Борис Васильевич Тарасов

Блокада в моей судьбе

© Б. В. Тарасов, 2012

© Издательский дом «Сказочная дорога», оформление, 2012

* * *

Предисловие

Уважаемый читатель!

Перед Вами книга воспоминаний, в центре которой жизнь одной семьи в период Великой Отечественной войны. Как в капле воды отражается стихия океана, так и в судьбе одной семьи можно увидеть немало общего с жизнью всего народа. Надеюсь, что именно поэтому книга окажется интересной современному читателю.

Моему поколению, в том числе и мне, судьбой было уготовано множество испытаний. Мне было девять лет, когда началась война, и я был старшим сыном в многодетной семье кадрового офицера-танкиста. Я встретил Великую Отечественную войну под Ленинградом. Вместе с матерью, тремя младшими братьями и сестрой, которая родилась в студеном октябре 1941 года, нам пришлось пережить в Ленинграде страшную блокадную зиму 1941–1942 годов. В эвакуации в Кировской области более двух лет вместе с младшими братьями жил в детском доме-интернате.

В Ленинграде, выстоявшем перед немецко-фашистскими захватчиками, встретил Великую Победу. Вместе с отцом побывал в побежденной Германии. После войны в подмосковном Серпухове ради помощи семье вынужден был уйти из шестого класса и встать за токарный станок. Девяти лет от роду, в невероятно трудных условиях, в дни фашистской блокады мне пришлось выполнять множество дел и обязанностей, которые были по силам лишь взрослому человеку.

Могу объяснить это только многочисленными примерами стойкости и мужества, которые я видел со стороны окружающих и, прежде всего, со стороны моих родителей. Несомненно, что во всеобщем проявлении стойкости и патриотизма и состоит великий жизненный урок ленинградской эпопеи.

Известно, что историческая память является одним из условий полноценного бытия любого народа. Это вдвойне важно, когда речь идет о переломных событиях, в ходе которых был проявлен массовый героизм, воля к жизни и борьбе. Для нашего народа таким событием стала Великая Отечественная война 1941–1945 годов, победа, которая служит, и всегда будет служить источником вдохновения для каждого гражданина России.

Время бежит быстро. Меняются поколения. Темнеет позолота на памятниках героям. Появилось немало охотников переписать нашу историю. Защита от фальсификаций истории Великой Отечественной войны, от искажений Великого подвига советского народа, отстоявшего в невероятно жестокой и кровопролитной борьбе свое право на жизнь и свободу является актуальной задачей для непосредственных участников тех великих событий. В живых их остается все меньше и меньше. Именно этими мыслями я руководствовался при создании этого труда.

Некоторые важные факты Великой Отечественной войны до сих пор остаются малоизвестными, особенно для молодежи. Поэтому я решил, параллельно с моими воспоминаниями, дать краткое современное изложение наиболее значительных событий той поры с позиций профессионального военного человека. Это главы: воспоминания ветеранов о боях на Лужском укрепленном рубеже, краткие факты основных этапов битвы за Ленинград, история создания «Дороги жизни», материалы о героических подвигах бойцов «Невского пятачка». Надеюсь, что включение военно-исторического материала, хотя бы в самом сжатом виде, в ткань книги воспоминаний, будет полезным и интересным современному читателю.

Эта книга не является научным исследованием. Это мои личные воспоминания. Надеюсь, что они могут оказаться полезными для понимания глубины, трагизма и противоречивости той великой эпохи.

С этой надеждой заканчиваю свое короткое вступление и приглашаю читателей в мир тридцатых и сороковых годов двадцатого столетия.

В заключение хочу сказать большое спасибо всем, кто помогал мне в написании и издании этой книги. Особая признательность и благодарность моей жене Валентине Прохоровне Тарасовой, во многом благодаря ее энергии и энтузиазму появилась на свет эта книга.

О себе, родителях и семье

Я, Тарасов Борис Васильевич, 1932 года рождения, внук рабочего, сын кадрового офицера-танкиста. Судьбой мне было предназначено с детства пройти испытания войной, блокадной жизнью в Ленинграде, тяжелой работой на фабрике с неполных пятнадцати лет.

С 1947 года мне пришлось работать на производстве, и я понял тогда, что без среднего образования ничего достойного в жизни не достигну. Поэтому принял твердое решение учиться в вечерней школе. И от этого решения не отступил. Через пять долгих лет работы и учебы получил аттестат об окончании средней школы рабочей молодежи. На фабрике к этому времени мне была присвоена квалификация токаря шестого разряда (всего их тогда было семь).

Осуществляя свою давнюю мечту стать офицером, поступил и с отличием закончил Воздушно-десантное училище.

Получил звание инструктора парашютно-десантной подготовки. Несколько лет был на командной работе, затем мне предложили стать политработником. В Советской Армии прослужил более 40 лет. Последнее воинское звание – генерал-лейтенант. Служить пришлось в 14 военных округах и группах войск. Награжден пятью орденами и многими медалями.

В 1990 году жителями Самарской области был избран народным депутатом РСФСР, стал членом Верховного Совета РФ, руководителем депутатской фракции «Отчизна». В своей жизни и деятельности руководствовался и руководствуюсь патриотическими убеждениями и совестью.

Мой отец, Тарасов Василий Васильевич, 1909 года рождения, родился и вырос в трудовой семье в подмосковном городе Серпухове. Окончил неполную среднюю школу и пошел работать, как было заведено, на фабрику. Он был очень привлекательным брюнетом, среднего роста, обладал общительным характером и хорошими ораторскими способностями. В двадцать лет женился. В 1928 году был призван в Красную Армию и впоследствии остался на сверхсрочную службу. В 1931 году переведен в кадры политсостава и стал офицером. Служил ревностно. Каждый переход его из части в часть сопровождался повышением в должности и звании. К началу войны он занимал должность секретаря партийной комиссии при политотделе 24-й танковой дивизии. В годы войны, а затем и после нее, ему пришлось пройти через многие испытания.

Моя мать, Надежда Ивановна, в девичестве Тюкина, 1908 года рождения. В огне гражданской войны осталась без отца и матери. Но она сумела выстоять, получила рабочую специальность. На фабрике познакомилась с отцом и вышла за него замуж. Привлекательная худенькая блондинка стала любящей женой и матерью. Главными чертами ее личности были духовная и физическая стойкость, рассудительность и природный ум.

К началу войны в нашей семье было четверо мальчиков. Я – старший, 1932 года рождения, и мои братья: Володя, Вася и Гена. Рождались мы с промежутками в 2–3 года. Младший, Гена, родился в 1939 году. Поскольку мама была сиротой, а родители отца жили далеко, мне пришлось практически с первых лет жизни быть нянькой для моих младших братьев.

Я помню себя очень рано, лет с четырех-пяти. Самые первые воспоминания – о моих мучениях, когда родителям хотелось сходить вечером в кино или театр, и они оставляли нас одних, взяв с меня слово, что я присмотрю за младшими братьями и уложу их спать. И вот я их нянчу, улюлюкаю, развлекаю как могу, пою песни, младшему сую в рот соску. Когда ничто не помогает, начинаю их шлепать. Чаще всего к возвращению родителей мы, заплаканные, измученные, крепко обнявшись, спали в одной кроватке.

Часть 1

Картины пока еще мирной жизни

Быт военных городков накануне войны

Первые мои детские годы прошли в Ленинграде. Жили мы на Фонтанке, в доме номер 90. Вплоть до начала войны отца постоянно переводили служить из гарнизона в гарнизон, и вся наша семья ездила вместе с ним. Впоследствии я узнал, что перед войной такие частые перемещения офицеров по службе были связаны с реорганизациями войск, перевооружением армии, а также, в немалой степени, с имевшими место в те времена репрессиями.

