказался нашим, русским червячком, болтливым выходцем из нечерноземной полосы по имени Гена. Всю дорогу от аэропорта он развлекал меня разнообразными сведениями из жизни приютившей его страны.

— Цирлих-манирлих у них тут очень развит, — говорил он, презрительно оттопыривая нижнюю губу. — После девяти вечера не то, что в гости зайти, даже позвонить неприлично. А на чистоте просто помешаны: тротуары шампунем моют, бумажку на улице кинешь — плати деньги. И еще стукачи они прирожденные. Нарушишь правила, он увидит — и на ближайшем посту стукнет, хоть он, сука, такой же простой водила, как и ты! Я тут как-то раз проскочил съезд, аусганг по-ихнему, ну и сдал задом по трассе, по автобану, стало быть, метров двести, так тут же, сволочи, заложили. И ты не поверишь: судили меня по ихнему стуку, права отобрали, штраф огромадный назначили, чуть в тюрьму не упекли! Зато, что хорошо, обманывать у них не принято: если говорят тебе, что машина не битая, значит, так оно и есть, к бабке не ходи. И спидометр не скручивают. — Он смачно сплюнул в окно и закончил обзор неожиданным выводом: — Одним словом, неметчина.

Домик, куда меня привезли, был, словно игрушка. Красная черепица, резные карнизы и балкончики, подоконники в бегониях. Но больше всего поразили окна первого этажа, огромные, как магазинные витрины, и стеклянная входная дверь. Совсем, что ли, у них тут нет преступности? Сам хозяин, объяснил Опарыш, в отсутствии, уехал по делам в Амстердам и должен вернуться сегодня вечером или завтра утром. Зато нам навстречу вышла хозяйка, фрау Циммер, тощая женщина с длинным носом и заметными усиками, похожая благодаря этому на мушкетера. Она приветствовала нас радушной улыбкой и произнесла какую-то длинную фразу по-немецки, которую мой гид коротко перевел:

— Проходим, твои апартаменты наверху.

— Гутен таг, — поделился и я своими лингвистическими познаниями, исчерпав таким образом словесный запас примерно на две трети. После чего, закончив обмен любезностями, мы по скрипучей деревянной лестнице поднялись на второй этаж.

Предназначенная мне комната располагалась, судя по скошенному потолку, под самой крышей. В ней стояла железная кровать с трогательными шишечками, старый дубовый комод и пара стульев: комфорт минимальный, но вполне достаточный, чтобы прожить два-три дня. Все время, что я распаковывал сумку, Опарыш бесцеремонно торчал в дверях, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Пока не стемнело, объяснил он, надо ехать по салонам и стоянкам, чтобы я определился хотя бы приблизительно, что мне нужно. А уж завтра, когда вернется герр Циммер, отправимся за город — искать хорошее и дешевое.

До самого вечера мы с ним мотались по городу, осмотрели десятки машин, к которым приценивались, принюхивались, приглядывались и даже, если так можно выразиться, прищупывались, так что к ночи, когда пришла пора возвращаться домой, я, по выражению Опарыша, определился: мне действительно хочется «ауди-80», как ее здесь называют, «бочку», не старше пяти лет, желательно с люком и сервоусилением руля. На большее моя фантазия, удерживаемая в жесткой узде моими финансами, была не способна. Это при том, что практически все увиденное за день оказывалось для меня не по карману, и оставалось лишь уповать на обещанную мне фирмой деревенскую дешевизну.

Уставший и слегка обалдевший от всех этих перелетов, поездок и впечатлений, я уже было собрался на свой чердак, чтобы завалиться спать, но был приглашен к ужину и пренебречь не посмел. За столом в гостиной, тоже с окном во всю стену, выходящим в сад, нас оказалось четверо: кроме хозяйки, меня и Опарыша, на дальнем краю примостилось ссутулившись субтильное юное существо в огромном не по росту черном бесформенном свитере, надо полагать, фройлен Циммер. Во время еды инфанта ни разу не подняла лица от тарелки, предоставляя сотрапезникам лицезреть лишь не слишком аккуратно причесанную макушку. Вяло поковыряв вилкой жаркое, она вскоре нас покинула, дробно протопав в свою комнату по лестнице сначала вверх, потом вниз, и уже перед выходом из дома что-то буркнув на прощанье матери. Та в ответ разразилась короткой, но энергической тирадой, на которую, впрочем, реакции не последовало, если не считать донесшегося с улицы звука стремительно удаляющегося мотоциклетного мотора. Я вопросительно глянул на Опарыша, он пожал плечами и нехотя перевел:

— Линда сказала, что идет на дискотеку, мамаша обозвала ее дрянью. Нормальный ход, семейные разборки, как у всех.

