Коллектив авторов

Журнал «Фантастика и Детективы» № 3 (15) 2014

Дар любви

Святослав Логинов

Святослав Логинов

9 октября 1951 г.

Что его убили, люди Челиса не поверят: народ опытный и знают, с кем имеют дело. Зато они уверены, что сбили противника с дороги. Собственно, так оно и есть: Грац не захотел серьёзной драки со смертями и увечьями и с дороги был сбит. Но это ничуть не помешает ему поспеть в город к сроку и вытряхнуть Челиса из штанов.

Убедившись, что погони нет, Грац остановился и прислушался. Простой человек своими беспомощными ушами может разобрать разве что звук голосов, пение птиц по соседству и гул ветра в вершинах сосен. Маг способен видеть, слышать и обонять за десятки вёрст, ему доступны кровожадные мысли росомахи и бесшумное дыхание рыси, скрадывающей добычу, чародей знает, где противник устроил на него засаду, и что булькает в котле у трактирщика, ожидающего под вечер усталых гостей. Но, ощупывая магией окружающий мир, колдун выдаёт сам себя, поскольку соперники слышат его волшбу и знают, где он и чем занимается.

Есть ещё один способ слушать, доступный знахаркам, травницам и лучшим из следопытов. У этих людей нет собственной колдовской силы, но чужое волшебство они чувствуют. Им знакома магия скал, текучих и стоячих вод, хитрости мелкого лесного народа. Боевые маги относятся к такому чародейству с презрением, а зря, потому что, когда надо остаться незамеченным, лучше нет тихих умений бывалых людей.

Смазанные картины, смутные звуки и запахи, неявный вкус горячего хлеба, что достаёт из печи хозяйка, живущая в лесной деревушке…

Запах и вкус хлеба, самый желанный и манящий, но в деревеньку заходить не стоит, над домами серебристой паутиной мерцает облако волшбы. Скорей всего, там живёт безобидная ведунья, которой досталась щепоть силы, но не исключено, что под паутинкой Челне прячет один из своих сюрпризов.

Деревню лучше обойти стороной, и если там впрямь знахарка, пользующая односельчан от почечуя и грыжи, то пусть она живёт, не догадываясь, какие силы бродят за околицей.

Дорогу Грац выбрал самую прямую, хотя и самую неудобную. Топкое низовое болото, затем небольшой крюк, чтобы обойти лесную деревеньку — на этом пути его никто не ждёт. Дальше хожеными тропами к пригородным сёлам, где привычно не обращают внимания на одинокого путника. В город он поспеет как раз к столетнему юбилею, в день, когда никто не может нападать ни на кого. Будь иначе, магические схватки разнесли бы город вместе с его источником. А пока источник закрыт, Челне со своей дружиной контролирует окрестности, стараясь сбить соперников на дальних подходах. Кое-кого он разгромил, Грац слышал отголоски сражений. Вот пусть и бьёт дуралеев, дело полезное, а Грац появится под стенами, когда драки будут запрещены и ворота распахнуты.

Для волшебника пройти через топь не составляет никакого труда. Скользи над хлябью наподобие водомерки и радуйся жизни. Мага даже комары не кусают. Но если с лёгкостью чудесным образом перепорхнуть преграду — на той стороне уже будут ждать, и не случайный отряд, высланный на разведку, а серьёзный противник, от которого так просто не отвяжешься.

Грац перевязал поудобнее котомку и, отмахиваясь от слепней, направился в сторону топи, которую предстояло переходить, как всякому пешему путнику.

Воздух гудел и звенел кровососами: слепни и мухи-жигалки облаком клубились над головой. Ближе к вечеру их должны сменить комары, что, впрочем, ничуть не лучше. Под ногами всё ощутимее хлюпало, идти приходилось враскорячку, отставив в сторону палку с рогулькой на конце, чтобы не так проваливалась в ненадёжную почву. Палка была самая обычная, выломанная здесь же, в лесу. С волшебными посохами маги ходят только в сказках и на подмостках театра.

С помощью магии топь можно преодолеть за час, опытный следопыт прошёл бы гиблое место часов за шесть, а горожанин, даже самый тренированный, вовсе никуда бы не доспел, кроме как в илистую ямину, над которой после такового случая начнёт мерцать ночами голубой огонёк неприкаянной души.

Грац выбрался из болотного царства целым, хотя и потратил чуть не весь день. На первом же сухом пригорке устроился на ночёвку, измученный, но счастливый, как любят говорить сказители. Завтрашний день он потратит на то, чтобы обойти деревеньку, мерцающую невнятным колдовством, а послезавтра окажется у городских ворот как раз к тому времени, когда наступит мир, и уже никто не сможет ни на кого нападать. Интересно, кто-нибудь ещё сумеет дойти к цели и предъявить права на источник?

Ночь выдалась не самая удачная. Казалось бы, комары — какая мелочь! — щелчок пальцами, и они ринутся врассыпную. Но Грац знал, что его недруг непрерывно обводит окрестности магическим взором и легко заметит даже самый крохотный огонёк волшебства. Грац одну за другой жёг ароматические палочки, которые якобы отпугивают летающих вампирчиков, но, кажется, пахучий дым только привлекал кровососов.

Утром долго плескался в ручье — противника может насторожить не только запах колдовства, но и тухлая вонь низового болота. Изрядно замёрз, но и посвежел тоже. Натянул мокрую выполосканную рубаху и отправился в путь.

Идти было легко и приятно: сосновый бор, земля пружинит под ногами, на полянах вызрела земляника, черника ещё сизая, но много её будет — не обобрать.

И в этом благословенном краю, где всё дышало покоем и безопасностью, Грац налетел на человека. Если бы это был солдат, охотник, даже грибник, Грац учуял бы его издали. Таких выдаёт настороженное внимание, старательная оглядка. Девок, вышедших в лес, за версту слышно по ауканью, разговорам и пересмехам. А эта была одна, без подруг, кто только отпустил её в лес, одинёшеньку. Она никого не высматривала, ничего не боялась, она просто собирала землянику, сама почти не отличаясь от ягод, хвои и снующих повсюду муравьёв. Заметить такую ягодницу невозможно, если, конечно, не знать, кого ищешь. Ходит она внаклоночку, тишком да молчком, складывает ягоду в берестяную набирку, а иную и в рот кинет.

В общем, сколько ни слушал Грац лесную тишину, а девушку прозевал, она его первой заметила.

Громкое «Ой!» разрушило безлюдную идиллию. Грац разом увидел девушку, пока ещё не испуганную, а скорей удивлённую, и как холодом его продрало, что он так бездарно себя обнаружил. А что делать — не убивать же её теперь…

Должно быть, девушка тоже умела слушать тишину и понимать несказанное, потому что едва мелькнуло на задворках сознания нелепое слово «убивать», как девушка побледнела и попятилась, прикрываясь берестянкой.

— Осторожнее! — крикнул Грац, но неловкий окрик только ухудшил дело. Будь ты в лесу хоть трижды свой, а взапятки ходить не след, так только лешему можно. Нога провалилась в какую-то рытвину или нору, и девчонка упала, ойкнув на этот раз не от испуга или неожиданности, а от боли.

— Да что ж ты так! — в новом выкрике не было и намёка на угрозу, так что девчонка не испугалась, даже когда Грац, оказавшись рядом, начал ощупывать пострадавшую ногу. Пальцы волшебника сродни пальцам врача, это немедленно чувствует всякий и не пытается биться, причиняя себе вред.

— Легко отделалась. Кость цела, вывиха нет, а это через пару дней пройдёт, как новенькая будешь.

— К вечеру пройдёт. Наша ушибы всякие мигом вылечивает.

— Это травница ваша?

— Да не Ваша, а Наша! Зовут её так: баба-Наша. Лекарка она, каких поискать.

— А ты у неё в ученицах?

— У неё полдеревни в ученицах. Которые девки при родителях живут, они — как захотят, а подкидыши — все до одной.

— И много у вас в деревне подкидышей бывает?

— Так это не в деревне!.. Наша в город ходит и из приюта девочек забирает, всё одно они там, что мухи по осени мрут. А у Наши ещё ни одна не померла.

— Мальчиков чего же не берёт?

— Так она не умеет с мальчишками возиться. Мальчишки, знаете, какие?

— Да уж знаю, приходилось встречаться. Но сейчас давай подумаем о тебе. Идти сможешь?

— Маленько смогу.

— Тогда так… Держи палку… цепляйся мне за плечо и медлененько вставай. Далеко до твоей деревни?

— Туточки она. На здоровых ногах духом бы домчали. А так час кандыбать придётся. Но всё равно, я удачно кувырнулась, ягодки, ни одной не просыпала. А ногу Наша выправит, у неё это быстро.

— Тебя-то как зовут? — спросил Грац, стараясь приноровить шаг к судорожным переступам пострадавшей. Тёплый бок девушки касался его бока, и это волновало Граца. Очень некстати волновало, потому что сейчас все мысли должны быть сосредоточены на предстоящей борьбе за источник. Раз в сто лет фонтан, исправно поивший жителей города, превращался в источник магической силы, и чародей, первым коснувшийся воды, обретал невиданную мощь. Рассказывали, что если первым оказывался рядовой человек или волшебник из тех, кто поплоше, он сгорал, едва обмочив пальцы. Откуда взялся такой анекдот — никто не мог сказать, летописи источника насчитывали две тысячи лет и поимённо называли всех счастливчиков. Сгоревших среди них не было. Зато в хрониках подробно описывались попытки колдунов и владык всех мастей заранее захватить источник, скрыв его от мира. Вокруг фонтана строились стены и базилики, выставлялась бессонная стража, но ничего хорошего из этого не получалось… хорошего для тех, кто пытался захапать источник силы в личное своё владение.

За две тысячи лет родилось предание, императив, диктующий, что можно и что нельзя делать возле источника. В течение всех ста лет по всему городу были запрещены магические поединки. Явившийся колдун должен был жить частной жизнью и никому своими волхованиями не вредить. Дуэлянтам и малефикам источник мстил жестоко, напрочь лишая их волшебных умений. Постепенно добрая традиция выбирать для сражений пустынные места распространилась и на прочие города, так что истории о том, как бились чародеи с волхвами, оставляя от поселений дымящиеся развалины, отошли в предание. Зато можно было, засев в городе, выставить на дальних подходах обученные заставы и не пускать соперников не только к источнику, но и в город вообще. Кто первый в городе обоснуется, тот и король на горе. Жаль, что от долгого неупотребления сила волшебника гаснет, так что если бы Грац, не устраивая магических драк, сумел бы в город проникнуть, он и впрямь в нужный день легко бы вытряхнул Челиса из штанов, ведь Челне караулит источник с лишком двадцать лет и изрядно ослабел за это время. Ничего не скажешь, сила и слабость всегда идут рука об руку, примерно так же, как Грац со своей спутницей.

Они прошли уже изрядное расстояние, когда девушка неожиданно ответила:

— Даной меня зовут.

Грац искоса глянул на профиль девушки. «Эх, Дана, Дана, кому-то ты будешь дана?» Девчонка была хороша настоящей живой красотой, что затмевает ухищрения куафёров и модисток. Не было в ней ни малейшего признака жеманства, что сплошь и рядом встречается даже у деревенских девушек. Лицо сосредоточенное, прядка русых волос выбилась из-под платка. На верхней губе выступили бисеринки пота. Ещё бы — на ногу, поди, и не ступить. Но терпит, не жалуется. Взять бы её сейчас на руки, взлететь к небу и в три минуты доставить к бабке: «Лечи, раз умеешь!» Но с мечтой об источнике тогда придётся распрощаться. Челне немедленно услышит отзвук волшбы, и через пару минут здесь уже будут его головорезы. Сам Грац, конечно, отобьётся, хотя и к городу выйти не получится, а деревеньку городские вояки спалят, тут можно и к бабке Наше не ходить.

— Очень больно, Дана?

— Больно, — Дана виновато улыбнулась. — Но мы уже пришли. Вон, избы видать…

Меньше всего Грацу хотелось показываться на глаза бабке-Наше. Слабосильная старуха не сможет причинить ему никакого вреда, но, даже того не желая, она выдаст гостя Челису. Знахарка не сумеет скрыть свои мысли, её малых сил не достанет на такое, и Челне услышит и всё поймёт.

— Знаешь, — сказал Грац, — мне нельзя в деревню. Ты не обижайся, но одна дойти сумеешь?

— Конечно, дойду. И обижаться не стану, что же я — дурней кошки? Я сразу поняла, что ты из города бежишь. Там сейчас нельзя быть тому, в ком знахарский дар таится. Большие колдуны соперников боятся и всех бьют, кто под руку попадётся. А у тебя пальцы лекарские, я это сразу почувствовала, как ты больного места коснулся. Наша тебя похитрей будет, но и тебе в городе опасно.

Грац чуть не рассмеялся. Вот оно как: из боевых магов попал в знахари. Попроще, чем бабка Наша, но тоже подходяще.

— Мы вот что сделаем, — решительно произнесла Дана, и по Грацу как тёплой волной прошлось от этого «мы». — Ты в сенном сарае спрячешься, вот в этом, там никто искать не станет, а я сначала к Наше, а потом живой ногой к тебе. Поесть притащу, а то ты, поди, в лесу оголодавши.

— Куда ты живой ногой? Нога у тебя больная, да ещё и натруженная. На неё тебе неделю ступить нельзя будет.

— Наша вылечит. Знаешь, как она говорит: «К вечеру козой скакать станешь».

Столько было убеждённости в этих словах, что Грац поверил: вылечит. Только представить Дану прыгающей на манер козы никак не удавалось.

Сенокос не закончен, но сарай уже под завязку набит благоуханным сеном. В ближайшие недели сюда и впрямь никто не сунется. Грац устроился поудобнее, через щель в дощатой стене наблюдая, как Дана, опираясь на палку, уходит к деревне.

По совести говоря, сейчас следовало бы скоренько уйти, засветло пробраться мимо деревни, чтобы к утру быть у городских ворот, которые в эту пору и на ночь не запираются. Но как раз по совести-то уйти и не удавалось. Представил, как Дана возвращается с корзинкой какой-нибудь снеди, а Граца нет — и на душе стало тоскливо.

Сидел, утешаясь мыслью, что в таком раздрае чувств в поход лучше не выходить: заметят, догадаются и переймут. А время?.. Если ночью поторопиться, можно успеть. К тому же, и есть хочется не на шутку: скоро третьи сутки пойдут, как голодным приходится брести.

Грац усмехнулся: и что для тебя важнее — Дану не огорчить, или чтобы она блинков масляных приволокла?

Дана объявилась часа через два — срок явно недостаточный, чтобы вылечить больную ногу. Хотя и козой она не прыгала, просто шла по тропке, легко и быстро, как ходят красивые девушки, не испорченные городским воспитанием.

— Уф, а я боялась, что ты уйдёшь. Прямо хоть бегом беги. Ha-ко, вот пирожки с зелёным луком, в эту пору лучше нет. Девчонки пекли, а я у них похозяйничала.

— Шума девчонки не поднимут?

— Я сказала, Наша велела взять.

— А Наша не заругает?

— Нет. Я спросила: «Можно взять?» — и она сказала: «Бери, сколько надо».

Грац с сомнением покачал головой. Слишком знающая целительница внушала некоторые подозрения.

Зато пирожки были выше всех похвал, словно не безликие девчонки пекли, а редкостная мастерица.

— Спасибо, — сказал Грац.

Он наклонился, желая поцеловать Дану в щёку, но как-то само собой получилось, что губы его нашли губы девушки.

Дана отшатнулась, совсем немного, и не спрятала лицо, а только прижала ладони к щекам, удивлённо и чуть испуганно глядя на Граца. А тот, забыв обо всём, притянул Дану к себе и принялся целовать губы, глаза, пальцы, ещё не испорченные тяжкой крестьянской работой.

И только потом, когда не только на сеновале, но и во всём мире сгустилась недолгая тьма, Грац как о чём-то отвлечённом подумал, что сейчас он должен быть далеко отсюда, торопливо пробираться меж сосновых стволов, чтобы к рассвету зачем-то быть в городе и отнять у Челиса право первым погрузить ладони в кипящий источник. Кто знает, быть может и сейчас не поздно помчаться туда и даже поспеть. Тогда сила Граца увеличится многажды, и можно будет легко разделаться с Челисом, который слишком много о себе мнит. Хотя какая радость сокрушить старика, которого ни разу в жизни не видел? А Дана в эту минуту останется одна, и даже если Грац потом вернётся, сейчас она будет совершенно одна. Не обидеть девушку, которая за один день стала дорога ему, — очень важно, а обещанное преданием могущество — к чему оно? Вытряхнуть Челиса из штанов? Пусть его ходит одетый. Собственная сила Граца останется при нём, а лишнего нет и не надо.

Любит жизнь неожиданные каламбуры. Среди чародеев бытует поговорка: «Вытряхнуть соперника из штанов». А сейчас в самом прямом смысле слова без штанов оказался Грац, и очень этим доволен.

— Ты знаешь, — шёпотом произнесла Дана, — я, когда тебя первый раз увидела… даже не верится, что это сегодня было, утром… ты со стороны солнца шёл, оно у тебя за спиной поднималось. Волосы на солнце огнём полыхали, и весь ты сиял, как солнечный бог, дивный и страшный. А потом, когда ты мне на помощь кинулся, всё это исчезло, и ты вдруг стал таким родным! Пока мы по лесу шли, я свою ногу попорченную тысячу раз благословила. Ушёл бы ты, и что я тогда?

— Не ушёл бы. Даже если бы и пролетел мимо с разбега, всё равно вернулся бы. Уж это точно. Мимо судьбы не пробежишь.

— Ты, наверное, будешь смеяться, но вот у нас была воспитанна, Аля, года на три меня старше, она уже давно ушла, так она рассказывала перед уходом, как своего жениха встретила. Только, говорит, увидела — сразу поняла: мой! И другого мне не надо. А у меня всё наоборот получается. Как я тебя разглядела, не бога увидела, а человека, так на сердце тепло стало, другого и впрямь мне не нужно, только тебя своим назвать не получается. Ты сильный, у тебя уже сейчас дела мне непонятные, а я — вот она, вся тут. Выходит, не ты мой, а я твоя.

— И другой мне не надо, — подтвердил Грац.