В течение нескольких лет мы успели пожить в военных городках в Пскове, Порхове, Великих Луках. Встретили начало войны в местечке Шувалово под Ленинградом. Семьи младших командиров и политработников жили в коммунальных квартирах, такого понятия, как отдельная квартира, тогда в нашей среде не существовало вообще. В квартире была общая кухня на несколько хозяек. На столах стояли примусы, керосинки, другие кухонные принадлежности. За приготовлением пищи женщины часто развлекали себя песнями. В общем жили дружно, лишь изредка на кухне случались ссоры, а вместе с ними слезы и крики. Но все быстро мирились.

Я, сколько себя помню, был небольшого росточка, худенький, с волнистыми светло-рыжими волосами. В раннем детстве по просьбе женщин с большим удовольствием плясал и пел на кухне песни.

Офицерские семьи в военных городках жили, по нынешним понятиям, очень скромно. Но вместе собирались часто. На праздники обычно пекли пироги, делали винегреты, салаты. На стол ставился холодец, селедочка, грибочки. Пели народные песни, нередко плясали. Хорошо помню, что женщины пили очень мало алкоголя, обычно их уговаривали выпить хотя бы рюмку, это относилось и к моей маме. Быт был очень скромным. В единственной комнате, которую занимала наша многодетная семья, стояли железные кровати, стол, тумбочки и простой шкаф. Причем вся мебель была казенной, при очередном переезде ее сдавали.

Однажды отец получил путевку в санаторий, что тогда было большой редкостью. Вернувшись, он с восторгом рассказывал, что в столовой санатория ему довелось есть яичницу из четырех яиц с колбасой. Мы, дети, приходили в восторг от этого рассказа о неслыханной для нас вкуснятине и роскоши.

Могу определенно сказать, что жизненный уровень военнослужащих поднялся только непосредственно перед войной. Для нашей семьи это, возможно, было связано со служебным ростом отца и, соответственно, с повышением его денежного оклада. В это время на нашем столе, и только по праздникам, стали появляться такие деликатесы, как копченая колбаса и шоколадные конфеты.

В воинских частях настоящим культом была боевая подготовка. День и ночь шли стрельбы, вождение боевых машин. Часто проводились так называемые газовые, химические тревоги, во время которых все без исключения, в том числе женщины и дети, должны были ходить в противогазах. Организовывалось множество всяких соревнований, в том числе по бегу, стрельбе, вождению, выполнению различных нормативов. Семьи военнослужащих часто приглашались на показные стрельбы, соревнования по вождению танков. На самых видных местах вывешивались портреты отличников и передовиков боевой подготовки.

На всю жизнь запомнились мне соревнования по вождению танков. Это было в воинской части, которая стояла в городе Порхове нынешней Псковской области. Большая группа воинов, женщин и детей собралась около трамплина. Танки предварительно разгонялись и на полном ходу влетали на высокий и крутой трамплин, преодолев который продолжали движение по воздуху, то есть практически летели, причем довольно далеко. Несомненно, водители этих танков были не только дьявольски смелы и отважны, они прежде всего являлись настоящими мастерами своего дела. Преодолев это препятствие, танки начинали стрельбу по макетам танков, как выяснялось потом, с прекрасными результатами.

Всем присутствующим показывали пораженные ими мишени. Танки, которые так блестяще прыгали с трамплинов, были БТ-7, они являлись прототипами американского танка «Кристи».

Впоследствии, горьким летом 1941 года, в дни чудовищных поражений, я часто думал: а где же они, эти танкисты, эти мастера огня и маневра? Ответ на этот нелегкий вопрос удалось найти лишь спустя много лет.

В воинских частях того времени ключом била общественная жизнь.

Действовали коллективы художественной самодеятельности, работала масса всевозможных кружков, начиная от Осовиахима (тогдашний ДОСААФ), до различных прикладных – стрельбы, вождения автомобилей, вплоть до шахматных и художественной самодеятельности. Так и помню себя, лет наверное от трех до пяти, стоящим рядом с мамой в хоре и старательно поющим.

Кстати, эта школа общественной жизни не прошла бесследно. Спустя многие годы, когда мне пришлось руководить большими коллективами, я всегда начинал свою работу с налаживания общественной работы и, прежде всего, с художественной самодеятельности. Не раз убеждался, что это очень верное и надежное средство повышения тонуса и сплоченности любого коллектива.

В 1937 году мне было всего пять лет, но этот год прочно остался в моей памяти. Он запомнился страхом, проникшим в души людей, в том числе и детей, в связи с проходившими тогда репрессиями.

Трудно объяснить, но, видимо, тревога родителей, страх, который их охватывал, особенно по ночам, передавался и нам, детям. Отчетливо помню такие моменты: ночь, какое-то тревожное ожидание взрослых. Все прислушиваются к звукам на улице.

Вдруг слышим – по лестнице стучат сапоги. Все замираем. Но шаги минуют наш этаж, поднимаются выше. Родители облегченно вздыхают. Через какое-то время сапоги звучат вновь, спускаются вниз – и снова напряжение: не остановятся ли они на обратном пути около нашей двери? Нет, проходят мимо. Только тогда наступает облегчение.

Утром узнаем, что кого-то из офицеров ночью забрали как врага народа. Следующей ночью все повторяется. Однажды, выйдя из дома, увидел сидящую на скамейке женщину, жену одного из сослуживцев отца, которая горько плакала и сквозь слезы повторяла:

– Ну какой же он враг, что он мог сделать плохого, ведь он весь день на службе!

Эти потрясения не забылись и не стерлись из памяти. Трагедия этих лет, совершенно не заслуженная нашим народом, не обошла даже нас, маленьких тогда детей, и навсегда оставила тяжелый и глубокий след в душе и сознании.

Я до сих пор уверен, что не случилось бы такого страшного разгрома нашей армии немцами в 1941 году, если бы накануне войны не были репрессированы выдающиеся командиры, мастера военного дела.

Предвоенные годы были временем абсолютного атеизма. Тем не менее церкви повсюду действовали и никто никому не запрещал их посещать. Мои родители были атеистами, причем убежденными. Естественно, мы, дети, росли некрещеными. Но мать отца, наша бабушка Мария Николаевна, жившая в Серпухове, была очень верующей и страдала от того, что ее внуки некрещеные. Она нередко приезжала к нам в гости и каждый ее приезд сопровождался ожесточенными спорами с родителями по этому поводу.

И вот в свой очередной приезд в Ленинград, в 1937 году, бабушка, видимо, решила приобщить меня к религии. Мы с ней отправились в церковь, которая находилась недалеко от Витебского вокзала (кстати, она и сейчас там находится). До этого я в церквях не был, и увиденное меня просто ошеломило. В огромном пространстве храма царила полутьма. В светильниках, закрепленных на стенах, горели свечи. Из-за большого количества народа в помещении было очень душно. Причем в тот момент, когда мы вошли, все люди стояли на коленях. Бабушка тоже встала на колени и, несмотря на мое сопротивление, заставила меня встать на колени рядом с ней. Начали потихоньку продвигаться к месту, где проходило главное действие. Наконец придвинулись вплотную к кафедре, за которой стоял священник в золотом облачении. Рядом с ним находился священнослужитель огромного роста, с большой черной бородой, как я потом выяснил – дьякон. Я к этому времени был уже изрядно измучен физически и в таком состоянии оказался лицом к лицу со священником. Он торопливо сунул мне в рот ложку вина, вручил просвиру и что-то произнес скороговоркой.

И вдруг в этот момент стоящий рядом дьякон возгласил что-то оглушительным басом. От неожиданности и испуга я громко расплакался.

Это первое мое посещение храма не приблизило меня к церкви, скорее наоборот. Однако должен признать, что переживания, которые я перенес при этом посещении, оставили в моем сознании определенный след. Главным, пожалуй, было то, что у меня возник интерес к феномену религии. Со временем я стал интересоваться библией, другой духовной литературой, появилось желание посетить известные храмы, соборы, стремление разобраться в источниках влияния религии на сознание и души людей.