Ужин уже близился к завершению, когда во дворе снова заурчал двигатель, на этот раз автомобильный, и в доме появился, наконец, хозяин. Герр Циммер был крупноблочный и громогласный мужчина. Все у него было большое, даже слегка преувеличенное: мясистый пористый нос, широкие хрящеватые уши, голова с хорошее ведро и выпирающий из-под жилетки мощный живот, который был бы, вероятно, высоко оценен любителями японской борьбой сумо. Приехал он не один, а с сопровождающим, и этот сопровождающий сразу мне не приглянулся. Сбитый грубо, но крепко и надежно, как строительные козлы, стриженный наголо, с холодными рыбьими глазами, своим экстерьером он до боли напоминал лучшие экземпляры нашей отечественной люберецкой или, к примеру, солнцевской породы, именуемые не только в их среде, но и в широких народных массах по отдельности «пацанами», а собирательно «братвой».

Впрочем, мне недолго пришлось рефлексировать по этому поводу, потому что фрау Циммер принялась с новой энергией метать на стол тарелки с едой, среди которых поя вилась также и бутылочка местной водки, которую весьма лестно охарактеризовал мой гид. Водочка действительно оказалась недурна, хозяйка любезно предложила еще жаркого, я не отказался. Мы повторили, потом еще раз и еще, откупорили следующую, после чего даже подозрительная люберецкая рожа показалась гораздо более домашней и милой. Герр Циммер поднимал рюмку и фельдфебельским голосом командовал: «Прост!» — а мы с удовольствием ему подчинялись. Потом я научил их чокаться, с помощью переводчика попытавшись объяснить происхождение этого старинного обычая.

В древности, рассказывал я уже слегка заплетающимся языком, удельные русские князья, собираясь на пиры, очень боялись быть отравленными коварным соседом, поэтому перед тем, как пригубить чаши, сдвигали их друг с другом, плеская одновременно часть своего вина соседу. Таким образом, чоканье стало выражением отсутствия дурных намерений.

— Вы, — тыкал я нетвердым пальцем в грудь немецкой стороны, — не желаете мне зла. Я, — тут мой палец описывал полукруг и упирался в мою грудь, — не желаю зла вам. За это надо чокнуться и выпить. Ферштейн?

Не знаю уж, чего им там напереводил мой Опарыш — как всякое беспозвоночное, он оказался плохо восприимчив к алкоголю и поплыл раньше всех. Но, выслушав мою историческую справку в его переложении, герр Циммер с серьезным видом аккуратнейшим образом перелил половину своей рюмки в мою и произнес новый тост, который мне удалось перевести самостоятельно: «Фройндшафт!»

«Фройндшафт!» — охотно поддержал его бритый любер, и даже Опарыш из последних сил пискнул: «За дружбу!» — после чего окончательно вырубился. Оставшись без толмача, мы, однако, не растерялись и откупорили третью бутылочку, которая была опорожнена под весьма оживленную и полную взаимопонимания беседу, содержание которой, правда, из памяти почему-то ускользнуло. Запомнилось лишь, что несколько раз за вечер я пытался растолкать Опарыша, тряся его за плечи и крича в самое ухо: «Какой, к черту, цирлих-манирлих, нормальные русские мужики!» — но он не реагировал.

Разошлись мы в третьем часу. Подъем по крутой лестнице наверх показался мне более сложным, чем давеча днем, но я справился. Потом некоторой концентрации умственных усилий потребовало обнаружение спрятавшихся на самое дно сумки туалетных принадлежностей, однако в целом я был молодец. Надеюсь, таковым я и оставался, когда, почистив на ночь зубы, вышел из ванной и в конце коридора увидел Линду.

Собственно, сначала я и не понял, что это она. Навстречу мне легкой танцующей поступью шла молодая богиня. Тонкая шелковая блузка была наполовину расстегнута, открывая глазу некие налившиеся восковой спелостью ничем не скованные округлые плоды, короткая черная кожаная юбка подчеркивала белизну длинных ног, но главное было — лицо. Сперва мне показалось, что, глядя на меня в упор, Линда улыбается, но тут же я осознал, что здесь нужны другие слова: она лучилась. Растрепанные волосы обрамляли ослепительно красивое, точнее, одухотворенное какой-то неземной красотой лицо, словно подсвеченное изнутри, как волшебный фонарь. Не сводя с меня широко распахнутых глаз, девушка приближалась ко мне, застывшему, как истукан — голый по пояс истукан, с дурацким вафельным полотенцем отечественного производства на шее. Прошли мгновения, а может, вечность, и она оказалась совсем рядом со мной, нет, вплотную ко мне настолько, что теперь я видел перед собой только бездонные колодцы ее зрачков. Линда подняла руку, и я ощутил на щеке прикосновение ее пальцев. Потом ладонь скользнула вниз по моей груди, задержалась, вызвав короткий сбой дыхания, в районе левого соска и наконец остановилась наживете. Я почувствовал, как там, под нею, все во мне сладко переворачивается, и дощатый пол слегка поплыл из-под ног куда-то в бок, и тусклый плафончик на шнуре под потолком утратил вдруг вертикальность, — а на меня окончательно наехали, навалились огромные черные зрачки, и мягкие солоноватые губы так требовательно соединились с моими губами, что я, наверное, на какое-то время утратил контроль за происходящим и о дальнейшем либо помню урывками, либо только догадываюсь. Как мы оказались в моей комнате, как сорвали с себя остатки одежды, в памяти не сохранилось. Зато осталось в ней, как извиваясь, закидывая голову, билась, будто хотела вырваться из моих рук, Линда. А еще ее лицо с закрытыми глазами и закушенной от сладкой муки губой. Но больше всего почему-то — немилосердный скрип давно, видимо, отвыкшей от такого обращения кровати.