Утром, когда раннее солнце бесцеремонно заглянуло в щели сарая, а Дана, наконец, уснула, приткнувшись к его боку, издалека донёсся неслышимый другим гул. Это взбурлила чудесная влага в источнике, из которого ещё вчера хозяйки брали воду для своих кухонь. И торжествующий Челне, ждавший этого момента двадцать лет, погружает ладони в кипящую глубину. Любопытно будет узнать, как станет применять обретённую мощь колдун, умудрившийся сиднем просидеть лучшую пору жизни…

Ответ Грац получил в то же мгновение. Мощный магический посыл пролетел над округой. Челне высматривал соперника, заставившего его изрядно волноваться последнюю неделю.

Грац внутренне напрягся, хотя именно этого и не следовало делать. Того, кто старается спрятаться, легче всего найти.

Дана тоже почувствовала что-то, потому что немедленно открыла глаза и тихо спросила:

— Что ты?

— Ищут, — прошептал Грац. — Уходить надо.

— Я с тобой.

— Ну, куда ты со мной? Наверняка нас поймают и убьют. А один я, возможно, сумею уйти, а потом обязательно вернусь к тебе.

— Да кому тебя надо искать? — Дана обхватила голову Граца, прижала к своей груди. — Ты же ушёл из города… Неужто я не знаю, что этот год проклятый? Это любой знает, и горожане, и деревенские. Сегодня волхвы за источник бьются, а обыватели по домам сидят, носа не высовывают. Простым жителям, лавочникам всяким, ничего не будет, их не трогают, а в ком малость понимания есть, те из города бегмя бегут. Знахари, гадатели, звездочёты — им источник не под силу, но под раздачу попасть они могут, вот и разбегаются, кто куда, и всё-то им кажется, что за ними кто-то охотится. Никто за тобой не гонится, а здесь, и захотели бы, не найдут. Наша деревня потайная.

— Значит, я, по-твоему, звездочёт? — усмехнулся Грац. — С бородой, в мантии и колпаке со звёздами из золотой бумаги?

Каждой частицей души он чувствовал, как Челис, словно песок в горсти, просеивает окрестности, выискивая его. Уходить поздно; оставалась слабая надежда, что мстительный старикан, хоть и расслышит воркотню влюблённых, но не обратит на неё внимания. Очень слабая надежда, эфемерная, как сказал бы гадатель, учёный знахарь или астролог со звёздами на колпаке.

— Скажешь тоже… — Дана тихонько рассмеялась. — Уж я-то вижу, ты студент, учишься медицине. Рука у тебя лёгкая. Выучишься, станешь не лекаришкой каким, а знаменитым доктором. Лечить будешь самых знатных господ. А я, пока ты студент, буду у тебя любовницей. Медикусы обязательно любовниц заводят, чтобы в весёлый дом не ходить, они-то знают, какие там болезни процветают. Скоро прославишься, купишь собственный дом, а я буду прислугой и любовницей, если захочешь. А потом ты женишься на самой богатой невесте, приданого получишь целое состояние, и твоя молодая жена прикажет меня прогнать. Видишь, я всё про будущее знаю, никакого прорицателя не надо.

— Да уж, предсказательница из тебя — хоть куда. Небось, у Наши училась?

— А ты не смейся. Наша настоящая ведунья, она всё на свете может, а я — так, воспитанка, подкидыш. Какой мне ещё судьбы нагадывать? Восемнадцать лет скоро, а замуж меня не берут и не возьмут, в деревне и так невест с избытком, каждый год Наша по нескольку девочек из приюта приносит, а городские таких, как я, боятся. Нас в городе ведьминским отродьем кличут. Мне судьба лекаркой быть, травницей в каком-нибудь заброшенном селении. Так я в травницы всегда успею — как ты меня прогонишь, то и пойду людей лечить. А пока выпало мне этакое счастье, я и радуюсь.

Иллюстрация к рассказу Макса Олина

— Что ж тебя Наша на ведунью не выучила?

— У меня дара нет. Вот у Люци — дар. Она уже сейчас может что угодно, а станет ведуньей не хуже Наши.

Забавно слушать такие рассуждения. Неведомая Люца, которая сейчас может что угодно, а потом станет сельской ведьмой, какие через три деревни на четвёртую встречаются.

— Хорошо ты рассказываешь, век бы слушал. Одно беда: колдун, что в городе засел, не просто бушует, а ищет именно меня. Я ему поперёк глотки стоял, вот он меня и ненавидит. А он упрямый, так просто начатого не оставит, тем более, что сила источника теперь у него. Смешно — великий чародей, а такой мелочный. Только мне не до смеха. Сам не понимаю, как он меня до сих пор не нашёл.

— Так это Наша. Она волшебный туман напускает, чтобы посторонние к нам не забредали.

К нам в деревню даже сборщики налогов дороги найти не могут. Вот и ты лесом прошёл, в Гнилушу — это болото так называется — вмазался, а деревни не видел. И городской чародей ничего сквозь туман не разглядит, ни деревни, ни тебя.

— Видит он сквозь туман, — безнадёжно произнёс Грац. — Туман ему, конечно, мешает, но от этого он только сильней злобствует. Он бы уже за вашу деревню принялся, но сначала хочет со мной расправиться. Я ведь не из города бежал, а в город, хотел за источник сразиться, да опоздал. И через туман я тоже вижу, хотя и смутно.

Дана прижала ладонь к губам, словно боялась закричать.

— Это из-за меня ты опоздал? Ой, дура, дура! Что ж мы тут валяемся? Идём к Наше, она поможет.

Ох уж эта Наша, спасительница на все случаи жизни!

— Идём, — согласился Грац. — Надо её предупредить, какая беда свалилась. Пусть спасает, что может.

Грац спешно собрался, хотя, что там собирать: котомка осталась неразвязанной. Голому собраться — только подпоясаться. Дане собираться и того быстрей — натянула сарафан и подхватила тряпицу, в которой принесла на сеновал пирожки. Но и этих осмысленных движений хватило, чтобы их учуял Челне. Волна хищной радости донеслась к Грацу — Челне ликовал, обнаружив врага.

— Летит, — вздохнул Грац. — Углядел-таки…

— Прямо по воздуху? — ужаснулась Дана.

— А что такого? Дело нехитрое. Ты прежде времени не бойся, прямо с небес он на нас не свалится, а если свалится, то и костей не соберёт. Летящего чародея, какая у него сила ни будь, сшибить не трудно. Будь иначе, колдуны только бы и летали. Это он прекрасно понимает, так что опустится в сторонке, а дальше пешочком пойдёт. Значит, час-полтора у нас в запасе есть.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять: деревня уже предупреждена. На выгоне не было стада, причём, судя по сбитым осекам, угоняли его не в селение, а в лес. Сама деревня как вымерла: ни одного человека, ни единого дымка над трубой, ни одной заполошной курицы или хотя бы собаки. Попрятались все.

— Ну и где твоя Наша живёт?

— Так вот её дом.

Как и полагается, дом ведуньи стоял на отшибе, но, вопреки ожиданиям, оказался не избушкой, а добротной пятистенкой на высокой подклети, со стёклами в окнах и цегловой трубой. По всему видать, мужики крепко ценили ведунью, умевшую отвадить от деревни мытарей и прочий люд, охочий до мужицкого кармана. А самой Наше без большого дома было не обойтись, если учесть, что меньше двух десятков воспитанок у неё не бывало. Одни вырастали и уходили в жизнь, зато новые прибывали каждый год.

Если приглядеться, вроде курился над крышей дымок, что-то там делалось, никак, по знахарской части.

Дана без стука вошла в дом, Грац ступил следом. Он ожидал, что дом будет полон воспитанниц, но в горнице увидел лишь несколько девушек, про каких говорят: «на выданье». Все сидели за работой — прялки, кросна, пяльцы — а когда в горнице появился незнакомый мужчина, работа приостановилась, семь пар глаз уставились на Граца. Кто-то смотрел затаённо, сквозь приспущенные ресницы, другие прямо, с вызовом и даже насмешкой. Страшное дело, когда вместе собирается столько молодых девиц, потому, наверное, хозяйка и усадила их утречком на вечернюю работу.

Наша, как и положено хозяйке, возилась в кухонном углу, откуда и появилась, заслышав шум. Грац ожидал увидеть согнутую старуху с остатками пегих волос, морщинистую и беззубую, а увидал крепкую ещё женщину, хозяйку, большуху, какой только и под силу командовать девчачьей сворой. Взгляд у Наши был цепкий, хотя никакой особой силы в ней не замечалось. Деревенская знахарка, каких много, ведьма, рачительная к своим и недобрая к пришлым.

— Вот и Дайка объявилась, — приветствовала Наша девушку. — Давай, показывай, кого ты в лесу нашла. Я её в самую глухомань послала, от тутошних беспокойств подальше, а она из лесу — во кого привела!

— Тётушка Наша, — перебил Грац, — вижу, что знаете уже про беду, но она страшней, чем кажется. Чародей Челис сюда летит, чтобы всю деревню спалить, головёшек не оставить. А силы у него теперь куда как много.

— Знаю, — откликнулась Наша. — Он так на деревню зыркнул — слепой бы услыхал. Я уже малышню по ухоронкам запрятала, мужиков предупредила, чтобы ховались, кто куда. А мы тут с девоньками отпор давать станем. Жаль, он под облака взвился, там его не достать. Но ведь он не змея огненная, не начнёт деревню с высоты огнём палить. Да и змея тоже на землю садится. Тут его и брать будем.

— Сядет… — многообещающе протянул Грац, хотя и не представлял, как хозяйственная Наша со своими воспитанницами будет брать великого мага. — А не сядет, ему же плохо будет. Допрежь вас он меня раздавить хочет, а таких, как я, с воздуха не берут. Ещё вчера я бы его голыми руками скомкал, а теперь у него сила источника, он с одного удара семерых колдунов по ноздри в землю вобьёт. Но для этого он на земле стоять должен. Сглупил я, забавно стало, на что он мощь тратить начнёт, а оказалось, чтобы мстить за прежние страхи. И ни меня, ни вас он в покое не оставит.

— Нас-то за что? — спросила одна из девушек.

— За туман. Он ваш туман, что над деревней, все эти годы видел. Он даже сквозь него кое-что разбирал, но не мог понять, кто туман напускает и чего ради.

— Так пришёл бы и посмотрел. Добрым гостям мы всегда рады. Подучился бы чему у бабы-Наши.

— Не мог. Боялся от источника отойти: а ну как кто другой на его месте засядет? Потому и копил злость. За двадцать лет, знаешь, сколько злости скопить можно? Хотя, откуда тебе знать, тебе, поди, всего двадцати нет.

— Пятнадцать, — вздохнула разговорчивая.

— Значит, туман ему не понравился?.. — протянула Наша. — И где, говоришь, он наземь сядет?

— За деревней речка есть и мост, так перед мостом он точно сядет. Понимать должен: дальше по воздуху пути нет. Будь ты хоть какой могучий, а так о землю грянешься, что костей не соберёшь.

— Понятненько… Люца, девочка, сходи, поглянь, что там за чародей возле моста бродит. Понравится — себе забери, а нет, так ты знаешь, что с ним делать.

Девушка постарше, та, что разглядывала Граца не исподволь, а откровенно, едва ли не с насмешкой, молча поднялась, взяла с лавки полушалок. В отличие от других воспитанниц, Люца была одета в модное городское платье с глубоким вырезом, откуда дразнилась крепкая грудь. Тонкая талия, гордая осанка, взгляд ласковых глаз, в котором уже не было насмешки. Руки, не испорченные вознёй на огороде, лицо с едва приметным загаром, хотя июньское солнце, казалось бы, должно крепко пройтись по девичьей коже. Мягкие губы, чуть припухшие, придают лицу то выражение беззащитности, которое так притягивает мужчин. И если бы не воспоминание, как усмехалась Люца минуту назад, то Грац поверил бы очаровательной маске, что легко и естественно легла на лицо девушки.

«А хороша чертовка», — невольно подумал он.

Раз обнаружив Граца, Челне уже не потерял бы его из виду, поэтому Грац позволил себе глянуть на уходящую Люцу с колдовским прищуром, стараясь понять, что позволяет девушке так разительно меняться за единую минуту. Глянул и тихо охнул от неожиданности.

Не было в старшей воспитанке никакой серьёзной силы, да и ни в ком из собравшихся за столом серьёзной силы не было, но у Люцы проглядывался редкий и страшный дар, которому никакая сила не нужна. Поименование этого дара самое, казалось бы, доброе — «Дар любви», но нет ничего страшней в женском арсенале. Одного взгляда, единой улыбки такой женщины довольно, чтобы любой мужчина потерял голову. И будь ему хоть четырнадцать лет, хоть девяносто четыре, но он вприпрыжку побежит за предметом своей страсти и будет впустую распаляться воображением и сглатывать слюни, мечтая добиться взаимности. Забудет о семье, делах, долге ради безнадёжного влечения к девушке, которая на беду остановила на нём улыбчивый взгляд.

Мудрецы знают, что такая напасть могла бы встречаться чаще, но, как и всякий талант, «Дар любви» нужно выращивать, холить и беречь, а кто станет заниматься этим на свою голову? Иногда в дорогих борделях, под рачительным присмотром энергичной мадам, вырастает прелестное чудовище и, почуяв свою силу, идёт мстить мужчинам за их неудержимую похоть. Путь таких красавиц устелен чужими жизнями: разбитые сердца, смертельные поединки, неожиданные самоубийства, яд, удар кинжала, кровь, кровь, кровь и беззащитная улыбка на чуть припухших губах.

Но таковы девушки, прошедшие страшную школу публичного дома. А здесь, под приглядом бабушки Наши, где никто не терпит никакой обиды, где нет горя большего, чем подгоревший пирог с налимьими печёнками… хотя, и эта беда обходит стороной, ведь, судя по вчерашним пирожкам, есть среди воспитанок такая, что заставит плакать от зависти самого знаменитого кухмейстера.

Значит, мудрая Наша разглядела в подрастающей девчонке зачатки жутковатого дара и неведомо зачем выпестовала его.

— Давайте чай пить, — сказала Наша, — а то сидим, как невесты на смотринах.

Чай был собран во мгновение ока. Пузатый ведёрный самовар, какие называют артельными, начищенный до яростного блеска, тонкие чашки, от старости пожелтевшие, словно кость, расписные вазочки с вареньем, крошечные розеточки, на какую каждый чаёвничающий мог положить себе четверть ложечки вареньица. И как вся эта смиренная роскошь могла сохраниться в доме полном малышни? Без магии, ясно дело, не обошлось.

Чай у Наши был травяной — да и какому быть у травницы?

— Зверобой, — угадал Грац, — а что ещё?

Готов был, что Наша уклонится от ответа, но та с готовностью принялась делиться секретом:

— Цветы земляники, почки малины, весенний корешок дикой смородины и непременно листик бадана. У него листья большие, как они осенью отживут и на землю лягут, им надо вылежаться. Их через два года берут, на третий, тогда они в самую пору входят.

Грац кивнул понимающе. Очень хотелось взглянуть магическим взором, что делается у моста, чем кончится встреча великого могущества с великим даром, но Грац понимал — нельзя туда соваться, Люце ничем не поможешь, а погубить девушку можно в два счёта.

Странным кажется, что боевой маг, прошедший не одно сражение, спрятался за женскими юбками и сидит тише мыши, но тут уже ничего не поделаешь. Люцу Челис не тронет, проверит издали, что перед ним не колдунья, и бить не станет. Какой ты ни будь развеликий маг, но если примешься крошить всех налево и направо, очень быстро на нет сойдёшь. Деревню сжечь можно, потому как над ней туман колдовской. И если Грац вздумает Люцу своей волшбой прикрывать, то Челис это мигом заметит, и тут уже пощады девушке не будет. Так что, пусть идёт одна во всеоружии своего дара. А Грац потом, если любовные чары не подействуют, начнёт, оставив Дану на попечение тётушки Наши, отступать в сторону болота, уводя противника подальше от деревни и женщины, ставней за один день родной. Как там Дана болото называла? Гнилуша? Вот в Гнилуше и произойдёт последняя битва. Пусть Челис лягушек варит, да поглядывает, чтобы в трясине не утопнуть. Грац-то по болотам ходить умеет, а Челис — ещё как посмотреть. Вздумает злой колдун повиснуть над топью — это, считай, что на воздух взлетел, тут его и окунуть можно будет. Но прежде, чем дело дойдёт до смертельного поединка, Челису придётся разминуться с улыбчивой девушкой Люцей.

— Варенье бери, — потчевала Наша. — Тут всё из лесной ягоды сварено, самое пользительное. Малина, земляника, черница, гоноболь…

— Ежевика ещё… — подсказала одна из воспитанниц.

— И ежевика, куда же без неё. А сварено на меду. В деревне пасека есть, мы там медок берём. Но сегодняшнее варенье на диком меду, семь лет выдержано, от него сила прибывает.

Было бы толку от этих прибытков, а то Челис вряд ли заметит, что противник варенье на диком меду травяным чаем захлёбывал. Хотя варенье славное, особенно черничное.

К концу подходила третья чашка чая, и варенья были все перепробованы, когда дверь тихонько отворилась, и в избу вошла Люца. Бросила полушалок на сундук, подошла к столу.

— Так и знала, всё без меня выдули.

— Осталось на чуток, — Наша налила чаю, маленько подвинулась, чтобы Люце было, где сесть. — Таша, голубушка, вздуй самовар заново, нам сегодня много понужнобится.

Таша, та самая, разговорчивая, взяла самовар, унесла в кухонный закут. Слышно было, как она сыплет в самоварное нутро шишки и ставит лучину, как прилаживает жестяную трубу одним концом на самоварную конфорку, другим в круглую печуру, чтобы дым наружу уходил, а не в избу.

«На улицу не пошла, — с тёплой усмешкой подумал Грац, — боится рассказ пропустить».

Из-за печи слышалось сопение Таши, раздувавшей огонь в самоваре.

— Люцинька, — раздался её голосок, — расскажи, что там было.

— Ничего интересного. Старикашка плюгавенький. Увидал меня и давай турусы на колёсах подкатывать: я-де — знаменитый волшебник, всё на свете могу, хоть бы тебя и королевою поставить.

— А ты?

— Прогнала его, пусть страдает. Куда мне такой — гриб-сморчок, ему, никак, лет шестьдесят будет.

— Больше, — сказал Грац, — ему уже под восемьдесят.

— А он что? — спросила Наша.