У родителей отца в подмосковном городе Серпухове

В 1938 году отец отвез меня пожить к его родителям в Серпухов. Пробыл я там около года. Мои дедушка, бабушка, их сын – взрослый брат моего отца, дядя Володя – жили все вместе в одной комнате, в коммунальной квартире. Дед мой, Василий Семенович Тарасов, работал на ситценабивной фабрике, был известным в городе человеком, коммунистом еще со времен гражданской войны, славился на производстве как отличный слесарь. Он подарил мне собственноручно сделанный перочинный ножик, в котором было 12 различных лезвий. Бабушка, Мария Николаевна, работала на ткацкой фабрике, вела домашнее хозяйство. Была очень крепкой характером и несколько деспотичной. Мой дядя, Владимир Васильевич, 1921 года рождения, тоже работал на фабрике. Несмотря на то, что вся семья работала, жили очень скромно. Основной пищей в те годы были: картошка, каша, селедка, килька, черный или серый хлеб.

Семья обычно собиралась вместе вечером, за ужином. Над столом горела одна лампочка с самодельным абажуром. Люстры в то время были роскошью. К процессу еды относились с уважением, ели неторопливо, много не разговаривали. Правда, иногда дедушка вместе с дядей заводили бабушку, иронизируя по поводу ее пристрастий. Но в таком случае бабушка предпринимала ответную контратаку. С этой целью она нередко подговаривала меня спрятать то дедов кисет с табаком, то его очки. Все заканчивалось смехом и шутками. Правда, иногда семейные разговоры принимали серьезный оборот. Помню, что однажды бабушка заспорила с дедом по поводу каких-то ущемлений церкви, в которую она ходила. Вот здесь я впервые услышал от нее, что учение Ленина очень близко проповедям Христа. Почему-то эта мысль мне очень запомнилась.

Помню еще, что очень неприязненным среди людей было отношение к троцкистам, бухаринцам и прочим «героям» проходивших тогда политических процессов. Возможно, за этим стояла умелая работа политической пропаганды, а может быть, инстинктивная поддержка народом линии Сталина. Ведь тогда в стране происходило много такого, что радовало людей. В массовом порядке создавались новая техника и технологии, простые граждане овладевали знаниями и высотами науки. Строились громадные заводы, десятки новых городов, каналы. Людей не разделяла власть денег. Страна знала своих героев. Даже мы, дети, знали имена прославленных летчиков, полярников, шахтеров, воинов.

В разговорах между собой люди очень положительно отзывались о разгроме японцев на озере Хасан и у реки Халхин-Гол. В последние перед Великой Отечественной войной годы начало заметно улучшаться снабжение населения продуктами питания, что, естественно, радовало всех.

Сохранились в моей памяти и случаи проявления отрицательного отношения народа к некоторым действиям властей. Вспоминаю, как однажды дядя Володя с придыханием, понижая голос, говорил о каком-то знакомом ему человеке, что он «стукач», связанный с органами НКВД. Впоследствии я на многих примерах убеждался, что таких людей в народе не любили. Кстати, сегодня на основе имеющейся информации можно сказать, что существовавшая тогда система доносительства, тайного сыска, была малоэффективной во всех отношениях. Более того, она приносила большой вред, вызывала у людей ощущение, что власть им не доверяет, создавала в коллективах обстановку подозрительности, наушничества.

Но вернемся к воспоминаниям о повседневной жизни. Общая атмосфера в семье дедушки, как и во многих других семьях, была довольно простой и легкой. В выходные дни иногда пили водку, но немного, для этого покупали «четвертинку».

На завершение трапезы было чаепитие. «Заведовать» самоваром поручали мне. Порядок работы с ним был примерно такой: предварительно в самовар нужно было залить воду, потом заправить в трубу древесный уголь, подготовить на растопку какие-либо щепочки и, наконец, разжечь их.

Если огонь плохо разгорался, то для его активизации применялся обычно старый сапог. С его помощью в трубе самовара создавалась дополнительная тяга. По мере согревания самовар начинал гудеть, парить, иногда свистеть, что создавало особую обстановку уюта. Наконец самовар готов, и его водружали на стол.

Сахар покупали кусковой, употребляли вприкуску, то есть когда сахар не кладется в стакан, а откусывается кусочками и запивается чаем. В целях экономии специальными щипцами кололи сахар на мелкие кусочки. С чаем очень любили есть баранки.

После рюмочки водки обычно пели песни. Пели все. Я с удовольствием подпевал. Чаще всего пели «Когда б имел златые горы» и другие народные песни. Дядя Володя хорошо играл на гитаре и мандолине, участвовал в фабричном оркестре. Естественно, что он был главным в этих семейных посиделках.

Вечернее время имело и свой общедворовый порядок. После работы и ужина жители дома выходили во двор и стихийно организовывались в группы по интересам. Некоторые играли в домино, много было любителей шахмат. Тут же горячо обсуждали последние новости международной политики. Те, кто помоложе, играли в волейбол, городки. Если на улице было тепло, мы с бабушкой и дедушкой также отправлялись во двор продолжить вечер совместно с соседями.

Быт и одежда были очень скромными. Праздники отличались двумя основными продуктами – пирогами и холодцами. Скудость материальной жизни не препятствовала проявлениям оптимизма и активности людей.

В городе процветал дворовый спорт. Почти у каждого дома была волейбольная площадка, где постоянно шла игра. Каждое предприятие имело свою футбольную команду. Постоянно кипели страсти вокруг команд, игроков, первенств. Большой популярностью пользовались шахматы.

Нравы были простые, но здоровые. В то время Подмосковье переживало увлечение разведением певчих птиц. Получила развитие целая индустрия ловли птиц, работали птичьи рынки, постоянно проводились соревнования крылатых певцов. Во многих квартирах были клетки с птицами. Вечерами на скамейках у дома шли жаркие дискуссии о качествах тех или иных певчих птиц. Мне довелось вместе с дядей Володей провести много времени в засадах по поимке птиц. Для этого существовали специальные сети. Если повезет, то некоторых пойманных птиц продавали таким же любителям. Очень многие увлекались разведением голубей. Около каждого дома обязательно были голубятни. Был даже специальный рынок, где торговали голубями, птичьим кормом, клетками, различными приспособлениями. Особо элитные голуби высоко ценились, постоянно выставлялись на соревнованиях.

С этими голубями однажды я попал в неприятную историю. Дело в том, что мой дядя Володя был очень веселым и жизнерадостным молодым человеком. Кроме того, что он был заядлым голубятником, он любил спорт, а также очень хорошо играл на мандолине. В то время в городе широко была развита художественная самодеятельность, и дядя Володя постоянно выезжал на концерты в клубы различных предприятий и деревень. И вот как-то он уехал на концерт, а мне поручил к вечеру выгулять голубей, у него их было не менее двадцати, большинство – довольно ценные.

В назначенное время я взял длинный шест, специально изготовленный для того, чтобы поднимать голубей, и поднял всю стаю в небо. В этот момент кто-то из-за забора подбросил красивую голубку. В мгновение ока она увела за собой всю нашу стаю. Такой был прием увода чужой стаи. Против этого, видимо, были какие-то контрмеры, но я их не знал, и дело закончилось печально. Мне досталось от дяди Володи, что называется, по полной программе, правда, до тумаков дело не дошло. Вечером состоялся, как говорится, разбор полетов уже в присутствии всей семьи. Бабушке стало меня жалко, и она встала на мою защиту, обвинив дядю Володю в том, что он меня плохо проинструктировал.