Потом был перерыв. Так и не сказав друг другу ни единого слова, мы, остывая, тихо лежали рядышком. Линда вдруг неслышно соскочила на пол, в призрачном свете заоконного фонаря я видел ее силуэт, склонившийся над разбросанной по полу одеждой. Через полминуты она снова скользнула ко мне под руку, прижалась щекой к плечу, вытянула вперед кулачок, приложила к моему рту ладошку, и я неожиданно почувствовал на языке маленький кружок таблетки с легким кислящим привкусом. Надо все-таки еще раз напомнить, что я был к этому моменту, с одной стороны, сильно нетрезв, с другой, по понятным причинам довольно расслаблен. К тому же таблетка почти мгновенно истаяла во рту, и все, что мне осталось, это собрать воедино все свои лингвистические познания и впервые за ночь произнести:

— Вас из дас?

Она в ответ засмеялась, зашлась бархатистым колокольчиком, и прошептала мне на ухо несколько фраз по-немецки, из которых я уловил только одно известное мне слово: экстази.

Экстази, экстази. Легендарный молодежный наркотик. Говорят, что после него можно целую ночь без устали дрыгаться на дискотеке, что секс с ним — что-то невероятное, и еще много всякого про него говорят. Например, что при передозировке наступают депрессия, вялость, апатия, отвращение к жизни. Что иногда это приводит к самоубийству. Впрочем, одна таблетка явно не угрожала моей жизни, и даже, раз так случилось, интересно было попробовать, но возраст и профессия склоняли к морализму, и я осуждающе спросил:

— И давно ты сидишь «на колёсах»?

Она что-то ласково прощебетала по-своему. Я ничего не понял, но с надеждой, что она уловит если не смысл, то хотя бы интонацию, строго объяснил, стараясь артикулировать внятно:

— У нас таблетки называются «колёса». «Колёса» — плохо, очень плохо. Очень вредно.

Но тут она прижалась губами к моему уху, я почувствовал, как тонкий влажный язычок нежно исследует изгибы моей ушной раковины, в то время, как руки ее не менее активно занялись другими частями моего тела, и понял, что стремительно утрачиваю интерес к роли отстраненного воспитателя подрастающего поколения.

Видно, кое-что из того, что болтают про экстази, соответствует истине. Потому что до сих пор мне трудно отличить, что из происходившего со мной потом было сном, что явью: то я видел разметавшиеся по подушке волосы Линды где-то далеко-далеко внизу, словно смотрел с вершины горы, то наоборот, ее ставшие огромными груди с черными сосками колыхались высоко в небе надо мной, как громадные дирижабли, а в какой-то момент показалось, что наши тела и вовсе пропали, повисли во тьме и безвременье, словно спящие в ночной воде рыбы…

Когда на рассвете я открыл глаза, рядом никого не было. За дверью кто-то сопел, кашлял и, как мне показалось спросонья, скребся по-собачьи. Потом она отворилась, и на пороге возник Опарыш, сизый, как исподнее. Впрочем, я, наверное, выглядел не лучше. Во рту было гадостно, жгло глаза и ломило во всем теле. Но труба звала: герр Циммер через своего посланца извещал, что не терял времени даром и сутра уже вызвонил подходящую мне по всем параметрам машину в местечке по названием Зульпих или Зюльпих, я не разобрал. Тяжело скрипя, как несмазанная лебедка, я выволок себя сначала из постели, потом из комнаты, дотащил до ванной и, наконец, осторожно, как контейнер с нарисованной на боку рюмкой, опустил свое переполненное страданием тело на первый этаж, где чашка крепкого кофе и стакан апельсинового сока слегка скрасили мой слишком мрачный взгляд на окружающую действительность.