— Осерчал, ажно затрясся, я думала, падучая у старичка приключилась. Я, говорит, прямо сейчас пойду и омоложусь, а вернусь уже со сватами. Мне-то что? — иди, омолаживайся, только от меня подальше.

Люца говорила спокойно, и не вязались холодные, ленивые слова с выражением трогательной беззащитности на личике девятнадцатилетней девчушки. Страшная вещь — этакий дар.

— Ты смотри, — предупредил Грац, — он в самом деле могучий чародей и вполне может омолодиться. Лет себе, конечно, не убавит, против закона времени никакая наука не сильна, но осанку выправит, волосы кучерявые на плеши отрастит, зубы новые вставит, брови соболиные.

— И пусть. Всё равно он душной, не хочу такого, — Люца безнадёжно махнула рукой и уставилась в чашку. — Что за невезение, все женихи как повывелись, один сор остался. А мне уже девятнадцать, засиделась в девках. Вон, Данка и не искала никого, а какого себе дролю нашла! Слушай, Дана, может мне его у тебя увести? Ты молодая, себе нового найдёшь, ещё и лучше.

Взгляд ласковых глаз остановился на Граце, и того холодом продрало от того тёплого взгляда. Грац вслепую нашарил ладонь Даны, и в груди отпустило. Нет уж, Дану свою ни на кого не сменяю…

— Люца, не дури! — прикрикнула Наша. — Я ведь не посмотрю, что ты взрослая девка, задеру подол и отхожу по круглой попке, надолго запомнишь, — большуха кивнула в сторону дверей, где за притолоку была заткнута длинная ивовая розга. Вид у неё был грозный, хотя, если приглядеться, можно разобрать, что висит прут исключительно для порядка и от многолетнего неупотребления пересох и, если случится им взмахнуть, то немедленно воспитательный жупел разлетится на куски.

— Уж и пошутить нельзя, — набычилась Люца. — Что же я, совсем дурная, не вижу ничего? А всё равно обидно.

— Люцинька, что ты? — самая младшая из девчонок, которой по совести, в ухоронке сидеть следовало вместе с малышнёй, кинулась на шею Люце, принялась гладить, приговаривая: — Ты же у нас самая лучшая, мы все тебя любим, все-все, а баба-Наша всех сильней!

— То-то она обещалась прутом выдрать, при посторонних, по голому…

— Так это она не всерьёз. Ну, скажи, тебе когда-нибудь попадало? Мне — никогда. А ты такая замечательная! Просто ты сейчас устала. Старикашка этот противный приставал, а ты его отшила. Пошли в светёлку, полежишь, отдохнёшь. Когда самовар закипит, нас позовут. А я тебе песенку спою. Помнишь, я ещё малявкой была, ты нам пела:

Ходит Соня под окном,

С пребольшим-большим мешком.

Кто сейчас же не заснёт,

Того Соня заберёт!

Люца поднялась и послушно пошла за малолетней подругой.

«А ведь у малявки тоже дар, — подумал Грац, — успокаивать обиженных, утешать плачущих. До чего же светлые девчата собрались вокруг тётушки Наши! Даже в Люце нет зла, хотя всё, казалось бы, к тому склоняет».

Следом пришло удивительное понимание, до которого даже знаменитый чародей, повидавший, кажется, всё на свете, додуматься не может. Человек влюблённый видит во всём мире только предмет своей страсти, других женщин для него попросту нет. А человек по-настоящему любящий прекраснейшим образом может любоваться другими женщинами и признавать их высокие достоинства, ибо любимая превыше всего, и прочие, как бы хороши они ни были, ей не соперницы. Даже Люца со своим великим даром окажется бессильна. Напугать может, а увести Граца — да ни в жизть!

— Ташинька, самовар без тебя закипит, — сказала Наша. — Сходи за девочками, что им в ухоронке зря сидеть. А вы, девчата, пробегитесь по деревне, скажите мужикам, чтобы из погребов вылезали. Отошла беда.

Через минуту в горнице остались только Наша и Дана с Грацем.

— Что, Даночка, — произнесла бабка Наша. — Ты с ним уходишь?

— Ухожу, — поникнув головой, ответила Дана.

— Что ты, словно виноватая? Нашла свою судьбу, так иди. Давай, собирайся, а я покуда с твоим суженым поговорю.

Дана вышла в сени, откуда лесенка вела в верхнюю светёлку, где ютились старшие девушки. Грац остался наедине с Нашей.

— Тётушка Наша, — спросил он, — Здесь, что же, у каждой девушки чудесный дар?

— Девчонок бездарных не бывает, — со странной усмешкой ответила знахарка. — Главное увидеть, к чему у девоньки душа лежит, и не затоптать дар, а вырастить, как цветок в саду растим. Есть у меня девочки с зелёной рукой, садовницы, огородницы. Ташенька, болтушка, любую ссору развести может, самых злых врагов помирить. Не вышло бы у Люци с чародеем управиться, я бы вдвоём с Ташей к нему вышла; одна Таша маловата ещё. Зика раны умеет заговаривать, кровь остановит, даже если боевая жила перебита. Всяких девчонок у меня есть, а ты пришёл и лучшую забираешь. Жалко, но тут не поспоришь — выросла, так должна уйти.

— Мы ещё в гости придём, — пообещал Грац. Он порылся в котомке, вытащил ажурный серебряный шарик. — Как нужен буду, шарику шепни, я услышу, прилечу, помогу, чем сумею.

— Спасибо, — поклонилась Наша, — хотя лучше, чтобы не пригодилось.

Наша замолкла. Молчал и Грац. Он хотел спросить, какой же дар у Даны, раз сама хозяйка считает Дану лучшей из девушек, но в то же время совершенно не хотелось этого спрашивать. И Грац спросил не то, о чём думал:

— Как с Люцей быть? Дар любви — это проклятие, а не дар, как она с ним жить будет? Может не стоило этакое растить?

— Дар любви, говоришь? Нету у Люци такого дара, у неё дар влюбления. Девка большая, самая взрослая из тех, что со мной живёт, а её ещё школить и школить, чтобы она своим даром научилась ни себя, ни других не калечить. Научится, я знаю. А настоящий дар любви у твоей Даны. Да ты и сам это поймёшь.

— Уже понял.

— Ещё не понял. Настоящая любовь у вас впереди.

Дана с узелком в руках появилась в горнице.

— Видишь, — повела рукой Наша. — На сборы три минуты, и всего добра — в платок увязать. У моих невест сундуков с приданым нету.

— И не надо, — сказал Грац, взяв девушку за руку.

— Теперь слушайте, — строго велела Наша. — В город вам идти не с руки, там сейчас неспокойно, но и в болото лезть не след. Пойдёте сосняком до Корчи, Дана дорогу знает. На Корче орешник растёт, туда по осени отовсюду ходят, а значит, оттуда тропы во все стороны бегут. Выбирайте нужную и идите. А я вас в гости жду через год, с внучонком. Охота на внучонка посмотреть.

— Непременно будем, — кивнул Грац. Он хотел спросить: «Тётушка Наша, а у тебя-то какой дар?» — но промолчал. Зачем спрашивать, и так всё ясно. Вместо этого сказал:

— Спасибо, тётушка Наша.

— Так и ступайте в добрый час, — большуха шагнула к дверям. — Счастья вам пожелать? Так оно у вас и так будет полной чашей.

Девушка Бонда

Сергей Фомичёв

Сергей Фомичёв

15 декабря 1966 г.

За окном сменяли друг друга заброшенные станции, полустанки, пролетали вымершие деревни и городки. Проносились поля, заросшие уже даже не бурьяном, а настоящим молодым лесом. Только ближе к мегаполису стали попадаться виллы и целые дворцы. Чиновники и олигархи предпочитали поместья в английском стиле — огромные газоны под стать вечно пустующему пространству империи.

Алексей улыбнулся отражению. Тридцать два года, тридцать два зуба, тридцать два миллиона оборотного капитала.

Ему не на что было жаловаться. Бизнес шёл в гору. Фирма процветала. Небольшой коллектив скорее друзей и партнёров, чем начальников и починённых. Едва осмотревшись в серьёзном бизнесе, они увели жирный контракт из-под носа такого зубра как «Параллакс». В деловом мире сделка стала маленькой сенсацией. Используя ажиотаж, они подсуетились, вывели фирму на IPO, и с тех пор её акции прочно держались в зелёной зоне. Если бы за лучший стартап в кинобизнесе давали «Оскара», Алексей мог бы, пожалуй, претендовать на статуэтку.

Теперь оставалась сущая мелочь — оправдать ожидания. Если фирма справится, обеспечит кассу, то прочно оседлает рынок. А в том, что она справится, Алексей не сомневался. Всего и проблем — уговорить талантливую провинциалку стать богатой и знаменитой. Кто и когда отказывался от подобного предложения? Тем не менее, к вербовке он относился серьёзно. Чебурашка, его новый агент, отыскал настоящий алмаз, но кто же доверит деревенщине огранку? Да и не только в доверии дело. Алесей просто любил работу, любил многое делать сам и только поэтому всегда на шаг опережал конкурентов. Он выезжал на место лично, а не переписывался с контрагентами по сети. Ему важно было почувствовать атмосферу, прислушаться к слухам, принюхаться, переговорить с людьми.

* * *

Чопорные такси, стилизованные под лондонские чёрные кэбы, он игнорировал. Водители в таких принципиально молчат, да ещё и отгораживаются от пассажира стеклом. Бомбилы, напротив, говорят слишком много, что само по себе и неплохо, только вот их разговоры вульгарны и мало полезны для дела. Алексей выбрал серебристую Тойоту, которую подпирал мужик средних лет в джинсах и джемпере.

— Мне нужна гостиница. Чтобы удобная и без суеты. Желательно рядом с Театром.

— «Бристоль», — не раздумывая предложил таксист.

— Звучит высокопарно, не находите?

— Реплика. Был в старом городе до революции «Бристоль». Когда строили мегаполис, сделали точную копию. Театр там всего в двух шагах.

— Поехали.

Конечно, он мог бы поручить встречу агенту. Тот нашёл бы и гостиницу, и машину, и сопровождающего, а то и сам вызвался бы сопровождать. Но Алексей хотел получить собственное впечатление о мегаполисе, прежде чем поговорит с Чебурашкой.

С машиной он не ошибся. Водитель держался минут пять, а потом начал пересказывать местные новости. Их, разумеется, можно найти и в сети, но там не определишь, что именно волнует простых людей. А он не халтурщик, чтобы строить стратегию на информационной джинсе.

— На днях какой-то отморозок на «Додже» въехал в трамвайную остановку. Три трупа, один ребёнок. Жуть.

— Поймали?

— Куда там. Слинял, а теперь говорит, будто угнали тачку. У него папа, а у папы лапа. Вывернется, зараза.

«Плата за риск» уже оккупировала билборды, между щитами тянулись однообразные фасады многоэтажек, всё разнообразие которых выражалось в цветных панелях балконов.

Сельской местности как экономической категории более не существовало. Всё равно дешевле выходило везти картофель из Египта, а пшеницу из Канады. Вообще, решение согнать население страны в две дюжины мегаполисов оказалось мудрым. Принимали его для удобства управления, для контроля над миграцией. Но удобно оказалось и для бизнеса. Население сгруппировано по местным рынкам. Вкусы и предпочтения нивелированы, сведены к усреднённому уровню. Чего же ещё желать?

Всё бы хорошо, но однообразная застройка подавляла. Огромное пространство на месте национального парка превратилось в сплошной типовой проект.

И вдруг — о чудо — среди архитектурной графомании возник оазис — несколько кварталов старой застройки. Дореволюционные купеческие дома соседствовали с довоенным ампиром, неровные улочки были обсажены старыми деревьями — липами, тополями, ивами. Всё это выглядело мило. Скорее всего, мегаполис поглотил какой-то из маленьких городков, а рука архитектора дрогнула, и он не стал разрушать красоту, но даже создал обрамление из скверов и реплик.

В одной из них и располагалась гостиница «Бристоль».

— А театр вон там, — показал таксист рукой. — В здании старой фабрики.

— Благодарю, — Алексей оплатил через мобильник счёт. — Кстати, вы не могли бы поработать на меня недельку-другую? Поездки на переговоры, в аэропорт, на вокзал. Возможно, придётся подолу ждать и работать ночью, но платить буду отменно.

* * *

Милый номер с просторной гостиной и маленькой спальней. В обстановке ничего лишнего, только в уголке как мемориал — столик с архаичным пластмассовым телефоном. К нему Алексей даже не прикоснулся.

Он связался с Вадиком по кодированному каналу.

— Я на месте.

— Работа есть?

Вадик был, пожалуй, единственным сотрудником фирмы, кто выдавал реальный продукт, все остальные занимались, по сути, продажами.

— Есть. Замени у Вяземского «Додж» на какого-нибудь европейца.

— «Фольксваген»?

— Нет. «Фольксваген» не катит. К немцам, судя по социологии, здесь не очень.

Алексей никогда не рассчитывал только на маркетологов, но заказывал серьёзные социологические исследования. Социологи копают глубже. Они не расспрашивают о брендах и вкусах. Фокус-группу потрошат при помощи, казалось бы, посторонних вопросов. Но в итоге докапываются до потаённого дна, до скрытых мотивов.

— Жаль, — Вадик вздохнул. — С концерном хороший контракт.

— Поставь «Шкоду». Тот же немец только со славянским лицом.

— Сделаю, — оживился Вадик.

— И вот ещё что, — Алексей вспомнил, как прохожие крестились на луковки. — Убери из кадра разрушенную церковь. Пусть Вяземский разнесёт ратушу или здание суда, что-нибудь казённое, короче.

* * *

Он отправился в театр в обычном костюме и угадал. В смокинге или тройке он выглядел бы здесь попугаем. Зал был невелик, но и тот оказался заполнен только на четверть. Человек тридцать-сорок. Правда по сети шла трансляция. Алексей намётанным взглядом осмотрел помещение и нашёл, что искал — камеры были разведены чуть-чуть, что давало удалённому зрителю почти плоскую картинку. Но так, похоже, и было задумано. Всё одно декорации нарисованы на холсте.

Анахронизм. Алексей знал немало чудаков, вроде того же Чебурашки, что любят смотреть оригинальные фильмы, но тех, кто прикалывается по театру, осталось гораздо меньше. Сохранились в основном любительские постановки — капустники, детский сад. Здешний театр был, пожалуй, единственным, который можно назвать профессиональным. Он даже названия никакого не имел. Театр и всё.

Спектакль вызывал зевоту. За сюжетом Алексей не следил, как и за игрой большинства актёров. Исключением являлась Анна Поленова. Ради неё он и приехал сюда. И ведь не зря приехал! Не ошибся Чебурашка. Девушка была хороша — пластична, красива, с лёгкой примесью приволжской туземной крови. А голос! Он звучал почти чисто с небольшой хрипотцой, вызванной то ли надрывом, то ли усталостью.

Одним глазом Алексей поглядывал на трансляцию. Её качали две с половиной сотни пользователей, судя по индикатору. Плюс те, что в зале. Как можно быть популярным с тремя сотнями зрителей? И как можно окупить аренду, платить зарплату актёрам, работникам сцены?

Словно отвечая на вопрос, под экраном трансляции пробежала строчка с призывом пожертвовать театру любую сумму. Крупное пожертвование предполагало ужин с одним из актёров на выбор. Вот и удобный повод для знакомства. Алексей кинул на кошелёк тысячу. И, найдя в сети ближайшее кафе, заказал там столик.

* * *

— Спасибо за спонсорский взнос, — сказала Анна, присаживаясь. — Его нам хватит на целый месяц.

— Не стоит. Мне просто захотелось встретиться с вами.

— Просто? Или с какой-то целью? — уточнила она.

Хваткая. Что ж, нет смысла ходить вокруг да около.

— С целью. Я ищу девушку Бонда. И хотел бы предложить вам контракт.

— Бонд это вы? — она улыбнулась.

— Шелестов, Алексей. Я владею фирмой по локализации кинопродуктов. Сейчас мы адаптируем «Плату за риск» к Средневолжскому федеральному мегаполису. И вот нам понадобилась девушка Бонда. Понятно, что это только так говорится. На самом деле он никакой не Бонд, а Вяземский и не агент Её Величества, а страховой. Но «девушка Бонда» — это, как вам сказать…

— Типаж? Амплуа? — подсказала она.

— Позиция. Мы говорим обычно, позиция. Так вот эта позиция очень важна. Героем может быть любой плейбой — хоть наш, хоть заокеанский. А вот девушка должна быть местной. Это взрывает рынок. Так что мы ищем подходящую кандидатуру и заменяем оригинал.

— Как это скучно, должно быть, портить чужие картины.

— Бросьте, они давно уже не картины. Матрица, куда вставляются местные бренды, лица, колорит. «Рыба» из коренного сюжета, дюжины фишек и спецэффектов. Классическое кино ушло в прошлое, как и театр.

— Вы говорите с актрисой, — напомнила Анна.

— Давайте начистоту. Люди давно уже не ходят в театр, чтобы показать вечернее платье или подругу, встретиться с друзьями или партнёрами по бизнесу. Для всего этого больше подходят клубы.

— Всё к лучшему. Те, кто остались, идут только за тем, чтобы посмотреть представление.

— Сомневаюсь. Ведь театр появился тогда, когда люди по большей части не умели читать, и никаких иных средств записи, кроме пера и бумаги не существовало. Едва появилась киноплёнка, театр стал умирать. Да, он умер не сразу — качество плёнки не было абсолютным. Но даже без звука, без цвета, без объёма кинолента поставила на театре крест. А сейчас средства записи достигли таких высот, что без предупреждения и не отличишь, показывают ли вам спектакль в живую или транслируют прошлогоднюю голограмму.

— Почему бы каналам в таком случае не записать футбольный матч один раз и не показывать его каждые выходные, вместо того, чтобы всякий раз играть заново? — спросила Анна.

— Шутите? В спорте важна интрига, непредсказуемость исхода.

— Актёр, — она подумала и поправилась. — Настоящий актёр. Он должен играть так, чтобы зритель даже зная сюжет наизусть, чувствовал бы, что не уверен, чем там кончиться дело. Но и зритель тут нужен особый. И у меня такой зритель есть.