Однажды, находясь в отпуске, дедушка сводил меня на фабрику, где он работал. Это было довольно крупное предприятие, предназначенное для окончательной отделки хлопчатобумажных тканей. В течение суток на фабрике отделывалось полмиллиона метров тканей. Эти ткани – ситцы, сатины, бязи и другие – были очень красивые. Большая их часть шла на экспорт.

На фабрике, построенной еще до революции, почти все оборудование было иностранного производства, поэтому в те годы здесь работало много иностранных специалистов, преимущественно немцев. Во время гражданской войны все они вернулись на свою родину. Фабричные корпуса из красного кирпича выглядели очень добротно. Особенно мне понравился граверный цех. Этот цех был похож на дворец, с большими окнами, высокими потолками, выложенными цветной плиткой полами. Здесь очень квалифицированные мастера-граверы исполняли на медных валах рисунки, которые потом переносились на ткани.

Посещение фабрики оставило в моем сознании сильное впечатление.

Я, выросший в военных городках, вдруг понял, что кроме армии существует иной, большой и интересный мир.

«Ничто на земле не проходит бесследно» – поется в одной известной песне. Так и это посещение фабрики не осталось бесследным в моей жизни. Когда мы уходили с фабрики, один из рабочих, дедушкин знакомый, спросил его:

– Что, внука привел себе на смену?

На что дедушка ответил:

– Да, скоро будет пополнение нашему рабочему классу!

Я удивленно посмотрел на дедушку: сын танкиста, я мечтал только о танках, боях и победах. Но дед как в воду глядел. Разве тогда мне могло прийти в голову, что через каких то 7–8 лет, по существу еще ребенком, я приду на эту фабрику, буду долгих пять лет работать в механическом цехе.

Остался в памяти также яркий след от празднования в Серпухове Первого мая 1939 года. В это утро, нарядившись в лучшие одежды, мы с дедушкой и бабушкой пошли к фабрике, на место сбора участников демонстрации. День был солнечным и теплым. В сквере, возле фабричной проходной, уже играл оркестр, продавалось множество разных вкусных вещей. Постепенно собирался народ, все были нарядно одеты и празднично настроены.

Когда все собрались, устроители быстро сформировали колонну, которая дружно направилась в сторону центра города. Колонна пестрела множеством лозунгов, транспарантов, флагов, портретов вождей, надувных шаров и зеленых веток с цветами. Пройдя около полукилометра, влились в общегородскую колонну демонстрантов. Шествие было очень впечатляющим. Играли фабричные и заводские оркестры, стихийно возникали самодеятельные концерты, на ходу исполнялись песни, частушки, демонстранты плясали и декламировали стихи. Время от времени провозглашались лозунги, которые народ охотно и весело поддерживал.

Наконец подошли к центральной площади, где на трибуне стояли руководители города и передовики производства. Проходя мимо трибуны, демонстранты дружно поддерживали здравицы в честь Сталина, партии, трудовых коллективов.

Я, семилетний мальчишка, своей детской душой почувствовал искренность всего происходящего. Никогда больше я не видел на демонстрациях такого истинного и единодушного народного торжества.

Внезапно, летом 1939 года, в возрасте 54-х лет, от сердечного приступа умер дедушка. На похороны пришло очень много людей, его фабричных товарищей, с кем он трудился почти всю свою честную трудовую жизнь. Они провожали его пешком от дома до кладбища. Впереди похоронной процессии медленно ехала машина, на которой был установлен гроб. Я сидел рядом с покойным дедушкой и впервые в жизни испытал глубокое чувство скорби. Таким мне запомнился город Серпухов накануне войны.

Таким он уже больше никогда не будет.

Мы живем во дворце

После похорон дедушки, летом 1939 года, отец привез меня к очередному месту своей службы, в местечко Шувалово под Ленинградом, недалеко от поселка Парголово. Здесь, в Шуваловском дворце, размещались курсы младших политруков. В этом дворце отцу предоставили первую за его службу отдельную квартиру, весьма просторную, с большими окнами и красивой изразцовой печкой, на потолках сохранились элементы художественной лепки. Мы стали заметно лучше жить. У мамы появилось красивое зимнее пальто кофейного цвета с меховым воротником, платья, блузки из крепдешина, туфли на высоких каблуках.

Хорошо помню это, поскольку практически все эти вещи были проданы мамой в голодное время, и таким образом они очень выручили нас. Родители принарядили и нас, детей. Я, в частности, щеголял в матросском костюмчике. Запомнилась новогодняя елка, которую мы роскошно украшали конфетами, шоколадками и прочими вкусными вещами, о чем не раз вспоминали затем в дни блокадного голода.

Летом я осваивал окрестности, начал учиться плавать. Зимой мне очень понравилось кататься на лыжах, благо места там для этого благодатные. До сих пор стоят в памяти огромные пологие спуски, на которые вначале приходилось подолгу взбираться, а затем, испытывая восторг, стремительно нестись вниз. На специальных лыжных трассах там постоянно проводились различные соревнования, и мне довелось увидеть там настоящих мастеров лыжного спорта.

Страницы советско-финского военного конфликта

Советско-финская война осталась в тени последующей Великой войны, поэтому о ней молодому поколению нашей страны известно немногое.

Но в годы, предшествующие Второй мировой, тема отношений Советского Союза и Финляндии постоянно была предметом обсуждения среди людей. Имена финских руководителей той поры – К. Маннергейма, А. Свинхувуда – были объектами резкой критики в печати, на митингах, в беседах, которые регулярно проводились с членами семей военнослужащих. Особенно зловещая репутация была у финской военизированной организации – щюцкор. У нас, детей, это слово ассоциировалось с какой-то злобной силой.

Вскоре после моего приезда из Серпухова, в ноябре 1939 года, началась советско-финская война. Цель нашей страны в этой войне была известна – в преддверии неминуемой войны с Гитлером обезопасить Ленинград, отодвинув от него границу. Финны, естественно, этого не хотели.

Наш военный городок находился буквально в нескольких десятках километров от линии фронта, можно сказать, в прифронтовой полосе. По этой причине в гарнизоне нередко проводились тревоги, смотры, часто приезжали большие начальники. По шоссе постоянно двигались войска.

Помню, не раз возникал вопрос о эвакуации семей военнослужащих. Нередко отец выезжал в командировки. Такая обстановка и для нас, детей, создавала тревожный фон.

Для членов семей военнослужащих регулярно проводились политинформации, так что общую и военную обстановку мы знали.

Однажды, когда эта война уже завершилась, во время очередной лыжной прогулки по окрестностям я наткнулся на огромное кладбище нашей техники – поврежденных, точнее, полностью разбитых грузовиков, автобусов, легковых машин. Их было не меньше тысячи, а, может, и больше. Позднее я узнал, что на военном языке это называлось СППМ (сборный пункт поврежденных машин). Громадное кладбище разбитых машин так меня поразило, до сих пор стоит оно у меня перед глазами. Это детское впечатление по какой-то ассоциации сказалось на возникшем у меня интересе к различным перипетиям советско-финской войны.

Спустя много лет, когда военная судьба занесла меня для дальнейшей службы в Ленинград, мне удалось встретиться и побеседовать с ветеранами той войны, ознакомиться с многими документами. Вокруг этой войны до сих пор ведется множество споров, бытует немало мифов. Я остановлюсь лишь на некоторых моментах, которые и сегодня представляют несомненный интерес.

Вне всякого сомнения, это была очень тяжелая и кровопролитная война. Она продолжалась немногим больше трех месяцев. За это время общие наши потери составили 380 тысяч человек. В этом отношении она сравнима с самыми кровопролитными сражениями Великой Отечественной войны.