День оказался наполнен суетой и множеством мелких, последовательно вытекающих друг из друга событий, в которых мне принадлежала роль не намного большая, чем «болвану» при игре в преферанс. Единственным требующим выражения моей осмысленной воли действием стало одобрение покупаемой машины. Хозяин, малоулыбчивый и немногословный толстяк, только и делал, что отвечал на вопросы герра Циммера короткими, как карканье, «да» и «нет». Опарыш переводил, и из его переводов вырисовывалось, что кобылка действительно обладает всеми заявленными мною статями и при этом весьма недорога. Одно обстоятельство едва не омрачило мне новое приобретение: номер у автомобиля оказался 0666 — «число зверя», а я, будучи человеком хоть и не слишком суеверным, все-таки с некоторой тревогой отношусь к разного рода дурным приметам. Но в конце концов рациональное начало взяло верх, и я пинком выставил свои опасения за скобки реальной жизни. А зря. Уже много позже, так сказать, на лестнице, задним умом вспоминая всю эту историю с начала до конца, я вынужден был признать, что, хотя, конечно, неоновые письмена на стенке передо мной не загорались, да и своего пророка Даниила под рукой не случилось, судьба по крайней мере трижды делала мне весьма прозрачные намеки. Первым было наличие в названии снарядившей меня в путь фирмы слова «миг»: откровенное свидетельство зыбкости и непостоянства. Вторым, безусловно, был похожий на наживку для глупых рыбок гид Гена, и теперь вот неприятное число. Но я не внял — ни каждому в отдельности, ни всей совокупности этих предупреждений, и теперь события катились к своему логическому завершению. Катились уже, к сожалению, на колёсах приобретенного на мои кровные Денежки автомобиля.

Всякого рода оформления и регистрации заняли время почти до темноты. Наконец, мы добрались до дома, загнали мою «ауди» в гараж рядом с хозяйским «мерседесом», и, учитывая, как я провел ночь, к этому моменту сил у меня осталось ровно настолько, чтобы взобраться по крутой лестнице из подвала в гостиную и не уснуть за ужином с вилкой в руках. Даже то, что моя Линдочка находится где-то рядом, не вызывало сильных чувств — так я умотался. Чего, похоже, нельзя было сказать о ней: во всяком случае, если судить по доносящимся в гостиную звукам, у нее сохранились силы для полноценного скандала с родителями. Ее голоса почти не было слышно, только какое-то невнятное, но упорное бубнение, зато визгливые модуляции фрау Циммер и похожие на обвал в горах фельдфебельские раскаты герра Циммера свидетельствовали об очередном сражении в нескончаемой педагогической войне. На этот раз я не просил Опарыша переводить, но он сам, не отрываясь от тарелки, со скучным видом прокомментировал:

— Линда опять куда-то собралась, просит денег. Папаша не дает, требует, чтоб сидела дома, а мамаша обзывает ее шлюхой. Нормальный ход, все, как у всех.

Конфликт поколений разрешился грохотом злобно взревевшего под окнами мотоцикла, из чего можно было сделать вывод, что стороны остались при своих. Таким образом, в этой реальности у меня на сегодня не осталось решительно никаких интересов, и я, простите за высокопарный штиль, с наслаждением отправился в царство Морфея, думая лишь о том, что завтра мне предстоит долгая и трудная дорога домой. Но я и вообразить себе не мог, насколько долгой, а главное, насколько трудной она будет.

Человек предполагает, а кто-то там за него располагает. Я хорошо себе представляю Парку, ответственную за нить моей жизни, щуплую девчонку с впалой чахоточной грудью, с серым от въевшейся хлопковой пыли лицом, оглохшую от непрерывного стрекота прядильных машин. Верная славным гагановским традициям, она мечется между станками, то тут, то там связывая задубевшими на кончиках пальцами рвущиеся нити. Но вышневолоцкий хлопчатобумажный комбинат — это вам не брабантская мануфактура, здесь ОТК снисходительно смотрит на узелки и перекрутки, авось сойдет. И сходит. И трещит по швам полотно, и рвется, где тонко, и лицо нежданно-негаданно оборачивается изнанкой…

Среди ночи меня разбудило тарахтение мотоциклетного мотора под окном. Светящийся циферблат часов показывал половину второго ночи, но я ощущал себя выспавшимся и полным сил. Минут пять-шесть я лежал с бьющимся сердцем, сладко томясь и прислушиваясь к малейшим звукам. Но звуков не было, и я, как распоследний похотливый весенний котяра, бесшумно слез с кровати, натянул штаны и на цыпочках вышел из комнаты. В коридоре стояла тьма египетская, но я по стеночке ощупью добрался до двери в Линдину комнату. Постоял немного, раскачиваясь на носках и ловя малейшие шорохи, но ничего не уловил и тихонько потянул на себя дверную ручку.

В комнате никого не было. При свете горящего в саду фонаря, я различил пустую застеленную кровать с каким-то игрушечным зверьком на подушке. Приблизившись, я увидел, что это плюшевый заяц. Еще одного зайца размером поменьше я нашел на прикроватной тумбочке рядом с ночником, а оглядевшись, обнаружил, что светелка моей вчерашней коханочки буквально набита этими травоядными: зайцы фарфоровые, глиняные, матерчатые и деревянные украшали письменный стол, полки и подоконники, а один громадный, как боксерская груша, почти в человеческий рост грызун из белого синтетического меха занимал целый угол. Тихонько ретировавшись обратно в коридор, я остановился в раздумье. В конце концов, когда глаза окончательно привыкли к темноте, мне удалось определить, что впереди имеет место очень слабый, рассеянный источник света, идущий откуда-то снизу, со стороны спускающейся в гостиную лестницы. Следуя этому путеводному знаку, я, мараясь не только не скрипеть, но и не дышать, сполз на первый этаж и там понял, что Линда, наверное, задержалась в гараже: за приоткрытой дверью в подвал горело электричество. С бездумием всякого влекомого инстинктами кобеля я ринулся вперед, и с верхней лестничной площадки мне разом открылась картина, содержание которой было абсолютно ясным, но разум отказывался воспринимать ее смысл.