— И, пожалуйста, — горячо поддержал Алексей, меняя на ходу тактику. — А будет на пару порядков больше. Сколько сейчас у вас посетителей — триста человек в день? Но вы часто меняете репертуар, значит, вас смотрят одни и те же люди. За год не больше пяти тысяч уникальных пользователей. Ну, пусть десять тысяч. А я обеспечу три миллиона. Это на первых порах, на региональном уровне. А потом можно будет засветиться на фестивалях… Соглашайтесь, у вас есть все данные, чтобы завоевать континент. Как минимум континент! Сотня миллионов зрителей!

— Это будет уже не зритель, но потребитель, — холодно ответила Анна.

Странно. Он умел убеждать, умел вести разговор, так, чтобы использовать любую возможность, какую только предоставит собеседник; он мог пролезть в любую щёлку в его броне.

Но теперь Алексей вдруг почувствовал, что оказался безоружен. Никакие трюки не действовали на актрису. А вот его самого то и дело охватывала неуверенность. И не сказать, что Анна была сильнее. Просто даже играя, она оставалась сама собой.

* * *

Едва он вернулся в номер, зазвонил телефон. Тот самый архаичный пластмассовый аппарат.

— Дэвушка нужен? Прибрать, там, спинка тереть, туда-суда?

— Нужен. Но у вас такой нет.

Алексей выдернул провод из розетки.

Было уже поздно, но сон не шёл. Он раз за разом воспроизводил в памяти разговор с Анной, и всякий раз улыбался, вспоминая её саму, и хмурился от её отказа. Наконец, он не выдержал и позвонил Серёге Лопарёву, лучшему другу и компаньону.

— Лёша, блин! Два часа ночи! — взмолился тот.

— Здесь уже три. Но ты должен отвечать мне в любое время. Это твоя работа.

Говорят, что нельзя брать на работу старых друзей. Они, мол, будут волынить, вмешиваться в управление. Но Алексею требовался человек, способный говорить правду. Не заискивать, не тушировать неудобных вопросов и даже послать, если возникнет такая необходимость. Нужен был оппонент. И хотя имелась на рынке труда и такая профессия, Алексей предпочёл старого друга.

— Прости, я выпил немного вечером, голова трещит. Так что тебя интересует?

— Ты когда в последний раз был в театре?

— Чёрт! Нашёл что спросить. Ночь же, Лёш. Постой. Сейчас вспомню. Пять, нет, шесть лет назад.

— И что там давали?

— Давали? Вот чёрт! Программки давали, Лёш, в буфете — пиво с воблой. Это такой перформанс был под старину стилизованный.

— Эй! Проснись уже. Какой шёл спектакль?

— Убей, не вспомню.

— И ведь убью.

— Чехов! Чехова давали, чтоб тебя! Вишню, как её там, тьфу ты… Вишнёвый сад. То есть, нет. Стой. Это же авангард был, микст. «Поспели вишни в саду у дяди Вани» — вот как эта порнография называлась.

— И как публика?

— Да хрень полная. Какая там публика, Лёш? Педики пришли посмотреть друг на друга.

Разговор с Лопарёвым вернул его в форму. Но заснуть не получалось и Алексей скачал из сети несколько старых пьес, которые и попытался прочесть.

Хоть он и имел прямое отношение к киноиндустрии, но пьес или сценариев не читал. Да и, впрямь, зачем бы, например, продавцу билетов, читать сценарий? Ещё в школе такого рода литература набила ему оскомину. Это вообще не чтение, или вернее чтение для специалистов. Инструкция, руководство для актёров, режиссеров, декораторов. В крайнем случае, блюдо для продвинутых любителей-театралов, которым важны нюансы. Массовому потребителю читать пьесы незачем, их нужно смотреть. Это раньше, когда читающей публики было мало, и состояла она из профессионалов, пьесы ошибочно записали в литературу.

Читать было тяжело. Сперва он заставлял себя — он умел заставлять себя вчитываться в самый тяжёлый юридический текст — а потом вдруг увлёкся и к утру прочёл почти всё, что скачал.

* * *

Следующим вечером Анна играла ведьму. За сюжетом Алексей опять не следил, а потому так и не понял, чем всё закончилось. Честно говоря, он думал не о спектакле, а о предстоящей встрече и потому не забыл кинуть на кошелёк ещё тысячу.

Иллюстрация к рассказу Игоря darkseed Авильченко

Сегодня она была одета в какое-то макраме. Алексею пришлось сделать усилие, чтобы оставить попытки проникнуть взглядом сквозь переплетение толстых верёвок.

— Вы неплохой человек. Наверное. Но ваша профессия вызывает у меня отторжение. Я вообще не в восторге от локализации. От всякой. Даже на бытовом уровне. Когда я хочу прочесть какую-то газету, мне важно чтобы она была одинаковой и в Приморском федеральном мегаполисе, и в Нижневолжском. А когда там, на три четверти напихано местной писанины, возникает ощущение, что мне всучили куклу. Такую, знаете, из ваших фильмов — по краям доллары, а внутри нарезка. С искусством же просто беда. То, что вы делаете за гранью добра и зла.

— Подумайте о театре. Контракт позволил бы вам содержать его несколько лет.

— Хочешь завоевать женщину — полюби её детище, — она усмехнулась.

— Почему нет? Вы же готовы ради театра сидеть в кафе с ублюдками вроде меня.

— Ну уж! Однажды на вашем месте сидел губернатор мегаполиса.

— Губернатор клеился к вам?

— Наверное. Во всяком случае, театр его интересовал не больше чем вас. Получив отказ, второй раз он не пришёл.

— Слабак! Однако давайте к делу. Театр от вас не убежит. Работа по контракту времени много не занимает. От вас нужен лишь профиль и участие в презентациях. Поездки, интервью. А профиль мы сделаем за пять часов. У меня классный специалист.

— Продавать профиль, все равно, что продавать душу.

— Не надо меня демонизировать.

— Вас? Нет, не обольщайтесь. Вы не демон, так мелкий чертёнок. У вас свой котелок, такой туристический, знаете, и мелкие грешки, которыми вы приправляете варево.

— Я просто зарабатываю на хлеб.

— У вас есть вкус и драйв. Почему бы вам самому не снять фильм?

— Я выпускаю их по десятку в год.

— Я сказала снять, а не выпустить.

— Вас я бы снял, — вырвалось у него.

— Так что вам мешает?

Проклятье! Как она умеет загонять в тупик.

— Не согласитесь посидеть ещё немного? Считайте, что я приглашаю вас на свидание.

— Разве так приглашают? — улыбнулась она. — Наши разговоры не лишены определённого интереса, но… нет.

Он упал на кровать, не раздеваясь. Чёрт возьми. Твёрдый орешек эта Поленова. Да ещё губер замаячил на горизонте.

От размышлений его отвлёк телефон. Горничная, похоже, воткнула его обратно в розетку.

— Дэвушка нужен? Прибрать, там, спинка тереть, туда-суда?

Алексей выдернул провод. Потом подумал и убрал аппарат в шкафчик для обуви.

В этот раз жертвой он выбрал Вадика.

— Вот что, помнишь там эпизод смешной с каким-то мужиком, которого спускают с лестницы? Найди актёра, похожего на местного губернатора и сделай замену.

— А ты часом не путаешь с бизнесом личное? Или не дай бог политику?

— Я смотрел социологию. Народ одобрит, губера тут не любят. А если он, паче чаяния, попытается тормознуть прокат, то выйдет скандал и бесплатная реклама.

— Как скажешь, начальник.

Вроде бы отпустило немного. Можно и почитать.

За ночь Алексей проглотил Голсуорси и освежил в памяти Островского. Он вдруг отметил, что когда читает, например, роман, то воображение рисует картинку, похожую на фильм. А вот когда берёт пьесу, то представляет не само действие, а его постановку. Сцену, заполненную вполне конкретными актёрами местного театра — других-то он и не знал. И узнавал Анну Поленову в каждом женском лице.

* * *

Он сдался и понял, что пришло время встретиться с Чебурашкой.

То был странный персонаж, совсем не похожий на мультяшного зверька. Вот объявись у того злобный дядюшка, то, наверное, сходство нашлось бы.

Одевался Чебурашка неопрятно, и вообще был некрасив из-за безобразных оттопыренных ушей. Он так строил фразы и подбирал лексикон, словно нарочно поддерживал имидж эдакого «грязного Гарри». Классического подонка с самых низов, готового на всё ради денег.

— Поленова мне не подходит, — сказал ему Алексей. — Вернее подходит, но… неважно.

— Проклятье! Так и думал, что она вам не по зубам.

— Это вас не касается.

— Но мой гонорар!

— Гонорар не уйдёт, если у вас есть, конечно, запасной вариант.

— Джейн, — быстро ответил Чебурашка. — То есть Джейн — псевдоним, а зовут её Валентина Сирень.

— Сирень? Звучит как ещё один псевдоним. Эта ваша Джейн должно быть просто матрёшка.

— Матрёшка! И ещё какая! Она снимается в местной рекламе. Дура дурой, но у мужиков текут слюнки, как у собачек Павлова.

— Она связана контрактом?

— Только рекламным. В большое кино её разве что слепоглухонемой позовёт. Но остальные ещё хуже, поверьте.

Да уж, тут было от чего загрустить. Даже Чебурашка легко просчитал ситуацию, и Алексея вовсе не вдохновляло выступать тем самым слепоглухонемым.

И тут его вдруг озарило. Идея выглядела сумасшедшей, не до конца сформированной, но только на таких и совершают настоящие рывки.

— Вот что. Привезите её ко мне, эту Сирень. Но так чтобы никто не видел, не слышал и не говорил.

— Э, да вы хитрец, как я погляжу, — пригрозил пальцем Чебураша. — Сделаю. Но за скрытность придётся доплатить.

Два часа спустя агент втолкнул в номер закутанную в плащ девицу и протянул Алексею ключ.

— Студия ваша. Весь завтрашний день. Сотрудников не будет. Вокруг парковки, склады, никаких лишних глаз.

Алексей перекинул на счёт агента оговоренный гонорар и тот исчез.

— Что будете пить?

— Мартини!

Вот тем и отличаются маркетологи от социологов. Первые бы указали однозначно на Джейн, вторые, ни на кого конкретно, а между тем, именно из их исследования выходило, что Анна сорвала бы кассу, а Джейн с трудом отобьёт затраты.

Впрочем, не такой уж и дурой она оказалась, скорее барышней целеустремлённой, функциональной, отсекающей всё, что может помешать карьере. Вопросов лишних не задавала, не рассуждала о продаже души и порче искусства, а вечером забралась к Алексею под одеяло.

Телефонный звонок чуть не сорвал кульминацию.

— Дэвушка нужен?

Утром прилетел Вадик с тремя кофрами оборудования. Джейн уже сидела в халатике за столом и пила кофе.

Вадику хватило минуты, чтобы разобраться.

— Чем переделывать профиль, проще снять заново. Не хватает многих эмоций, жестов, движений, скудный лексикон.

— Сделай всё тихо, — попросил Алексей. — Я не хочу до поры светиться.

Он повернулся к Джейн и предупредил:

— До презентации ты должна молчать. Иначе контракт утратит силу.

Получив ключ и девицу, Вадик отчалил. Алексей отправился чистить зубы. Почему у него такое чувство, будто он совершил измену?

— Растворимый кофе, соевое мясо и Джейн, — вот вещи которых мне хотелось бы впредь избегать, — сказал он отражению в зеркале.

* * *

На этот раз давали «Женитьбу» Гоголя, которую Алексей помнил по старым экранизациям. Он вдруг почувствовал себя посвящённым, эдаким театральным завсегдатаем. Несколько раз угадал реплики, радуясь как дитя, и даже пришёл к заключению, что Гоголь маскировал под комедии драмы. Очень жизненно, актуально, но совсем не смешно.

Это была драма о кастинге. Закон не позволяет комбинировать профили, приставлять губы Никанора Ивановича к носу Ивана Кузьмича, гильдия киноактёров настаивает на работе с живыми людьми. А с другой стороны не было ничего такого, что хотелось бы пересадить от Джейн Анне. Как впрочем, и наоборот. Каждая из них была по-своему совершенна.

— Вчера вас не было на спектакле.

Неужели он покраснел? Она не заметила.

— Скучали?

— Не особенно. Но я так привыкла к этим встречам, что не сразу сообразила, чем бы заняться.

— Дела. Вы отказались от контракта, и я вынужден искать кого-то ещё.

— И как успехи?

— На вашем фоне все остальные меркнут. Я чувствую себя художником, у которого отобрали краски и холст. Приходится рисовать огрызком карандаша на обёрточной бумаге.

— Графика бывает куда пронзительней картины маслом. Она лаконична. Отсекает всё лишнее. Ненужные красивости…

— Как растворимый кофе? Вот уж где ничего лишнего, — Алексей опять вспомнил Джейн. — Скажите, а вас не напрягают эти вот встречи со спонсорами?

— Я раньше подрабатывала в службе эскорта. Привыкла. Знаете, мы ведь не сразу выбились в профессионалы. И до сих пор вынуждены сами накладывать грим, подбирать костюмы, вместе делаем декорации и собираем по знакомым реквизит. Режиссируем по очереди. Просто средневековая бродячая труппа. Артель. А раньше приходилось подрабатывать, чтобы держаться наплаву.

Кажется, она приоткрылась немного. Сосем чуть-чуть.

— А я ведь тоже начинал как любитель, — признался он. — С перешивки старых лент. Конечно, создать на их основе нормальную матрицу невозможно чисто технически. Актёров уже нет в живых, профиль приходилось сильно разбавлять синтетикой. Паллиатив. И всё же нам удалось. Самара слезам не верит, и Екатеринбург не верит, а уж как слезам не верит Казань… это надо было видеть!

— Волго-камский федеральный мегаполис, — бросила Анна.

— Что? Да, с названиями теперь не очень. Потом мы взялись за Штирлица. Внедряли его то в ЦРУ, то в Ми-6, то в Моссад. Кстати, с Моссадом получилось удачно. Мы сделали кассу в самом Израиле, как ни странно. Денег хватило, чтобы перейти к серьёзным проектам. Так мы стали профессионалами.

Всё впустую. Откровения не помогли. Как всегда она провела с ним оговоренный час и ни минутой больше.

Телефон он на этот раз опередил. Злой был, вот и опередил. Метнулся к столику коброй и, запихивая аппарат в холодильник, радовался как выигравший войну полководец.

Победы над телефоном оказалось, однако, мало для душевного равновесия. Он попытался почитать Горького и бросил. Затем бросил Гюго и Золя. Когда сама жизнь — драма, как-то не до написанных пьес.

— Серёга, мне нужен драматург.

— Не вопрос. Просмотри резюме в агентстве и выбери, который из них подходит. А я пока досплю с твоего позволения.

— Слушай, мне не нужен человек, который пишет о себе, что он драматург. Мне нужен тот, кого драматургом считают другие.

— Театров нет, нет и драматургов.

— Повертись среди богемы, тусовки.

— У меня ориентация не та, чтобы в этот вертеп соваться.

— Ну, ты уж пересиль себя как-нибудь. Ты среди нас единственный, кто в этом понимает хоть что-то. Мне нужен кто-нибудь вроде Бернарда Шоу. Вот это вот э-э… в русской манере.

— Дом разбитых сердец? Старьё!

— Классика. Слушай, мне просто не подходит постмодернизм, актуальное искусство, эксперимент, абсурд, не нужна политическая сатира, гротеск и всё прочее в этом духе. Обычная драма, простые люди, запутанные отношения, скелеты в шкафах. Короче, вертись, как хочешь, но найди мне лучшего.

* * *

Чебурашка пил дармовое пиво и казалось готов был высосать целую бочку.

— Я так понимаю, вы берётесь за разную работёнку?

— Если кого-то пришить, то это не ко мне, — хохотнул агент. Да, он определённо играл «грязного Гарри».

— Мне нужно пустить слух.

— Я распускаю лучшие из них!

На этот раз Анна на сцене не появилась. Алексей заглянул в программку и убедился, что её нет в составе. Вот что значит работать без подготовки. Расслабился. Он даже не стал досматривать постановку, ушёл, и бродил потом три часа по старому городу, надеясь переждать телефон.

— Рота, подъём!

— Обломайся, Лёш, я в Париже, а здесь ещё вечер. Люди гуляют по бульварам, целуются, пьют вино, слушают уличных музыкантов. Жизнь!

— Что ты делаешь в Париже?

— Ты просил найти лучшего, а лучшие все здесь.

— Ах, да. И как успехи?

— Всё пучком. Клиента отправлю завтра же прямым рейсом.

— Встречу. Спасибо, брат, удружил. Кто он?

— Гений.

— Ладно. Ты можешь купить мне театр?

— С ума сошёл? Какой ещё театр?

— Большой.

— О’кей. Скинь размеры, насколько большой тебе требуется, я закажу тотчас.

— Так себе шутка.

— Лёша, ты вроде собрался заняться драмой, я не ошибся? Я тут драматурга искал, а не балетмейстера. А Большой театр, он к твоему сведению, когда-то был оперным и балетным. Но это всё в прошлом. Теперь там конгресс-центр. Если тебе нужно партийный съезд провести или экономический форум, то самое то.

— Всё что мне нужно, это красивая дореволюционная коробка с историей.

* * *

— Кладбище, — произнёс гений полушёпотом, провёл рукой, как проводят все демиурги, и замолчал, ожидая, по-видимому, уже сейчас бурных аплодисментов и шороха лавровых листьев.

— Кладбище? Отлично. Прямо на сцене?

— Да. Декорации подойдут самые примитивные. Кресты, оградки, деревья. Но там обязательно должна быть аллея и лавочки.

— Так.

— На кладбище приходят люди.

— Люди.

— Да. Они навещают усопших родственников.

— Поразительно!

— Я вижу, вы не в восторге от идеи, — насупился гений.

— Ну, что вы. Дурная привычка к немотивированному сарказму. Продолжайте, прошу вас.

— А то смотрите, — обиделся гений. — Мне-то не трудно. Могу написать про групповой секс рабочих на рыборазделочной фабрике. Кровавые потроха, чешуя, потные переплетающиеся тела… дисковая пила в сантиметре от пальцев.

— Нет, нет, мне нужно что-то более консервативное. Вот что. Давайте-ка я ещё раз поясню. Мы сняли вам номер, там есть компьютер, можете заказать еду, выпивку. Сейчас вы пойдёте туда и напишете то, что хотите, к чему лежит душа, то, что мечтали создать всю жизнь. Я не собираюсь вмешиваться в творчество, советовать, править, вообще не буду заглядывать к вам. Но прежде я хочу, так сказать, оценить фронт работ.