Вести боевые действия пришлось в суровых зимних условиях, среди обильных снегов, при сорокаградусных морозах, часто ураганных ветрах. Только число обмороженных составило более шести тысяч человек. Боевые действия начались сразу на большом протяжении границы, но главные усилия сторон были сосредоточены на Карельском перешейке. Здесь финны создали мощную линию укреплений – «линию Маннергейма», как ее тогда называли. Нашим войскам, чтобы пройти к столице Финляндии, нужно было прорвать эту линию. Для этого на границе сосредоточили большое количество войск и артиллерии. Политическое руководство страны требовало от военного командования как можно быстрее решить поставленную задачу.

Однако быстрого прорыва не получилось. Выяснилось, что Красная Армия не вполне готова к прорыву долговременной обороны противника.

Попытка большими силами из Карелии прорваться в центральную Финляндию также не принесла успеха, напротив, обернулась для наших войск серьезными потерями. В условиях бездорожья, глубоких снегов дивизии завязли в пробках, лишились снабжения, стали легкой добычей маневренных финских сил. И лишь после двух месяцев тщательной подготовки казавшаяся непреодолимой линия обороны финнов на Карельском перешейке все же была прорвана, и финны запросили мира.

На этой войне было много неудач и разочарований. Наши танки, на которые возлагалось столько надежд, оказались непригодными для прорыва укрепленной обороны противника. Они обладали только противопульной защитой и не могли защитить от артиллерийского огня.

Это заставило нашу военную науку и промышленность ускорить работы по созданию и производству новых современных образцов бронетанковой техники. В ходе боев выяснилось, что артиллерия не обучена приемам, обеспечивающим прорыв укрепленной обороны противника.

В условиях бездорожья и глубоких снегов Карелии маневренные отряды финских лыжников, оснащенных автоматическим оружием, показали полное превосходство над привязанными к дорогам, слабо управляемыми советскими войсками. И вообще эта война продемонстрировала преимущество хорошо подготовленного, духовно сильного воина.

Для наших воинов наиболее одиозной фигурой на этой войне была «кукушка». Тогда так называли финского снайпера, который, хорошо замаскировавшись, сидел на дереве и поражал метким огнем все, что оказывалось в поле его видимости. Его трудно было обнаружить. Одна такая «кукушка» могла на целые часы парализовать движение войск. Когда к этому снайперу приближались, он вставал на лыжи и скрывался в чаще леса.

Высокие требования политического руководства страны, исключительно сложные условия ведения боевых действий стимулировали поиски новых, более эффективных методов подавления противника, использования боевой техники – впоследствии все это было использовано в ходе Великой Отечественной войны.

Особенно много нового внесли артиллеристы. На этой войне был широко применен способ ведения огневого вала, суть которого состояла в подготовке рубежей ведения огня и последовательного их переноса в ходе боя.

Артиллеристы также освоили метод сопровождения пехоты огнем и колесами, при котором орудия ставили на лыжи, применяли и другие приспособления для повышения их проходимости.

Артиллерия не отставала от пехоты и оперативно поражала цели противника. При прорыве «линии Маннергейма» широко был применен метод ведения огня прямой наводкой орудиями крупного калибра.

Необычность его состояла в том, что эти орудия изначально предназначены были для ведения огня с крутой траекторией полета снаряда, что обеспечивало высокую дальность стрельбы, но не давало высокой точности попадания снаряда. Жизнь. как говорят, заставила изменить способ применения. Стрельба прямой наводкой позволила заметно повысить ее меткость по финским дотам, обеспечить их разрушение.

Другим эффективным методом разрушения дотов стало применение штурмовых групп. Их создание было результатом народного творчества и смекалки. Небольшие смешанные группы пехотинцев, танкистов, саперов, используя различные способы, подбирались к доту и подрывали его зарядами взрывчатки.

В ходе войны заметно улучшилось управление войсками. 15 февраля 1940 года две наши армии, 7-я и 13-я, начали штурм «линии Маннергейма». Но успех имела лишь одна из многих дивизий – 136-я стрелковая, которая прорвала первую полосу обороны финнов. Кстати сказать, в январе 1943 года именно она первой добилась успеха при прорыве блокады Ленинграда.

Новизна последующих действий наших войск состояла в том, что вслед за ней в прорыв были введены еще две дивизии, которые обеспечили развитие успеха.

Когда финны начали отступление, наше командование широко применяло действия подвижных отрядов, которые не позволили финнам оторваться от преследования и организованно занять последующие рубежи обороны.

В ответ на действия финнов, которые, пытаясь спасти положение, затопили окрестности города Выборга, был применен необычный метод наступления. Частью сил 7-й армии со льда Финского залива был нанесен удар в тыл Выборгской группировке противника. Этот удар имел полный успех и завершился штурмом города Выборга и последующим прекращением войны.

Как видим, наша армия умела учиться на ошибках и поставленную перед ней задачу успешно выполнила.

События этой войны имели много больших и малых последствий. Серьезные источники указывают на то, что неудачи Красной Армии в этой войне послужили основанием для недооценки ее сил и возможностей в стане Гитлера. Он, а за ним и германский генеральный штаб стали исходить из предпосылки, что Красная Армия – это колосс на глиняных ногах. Это мнение, в числе других мотивов, поторопило их с принятием решения о нападении на Советский Союз.

В свою очередь, поражение в этой войне и реваншистские настроения подтолкнули руководство Финляндии к принятию решения о союзе с гитлеровской Германией и вступлении в войну с Советским Союзом.

Последствия этого решения хорошо известны: значительную часть стального кольца блокады, мертвой хваткой сцепившего живое тело Ленинграда, держали финны.

В этой войне командирами и бойцами Красной Армии были проявлены образцы героизма и жертвенности, и очень жаль, что многие из них остались неизвестными, ушли в тень последующей Великой войны.

Советско-финская война – показательный урок, который подтверждает верховенство политики над военными средствами разрешения конфликтов. Но он же свидетельствует, что политическое верховенство в военных конфликтах не должно быть абсолютным. Именно оно привело к спешке, большим человеческим потерям и снижению военного авторитета страны на международной арене.

Последние мирные дни

Лето 1940 года запомнилось военными победами Германии. Всех поразило сокрушительное поражение Франции, а затем и других стран. Особую роль в этом сыграли германские бронетанковые войска. И потому в Красной Армии было срочно увеличено количество танковых войск.

Это мы вскоре ощутили на собственной судьбе. Помню из этого времени один момент. Однажды в обеденный перерыв отец пришел домой очень расстроенный. Он бросил на стол газету «Правда» и крикнул маме:

– Надя, иди прочитай!

Я тоже очень заинтересовался, но отец заявил, что я еще слишком мал для такого чтения. Мне все же удалось увидеть, что в газете была фотография Председателя Правительства нашей страны В. М. Молотова рядом с фюрером Германского рейха Адольфом Гитлером и другими нацистскими вождями. По всей видимости, речь в статье шла о заключении пакта Молотов – Риббентроп. Далеко не все люди в то время, в том числе и коммунисты, могли спокойно воспринимать столь крутой поворот в политике наших вождей – от классовой ненависти к дружбе с фашистской Германией.

В 1940 году в этом поселке я пошел в первый класс. Школа находилась в большом кирпичном трехэтажном здании.

Первое сентября мне запомнилось совершенно неожиданной для школьного двора картиной: один десятиклассник гонялся за другим с ножом.

Стоявшие невдалеке старшеклассники спокойно объясняли интересующимся ученикам и родителям, что эти ребята не поделили девушку. Дело, впрочем, закончилось благополучно. Это еще раз подтвердило, что любовные страсти кипят при любой власти и идеологии.

Учился я с удовольствием и первый класс в 1941 году закончил с отличием.

Вот так, за большими и малыми делами бежали дни навстречу великой народной трагедии.

Часть 2

Начало Великой Отечественной войны

Отец ушел на фронт, мы вчетвером остались с мамой

Примерно за месяц до начала Великой Отечественной войны отец был переведен на службу в город Пушкин, а мы продолжали жить в Шувалово. Обычно он приезжал к нам на выходной, в субботу, поближе к вечеру. Приезжал на мотоцикле с коляской, и мы всей семьей встречали его недалеко от ворот, как называют военные – у КПП.