Обе моих возлюбленных — девочка Линдочка и «бочечка» «ауди» находились сейчас в трогательном единении. Все дверцы машины были распахнуты, а у одной, левой задней, оказалась снята внутренняя обшивка, и в обнажившихся внутренностях виднелись уложенные по-немецки аккуратными штабельками прозрачные полиэтиленовые пакеты, наполненные белыми таблетками. Линда сидела рядом на корточках с одним из таких пакетов в руках. Когда негнущиеся ноги кое-как спустили меня вниз, она обернулась на звук моих шагов, и я увидел перед собой перекошенное диким страхом личико уродливой карлицы. Из-под жестких и мертвых, словно пакля, волос, на меня в упор смотрели маленькие красные глазки с черными иголками зрачков, воспаленные и злые, как москитные укусы.

Сказать, что я стоял над ней оглушенный или потерянный — значит ничего не сказать. Описать мои чувства в тот момент одним словом невозможно прежде всего потому, что чувств, собственно говоря, не было. Они не прослушивались, как пульс у покойника. Зато мысли имелись, холодные и отстраненные, словно понятые во время обыска. Вон оно что. Дешевая рыбка.

Таких, как я, дураков используют наркокурьерами втемную. Задержат на таможне — буду доказывать, что я не верблюд. Лет десять. Не задержат… Интересно, какая мне уготована судьба? После переезда границы просто отнимут машину или все-таки убьют, чтоб совсем концы в воду? Поганая юшка.

Я посмотрел на Линду. Вид у нее был безнадежно затравленный. Заяц. Угодивший в силки заяц, только не игрушечный, а живой и совершенно несчастный.

Мысли холодными волнами перекатывались с одного на другое. Амстердам. Самые дешевые наркотики в Европе. А в России — самые дорогие. Вот почему он приехал из Амстердама. И этот люберецкий бугай, конечно, сопровождал его в дороге с грузом… Она, разумеется, знала. Дети всегда все знают. Лучше бы папаша дал ей давеча денег. Она б, может, не полезла сюда. И я бы ничего не узнал. А теперь я тоже попал в капкан.

Дед. Почему я забыл про деда? Бесплатный сыр. Хлоп! Щелк! Больно и обидно до смерти. Мышеловка.

Во взгляде Линды больше не было ни злобы, ни даже страха. Только бесконечное отчаяние и безумная мольба.

«Отец убьет меня, если узнает», — говорили ее набухающие слезами глаза.

«Про тебя еще не известно, — также молча отвечал я ей. — А вот меня-то наверняка».

«Ты ему не скажешь?» — умоляла она.

«Сумасшедших нет», — уверял я.

«Но что же нам делать?» — дрожащим подбородком и трясущимися щеками спрашивала она.

— Отвертка есть? — спросил я вслух, протягивая руку. И она меня поняла!

Больше не перемолвившись ни одним словом, дружно сопя и посильно помогая друг другу, мы установили на место обшивку, закрыли машину, погасили свет, и через пять минут каждый из нас был в своей комнате. Не знаю, как она, а я в ту ночь даже не пробовал уснуть до самого рассвета.

Утром все, кроме Линды, вышли на крыльцо проводить меня в дорогу. В последний путь, вертелось почему-то в голове. Герр Циммер, выставляя вперед грозный живот, как форштевень боевого галеона, торжественно вручил мне карту, где с присущей его нации педантичностью красным фломастером уже был прочерчен мой маршрут через всю Германию и Польшу вплоть до белорусской границы. Фрау Циммер с застенчивой улыбкой преподнесла завернутые в вощеную бумагу домашние сандвичи. Бурмалиновый в крапинку, как школьная промокашка, Опарыш долго и прочувствованно жал руку, советовал не увлекаться скоростью, ехать осторожно. Если б я по-прежнему думал, что весь этот сервис всего за пятьсот марок, ей-богу, прослезился бы! Но теперь удалось сдержаться. Отъезжая от дома, я уже перед поворотом в конце улицы посмотрел в зеркало и обнаружил, что все трое так и стоят, глядя мне вслед. Мне были понятны их волнения.

Бессонный остаток ночи накануне отъезда я провел в тяжких раздумьях. Варианты моих возможных действий возникали и лопались, как пузыри от идущего на дно утопленника. Чем больше я думал, тем меньше было надежд на благополучный исход. Клин всюду — куда ни кинь. Выбраться потихоньку из дому и броситься в полицию, в российское представительство, наконец, казалось самым простым и первым пришло в голову, но тут же было отринуто по причине банальнейшей: Линда. Еще не факт, удастся ли доказать, что экстази подложен мне папашей Циммером, но ее судьба в любом случае в опасности.