— Всё к чему лежит душа?

— Самое сокровенное.

— Актов будет пять. Но фактически получится один большой акт, перебитый длинными паузами. Никаких антрактов. Персонажи во время пауз будут сидеть на скамейках и молчать. А дни будут меняться посреди актов, проходом через кладбище группы работников с лопатами. Это будет своего рода антитеза парада масок комедии дель арте. Не маски — мрачные злые физиономии кладбищенской мафии.

Алексей кивнул.

— Ну, так вот. Диалоги персонажей как бы перетекают из одного дня в другой. Все эти люди словно не чувствуют времени. На кладбище время остановилось!

— Хорошо.

— Они немного сумасшедшие. Сочиняют покойникам жизнь. Девушка, у которой родители при жизни ругались, ненавидели друг друга, а теперь лежат рядом, придумывает им любовь, романтические приключения. Женщина, потерявшая ребёнка, приносит ему учебники за следующий класс, советует в какой институт поступать. Мужчина, который тяготился женой-инвалидом при жизни, теперь находит ей клинику, придумывает излечение и счастливую жизнь…

Они размышляют вслух, говорят с мертвецами, а потом монологи начинают постепенно перерастать в диалоги. Они замечают друг друга, знакомятся. И вдруг выясняется, что судьбы, как усопших, так и живых крепко переплетены.

Воодушевлённый гений метался по комнате и пересказывал ещё не написанную пьесу. Он строил гримасы, размахивал руками, нагонял жуть и заставлял смеяться. Да, гений умел плести кружева сюжета, а скелеты из шкафов так и валились. И, конечно, любовь. Всё явно шло к финальному поцелую, но…

— И вот! Он и она стоят лицом к лицу. Между их губами не больше дюйма, — гений рубанул рукой. — Занавес!

— Именно дюйма?

— Дюйма, — заверил гений.

— Знаете что? Я бы вырезал в занавесе огромную дыру, чтобы зритель мог увидеть этот вот поцелуй.

— Хм. В этом что-то есть. Капелька постмодернизма не повредит, думаю. Но знаете…

— Да?

— Это всё режиссура, а у меня — занавес!

Зазвонил телефон.

— Не могли бы вы взять трубку, — попросил Алексей.

* * *

Лопарёву он позвонил ночью.

— Что с площадкой Серёга?

— Малый театр тебе подойдёт? — буркнул тот. — Не такой большой, как Большой, но с историей.

— Что там сейчас, какое-нибудь казино?

— Не угадал. Там живёт министр образования.

— Что, прямо так и живёт в театре?

— Жил. Но теперь ему стало тесно. Похоже, ворованные школьные завтраки во все комнаты уже не помещаются.

— Ну да, он же Малый. И сколько просит министр?

— Двенадцать миллионов.

— Покупай.

— На фирму?

— Нет. Это не наш профиль. Зарегистрирую другую. Возьми в уставной капитал из моих личных средств.

— Твоих личных хватит только на вешалку. Вот с неё и начни. По завету Константина Сергеевича, так сказать.

— Можешь продать мои акции? Только так, исподволь.

— Сколько?

— Десять процентов.

— Исподволь? Десять процентов?

— Постарайся.

— Уйдём в красную зону.

— Мне почему-то кажется, что не уйдём.

— Только в том случае, если кто-то будет их активно скупать.

— Вот именно. И тогда ты продашь ещё десять.

— Хорошо. Но должен тебя предупредить Лёша, что ты играешь с огнём. Ты теряешь контрольный пакет. Пусть формально акции на рынке распылены, но у каждого из твоих компаньонов в руках окажется судьба фирмы. Не стоит вводить людей в искушение. Это Воронья Слободка, Лёша.

— Не дрейфь, Серый! Ты всегда доверял моей интуиции, поверь ещё раз.

* * *

Несколько дней он занимался рутиной. Встречался с местным коммерсами и заключал контракты на продакт плейсмент. Отказов не было. Шум в прессе подогревал интерес к проекту. Вадик работал, как на конвейере, вставляя в фильм образцы продукции и лейблы.

Наконец, гений закончил работу. Старый косматый медведь выбрался из берлоги и щурился от яркого света. В руках он держал пухлую распечатку.

* * *

На этот раз Алексей подготовился. Он изучил репертуар и заранее прочёл «Клетку» Марио Фратти. Предполагая проблемы, позвонил Чебурашке. А ещё — надел смокинг и повязал бабочку.

С тем же успехом он мог явиться в костюме пингвина. Никакой реакции публики. Однако зал был почти полон. Заряженная пресса создала нешуточный ажиотаж.

Анна играла великолепно. Она просто источала флюиды соблазна и порока. Под песенки Челентано её героиня соблазняла простака Крестьяно. Очень символично в свете предстоящих событий. И томики Чехова в качестве библии. Замечательно. Декорации добавили пьесе чуточку авангарда. Вместо клетки на сцене стоял большой шкаф — стенка. Там, за сдвижными стёклами и обитал сумасшедший Крестьяно, передвигаясь как буквализированный книжный червь из секции в секцию.

— Я теперь свободна, я могу уйти… — произнесла Кьяра в финале.

Предвкушая хороший вечер, Алексй направился к выходу. На лестнице его смокинг чуть не испортил какой-то шизик. Яйцо пролетело мимо и украсило соплёй барельеф бородатого заводчика.

— Прочь грязные руки от нашей Анечки! — выкрикнул театральный фанатик из-за сошедшихся плеч двух крепких парней в серых костюмах.

Блеснула фотовспышка. Какой-то шустрый репортёр или блогер попытался задать пару вопросов.

— Без комментариев.

Репортёра оттёрли всё те же нанятые Чебурашкой серые типы.

Они же сделали так, чтобы кафе оказалось пустым.

Анна переоделась, но в джинсах и футболке стала только более соблазнительной.

— Что это за бред пишут в газетах, будто я запросила с вас какую-то умопомрачительную сумму?

— Журналисты. Что вы от них хотите.

— Я от них ничего. Но они настаивают на интервью, даже внесли пожертвования.

— Я перебил их взнос, — ухмыльнулся Алексей. — И к тому же внёс его ещё утром. Так что щелкопёрам придётся подождать.

— Решили объявить на меня монополию?

— Мне нужна актриса.

— Вы уже говорили. И получили однозначный ответ.

— Нет. Мне не нужен профиль. Мне нужна живая актриса для настоящего театра.

— Вот как?

— Да. И поскольку у нас в запасе только час, а приглашение на свидание вы отвергаете, то вот вам рукопись. Прочтите.

Он пил вино и любовался, как на её лице сменяют друг друга эмоции. Вот пробежали морщинки, вот улыбка, вот недоумение. Ах, как это замечательно! Не нужен никакой театр. Так бы и просмотрел всю пьесу на её лице.

У него даже промелькнула идея, что неплохо бы замутить вот такой вот театр одного актёра, только читающего не вслух, не по ролям, а про себя. И зритель следил бы лишь за эмоциями. Но потом пришла ревность и накостыляла идее по шее. Нет, он не желает делить с кем-то подобное наслаждение.

— Я почитала. Занятно, там очень много длинных пауз, где нет ни диалогов, ни действия. Их не заполнит даже мелодия или шум?

— Абсолютная тишина. Чтобы слышен был хруст пожираемого попкорна.

— Это у вас пожирают попкорн. Ваши профили ведь всё равно ничего не чувствуют, пусть публика хоть барбекю в зале жарит. А у нас даже покашливание считается моветоном.

— Хорошо. Пусть зал надрывается как туберкулёзный диспансер. Шучу. Но вы уклоняетесь от главного вопроса. Как вам пьеса?

— Пьеса просто чудесна. Кто автор?

— Там вроде бы написано.

— Там указан Лещина, но я так понимаю, вы просто купили имя, как привыкли покупать профили. Лещина давно не пишет, никто не знает, где он вообще.

— Самый настоящий Лещина, поверьте. Он действительно не писал некоторое время, потому что был занят поиском еды на помойках. Мой друг разыскал его среди бомжей на одном из парижских бульваров. Я предложил гению написать то, что он жаждет. И, знаете, он согласился.

— Да, вы умеете соблазнить.

— Ну что вы, я всего лишь чертёнок с туристическим котелком.

— Сейчас вы больше похожи на трикстера.

— Перед сном посмотрю в словаре это слово. Но, увы, мой час истекает. Можем продолжить завтра, если хотите.

Он поднялся со стула.

— Нет. Не уходите.

— Неужели вы соглашаетесь на свидание?

Она улыбнулась так, что у Алексея защекотало где-то под солнечным сплетением. Почему не в области сердца, кстати?

— Вы славный, — сказала она. — Зачем это вам?

— Я влюбился.

— Ну, допустим. Но есть же способы и попроще. Цветы, например.

— Женщине нужно дарить мечту. Сами же говорили — хочешь завоевать женщину — полюби её детище. У меня нет цветов, но есть театр. Императорский.

— Если так, то боюсь, у вас ничего не выйдет.

— Ваше сердце отдано другому?

— Я имею в виду, не выйдет с театром. Вы относитесь к этому… механически что ли. Взять драматурга, актрису, купить здание, набрать труппу. Свалить всё в кучу и ждать, что зрелище родится само собой.

— Я что-то упустил?

— Дело нужно знать и любить.

— Я знаю и люблю своё дело. Знаете в чём его суть? Создать работоспособную систему. Алгоритм прост — взять талантливых людей с мечтой, с замыслом и предложить воплощение. Тогда не нужно будет никого подгонять…

— И как актёры, каждый из которых считает себя талантом, будут разрабатывать мизансцену? Как минимум нужен режиссёр.

— Нет. С режиссёром придётся делиться властью, а я этого не люблю. Я не меценат, чтобы наблюдать с умилением, как мои деньги тратят другие.

— Н-да, вам бы родиться лет на триста раньше. Тогда в театр загоняли крепостных девок и никаких проблем с мотивацией. Да и ухаживать за ними особо не требовалось.

— Отнеситесь к этому как к гастролям.

* * *

Чебурашка вёз Джейн в соседнем вагоне. А в соседнем купе спала Анна. Или не спала? Алексей вот не спал. Нервничал. Подумывал уже, не разбудить ли по обычаю Серёгу? Но мобильник вдруг сам пискнул вызовом.

— Это моя прерогатива будить тебя по ночам. Это ты на меня работаешь, а не я на тебя.

— Новости срочные. Вадик продал свои акции «Параллаксу». Они поглотят фирму, если соберут ещё хотя бы пару процентов.

— Вадика осуждать сложно. Он-то знает, какую куклу вместо актрисы мы приготовили на позицию девушки Бонда. Мисс растворимый кофе.

— Вопрос в том, почему я об этом узнаю только теперь?

— Не обижайся.

— Ко мне придут через час. Предлагают двойную цену.

— Продавай.

— Что?

— Что слышал. Но продавай всё что есть. И твоё и моё. Мы меняем профиль!

Разбирая сумку, он наткнулся на пластмассовый телефон из гостиницы. Вот чёрт! Спрятал и забыл вытащить. Интересно добрый ли это знак?

* * *

Презентация локальной версии фильма и ёё изюминки — «девушки Бонда», проходила в здании Малого театра. В фойе стояла «Шкода», натёртая воском до зеркального блеска, висели гирлянды шаров, логотипы компаний, стояли стенды, у которых никто не задерживался, если только там не раздавали бутерброды. Алексей вёл Анну сквозь толчею, кивая предпринимателям и улыбаясь прессе, пока путь не заступила троица из «Параллакса».

— Госпожа Поленова? Приятно познакомиться. Привалов, Зельцер, Белл.

Представляясь, Привалов кивнул, а затем показал на спутников.

— Вы корошо потрутилис, госпотин Шелестоф, — произнёс Белл.

— Прекрасная идея арендовать это роскошное здание, — добавил Привалов. — Кому оно принадлежит?

— Одной маленькой фирме. Она не занимается арендой, но для меня сделала исключение. За каких-то полмиллиона.

— Не для вас, для нас, сделала исключение, — уточнил Зельцер. — За наших каких-то полмиллиона. Давайте расставим всё по своим местам, господин Шелестов. Мы не заинтересованы в сохранении компании в прежнем виде. Думаем преобразовать её в филиал. А вам можем предложить место управляющего.

— Соглашайтесь, — добродушно улыбнулся Привалов. — Это дорога в большой бизнес. Первая ступенька в карьере.

— Серьёзное предложение. Мне нужно его обдумать.

Троица двинулась к вип-ложам.

— Почему вы не согласились? — Анна пихнула спутника локтём в бок. — У вас есть все данные, чтобы завоевать континент. Как минимум континент!

Гигантская люстра приглушила свет до сумрака. Иван Ант, исполнитель роли Вяземского, ходил перед занавесом и поглядывал на часы. Публика, ожидая сюрприза, бросала в его адрес смешки. Хрустел попкорн.

Вдруг занавес лопнул с оглушительным треском, словно какой-то Гаргантюа рвал его на портянки. В образовавшуюся дыру на авансцену выбралась Джейн. Зал ахнул. Ещё бы — её тело было прикрыто тремя крошечными лоскутками. Тут занавес рухнул и открыл взору публики застывший кадр из фильма, созданный с помощью голограмм и бутафории — «Шкода», подскочив на бордюре, взлетает и врезается в угол ратуши. Первые кирпичи уже падают, но ещё ни один не долетел до земли.

Джейн взяла Анта за руку и ввела его в кадр. Она прилегла на брусчатку, там, где и надлежало быть героине фильма после прыжка из машины. Вот только на съёмках у Анта была другая партнёрша, и он растерялся. Джейн призывно шевельнула ладошками. Публика подбадривала выкриками. Ант пожал плечами, опустился на колено и, наконец, закрыл собой Джейн.

Зал рукоплескал. Ухнули мортирки, выпустив конфетти и серпантин, со второго яруса бросили охапки бонусных купонов на премьеру, и они разлетелись, кружась как кленовые семечки.

— И вот вы хотели, чтобы я была на её месте? — нахмурилась Анна.

Алексей улыбнулся. Посмотрел на ложу, где сидела троица. Среди хозяев началась тихая паника. Они-то профессионалы, их выпирающей грудью и бёдрами не проймёшь. Все трое встали и покинули представление.

— А теперь гоните всех в шею. Нам надо начинать репетицию, — сказал Алексей Чебурашке и повернулся к Анне. — И, да, я прочитал театральный словарь и теперь знаю что такое мизансцена, амплуа, сценическая речь, знаю, что нельзя поворачиваться спиной к публике…

— Ещё каких-то лет пять, и вы сможете поставить дипломный спектакль.

— Пять недель! И будет аншлаг на величайшей премьере десятилетия. Что у театралов дают вместо Оскара?

— Тони.

— Но, конечно, стартапов среди номинаций нет, — Алексей вздохнул.

— Они вообще предпочитают бродвейские мюзиклы.

* * *

Фильм провалился в прокате с треском разрываемого Джейн занавеса. «Параллакс» потерял региональный рынок, но для корпорации это было комариным укусом. Сама Джейн, как ни парадоксально, оказалась в плюсе. Федеральное министерство культуры предложило ей возглавить пресс-службу. Ну, то есть подразумевалось, что её профиль будет докладывать журналистам о достижениях ведомства.

Алексей устроился в персональной ложе, где от прежнего хозяина остался неплохой мини-бар и прочие скрашивающие и без того красивую жизнь удобства. Здесь же теперь стоял и телефонный аппарат, нечаянно украденный в гостинице «Бристоль». Отсюда Алексей с благоговением наблюдал за творческим хаосом.

Вадик программировал светотехнику. Актёры бродили с распечатками, шарахаясь от гения, в котором проснулся вдруг перфекционист, и теперь он на ходу перерабатывал пьесу. Лопарёв прогонял через сцену парней с лопатами — Серёга лично подбирал типажи и не где-нибудь, а на настоящем кладбище, рассудив, что каждый может сыграть самого себя.

Затем актёров турнули, и за работу принялся декоратор.

В ложе появилась Анна.

— Первый возрождённый театр, это так волнительно! Ваш друг, Сергей, говорит, что уже сейчас возле касс бродит изголодавшаяся интеллигенция. Старички театралы из раныпего времени. Это так трогательно. Честно говоря, не думала, что у вас что-то получится.

Он протянул ей бокал вина.

— Но мне неудобно, что вам пришлось пожертвовать своим детищем ради моего, — добавила она.

— Теперь это и моё детище. Наше. Компания «Пигмалион» неплохо звучит?

— Тогда стоило взять примой Джейн.

— Я подразумевал вовсе не пьесу Шоу, а первоисточник.

— Вы неисправимы, Алексей.

— Я неистребим, — возразил он. — Как колорадский жук!

— И неизлечимы, — добавила Анна задумчиво.

Она вдруг оказалась так близко, что у Алексея захватило дух.

— Ещё как излечим, — пробормотал он. — И даже знаю одно верное средство.

— Если только в медицинских целях, — тихо сказала Анна.

Их губы разделяло не больше дюйма.

— Исключительно в медицинских, — прошептал он.

Сделаем друг другу хорошо

Кристина Каримова

Кристина Каримова

10 сентября 1974 г.

— Саша, давай скорее! Закроется сейчас! — жена уже стояла по ту сторону границы, а я на секунду задержался, чтобы переставить время возврата.

Переход стрелки от деления к делению шел с мягким щелчком: «Три… четыре… пять… шесть… Семь». Вот так нормально. Ну не прав я был, не прав. Эмоции, будь они неладны. Конечно, Даше надо как следует отдохнуть. Пусть уж будет неделя, которую она хотела. А я как-нибудь потерплю…

Накануне мы немного… хотел сказать «поругались». Но нехорошо это как-то звучит. Пусть будет «поспорили». Разве могут два любящих друг друга человека ругаться? К тому же накануне двадцатилетия семейной жизни. Которое наступает как раз в день святого Валентина.

Двадцать лет — это все-таки срок. За это время научились многому: идти на компромиссы, прощать промахи, уступать чужим требованиям. А, может, это только я научился. Потому что Дарья обычно всегда настаивает на своём. А мне легче отойти в сторону, чем спорить. Вот вчера только не выдержал. Сорвался.

— Годовщина и день святого Валентина. Надо отпраздновать, как следует, — сообщила Дарья.

Я промолчал. Во-первых, она выбрала неподходящее время: шел чемпионат по сайкболу. Во-вторых, я вообще не понимаю, почему женщины придают всем этим датам такое значение? Ну, двадцать лет. Ну и что?