Точно так же вечером в субботу, 21 июня 1941 года, мы пошли в обычное время на привычное место встречи отца. Был ласковый, теплый, летний вечер. Довольно долго мы прогуливались всей гурьбой. Наше ожидание подогревалось еще и тем, что отец обычно привозил каждому из нас какие-то гостинцы. Однако время шло, а отца все не было.

Мы слегка встревожились, тем более что среди местных военных в это время происходило нечто необычное. Ощущалась какая-то суета, через КПП въезжали и выезжали машины. Успокаивая себя тем, что мало ли что бывает на военной службе, мы отправились домой. Связи с отцом у нас не было, так и не дождавшись его, мы легли спать.

Ночью я проснулся от грохота. Поскольку вырос в военных гарнизонах, быстро сообразил, что идут танки. По стене мелькали отсветы их фар. В этом освещении я увидел отца. Он был в полевой форме и сидел на кровати матери. Заметив, что я проснулся, подозвал меня к себе и тихо сказал:

– Сынок, война.

Я даже не спросил его, с кем война, поскольку в то время все понимали, что война может быть только с фашистской Германией.

Отец крепко прижал меня к себе и, глядя на спящую малышню, продолжил:

– Сынок, я ухожу на фронт. Ты остаешься за старшего, помогай маме. Вам будет очень трудно. Наверняка сразу же введут продовольственные карточки. Поэтому как только рассветет, все вместе отправляйтесь в магазин и закупите на все деньги любые продукты, какие только вам продадут. По возможности, буду писать.

Он торопливо расцеловал маму, меня, братьев, которые один за другим проснулись от наших голосов, и ушел. Я до сих пор помню глаза молодой, тридцатидвухлетней мамы, которыми она смотрела вслед уходящему на фронт отцу.

Ведь она оставалась совершенно одна с четырьмя малолетками на руках и, как я скоро узнал, будучи беременной на пятом месяце.

Но она не стала нас пугать плачем или воплями. Быстро справилась с собой, торопливо оделась, помогла одеться мне, и мы с ней пошли к шоссе, по которому двигались боевые машины. Здесь уже стояла толпа людей и молча наблюдала за проходом техники. Была ленинградская белая ночь. По шоссе вразнобой шли танки, броневики, грузовики с орудиями на прицепе и много всякой другой техники. Все это выглядело впечатляюще.

Механики-водители танков сидели по-походному, то есть головами наружу, вне корпуса танка. На полигонах и танкодромах я видел, на что способны эти танкисты на своих боевых машинах. И сейчас, наблюдая за ними, я не сомневался, что фашистам придет скорый конец.

Позже мы узнали, что 24-я танковая дивизия, в которой служил отец, в эту ночь совершала ночной марш на Карельский перешеек. Там она участвовала в боях с финнами.

Утром мы всей семьей отправились в магазин.

Здесь уже было много народу. Выстояв очередь, купили какие-то продукты.

Вернувшись домой, мама сшила три небольших мешочка, в которые всыпала купленную крупу. Запомнилось, что два мешочка были с рисовой крупой и один с гречневой. Как бы в шутку, мама сказала:

– Дети, это будет наш «НЗ»!

Сказала, и как в воду глядела. Эта крупа в голодную пору спасла нам жизнь. Мама не варила ее до самой осени. Она делала это сознательно, ибо наши родители имели за плечами опыт голодных лет в гражданскую войну. В 1918 году мамин отец был призван в Красную Армию, а ее мать вскоре тяжело заболела и умерла. И моя мама осталась совершенно одна, а ей тогда, как мне сейчас, было неполных 10 лет. Кругом царил голод. Продовольственных карточек в то время вообще не было. Ей пришлось жестоко голодать, побираться, жить где придется. По ее признанию, она, конечно же, погибла бы. Но спас случай. Приехал на побывку отец, который тревожился за ее судьбу. С большим трудом он нашел ее и пристроил к хорошим людям, у которых она пережила время гражданской войны.

И словно по чьей-то злой воле ее трудную судьбу предстояло повторить ее детям.

В этот же день, едва мы вернулись из магазина, по квартирам начали бегать посыльные. (В то время каждый офицер имел закрепленного за ним курсанта, который посылался за ним в случае какой-либо необходимости, ведь телефонов в квартирах не было.)

Посыльные приглашали семьи всех офицеров прийти немедленно к зданию штаба. На вопросы «зачем идти?» отвечали, что будет важное сообщение. Дело в том, что в квартирах офицеров не было не только телефонов, но и радиоприемников.

Единственный репродуктор висел на столбе около штаба. Естественно, все, и стар и млад, побежали к репродуктору. Прибежали и мы всей семьей.

Здесь мы услышали выступление В. М. Молотова о том, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. Запомнились ставшие крылатыми его слова: «Наше дело правое. Враг будет разбит, победа будет за нами». Люди слушали молча и также молча, без обсуждения, расходились. Помню, что психологическое воздействие этой речи на людей было очень сильным, близким к шоку. Всем стало ясно, что неожиданно на нас обрушилась страшная беда.

Это выступление В. М. Молотова я запомнил на всю жизнь, настолько глубоко оно залегло в мою детскую душу. Впоследствии я хорошо понял, как это важно: уметь найти и произнести такие слова, которые станут для миллионов людей программой действия.

Почему же война стала для нашей страны неожиданной? Ведь на границах государства накануне войны были сосредоточены пять с лишним миллионов вражеских солдат, масса боевой техники. К этому времени враг уже отдал все необходимые распоряжения и приказы. По разведывательным данным об этом было доподлинно известно руководителям страны и лично И. В. Сталину.

Вопреки всем этим обстоятельствам, нападение фашистской Германии оказалось неожиданным не только для нашего народа, но и для армии. В результате в первые дни и месяцы войны врагу были сданы огромные территории, погибли и были захвачены в плен сотни тысяч солдат и офицеров.

При этом, как я узнал уже гораздо позднее, накануне войны принимались специальные меры, чтобы убедить народ в том, что войны не будет. В приграничные военные округа даже рассылались группы лекторов, которые убеждали в этом военнослужащих и их семьи.

Как же это можно объяснить? Что за этим стояло?

И почему история нас ничему не учит?

Первые бомбежки Ленинграда

Первые дни войны запомнились жадным ожиданием информации о положении на фронте. Мы с братьями постоянно бегали к штабу. Там образовался своеобразный «майдан». Можно было услышать самые невероятные умозаключения. Сначала все ждали сообщений о быстром разгроме фашистов, поскольку этой надеждой жили все. Но вскоре начался «холодный душ»: сообщили о захвате врагом Риги, Минска, других городов и районов. Стало ясно, что немцы широким фронтом идут на Ленинград. После этих сообщений люди в унынии расходились по своим квартирам.

25 июня 1941 года Финляндия вступила в войну с Советским Союзом на стороне фашистской Германии. Об этом мы вначале узнали от военных, которые оживленно обсуждали эту новость. Вскоре на Карельском перешейке начались ожесточенные бои. Известия о них нас страшно волновали, потому что на этом направлении воевал отец, и вообще это было очень и очень близко от Ленинграда и от нас.

В эти дни по дороге мимо нашего поселка постоянно двигались в сторону фронта войска, в основном пехота и артиллерия. Затем сплошным потоком уже в обратную сторону, в Ленинград, пешком пошли беженцы, люди, сорванные войной с насиженных мест. Все они были крайне измучены. Многие женщины несли на руках маленьких детей. Из вещей – лишь небольшие узелки. Было очень жарко. Женщины нашего военного городка и мы, дети, выходили за ворота КПП, выносили бидоны с водой, поили проходивших мимо людей, расспрашивали о том, что произошло с ними.