Сделать вид, что я обнаружил таблетки сам и сдаться, к примеру, на таможне? Поверят ли мне? Сколько будет длиться разбирательство? И сколько по нашим временам проживет такой шустрый свидетель, как я? Главный (и единственный!) свидетель обвинения в деле о транснациональной мафии, занимающейся контрабандой наркотиков…

Остановиться по дороге и выбросить все с ближайшего моста в речку? Ах, как соблазнительно! Но когда на конечном пункте маршрута выяснится, что груз по дороге пропал, я могу не просто умереть. Я могу умереть долгой и мучительной смертью.

Есть такой анекдот. Выходит мужик из дому и видит, что его «Жигули» за ночь полностью разули. Он стоит в растерянности, а к нему подходит наркоман и спрашивает, какие, дескать, трудности? Да вот, жалуется мужик, колёса украли. Наркоман лезет в карман, широким жестом достает полную жмень таблеток: «На тебе „колёса“»! — «Я не в этом смысле, открещивается автолюбитель, я насчет машины». — «Машины?» — переспрашивает наркоман, лезет в другой карман, достает шприц: «На тебе „машину!“» Автолюбитель чуть не плачет: «мне, говорит, совсем другое требуется, мне побыстрее уехать надо». Наркоман набирает в шприц жидкость из какого-то флакона и обнадеживает: «Сейчас „уедешь“ — быстрее некуда». Я вспомнил эту байку, когда, так ничего и не придумав, уже покидал славный город Кёльн. Покидал с весьма неутешительными выводами: без гибельных последствий избавиться от наркотиков нельзя, а рисковать ехать с ними через все границы невозможно. Но ведь и просто остановиться посреди дороги, как буриданов осел, я не мог, поэтому ехал вперед, в машине, полной этих проклятых «колёс», и одновременно «ехал» мозгами, пытаясь найти выход из создавшегося безвыходного положения.

Что еще можно придумать? Немецкие автобаны устроены так, что от водителя требуется только давить на газ, да придерживать руль. Голова моя была свободна, и я лихорадочно продолжал перебирать варианты.

Устроить аварию? Задняя дверь — всмятку, приезжает полиция. Далее см. вариант с главным и единственным свидетелем…

Инсценировать пожар, сжечь эту тачку к чертовой матери? Она застрахована, деньги мне выплатят. Или не выплатят, потому что следствие обязательно начнет разбираться с причинами возгорания, обнаружит поджог, это станет известно Циммеру и К., то есть возвращаемся к тому же…

Остановиться на обочине, извлечь таблетки, нажраться ими до одури, а там будь, что будет? Это уже симптом надвигающегося полного отчаяния.

И тут, как иногда бывает, от угрозы полного отчаяния мои мозги предприняли последнее, подгоняемое повышенным вспрыскиванием адреналина усилие, и я придумал. Я нашел единственный способ и невинность перед мафией соблюсти, и капитал, если не приобрести, так хоть не потерять! Но чтобы его, этот способ, осуществить, требовалось совершить ряд довольно рискованных действий, каждое из которых, в случае осечки, могло привести к уже многажды рассмотренному и проанализированному печальному финалу. Однако, ничего иного я предложить себе не мог и, за отсутствием альтернативы, немедленно приступил к реализации своего плана.

Первым пунктом в нем значилось: получить ответ на вопрос, есть ли у меня на пути моего следования сопровождающие? Логика и здравый смысл подсказывали, что они Должны быть обязательно. И теперь требовалось сначала их обнаружить, а потом постараться оторваться, но так, чтобы они не догадались о моей злонамеренности, а приняли это за досадную случайность.

Левой рукой придерживая руль, я правой разложил на пассажирском сиденье любезно презентованную герром Циммером карту. Выехав из Кёльна по идущей в южном направлении Брюллер-штрассе, я уже нашел съезд на гигантскую кольцевую дорогу, огибающую город, и двигался вверх, на север, готовясь в нужном месте повернуть на восток. Нужным местом, согласно нарисованному мне маршруту, должен был стать указатель на Дрезден, и я внимательно вглядывался во все информационные щиты, благо на германских дорогах в них недостатка не ощущается: тебе, как слабоумному, раза три или четыре через каждые триста метров повторяют, что ждет тебя впереди. Так что указатель поворота на Дрезден я не пропустил. Я пропустил сам поворот.

Произошло это следующим образом. Едва увидев первое из трех напоминаний о скорой дорожной развязке, я перестроился в правый ряд, не упуская из виду зеркало. В нем мне было видно, что еще несколько машин, следующих за мной, кто чуть раньше, кто чуть позже, повторили мой маневр, демонстрируя намерение поворачивать на восток. Но когда я на полном ходу, не снижая скорости, пролетел мимо съезда, лишь одна из них, темно-синяя BMW с двумя седоками, сделала то же самое. Но мне этого было мало. И пролетев метров двести за поворот, я резко затормозил и встал к обочине, включив, на всякий случай, аварийные огни.