— Махнем на Илану, — уверенно продолжила жена.

— Почему на Илану? — вяло возразил я, понимая, что трепыхаться бесполезно. Всё равно Дарья уже всё решила.

На экране стереовизора Подгорный спасовал Вяземскому. Но тот проворонил, и на коне оказался Павлыш, который решительно погнал мяч в другой конец пространственного куба.

— Там все наши. Будет весело.

Весело! Прилизанные дорожки апарт-отеля. Аккуратный бассейн, куда, придя в соответствующую кондицию, будут прыгать дамы в вечерних туалетах и мужчины в галстуках. Причем, не выпуская из рук бокалов со стимулятором. Абсолютно безопасные обработанные гипнооблучением животные, обалдело бродящие по художественно подстриженной траве. Дарья обожает такие места. Но я-то их ненавижу!

— Даш, а, может, на Мерилуну? — робко предложил я.

— Куда-а-а?! — возмущения в голосе жены было не меньше, чем ужаса. — Дикий лес, холод, комарьё. Да ты просто с ума сошел!

— Зато там тишина, деревья склоняются над палаткой, бархатное небо со звездами вместо иллюминации… Красота!

— Ага-ага, — скептически покивала жена. — Есть нечего, заняться нечем. Нет уж, спасибо. В первобытного человека играй сам. А я хочу цивилизации.

— Зато на Мерилуне мы будем одни. Разве не так надо праздновать день святого Валентина? Вдвоём. А еда — не проблема. Возьмем из дома. А хочешь, я тебе рыбки поймаю?

— Чтобы я жарила её в нечеловеческих условиях, на костре?! Ну уж нет! Вообще, мог бы посочувствовать мне. Ты и так на этой своей Мерилуне чуть не каждый выходной бываешь — рыбку ловишь. А я на праздники не выбиралась уже целую вечность. Так что поимей совесть.

Это правда. Даша обожает вечеринки, но рабочая загруженность не позволяет ей частый отдых. Как-никак, она секретарь Конгресса. Может, она и права. Пусть отдохнёт, раз время выдалось.

— Согласен? — жена, поняв, что взяла верх, победно улыбнулась.

Я обречённо кивнул и снова уставился на экран. Хотя смотреть там, собственно говоря, было нечего: в центре квадрата, тяня время до конца тайма, перекидывали друг другу мяч Махнев и Самойлов. Это могло длиться бесконечно. Ладно, подумал я. Пусть Даша отдохнёт, как хочет, уж один день я на этой Плане как-нибудь выдержу. Ну, даже два, если она захочет поехать с ночевкой. Все-таки День святого Валентина…

— Ну, вот и ладненько, — довольно прощебетала Дарья. — К следующему воскресенью вернёмся, тогда и отправляйся на свою рыбалку…

— Когда?! — я развернулся от экрана. — К воскресенью?! Но это же целая неделя!

— Ну да. Я выпросила на работе целых семь дней. Представляешь? Оторвё-ё-ёмся!.. — мечтательно протянула жена.

Неделя отдыха — это действительно чудо. Больше, чем на три дня, Даше обычно уйти не удаётся. А отдохнуть ей давно пора. Ну, нельзя так работать — семь дней в неделю, тридцать дней в месяц, двенадцать месяцев в год. Я раньше пытался что-то доказывать, объяснять. Но что сделаешь, если у человека работа и хобби — это одно и то же? Как тут разделишь рабочее время и время отдыха? Она свою работу любит, благодаря ей чувствует себя нужной и важной. Так разве можно подрезать человеку крылья? В сущности, если сказать честно, я такой же трудоголик. Только работа у меня другая: я музыкант-визуализатор. Работаю дома. Потому и есть время на Мерилуну. На безделье, как считает Даша. А на самом деле, чтобы творить — нужно вдохновение. А, значит, свобода, тишина, спокойствие. А семь дней на Илане, с воплями и криками отдыхающих, обязательными ежевечерними коктейлями, пустыми разговорами с людьми, которых едва знаешь — жуть!

— Даша, — как можно убедительнее начал я. — Неделя на Илане — мне столько не выдержать. Давай сократим. Два, ну хорошо, три дня на Илане и остальное на Мерилуне. Ты попробуй, тебе понравится. Там такое спокойствие, такой отдых…

— Четыре дня в этой глуши?! Да я там свихнусь! Такая пустая трата времени!

Дарья так и не полюбила природную жизнь, хотя в начале нашего знакомства я активно пытался таскать её в походы. И я до сих пор удивляюсь: как мне удалось уговорить её поставить наш семейный коттедж не в городе, а в окружении двух гектаров леса. Хотя, вполне вероятно, что решающую роль сыграли не мои уговоры, а мода. В лес около коттеджа Даша и носа никогда не казала. Я, впрочем, тоже. Мне хватало моей Мерилуны.

— Даша, почему пустая? А я? Ведь там мы будем вдвоём. Помнишь, как молодые?..

— Молодые — глупые были, — отрезала Даша. — Молодым везде романтика. Хоть в шалаше. А сейчас я хочу удобств и комфорта.

— Ну, Даша…

— Ты хоть бы обо мне немного подумал!.. — продолжала жена, и голос её начал опасно закипать. — Ты в этой своей глуши-тиши чуть день через день сидишь. А у меня единственный отпуск за много-много лет! Хотела отдохнуть как человек! Эх!..

— Даша, ну что ты… — снова начал я, уже готовый согласиться.

«О-о-о!!!» — взорвался стереовизор воплями невидимых зрителей. Я резко обернулся: так и есть! Мяч висел в воротах, команда лупила друг друга перчатками, проигравшие стояли с кривыми лицами. Забили! Матч года, а я проследил, как забили! Ну почему, почему женщины затевают неподходящие разговоры в самое неподходящее время?!

— Так, жена! — я обернулся к Дарье: возмущение требовало выхода. — Так и быть, поедем на Илану. Но не больше, чем на два дня.

— Саша!..

— Или я вообще никуда не еду, — отрезал я.

— Сашка, праздник же!.. И день свадьбы!..

— Знаешь, милая, не ты одна работаешь. Я тоже. И мне тоже надо отдыхать, — я демонстративно вытащил контакты визуализатора, надел наушники, закрыл глаза, и, показывая, что ничто больше меня не беспокоит, сложил руки на груди.

Улеглись мы в эту ночь в разных спальнях. Я долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Мешала музыка, приглушенным грохотом доносящаяся из комнаты дочери. Ну как такое можно слушать? Перепады ударной и нисходящей волны, переход чуть ли не с ультразвука на низкие тона и наоборот. Техно-стейк, будь ему неладно. Повальное увлечение современной молодежи. А ведь Ксюша совсем другая: романтик, как и я. А показать это — ни-ни! Чтобы никто и не подумал.

Я вертелся с боку на бок, накрывал голову подушкой, задыхался от духоты и отбрасывал подушку прочь. Я уже совсем было решился встать, навести порядок, потребовать у Ксюши вырубить эту какофонию. Я даже присел на кровати, но тут же лёг обратно. Мало того, что я ни за что ни про что обидел Дашу, так ещё не хватало поссориться с дочерью!

Я снова натянул подушку на голову. Эх, Даша-Даша… И чего я набросился на нее? Конечно же, ей хочется отдохнуть — первый раз за столько лет. Ничего бы со мной не случилось, потерпел бы как-нибудь эту недельку. Вот уж невидаль, продержаться семь дней, глядя на белозубые оскалы окружающих, поулыбаться также дебильно, построить идиотские рожи, демонстрируя счастье от встречи с толпой полузнакомого народа. Стоила ли такая малость обиды жены накануне Дня влюблённых? Однозначно, я был неправ.

Я представил Дашу в ее комнате. Она всегда спала по-детски, свернувшись в комочек, подложив ладонь под щеку… Эх, решено! Пусть отдыхает, как хочет. Пусть ей будет хорошо. Завтра на выходе переставлю таймер. Чёрт с ним, пусть будут эти семь дней! Счастье любимой дороже.

Наутро мы оба делали вид, что ничего не случилось. Даша встала пораньше, приготовила завтрак и отправила вызов на пространственник. Мы успели поесть, выпить по чашечке кофе и заказать ещё по одной, когда пришёл сигнал о прибытии кабинки.

— Допивай! — велела мне Даша, кивая на мою почти полную кружку. — И посуду убери. Я пойду, координаты задам, пока не перехватили.

Пространственник — транспорт новый, но пользующийся большой популярностью. Чуть зазеваешься — кто-нибудь перехватит кабинку, и жди потом ещё час-два. Я согласно кивнул, и она убежала.

Я несколькими глотками допил кофе и начал складывать посуду в мусоросборник.

— Саша?! — Даша заглянула на кухню. — Ну чего ты возишься? Я уже всё сделала, кабинка простаивает!

Даша быстро очистила стол, схватила меня за руку и, будто муравей муху, живо потащила к пространственнику. Когда она уже зашла в кабину, я на секунду задержался у стационарного пульта вызова. Кинул беглый взгляд на экран: сколько жена отмерила? Один день. «Ну вот, напугал её вчера совсем», — царапнула острым коготком совесть. Переход стрелки от деления к делению шел с мягким щелчком: «Три… четыре… пять… шесть… Семь». Семь дней — будет сюрприз Дашуне. Я нажал «Пуск» и, удовлетворенно вздохнув, шагнул за рамку переходника.

Воздух вокруг задрожал, начал сгущаться, скрывая стены кабины и создавая вокруг плотный непрозрачный кокон. Вот не первый раз пользуюсь пространственником, но каждый раз восхищаюсь: какое это чудо! Это надо же так придумать: вызываешь кабинку, задаёшь координаты и мгновенно переносишься туда, куда надо. Р-р-раз! Несколько секунд — и ты за сотни километров от точки отправления. А то и вообще на другой планете, куда мы сейчас направляемся. Ну не волшебство ли? Впрочем, если задуматься, то и стереовидение, и печи мгновенного приготовления, коммуникаторы — всё это тоже в своё время было чудом. Просто мы к ним уже привыкли.

Кокон мягко качнулся, извещая о прибытии, и начал испаряться. За стенками забрезжил свет, пахнуло свежестью. «Странно… — успел подумать я. — На Плане сейчас должен быть жаркий полдень…» Остатки кокона осыпались хлопьями. Изумлённый лес взирал на двух невесть откуда взявшихся людей в шортах и гавайках, стоящих на платформе, зависшей над поляной, покрытой девственно-чистым снегом.

— Приятного отдыха, — мелодично пропел голос автомата, и платформа под нашими ногами — последняя связь с цивилизованным миром — растаяла.

Мы шлёпнулись в снег, холодный и мокрый.

— Что это?! — потрясенно пробормотал я и машинально тряхнул сандалией.

— Сюрприз! — воскликнула Даша, улыбаясь. — Милый, я хотела извиниться за вчерашнее. Я подумала: чёрт с ним, пусть будет Мерилуна. Должны же мы уступать друг другу?

— Причём тут Мерилуна? — растерянно пробормотал я, чувствуя, как тает снег под почти босыми ступнями.

— Ну, ты же хотел сюда. Где там твоя палатка?

— Даша… — медленно начал я, оглядывая запорошенный снегом лес, тёмные нависающие ветви, небо, затянутое облаками. — Ты хочешь сказать, что задавала координаты Мерилуны?

— Ну да, — уверенно кивнула Дарья. — С Днем святого Валентина, милый! Я хотела, чтобы тебе было хорошо.

— Спасибо, — машинально произнес я. — Только не пугайся, солнце моё… Но на Мерилуне сейчас должно быть лето. А здесь…

Я ещё раз оглянулся. Вокруг стеной стоял лес, а с серого неба, медленно кружась, летели мягкие снежинки, и, касаясь нашей обнаженной кожи, тут же превращались в холодные капельки воды.

Снег был не таким уж глубоким — по щиколотку. Но лёгкие сандалии сразу же задубели и при каждом шаге норовили соскользнуть с ноги и остаться в сугробе. Пальцы на ногах онемели. Кожу сначала жгло, а сейчас она всё больше и больше теряла чувствительность.

— Я не могу больше, — пробормотала Даша и села прямо в сугроб.

— Даша, Дашенька, — я наклонился, пытаясь поднять ее. — Нельзя сидеть, пойдем…

Это было дико — девушка в ярких шортах и футболке, сидящая посреди белого леса. Сверху на нас укоризненно взирала какая-то птица. Если бы удалось её разглядеть, можно было бы попытаться определить планету, на которую нас выбросил пространственник. Но птица, пронзительно свистнув, снялась с ветки, обрушила вниз пригоршню снега и скрылась в глубине леса. Мы остались совсем одни.

— Даша, пойдём… — я потянул жену, заставляя её подняться.

«Бесполезно… — прошептал внутренний голос. — Некуда идти. И незачем. Может быть, здесь вообще нет людей, а только снег, снег и снег…»

Мы пошли — просто так, в никуда — когда поняли, что попали в ловушку.

— Не Мерилуна? — все ещё улыбаясь, переспросила меня жена. — А что это?

— Я не знаю.

— Но я выставляла нужные координаты. Посмотрела в справочнике… Вот, у меня записано, — она вытащила из кармана шорт бумажку, протянула мне. — Правильно?

Я прочитал цифры, которые помнил наизусть. Кивнул.

— Ну вот! Я же говорю! Тогда что? Аппарат неисправен? Или ошибка?.. Вечно с тобой так… — недовольно начала она. И оборвала себя, видимо, стараясь не наговорить лишнего. — Ладно, неважно. Надо вызвать кабинку, а то становится холодно. У тебя есть коммуникатор?

— Нет. Ты же знаешь, я почти не пользуюсь им, — виновато пожал я плечами. — Вызови со своего.

Жена никогда не расставалась с коммуникатором, государственный служащий — её могли вызвать в любой момент. Частенько я ругался: звонок, обычно, раздавался в самое неподходящее время.

— У меня нет… — прошептала Даша.

— Что?!

— Я сняла коммуникатор. Не хотела, чтобы нас кто-то беспокоил.

Я стоял, глядя на неё с разинутым ртом: мы были в зимнем лесу, неизвестно где, без одежды, еды и коммуникатора.

Я захлопнул рот и попытался трезво оценить ситуацию.

Кабина пространственника вернётся. Но только через семь дней! И дернул меня чёрт переставить цифры! Сутки! Если бы там оставались выставленные Дашей сутки, то мы бы продержались. Возможно. Но семь суток?!

Я оглянулся кругом: укрыться было негде. Одежды тоже не было. Сколько мы выдержим? Когда-то я читал о военных экспериментах. Испытуемый должен был в одном трикотажном шерстяном костюме находиться на морозе в тридцать градусов. Никогда не думал, что сам попаду в такие же условия. Здесь, правда, не тридцать. Градусов десять, наверное, но и это немало. И шерстяного костюма нет…

Говорят, те испытуемые, которые сидели или стояли, замерзали через полтора-два часа. А вот время выживания тех, которые двигались, и, значит, согревались, увеличивалось в несколько раз. Значит, нам нужно идти. Двигаться. Искать людей. Шанс, что мы куда-то выйдем — к жилью, например — очень мал. Но если стоять на месте, то нет вообще никаких шансов.

Иллюстрация к рассказу Александры Сенцовой

А куда идти? В какую сторону? Вокруг — ели, сосны. Лес. Почти такой же, как на Земле. Может, мы на Земле? Это было бы хорошо. Тогда, куда бы мы ни пошли, рано или поздно обязательно встретится чей-нибудь коттедж: полностью пустых мест на Земле совсем не осталось.

Куда же идти? Всё равно. Где лес менее густой? Кажется здесь, справа.

— Пойдём, Даша, — потянул я жену за руку.

— А… А кабина? Вдруг она появится? — Даше было страшно. И не хотелось покидать то место, которое хоть как-то было связано с цивилизацией.

— Пойдём. Стоять бесполезно. И холодно. Если двигаться — больше шансов. А кабина — ты же знаешь, что она появится там, где мы к этому моменту будем находиться.

— Трое суток… — прошептала Даша. — Нам не продержаться трое суток. На морозе, в лесу… Я ведь поставила Мерилуна, возврат через трое суток. Ты же так её любишь… Хотела сделать тебе приятное…

— Как трое суток? Я видел на экране единичку… Одни сутки…

— Нет, я точно ставила три, — потерянно покачала головой Даша.

Так. Видимо, жена что-то путает из-за шока. Я-то ясно видел единицу, я же её менял. Вот дурак! Мог и координаты проверить!.. Я оборвал сетования — чего уж сейчас. После драки кулаками не машут. Главное — выжить.

— Значит, сбой системы. Есть шанс, что заметят. Начнут искать, — произнёс я, успокаивая Дашу. — Пойдем. Нам надо двигаться, чтобы дождаться спасателей.

Про семь выставленных суток упоминать не стоило.

— А вдруг они будут искать нас здесь? — все ещё сопротивлялась Даша.

— Ты же знаешь, — терпеливо повторил я. — Что пеленг идет на нас самих, а не на место, куда мы прибыли. — Идём уже.

И потянул её, заставляя сдвинуться места. Она неохотно пошла. Снег сразу же забился в сандалии, леденя ступни. Кожа рук и ног покрылась пупырышками. Два безумца уходили в чёрно-белый зимний лес в лёгкой летней одежде.

— Саша! Следы! — Даша бросилась вперед. Жадно вгляделась в оставленные на снегу вмятины.

— Даша… — произнес я медленно. — Прости… Это наши следы…

— Как наши?! Не может быть!

— Видишь, отпечаток подошвы. Это от моей сандалии. А рядом — от твоей…

Вспышка надежда сменилась горьким разочарованием. Даша обессилено привалилась к стволу ближайшего дерева:

— Мы никогда не выберемся! Я больше не могу!

Ствол был красный, испещрённый морщинками и трещинами. Дашино плечо казалось белым-белым на его фоне. Девушка с белой кожей с припорошенными снегом волосами. Это было красиво. И страшно.

— Даша, пожалуйста! Пойдём. Ради меня… Ради Ксюши…

— Не могу… — помотала головой Даша и сползла по стволу вниз. — Прости меня, Сашка, не могу… Я — пас…

С момента нашего выхода из пространственника прошло больше тридцати минут. Ноги уже потеряли чувствительность. Руки ещё держались. Тело била крупная дрожь. Холодно. Очень холодно. Скоро покажется, что стало теплее, захочется спать… Нельзя останавливаться!