Запомнился разговор мамы с одной семьей беженцев, женщиной средних лет, ее очень пожилой матерью и двумя дочерьми, примерно десяти и четырнадцати лет. Мама напоила их водой, извинилась, что не может пригласить к себе домой, ибо на территорию части посторонних не пускали. Рассказ этих измученных людей нас просто потряс.

Оказалось, что их поселок, который находился недалеко от Выборга, подвергся жестокой бомбардировке. Затем, при приближении финнов и немцев, когда все взрывалось и горело, в поселке наступил самый настоящей хаос. Никакой организованной эвакуации не было. Эта семья, да и другие жители, бросив все, пешком побежали куда глаза глядят, в основном в направлении Ленинграда. По пути им пришлось испытать много мучений – голод, по ночам холод, обстрелы, бомбардировки. В полном отчаянии они продолжали брести в Ленинград. После их рассказа на душе у нас стало очень тяжело, поскольку в страданиях этих людей мы почувствовали свою грядущую участь.

Многие годы спустя, когда у меня появилась возможность изучать документы этой эпохи, я узнал, что в те дни в Ленинград пришло несколько сотен тысяч беженцев. И городские власти, надо отдать им должное, сумели в этой невероятно трудной обстановке многих из них эвакуировать в глубь страны и тем самым спасти им жизнь.

Война шла, но для нас пока ничего не менялось, мучило только беспокойство за отца, потому что от него не было никаких известий. Однажды летним ясным днем я, как обычно, стоял около штаба среди военных. Вдруг мы увидели в небе группу немецких самолетов. Их было девять штук – эскадрилья. Они шли на большой высоте со стороны Финляндии в направлении Ленинграда, за ними тянулись следы инверсии. Какой-то мерзкий, завывающий звук моторов отличал их от наших самолетов. Через некоторое время послышались глухие звуки разрывов. Так я впервые увидел врага.

Перед войной Народный Комиссариат Обороны издавал много справочной литературы по иностранным армиям. Эти книги были в твердой серой обложке, на хорошей бумаге, с большим количеством иллюстраций. Естественно, что основное место в них занимали материалы по германской армии. Книги эти были и у моего отца. Я часто их листал и читал, поэтому был довольно хорошо информирован, в особенности в отношении танков и авиации.

Поэтому, увидев летящие самолеты, я громко заявил, что это – Хенкель-111. Окружающие посмотрели на меня с удивлением и даже с некоторым уважением. Я тут же начал всем разъяснять, что у этих самолетов два двигателя, экипаж из трех человек, бомбовая нагрузка две тонны. Можно сказать, что это был мой первый вклад в информационную войну с фашизмом.

Наконец мы дождались весточки от отца. Впоследствии он прислал еще несколько коротеньких писем, очень бодрых по содержанию. Никакой интересной информации, естественно, в них не было, зато были вложены фотографии. На них отец изображен со своими сослуживцами в полевых условиях. По штату военного времени в политотделе дивизии был положен фотограф, и эти фотографии, вероятно, были его рук делом. Они до сих пор хранятся в нашем семейном архиве.

Но затем письма от отца поступать перестали. Дела на фронте шли все хуже и хуже. В июле немцы оказались в непосредственной близости от Ленинграда. Мама стала заметно нервничать.

Нас эвакуируют в Ленинград

В начале июля по квартирам начал бегать небольшого роста круглолицый военный в звании капитана и кричать:

– Эвакуация, эвакуация!

Поднялась паника. Вскоре выяснилось, что этот капитан назначен старшим за проведение эвакуации жителей нашего военного городка, в котором оставались практически только дети и женщины. Эвакуироваться нам предстояло в Ленинград. Капитан собрал всех женщин, проинструктировал о времени отправления и о том, что можно брать с собой. Разрешил взять лишь одежду, посуду и легкий инвентарь. На все сборы дал три часа.

Мы с мамой начали лихорадочно собираться. Увязываем вещи в узлы, подтаскиваем к месту погрузки. Младшие братья путаются под ногами и мешают. Наконец подъезжают три грузовика. Начинается обычная в таких случаях суета и неразбериха. Надо отдать должное капитану: он быстро навел порядок, определил очередность погрузки, выделил несколько солдат в помощь. Наша семья погрузилась во вторую машину. Мне досталось место у заднего борта. Наконец, после бесчисленных сверок, тронулись в путь.

Но не успели проехать и нескольких метров, как раздался истошный женский крик. Остановились.

Оказывается, какая-то женщина забыла в сарае корыто, а без него, по ее словам, она никак не может ехать. Ждали, пока она принесет корыто. Поехали дальше.

При въезде в Ленинград наши машины остановили на КПП, на котором несли службу ополченцы. Они были вооружены, с красными повязками на рукавах. Началась проверка. Женщины нервничали, кричали, что проверять у них нечего. Но ополченцы были неумолимы, проверили у всех документы, перешерстили каждый узелок с вещами. Никаких нарушений обнаружено не было, собрались было ехать дальше. И вдруг выяснилось, что у одной девушки в последней машине не оказалось паспорта и ее хотят оставить для дальнейшей проверки.

Ее мать разрыдалась, взмолилась, просила ополченцев и сопровождавшего нас капитана поверить, что документы дочери находятся на оформлении в милиции. Ее дружно поддержали другие женщины.

В конце концов нас пропустили, и вскоре мы добрались до эвакуационного пункта. Там уже было много людей, стоял сплошной гвалт и шум. Мы своим «табором» расположились прямо на полу, на котором пришлось прожить двое суток среди узлов и баулов.

Наконец мама объявила, что нам выделили жилье.

За какое-то вознаграждение трое солдат помогли перетащить наши вещи, тем более что это оказалось довольно близко, на улице Салтыкова-Щедрина. Сейчас она называется Кирочной.

Эта улица расположена между Литейным проспектом и Новгородской улицей. История ее прослеживается около двух веков. В начале 19-го века она называлась 1-й Артиллерийской улицей, затем – 4-й Артиллерийской улицей, а впоследствии – Кирочной. Теперешнее свое название она получила от расположенной на ней протестантской кирхи. Место, где нам предстояло жить, было довольно интересным: с одной стороны улицы располагалась нарядная металлическая ограда Таврического сада, с другой – большие дома, чуть дальше – музей А. В. Суворова. Как утверждали старожилы, до революции весь этот квартал занимало расположение Преображенского гвардейского полка. Рядами стояли казармы для солдат, конюшни, дома для офицерского состава, госпиталь и прочие сооружения. После революции все это хозяйство перешло по наследству военному ведомству.

Напротив угла Таврического сада, за небольшим сквером, в большом старинном здании до революции был госпиталь Преображенского полка, а перед войной размещался курсантский клуб. К моменту нашего приезда в этом здании уже вновь был развернут госпиталь. В большом и глубоком подвале было оборудовано бомбоубежище, где нам впоследствии пришлось проводить долгие часы во время воздушных налетов.

На задворках госпиталя находилось маленькое одноэтажное строение, похожее на сторожку, в прошлом это было караульное помещение. Оно и стало нашим домом. В нем была комната примерно метров двадцати, с одним окном и двумя батареями парового отопления, небольшой коридор с двумя окнами, в конце которого находились умывальник и туалет. Окна коридора выходили на территорию воинской части. Недалеко от домика стояли два 45-миллиметровых орудия, и там постоянно проходили тренировки курсантов.

Здесь нам предстояло пережить блокаду.

Главным недостатком нашего нового жилища была очень легкая его доступность для посторонних. Деревянные, очень хлипкие двери, настолько низко расположенные окна, что на подоконники могли садиться даже мы, дети. И самым неприятным было то, что в этом, мало приспособленном для жизни, особенно в холодное время года, домике мы были вынуждены жить одни.