Разумеется, я не ожидал, что BMW поступит так же и тем самым раскроет карты. Она и не сделала этого: несколько секунд потребовалось тем, кто находился в машине, чтобы принять решение в нештатной ситуации, и они его приняли, двинувшись дальше. Но рефлексы порой сильнее разума: вероятно, пока длилось лихорадочное обсуждение, водитель автоматически переставил ногу с акселератора на тормоз, и горящие стоп-сигналы стали подтверждением моих предположений. Противник, таким образом, оказался засвечен и определен. Теперь настала пора отрываться.

Подобно тому, как отчаянный русский летчик Петр Николаевич Нестеров вошел в историю мировой авиации своей знаменитой «мертвой петлей», названной впоследствии его именем, я предложил бы благонравным немцам присвоить безрассудному маневру, повторенному мною, имя другого выходца из России Гены-Опарыша. Потому что это его рассказ надоумил меня сделать то, что я сделал: на глазах у наверняка изумленной многочисленной публики промчаться, дико завывая мотором, задним ходом по ихнему священному автобану и, нарушив все правила, свернуть-таки на Дрезден. На что я рассчитывал? Во-первых, на то, что если меня и заложат местные активисты, то искать нарушителя надо будет долго, а судить и подавно придется заочно. Во-вторых, на то, что ни один нормальный абориген или хотя бы просто знакомый с туземным законодательством человек, находясь в здравом уме и трезвой памяти, повторить за мной это преступление не решится, тем более, что конкретно преследующая меня BMW уехала вперед еще на добрых километра полтора. И, наконец, в-третьих, на то, что герр Циммер и его друзья не расценят потом при разборе полетов мой демарш как сознательную попытку скрыться от наблюдения, а примут его за обычное разгильдяйство и невнимательность вкупе со свойственным русским людям наплевательским отношением к закону и порядку.

Во всем этом я, надеюсь, преуспел. Но на всякий пожарный и дальше поехал не прямиком, а свернул на ближайший петляющий между пряничных деревушек проселок, который, впрочем, на моей бедной родине вполне сошел бы за отличное шоссе национального значения. Выбравшись потом снова на автобан, я поехал с легким сердцем, окрыленный надеждой, что от «хвоста» удалось избавиться. И был глубочайшим образом разочарован, когда, поздно ночью подъехав к польской границе, неподалеку от таможенного поста увидел знакомую синюю BMW. Но делать было нечего. Правила игры заданы, и менять нарисованный Циммером маршрут без веских причин я не мог, чтобы не вызвать подозрений — ни сейчас, ни потом.

Ночевать я решил уже на польской территории. Дешевле, и к тому же мне подвернулся мотель с охраняемой стоянкой, так что можно было не слишком волноваться насчет машины. Утречком, по холодку, я снова тронулся в путь.

Мои сопровождающие следовали за мной, но я и не предпринимал больше попыток оторваться, так что «бээмвуха» довела меня до самого Бреста, где мы, наконец, расстались. Из чего я сделал неприятный вывод, что на той стороне белорусской границы меня встречают.

Таможню я прошел довольно легко. Если не считать того, что при заполнении декларации в ответ на вопрос, имеются ли при мне или в моем багаже наркотики и приспособления для их употребления, мое энергичное «нет» прорвало в этом месте бланк. Однако, в целом я, видимо, не произвел на таможенников впечатление человека настолько нервозного, чтобы быть подвергнутым более пристальному досмотру, и был пропущен на другую сторону шлагбаума. Давненько я не возвращался в родные пенаты с таким чувством страха и тревожного ожидания…

Это случилось за Смоленском, немного не доезжая Вязьмы. Уже смеркалось, наступило то смурное время суток, которое французы называют «между собакой и волком». Я ехал по пустынному минскому шоссе, когда сзади на меня буквально навалился ярко-красный «джип-черокки». Нахально подрезав мне нос, он начал тормозить прямо перед моим капотом, виляя и не давая себя обогнать. Мне ясно предлагалось понять, что уйти не удастся, в крайнем случае пойдут на таран, свалят в кювет, но, вцепившись, уже не упустят. И я, покорившись судьбе, остановился. Однако, машину не покинул и зажигания не выключил. Из «джипа» вылезли двое, и я сразу понял: это не собаки. Это волки.