— Даша, Даша… — затормошил я жену, видя, что её глаза начинают закрываться.

— Иди, Саша… — на ресницах Даши лежал иней. — Я тут посижу…

Мне вдруг тоже очень захотелось присесть рядом. Отдохнуть. Чуть-чуть, совсем немного. А потом можно идти дальше…

— Даша! Пойдем! — я потянул её, подхватил подмышки, поставил.

— Зачем… — вяло пробормотала она.

— Даша, держись за меня! — я заставил её встать, закинул её руку на своё плечо. Обнял за талию. Двинулся вперед. Она почти висела на мне, едва переставляя ноги.

— Дашенька, Дашутка… — забормотал я. — Не уходи, не оставляй меня одного… А помнишь, как мы встретились? На день святого Валентина… Я пролил на тебя свой компот в студенческой столовой…

— Помню… — я почувствовал, что она пытается улыбаться. Замёрзшие губы не слушались.

— А помнишь, как предложение сделал?

— Помню… Перед самым экзаменом… Я потом ещё едва трояк не получила, потому что ни о чем больше думать не могла…

— А Ксюшка? Помнишь, как я вас в роддоме встречал?

Нужно было говорить и заставить говорить её. Я заглянул ей в лицо: глаза её были по-прежнему закрыты.

— Веник вместо букета приволок… — рассмеялась Даша. Попыталась рассмеяться. Из-под ресницы показалась слезинка, но так и не скатилась, запутавшись в инее на щеке. — Я люблю тебя, Сашка… Прости меня… Тебе сложно со мной было… Я всё время занята, занята… А сейчас всё вот так…

— Даша, что ты! Это ты прости меня!

Я вёл, почти нёс её, чувствуя, как с каждым шагом всё тяжелее становится её тело.

Люди, заблудившись в лесу, раньше говорили: «Леший водит». А на самом деле одна нога шагает шире, чем другая. Вот и мы с Дашей вроде бы шли вперёд, а вместо этого сделали круг. Чтобы не уходить в сторону, надо найти какие-то ориентиры. Юг, север… Солнца нет, не определиться. Муравейники с южной стороны… Где их найдешь под снегом? Снег тает на южных склонах быстрее… Да он вообще не тает! Сыплется, сыплется, укрывая всё вокруг ровным покрывалом… О! Смола больше выступает на южной части сосны!

— Не молчи, Даша… — я, поддерживая жену, попытался заглянуть за ближайший ствол. Даша висела тяжёлым кулём.

Вспомнилось не к месту, как на свадьбе, поднимая невесту на руки, я, на подначку друзей — не урони, мол — не к месту брякнул: «И не такие мешки носили!» Всю жизнь я был недотёпой!

Даша начала сползать вниз. Я попытался подхватить её, не удержал. И не удержался сам. И мы оба рухнули в снег. Я забарахтался перевёрнутой на спину черепахой. Кое-как поднялся на колени. Потянулся к Даше. И тут увидел… Увидел ЕГО! Тёмные ветви, сложенные домиком, припорошенные сверху свежим снегом. Шалаш! Люди! Здесь бывают люди!!!

— Даша, Дашенька! Не спи! — я кое-как приподнял ее, почти волоком потащил вперёд. Может быть, там есть что-то: оставленные старые тряпки, зажигалка… Там хотя бы можно просто укрыться от ветра и снега!

Это был не совсем шалаш. Помесь юрты, шалаша, индийского типи… Гибрид. Но здесь было всё, что нужно: две лежанки с одеялами и даже подушками, место для костра с подготовленным сухим хворостом, котелок над ним. Зажигалка!

Я втащил Дашу внутрь, закрыл пологом вход. Уложил на одну из лежанок. Она не шевелилась и не отвечала. Глаза её были закрыты.

Развести костёр! Согреть воды!

Промёрзшие руки не слушались. Зажигалка несколько раз выскальзывала из негнущихся пальцев. Но зато сухие ветки занялись с первого раза. Тёплые языки пламени осветили тёмное пространство нечаянно обнаруженного жилища. Дым уходил вверх в оставленное в крыше отверстие.

Я подхватил котелок, вынырнул наружу, поспешно зачерпнул снега. Подвесил котелок над костром. Обернулся к Даше. Пальцы её на руках и ногах были белыми. Я начал осторожно растирать их. Мои собственные руки тоже не слушались, но всё-таки мне досталось меньше.

От костра шло живительное тепло, и я мысленно послал благодарности тем, кто создал этот приют. Чудо, что нам удалось его обнаружить!

Руки Даши начали отогреваться. И мои собственные пальцы постепенно оттаивали, наливаясь болью. Что ещё сделать? Как быстрее согреть замёрзшего человека?

В голове всплыли кадры древнего, невесть когда просмотренного фильма, на которых моряка, вытащенного из ледяной воды, согревали две проститутки. Своими телами и профессиональными действиями. Прости меня, господи, но годится!

Я поспешно стянул с Даши задубевшие футболку и шорты, начавшие постепенно оттаивать в тепле шалаша. Сбросил свою одежду. Лёг рядом с женой, накинул сверху два одеяла. Тело Даши было ледяным. Впрочем, со мной ситуация была не лучше.

Я обнял жену, прижался к ней. Осторожно погладил ладонью грудь. Спустился ниже. Склонился, бережно целуя глаза, щеки, губы…

Костёр грел, наполняя воздух теплом, разгоняя кровь. Губы Даши, поначалу совершенно холодные, чуть дрогнули, отвечая на поцелуй…

— Саша… — прошептала Даша. — Сашенька…

— Что? — произнес я, не открывая глаз. Двигаться не хотелось. Говорить не хотелось. В шалаше было тепло, и мы лежали рядом, переплетясь, словно щенки в гнезде волчицы. В тёплой норе посреди дикого леса.

— Сашенька, ты спас меня… — прошептала Даша. Ее губы щекотали мою щеку. — Я люблю тебя…

— Обращайтесь, мадам… — пробормотал я. — И я люблю тебя, маленькая… С днём святого Валентина, кстати.

Всё было позади. Всё хорошо. Мы в тепле, защищены. Костёр не погаснет. Горячая вода из талого снега у нас есть. А еда — потерпим. Через семь суток появится кабинка пространственника… А, может, ещё раньше придут люди, сотворившие это чудесное убежище…

— А я и забыла про Валентина. Никак, это он нам решил помочь… — тихонько рассмеялась Даша. И вдруг замерла, вслушиваясь. — Что это?!

Снаружи раздавался скрип снега.

— Ничего себе! — произнес девичий и смутно знакомый голос. — Дым идёт! Эдик, к нам кто-то забрался!

— Не волнуйся, сейчас вытурим… — уверенно отозвался мальчишеский басок.

Мы с Дашей ошалело переглянулись и одновременно бросились к выходу. Она, как всегда, успела первая. Высунула голову и плечи с накинутым одеялом наружу и так и застыла, стоя на четвереньках. Я подхватил второе одеяло, набросил его на римско-патрицианский манер и аккуратно потеснил на выходе Дашу. И тоже застыл.

— Мама?! Папа?! — серые глаза дочери, выражая непомерное изумление, занимали пол-лица.

Рядом с ней перетаптывался плечистый молодой человек с озадаченной физиономией. Я вдруг увидел нас его глазами: двое, на четвереньках, закутанные невесть во что…

— Дочь? — первой опомнилась Даша. Запахнула одеяло, вскочила на ноги. — Откуда ты тут взялась?!

Я поднялся вслед за ней.

— Ну, родичи, вы даёте! — произнесла Ксюша, переводя потрясённый взгляд с меня на мать и обратно. — Я-то собираюсь отпраздновать здесь День святого Валентина. А вы как здесь оказались?

— Мы? — пробормотала Даша, судорожно стягивая концы одеяла на груди. — Мы?.. Мы тоже… попраздновать… Собирались…

— А-а-а… — глубокомысленно произнесла дочь и оглянулась на молодого человека. — Ага… Ну, коль уж так всё удачно сложилось… Я хотела бы представить… Папа, мама, знакомьтесь, это Эдик. Эдуард, мой жених.

— Здрассте, — осторожно пробормотал представленный жених, видимо, пытаясь свыкнуться с мыслью, что два стоящих перед ним чучела являются родителями его любимой.

— Что? — пискнула Даша. — Что?! Какой жених?

— Мой жених, — терпеливо повторила Ксюша. — Через месяц регистрация. А пока хотели вот отпраздновать. Потому, дорогие родители, я вас, конечно, очень люблю и всё такое, но, может быть, вы освободите помещение, которое вам не принадлежит? Я понимаю, что здесь очень уютно — мы с Эдиком старались. Но, может быть, вы сотворите себе что-нибудь такое же, только подальше отсюда?

Даша посмотрела на меня, я на Дашу. Потом, как по команде, посмотрели на Ксюшу.

— Дочь, — медленно произнес я. — Самый важный вопрос. У тебя есть коммуникатор? Если ты вызовешь нам кабинку, то мы немедленно освободим ваше… жизненное пространство.

— Папа! — возмутилась дочь. — Только такое атавистическое существо, как ты, может отправиться куда-то без коммуникатора! — она окинула критическим взглядом наш наряд и добавила. — И в таком виде. Мама, у тебя тоже нет?

Даша виновато помотала головой. Мы стояли перед собственной дочерью, как два провинившихся школьника.

— Безответственность! — воскликнула Ксюша. — Я, конечно, вызову пространственник, но в наказание вас следовало бы отправить домой пешком!

— Пешком мы примёрзнем к первому же попавшемуся дереву… — пробормотал я, наблюдая, как она стягивает варежки, отдаёт их жениху и начинает набирать цифры на экране.

— Папа! — дочь вскинула возмущенные глаза. — Вы лентяи! Здесь до дома — двести метров!

— Как?.. Как двести метров? — воскликнула Даша.

— А какая это планета? — тупо спросил я.

— Господи! — укоризненно произнесла дочь, нажимая вызов и пряча коммуникатор в карман. Вы же, вроде, родители, а ведёте себя как дети! Земля, конечно. А вы что думали?

— Мы не знали, чего и думать… — потрясенно пробормотал я. — Собирались на Плану. Вернее, на Мерилуну…

Я, ища подтверждения, оглянулся на Дашу. Та кивнула.

— Ха! — Ксюша торжествующе посмотрела на жениха. — Понял, почему кабинка пришла так быстро? Её родители себе вызывали! А ты всё: «В честь праздника… в честь праздника…»

Эдик смущённо пожал плечами. Ему тоже всё было ясно.

— Координаты перед отправкой надо было проверить, папочка! — сообщила мне дочь ехидно. — Послали мы запрос на пространственник, думали, ждать придется не меньше часа: все же праздновать отправляются. А нам мгновенный сигнал — кабинка на месте. Мы обрадовались — бывает же такое чудо! Побежали задавать координаты, пока никто не перехватил. Задали. И на секунду — буквально на секундочку! — отошли за сумками с провизией. Возвращаемся — а кабинки и след простыл! Вызвали по новой — а нам сообщение: ожидание более трёх часов. Плюнули мы и потопали со всеми этими баулами пешком, — она кивнула на набитые сумки, стоящие у ног плечистого Эдика.

Через полчаса всё закончилось. Воздух около палатки задрожал, обретая очертания и форму.

— Добро пожаловать на борт, — произнёс вежливый голос автомата. — Задайте, пожалуйста, координаты…

Тщательно сверяя каждую цифру и букву, я ввёл код. Кокон начал сгущаться. Дочь с новоявленным женихом помахали нам, провожая, и развернулись, направляясь к шалашу.

— Прикольные у тебя предки… — донесся голос Эдика.

— До сих пор, вон, друг друга любят, — хихикнула Ксюша. — Это надо же — в наш шалаш забрались!

Звуки пропали, отсечённые непроницаемыми стенками пространственника.

— Знаешь, — Даша прижалась ко мне, заглянула в глаза. — А ведь я не на таблетках. Может, у нас будет малыш?..

У меня перехватило дыхание.

— А ты… Ты хочешь?

— Конечно, — уверенно кивнула она. — Дочь вон совсем взрослая, самостоятельная. Улетит из гнезда… Нужно же нам о ком-то заботиться?..

— А твоя работа? — все ещё не веря, уточнил я.

— Справимся, — беззаботно махнула рукой жена. — На ней одной свет клином не сошёлся.

— Ура! — шёпотом произнес я. — С днём святого Валентина!

Кокон качнулся, извещая о прибытии.

Принцесса бедуинов

Ольга Силаева

Ольга Силаева

28 сентября 1982 г.

Звёзды горели в небе, расчерчивая тьму линиями южных созвездий. Слева шумело море. Экскурсия в пустыню оказалась дешёвым разводом: покружив туристов на разбитом микроавтобусе, быстроглазый гид-араб высадил всех в темноте на пустынном скалистом берегу. Вдоль неосвещённой дороги на ночном ветру трепетали пальмы, за ними раскинулась каменная равнина. Вдали возвышалась стройка: стандартный двухэтажный отель подковой, который, похоже, никогда не будет достроен. Кризис…

Макс стоял с незажжённой сигаретой, глядя в небо. К единственному костру, оранжевым пятном горящему шагах в сорока, идти не хотелось: в круге пламени звёзды будут не видны. Его товарищи по несчастью мялись неподалеку, тоже не решаясь идти вперед. Но другого выбора, похоже, не было: крикнув что-то в мобильник на арабском и ткнув рукой в сторону костра, их гид запрыгнул обратно в микроавтобус, и водитель тут же тронулся, обдав туристов облаком пыли и щедрым бензиновым выхлопом.

— Ни здрасьте, ни до свидания, — осуждающим тоном проговорила полная женщина. — Высадил на пустой дороге и тю-тю.

— Да что с него взять, — фыркнула девчонка с короткой стрижкой. В микроавтобусе она пару раз косилась на Макса с явным интересом. — Арабы же. Если б ему дали десять баксов, он бы нам тут ковровую дорожку расстелил. А за бесплатно нашли дурака.

— Ничего себе бесплатно! Сто семьдесят долларов!

— Вы тоже заплатили сто семьдесят? — вступил в разговор последний пассажир, лысоватый мужчина чуть за сорок. — Я думал, я один так опростоволосился. Новогодний ужин у бедуинов везде за шестьдесят идет.

Макс положил сигарету в карман. Он уже жалел, что ввязался в это предприятие. Когда тебе тридцать, и жизнь свелась к рутине, а перемены — к очередной съёмной квартире и новому сериалу на телеэкране, в мыслях ты хватаешься за любую соломинку, чтобы хоть что-нибудь изменить. А на деле просыпаешься, залезаешь в троллейбус и едешь на опостылевшую работу. День за днём. День за днём… Единственным светлым пятном оставались новогодние праздники, долгожданные дни на Красном море: пальмы, жаркое солнце, просторный номер с видом на море и крохотная, почти детская надежда на чудо. И, когда очередной пляжный торговец вдруг понизил голос и таинственным тоном сообщил, что может устроить особенную экскурсию к бедуинам, где исполняются желания, Макс не стал отмахиваться.

Хотя, наверное, стоило.

Особенно после того, как Макс услышал цену. Должно быть, поэтому их тут лишь четверо.

— Стоим тут, как идиоты, — проворчала девчонка. — Пойдёмте хоть посмотрим, что там у костра.

— Подождите. — Макс вскинул руку. — Кто-то идёт.

Пламя костра перечеркнула тёмная фигура. В тишине шорох шагов казался особенно чётким. Даже одинокие цикады притихли.

При взгляде на появившегося из тьмы незнакомца в голове не возникали мысли о «Тысяче и одной ночи» и диснеевских мультиках про Аладдина. Обычный молодой бедуин в длинной светлой хламиде и головном уборе, в любой чайной их навалом. Вот только что-то в движениях ночного гостя наталкивало на мысль, что слово «ассасин» родилось как раз в этих краях. (Макс порой читал Википедию на работе).

— Добро пожаловать, дорогие гости, — в глубоком голосе новоприбывшего не слышалось ни малейшего акцента. — Не стоит больше ждать в темноте. Милости прошу к нашему костру.

Повинуясь жесту незнакомца, они двинулись за ним по едва заметной тропинке. Дул прохладный ветер, и Макс плотнее запахнулся в куртку. В голове мелькали странные мысли, и почему-то все настойчивее вспоминалось, что в сказках за исполнение заветных желаний обычно требовали душу. Впрочем, а были ли у него вообще заветные желания? Ну, свой дом, много денег, отличное здоровье… а дальше?

— Вы думаете, что вас обманули, — внезапно сказал незнакомец, не оборачиваясь.

— Есть немножко, — не стал отрицать Макс.

— Но всё-таки приехали. Первый порог вы перешагнули.

— А есть и последний?

— Есть. И не каждому он нравится. — Незнакомец остановился. — Мы пришли. Прошу вас, располагайтесь.

Звёздное небо над головой словно бы уплыло в сторону: перед туристами раскинулся лагерь. В гнезде из песка уютно горело пламя, вокруг были разбросаны циновки и лежанки. Макс увидел силуэты двух арабов невдалеке, но пока его глаза привыкали к кругу света, оба растворились там, где смутно угадывались очертания прямоугольных шалашей.

— Как вас зовут? — требовательно спросила полная женщина.

— Аладдин не спрашивал, как зовут его джинна, — безмятежно ответил незнакомец, усаживаясь на циновку. — Право, это неважно. А вы, должно быть, Алла?

Женщина нервно кивнула.

— Игорь, — протянул Максу руку лысоватый мужчина. Его рукопожатие было быстрым и крепким. — Сам не знал, что сюда поеду, верите ли.

— Глафира, можно Глаша, — буркнула девчонка. — Кто будет смеяться, откушу ухо.

— Максим, — быстро сказал Макс, скрывая улыбку.

Незнакомец развёл руками:

— Расскажите нам, зачем вы сюда приехали. Так всем будет легче.

— Я… ну что я, незнакомым людям про себя буду рассказывать? — рассердилась Алла. — Приехала и приехала.

— Да что уж тут, если мы все здесь, — добродушным тоном сказал Игорь, усаживаясь. — У меня вот контракт нарисовался с питерским метрополитеном. Если наверху не утвердят, проекту каюк, а у меня в фирме сорок человек, и у всех семьи. Дай, думаю, посмотрю, что тут за исполнение желаний. Как говорится, спрос не грех.