«Если так выглядит привет от Циммера, то мне каюк», — лихорадочно думал я, глядя как мощные ширококостные парни в спортивных костюмах с бетонными мордами идут на меня вразвалочку, обходя «ауди» один слева, другой справа. А если это всего лишь банальный, не сказать рутинный, местный рэкет? Увидели мальчики машину с транзитными иностранными номерами, надо ее пощупать, вдруг чего обломится… Ишь как безмятежны — похоже, я представляюсь им легкой добычей. Надо выбирать. И когда оба одновременно взялись за ручки передних дверец моей машины, я уже выбрал: ударил с места по газам и выскочил с обочины на шоссе волоча их обоих за собой по асфальту. Они продержались метров пятнадцать скорее всего, в результате изумления от такого непривычного с собой обращения не сразу сообразив отцепиться. А я получил фору и был решительно настроен использовать ее по максимуму. Чтобы максимально раствориться в сумерках, выключил габаритные огни и понесся вперед, рыща глазами по сторонам в поисках любой мало-мальски пригодной дороги — лишь бы уходила в сторону. Я ее нашел. И весь оставшийся до Москвы путь блукал уже по нашим, отечественным проселкам, где пыль, грязь, непролазные лужи и прочие естественные преграды в сочетании с моей бешеной скоростью создавали вполне удачную имитацию участия в «Кемел-Трофи».

В конечном итоге уже к утру я въехал в город по Волоколамскому шоссе, но вместо того, чтобы отправиться домой, сразу двинул в редакцию. Там у секретарши главного редактора меня ждал конверт, который я попросил для меня приготовить, позвонив еще из Бреста. В нем лежали командировочное удостоверение, деньги и билет до Питера, куда я давным-давно собирался в командировку, да все не мог выкроить несколько деньков. А теперь вот нашлось время и, главное, горячее желание. До отлета мне предстояло сделать кое-какие важные дела, и мне это удалось. После чего, поставив «ауди» в переулке недалеко от своей конторы, я отбыл в Северную Пальмиру.

Три дня спустя я вернулся ночным поездом, взял на вокзале такси и, назвав домашний адрес, попросил по пути проехать мимо редакции. Машины не было. Обнаружив этот факт, я отправился к себе и еще через запертую дверь услышал, как в моей квартире истерически разрывается телефон. Я снял трубку и обнаружил в ней голос Николай Нидвораича, испуганный и какой-то съеженный.

— С тобой что-то случилось? — выдохнул он, забыв поздороваться. — Ты ж должен был вернуться сто лет назад!

— Что со мной могло случиться? — в свою очередь удивился я. — Приехал из Германии, сразу, улетел в командировку в Питер.

— А-а, — было невооруженным ухом слышно, какое необычайное облегчение он испытывает. — А как с машиной? Машину купил?

— С машиной хреново, — вздохнул я в ответ. — Купить-то купил, а вот пока меня не было, угнали машину.

— Как? Угнали? — от неожиданности Мотыльков, похоже, утратил связность речи и перешел на отдельные слова, все с вопросительной интонацией: — Кто? Украл?

— Ну ты даешь! — рассмеялся я. — Кто украл! Воры украли! Кто ж еще!

— И что теперь делать? — растерянным, почти плачущим голосом спросил Колька.

Полагаю, в этот момент он меньше всего думал обо мне, и я даже догадывался, о чем именно были его невеселые мысли. Там, в леске посреди бескрайних просторов земли Северный Рейн-Вестфалия, оторвавшись от темно-синего хвоста, я нашел укромное местечко и развел небольшой туристский костерок, на котором успешно сжег приблизительно около двадцати тысяч таблеток экстази — по нашим московским ценам, примерно на миллион долларов.

— И что же теперь будет? — еле слышно причитал замирающий на том конце провода Николай Нидвораевич. Но я снова отвечал ему бодро, не в такт:

— В милицию заявлю, может, найдут.

Хотя уж кому-кому, а мне точно было известно, что никто ничего не найдет. Потому что я поручил это отличному специалисту — Лехе Берем-и-едем, лично вручив ему ключи от «ауди» и дав три дня на то, чтобы все концы были спрятаны как можно далеко и глубоко.

— А не найдут, — оптимистически продолжал я, — получу деньги по страховке.

Но Кольке мой оптимизм явно не прививался:

— Как же так… — тянул он на дрожащей ноте, явно продолжая думать о своем, — как же без машины-то…

И я ответил ему, не имея больше сил сдерживаться и все-таки в душе очень надеясь, что до него не дойдет моя ирония:

— Не переживай ты так за меня, старый друг. Без всего в этом мире можно прожить. Всё ерунда. Всё колёса…

Декабрь 1996

Content

Устинов Сергей

― МОЖЕТЕ НА МЕНЯ ПОЛОЖИТЬСЯ ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

― НЕУСТАНОВЛЕННОЕ ЛИЦО ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

― КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

― ПРОИГРЫШ ―

Не пугайте детей милиционером

Замки воздушные и пластилиновые

Директор мясокомбината

Губа не дура

«Змею рукою глупца ловят»

Заблудшая овечка

Домик в горах

Некто, проявивший инициативу

«Дяденька, купи кирпич!»

Домашняя заготовка

Вместо эпилога

― ДРЯНЬ ―

― ВСЕ КОЛЕСА ―