Теперь все уставились на Макса.

— Мне просто стало любопытно, — честно сказал он. — Почему бы не попробовать?

— Я тоже просто так приехала, — слишком быстро сказала Глаша. — Посмотреть.

— И у вас вовсе нет заветной мечты, — в голосе незнакомца Максу почудилась насмешка. — Пусть будет так. Тогда начнём.

— С чего начнём? — уточнил Макс.

Незнакомец улыбнулся.

— Пока нам собирают новогодний ужин, я исполню три первых желания, которые вы назовёте, за самую умеренную плату. В разумных пределах, конечно.

Глаша и Алла заговорили одновременно:

— В каких пределах?

— За какую плату?

— За ту плату, что вы сами назовёте, — спокойно ответил незнакомец. — А вот пределы вам предстоит узнать самим.

Женщина в розовой кофте открыла было рот, но Глаша ее опередила. Рука девушки метнулась в карман джинсов, откуда она выудила мятую бумажку.

— Вот, — выпалила девушка, протягивая скомканную купюру через костёр. — Один доллар. Хочу миллион. Долларов.

Лысоватый Игорь было хохотнул, но мигом осёкся. Что-то было такое в напряжении позы девушки над костром и в её отчаянном жесте, что дыхание затаили все. Лишь потрескивал сушняк в костре, и отблески пламени плясали по лицам, как танцует свет на воде.

— Такое желание изменит целую жизнь, — сказал незнакомец.

— И что, вы не можете его исполнить? — выпалила девушка. Руку она не убрала.

— Исполнить могу. Но цену за это придётся заплатить совсем другую. — Незнакомец взял купюру из руки девушки и расправил её. — А вот и ваше первое желание.

Не меняя руки, он протянул купюру обратно, но теперь на ней красовался портрет Бенджамина Франклина.

— Сто баксов, — констатировал Игорь. — Повезло.

Макс потер глаза. Ну, вот теперь ясно. Обычный аттракцион для туристов: заплати сто семьдесят долларов и получи сто обратно, если повезет.

— Больше желаний на деньги не будет, — негромко сказал незнакомец. — Пока.

— А на здоровье? — полюбопытствовал Игорь. — Ну, там, бессмертие, крепкие зубы, здоровые дёсны, секс до ста?

— Это невозможно, — серьёзно ответил незнакомец. — Я не могу изменить ваши тела. Но я могу показать вам истину.

— Какую?

— Любую.

На секунду вокруг костра снова воцарилось молчание. Ветер из пустыни проникал под куртку даже возле огня, и Макс зябко поежился. Или это не ветер, а предчувствие?

Да нет, бред.

— Мой муж мне изменяет? — вдруг спросила Алла. Её накрашенные губы дрогнули.

Незнакомец ответил без промедления:

— Да.

— Откуда вы знаете?

— Вы и сами это знали, — последовал мягкий ответ. — Просто сомневались. И это ваша цена.

— Ловко, — пробормотала рядом с Максом Глаша. — Клиентов, по крайней мере, дурят почти профессионально.

Максим неопределённо хмыкнул в ответ. Пока всё было похоже на обычный трюк, но… Для чего их сюда привезли, и к чему эта болтовня о цене желаний, в конце концов?

И о заветной мечте, что может изменить целую жизнь…

Макс закусил губу до боли. Сердце вдруг пропустило удар.

— И последнее желание перед ужином. — Незнакомец перевел взгляд с Игоря на Макса. — Максим, вы о чём-то хотели меня спросить?

— Я… — Макс набрал воздуха в легкие. — Вообще-то да. Вы знаете, что будет после смерти?

— А хороший вопрос, — ухмыльнулась Глаша. — Я поддерживаю.

Незнакомец долго молчал.

— Иногда мне задают этот вопрос, — наконец сказал он. — Я редко на него отвечаю. Чтобы заплатить цену, вам придется увидеть ответ.

— Увидеть что? — уточнила Глаша. — Рай? Ад? Могильных червей?

— То, что увидите вы.

Незнакомец дважды хлопнул в ладоши. Спустя секунду из шалаша за костром вышли двое бедуинов в просторных одеяниях. Двигаясь плавно и бесшумно, как привидения, они установили напротив каждого гостя по позолоченному кальяну с инкрустациями из алого стекла. Пламя костра отражалось в каждой грани, заставляя их сиять, как рубины.

Иллюстрация к рассказу Александры Сенцовой

Когда бедуины расставили кальяны и исчезли без единого звука, до Макса, наконец, дошло. Наркотики. Гашиш или что там обычно используют. Тут не то, что загробный мир, тут и зеленые человечки с Сириуса на огонек зайдут.

— Это всего лишь удобная форма, — словно читая его мысли, произнёс незнакомец. — Не устанавливать же здесь телеэкран. К тому же, каждый всё равно увидит своё.

Глаша первой взяла в руки позолоченный мундштук и принюхалась.

— Вроде не пахнет. Ёлки, я ж не курю!

— Курить не обязательно. Просто вдохните дым три раза.

Макс украдкой оглядел своих спутников. Глаша всё ещё крутила в руках мундштук. Игорь ощупывал тонкий двугорлый кальян. Алла… Алла сделала глубокий вдох, потом ещё один, ещё…

И упала на подушки с блаженной улыбкой на лице.

Макс больше не колебался. Первая затяжка пахла чем-то сладковатым. Вдруг заложило нос и закружилась голова, словно при высокой температуре. После второй затяжки засаднило горло, собственное дыхание обдало рот жаром, и пейзаж вокруг поплыл, превращаясь в видение, в гриппозный кошмар.

Третьей затяжки он не почувствовал.

Краешком сознания, который оставался Максом, он помнил, что счастье мало зависит от обстоятельств. Выиграл ли человек в лотерею, отправился ли в тюрьму, вскоре кривая счастья приходит в норму, и он чувствует то же, что и прежде, будь то неделя на Карибах или внезапное послабление от тюремного начальства.

Здесь… здесь это не было похоже на правду.

В какой-то книге Макс прочел, что рай отличается от ада лишь людьми, которые тебя окружают. Это больше напоминало истину.

А пару лет назад, когда они сидели на даче, отец сказал, что загробная жизнь вряд ли отличается от нашей, только рождаешься ты в другой семье.

Вот это и впрямь было правдой. Для Макса.

Хотя осталось ли что-то от него прежнего, Макс совсем не был уверен. Индийская девочка, к которой брезговали даже обращаться, мало напоминала русского программиста. Достаточно упомянуть, что о вышивке бисером на фабрике в трущобах по шестнадцать часов в день ей приходилось лишь мечтать. И хуже всего было осознание, что он чем-то это заслужил: поступком столь тёмным, низким и позорным, что перед ним меркли даже унижения, рабский труд и помои. Что это было? Что?

Но до того, как ему удалось вспомнить ответ, тьма выплюнула Макса обратно к костру.

Макс лежал на спине, хватая ртом воздух. В звёздное небо уходил дым от костра, и далеко-далеко, почти в другой галактике, шумело море.

По правую руку от Макса Игорь дышал, как загнанный заяц. По левую Глаша обхватила себя руками, и по её лицу катились слезы.

— За что? — едва слышно прошептала Глаша. — Что я сделала? Мне даже не сказали…

— У тебя тоже было такое ощущение? — тихо спросил Макс. — Что ты виновата, и не помнишь, в чём?

— Ну да… кажется. — Она наморщила лоб. — Нет, уже ничего не помню.

Макс собрался было возразить — и понял, что тоже не помнит почти ничего. Только вину, тьму, размытые, как в ускользающем сне, переулки, и вопиющий ужас.

— Вообще-то высокая концентрация тетрагидроканнабинола дает похожий эффект… — начал было лысоватый Игорь, но поймав взгляд Аллы, умолк.

— Я поняла, к чему это было, — заговорила та. — Вы ведь не фокусник. Это был ад, верно? И мы все туда попадем, если вы выполните наши желания.

— Не все. Один из вас.

Голос незнакомца прозвучал равнодушно и буднично, словно речь шла о покупке хлеба.

— Кто? — одновременно спросили Макс и Глаша.

— Тот, кто первым согласится заплатить такую цену, — спокойно ответил незнакомец. — Я выполню одно желание. Любое. Интересная работа, новый супруг, богатство, удачная сделка… но только одна, и только для одного из вас.

— А если мы не пойдём на такую цену?

Незнакомец развел руками:

— Я согласен и на меньшее. Если вы сейчас дадите мне сто долларов, потребуете миллион, и никто больше ничего не попросит, исполнится ваше желание. Но если кто-то другой пожертвует двести, я помогу ему, а вы останетесь ни с чем. Рано или поздно цена поднимется до потолка. Так происходит каждый раз.

— И каждый раз вы получаете чью-то душу, — шепотом сказала Глаша.

— Да. — Незнакомец холодно улыбнулся. — Может быть, всё-таки поделитесь с нами своей заветной мечтой?

Глаша пожала плечами.

— А смысл? Вы же всё равно её не исполните.

— Расскажи, — неожиданно для себя попросил Макс. — Мне интересно.

Девушка глубоко вздохнула.

— Я терпеть не могу каждый день ходить на работу, — просто сказала она. — И имя своё не люблю. И дома меня никто не ждёт… ну, не особенно. Но мне хочется другой судьбы. Я хочу сидеть у костра, смотреть на звёзды, и притворяться, что впереди верблюды, дорога и никаких счетов за квартиру.

Сердце Макса вновь пропустило удар. Глаша говорила его словами.

Его мечтой.

— Говорят, в новогоднюю ночь исполняются желания, знаете? — Глаша беспомощно улыбнулась. — Мне всегда нравились восточные сказки. Только не те, где угнетают женщин и то и дело отрубают головы, а те, где герои переживают множество приключений, побеждают злодеев, возвращаются домой и живут долго и счастливо.

— Простым женщинам у бедуинов тоже приходится нелегко, — негромко сказал незнакомец.

— А я не хочу быть простой женщиной. — Глаза девушки озорно засверкали. — Я хочу стать принцессой бедуинов.

Макс представил себя в пестром наряде, с кривой саблей за поясом, и Глашу — верхом на белоснежном дромадере, с такой же озорной улыбкой.

— Я бы тоже не отказался отправиться за приключениями, — сказал он. — Но ведь это неисполнимо?

— Поговорим об этом после ужина, — уклончиво ответил незнакомец. — Заодно у вас будет время подумать, к чему вы готовы. Если, конечно, вы…

— Нет, — перебила его Алла. — Я уже готова. Забирайте.

У Глаши отвисла челюсть:

— Душу?

— Мы уже все поняли, что он не шутит, — с горечью сказала Алла. — Я православная, но всё равно в ад отправляться, с такой-то жизнью: седая в сорок лет. Пусть хоть счастье будет.

Макс открыл рот. И закрыл его.

Происходило что-то неправильное. Невозможное. Но если не врать себе, он жалел, что не произнес те же слова на три секунды раньше.

— И что вы хотите взамен? — произнес голос незнакомца словно издалека.

— Мужа, — твердо ответила Алла. — Олигарха. Чтобы любил и боялся. И никаких девок, никаких пьянок, и чтобы на сторону даже не смотрел.

— Это легко.

Не было ни щелчка пальцев, ни договора, написанного кровью, ни даже внезапного порыва ветра. Вместо этого в тишине легкой трелью прозвенела смс-ка.

Алла несколько секунд сидела, оцепенев. Потом дрожащими пальцами открыла сумку.

Незнакомец, казалось, тотчас утратил к ней всякий интерес.

— А вот и наш ужин, — приветливо улыбнулся он. — Угощайтесь.

Запахло мятой. Двое знакомых бедуинов-призраков уже расставляли прямо на циновках у костра пресные лепёшки, прозрачный чай и баранину с рисом на деревянных тарелках.

Несмотря ни на что, еда оказалась вкусной. Макс даже удивился собственному аппетиту, пока перед мысленным взором не промелькнул кадр из недавнего видения: засохший огрызок хлеба, который он вымачивал в луже, умирая от голода, но без всякого желания есть. И беспросветность куда худшая, чем зимний офисный понедельник. Груз вины…

В чем он виноват?

Алла не притронулась ни к рису с бараниной, ни к лепешкам: не отрывая взгляда от экрана своего мобильного телефона, она набирала новые и новые текстовые сообщения. С её лица не сходила счастливая улыбка.

— У Сельмы Лагерлёф была такая сказка, — задумчиво сказала Глаша. — Там апостол Пётр хотел вызволить свою мать из ада, и Господь послал за ней ангела, чтобы тот вынес её из бездонной пропасти в райский сад. Только вот когда ангел взял её на руки и поднял в небо, за её плечи уцепились другие грешники, а мать Петра принялась их отцеплять.

— И отцепила? — спросил Макс.

— Всех до одного. Только когда она избавилась от последнего, ангел разжал руки, и она рухнула обратно в ад.

— Добрый ангел, — сказал Игорь. — Может, ещё и по голове треснул в назидание?

Глаша нахмурилась.

— Я не об этом. Вы что, не видите? Если это всё не шутка, мы только что отцепили Аллу. Если она и впрямь отправится в ад навечно, кто мы после этого?

— Умные люди, которым ад не грозит. Или неудачники, чья заветная мечта не исполнилась. Как посмотреть.

Девушка посмотрела на него, как на идиота. До Макса медленно начало доходить.

— Допустим, это всё правда, и Алла только что продала свою душу, — осторожно сказал он. — А мы сидим рядом и даже не пытаемся ей помочь. Потом разъедемся и попробуем об этом забыть, но не получится. По-хорошему, мы соучастники всего, что тут делалось. И если жизнь после смерти существует, куда отправимся мы трое?

— Готова спорить, когда мы накурились кальяна, у моего чувства вины ноги росли именно оттуда, — мрачно подтвердила Глаша. — Хотя сделка ещё не случилась.

Незнакомец с лёгкой улыбкой смотрел на них.

— В первый раз вижу таких сообразительных постояльцев, — заметил он. — Обычно до моих гостей доходит гораздо дольше. Чаще всего — на смертном одре. Кстати, уже полночь. С Новым годом всех вас… и с новым будущим.

Глаша с Максом переглянулись.

— Свидание назначил, — удивлённым голосом сказала Алла, отрываясь от очередной смс-ки. — А вы о чём сейчас говорили?

— Да ни о чём, — чересчур поспешно отозвался Игорь. — Если вы счастливы, так и всё хорошо.

— Я… — Алла выронила телефон. — Я не знаю. Вроде и всё, что я хотела… а душу не греет. У меня в Рязани мама, дача, теплица с помидорами. Салон на мне держится, девчонки уважают. А олигарх этот только и трещит, как я ему на выставке понравилась. О чём я с ним говорить буду, об акциях? И не в Рязани же с ним жить…

Она почти жалобно посмотрела на незнакомца.

— Скажите, а… а обратно всё отыграть можно? Чтобы ни ужина этого, ни олигарха, и всё как утром было?

Незнакомец покачал головой.

— Приехали, — пробормотала Глаша. — Четыре номера в аду нам точно забронированы. Надеюсь, они хотя бы с видом на лаву.

И тут Максу в голову пришла невозможная, невероятная идея.

На обратном пути микроавтобус подпрыгивал на каждой колдобине. Справа за скалами мелькала сизо-серая гладь моря, зеленело предрассветное небо. Гид так и не вернулся: лишь за рулём темнел бритый затылок водителя.

— Вот интересно, — спросила Глаша, обращаясь к развевающейся занавеске, — а это всё на самом деле было? И сумасшедшая ночь, и бедуин этот, который не то джинн, не то чёрт? И всё остальное?

— Если загробная жизнь существует, обо «всём остальном» мы ещё пожалеем, — откликнулся Игорь. Под его глазами залегли тёмные круги.

— Почему?

— Подумай сама. На что мы только что согласились? Какой идиот сам захочет провести четверть загробной жизни в аду? Шесть часов от каждых суток? Да ещё и получив взамен дырку от бублика?

— Вы. И я. И Макс, — откликнулась Глаша. — Он ведь это предложил, чтобы спасти Аллу. И удалось же! Сделка отменена, и все загробные жизни вернулись на круги своя, спасибо нашей красивой жертве. Странно только, что у Аллы олигарха не отобрали.

— Венька завтра прилетает, — счастливым тоном произнесла Алла, прочитав очередную смс-ку. — Переезжаем в пятизвёздочный отель ещё на недельку. В соседние номера, конечно. А там видно будет.

У Игоря зазвенел телефон. Он разом побледнел и схватился за дорогую трубку:

— Что? Одобрили? Точно одобрили? И бумаги прислали? Кинь мне сканы на мыло. Да, прямо сейчас!

Он отключился, и, взволнованный, повернулся к Максу:

— Не поверишь, сделку одобрили! Говорит, аж в правительстве добро дали. Ну, всё, будет нам работа!

Над морем поднималось солнце. Первые лучи ударили в глаза, заливая сиденья ярким оранжевым светом. Вот и прошла новогодняя ночь, подумал Макс. Эх, если бы…

Додумать он не успел.

Когда солнечный свет рассеялся, микроавтобуса больше не было. Исчезли асфальтовая дорога, Алла, Игорь и неразговорчивый водитель.

Макс восседал в высоком кожаном седле, притороченном к горбу золотистого верблюда. Сиделось легко и удобно, словно он провёл в этом седле полжизни. Он взглянул вниз, на льющиеся складки нового бурнуса, и с удивлением обнаружил девичьи руки вокруг своей талии.

— Подвезёшь? — подмигнула Глаша, когда Макс обернулся. Причёску девушки украшала крохотная тиара. — Я подозреваю, тут недалеко.

Она вытянула руку. Макс моргнул и, наконец, заметил небольшой оазис справа по курсу. На краю, в тени пальм, светлел лёгкий шёлковый шатёр, украшенный изящным вензелем. Точно такой же вензель украшал перстень на пальце Глафиры.

— И никаких ликующих подданных, — глубокомысленно заметила девушка. — Что-то тут нечисто. Как бы не пришлось заново завоевывать трон.

— Ну… — Макс машинально протянул руку к мобильнику и нащупал на поясе небольшой арбалет. — Для этого мы и здесь, не так ли?

Content

Коллектив авторов
Журнал «Фантастика и Детективы» № 3 (15) 2014

Дар любви Святослав Логинов

Девушка Бонда Сергей Фомичёв

Сделаем друг другу хорошо Кристина Каримова

Принцесса бедуинов Ольга Силаева