У нас даже поблизости не было никаких соседей. Честно скажу, нам было очень страшно, мы понимали, что в случае беды позвать на помощь некого. Не было, конечно же, ни телефона, ни радио.

В начальный период нашего пребывания в Ленинграде маме приходилось решать массу проблем, касающихся нашей большой семьи: оформление прописки по новому месту жительства, получение продовольственных карточек, приготовление еды, кормление и мытье детей, добыча лекарств и топлива, стирка.

Организовать все это было непросто, требовало большого количества времени и усилий.

Мы не имели достаточного количества одежды, одеял и подушек, чтобы нормально укрываться и согреваться по ночам. Младшие дети начали болеть. Мама бегала по аптекам, искала лекарства, возила больных детей на уколы и прививки. Естественно, что на меня была возложена обязанность по уходу за младшими братьями. Никаких детских площадок рядом не было. Поэтому, пока было тепло, я ходил с ними гулять в Таврический сад.

Несмотря на всю тяжесть обстановки, в Ленинграде летом и ранней осенью 1941 года строго следили за тем, чтобы в городе не было инфекций. Даже в наш домик неоднократно в этот период заглядывали люди в белых халатах, проверяли санитарное состояние жилища, здоровье детей.

Должен сказать, где бы я впоследствии ни жил, сердцем и всем своим существом я навсегда остался на этой улице в городе Ленинграде, где меня ожидали невероятные испытания. Я каждый год приезжаю теперь уже в Санкт-Петербург, брожу по Кирочной, Таврическому саду, обязательно посещаю Пискаревское кладбище, на котором похоронены сотни тысяч безвинных жертв блокады.

К сожалению, наш домик уже давно снесен, в здании бывшего госпиталя идут строительные работы – там будет располагаться гарнизонный военный суд. В процессе реконструкции засыпан землей подвал, бывшее бомбоубежище, в котором мы спасались от вражеских налетов. Строители мне рассказали, что, когда засыпали подвал, там находили много полуистлевших красноармейских книжек раненых и умерших в госпитале бойцов.

Последние детские радости накануне больших испытаний

Видимо, мозг оберегает детскую психику от ужасных воспоминаний, поэтому из того времени наиболее ярко мне запомнились дни, когда еще не было голода, холода и прочих бедствий.

По крайней мере, до середины июля жизнь в Ленинграде напоминала мирное время. Лето было теплым и солнечным. На улицах продавали мороженое, квас, лимонад. Мама по мере сил старалась как-то скрасить нашу жизнь. Когда понемногу утряслись проблемы с обустройством на новом месте, она повела нас на прогулку по Ленинграду. Мы тщательно готовились к ней. До сих пор помню, кто из нас во что был одет. Я и мой брат Володя были одеты в белые хлопчатобумажные костюмчики. Вася и Гена были в матросках. Мама принарядилась в модное в то время крепдешиновое платье с крупными коричневыми яблоками на желтом фоне. Она тогда была еще очень привлекательной женщиной, невысокой, худенькой, очень стройной блондинкой с волнистыми волосами. Даже я это понимал, несмотря на детский возраст.

Вышли на Литейный проспект. Было очень жарко, и у уличной торговки мама купила нам по стакану лимонада. Затем сели на трамвай и поехали в сторону Невского проспекта. На Невском гуляло много народа, в там числе военных. Несмотря на то, что уже шел июль 1941 года и на фронте вовсю шли бои, здесь мало что напоминало о войне. Мы прошли пешком почти половину Невского проспекта. Перед войной мы жили в Ленинграде и, конечно, гуляли в то время по его центральным улицам и площадям, но по малости лет я мало что запомнил. На этот раз я получил более четкое впечатление от Казанского и Исаакиевского соборов, от всего образа великого города Петра. Эта прогулка нам очень запомнилась, ибо оказалась прощальным приветом от благодатного мирного времени.

В сквере у Казанского собора, рядом с памятником Кутузову, мама купила нам мороженое. Это было последнее мороженое, которое мы ели за все годы Великой Отечественной войны. Несколько раз нашей многочисленной семейкой интересовались прохожие, преимущественно прогуливающиеся военные. На их довольно игривые вопросы: «Чьи вы дети? Где ваш отец?» – мама строгим голосом отвечала, что дети все ее, а их папа воюет на фронте. В конце прогулки вышли на набережную Невы. Там мама купила нам пирожков с рисом. Когда уже собрались ехать на трамвае домой, мама заметила, что около уличного репродуктора стоит небольшая толпа с мрачными лицами. Подошли и мы. Передавали очередное сообщение о положении на фронте. Ничего радостного не было. Опять говорилось о сданных врагу городах, о тяжелых боях.

Где-то там воевал и наш отец. Мама помрачнела, и наше радостное настроение испарилось.

Помню еще один эпизод из той поры. Стоял летний солнечный жаркий день. С утра мама объявила, что все едем купаться на Неву. Мы, естественно, пришли в восторг.

Оказалось, что едем мы на пляж, который расположен у Петропавловской крепости. С собой взяли воду, несколько отваренных с кожурой картофелин, соль и хлеб. Никакой другой еды у нас не было.

До места добирались довольно долго, в основном на трамваях с пересадками. На пляже оказалось на удивление много народа, в том числе и детей. На этом пляже практически нет песка – в основном каменная галька, лежать на ней довольно больно.

Но вскоре кое-как устроились. Вода в Неве оказалась прохладной, но это не мешало нам весело резвиться в ней.

Когда мы вдоволь накупались и улеглись отдохнуть, мама начала рассказывать об истории бастионов Петропавловской крепости.

Вдруг ее рассказ прервался, поскольку все отдыхающие стали смотреть в небо. Мы тоже подняли головы и разглядели высоко в небе самолет. Он летал над городом довольно долго, потом исчез. Народ начал гадать: чей же это самолет? Большинство сошлось на том, что это немецкий разведчик.

Со временем я узнал, что на самом деле в эти летние дни немецкие самолеты часто летали над городом. Но почему-то реакции со стороны наших ПВО на их полеты мы не видели.

В эти летние дни я потихоньку осваивал окрестности, постепенно познакомился с мальчишками из соседних дворов.

Мама, когда не была занята неотложными делами, позволяла мне поиграть со сверстниками. Летом еще ходили автобусы, трамваи, троллейбусы.

Мы с мальчишками нередко ездили, конечно, зайцем, по разным местам.

Однажды долго гуляли по Марсовому полю. Там стояли зенитные орудия, было вырыто много землянок. Больше всего нам нравилось находиться среди военных, которых в ту пору на улицах города было много. Мне очень понравились фрески на фасаде музея А. В. Суворова, изображающие переход русской армии через Альпы. Это очень сильная, вдохновляющая картина. Она до сих пор радует взор посетителей. Я очень любил ходить смотреть на Неву, которая протекала недалеко от нашего дома.

Иногда мама давала несколько копеек на какое-либо лакомство, и мы вместе с братишками бегали на Литейный проспект, покупали леденцы или по стакану лимонада.

Оборона Ленинграда на Лужском укрепленном рубеже

Пока мы в эти теплые июльские дни 1941 года наслаждались прелестями почти что мирной жизни, совсем рядом с нами развернулась одна из драматических страниц в битве за Ленинград – сражение на Лужском укрепленном рубеже, в котором, как мы узнали позднее, принимал участие наш отец. Строительство этого рубежа началось 29 июня 1941 года, то есть всего лишь через неделю после начала войны.

Рубеж протяженностью 280 километров проходил вдоль реки Луга и тянулся от Финского залива до озера Ильмень.

Необходимость его создания была вызвана тем, что Северо-Западный фронт, предназначенный для защиты Ленинграда, потерпел поражение в приграничных боях. До Ленинграда врагу оставалось не более 250 километров, а серьезных преград для продвижения его к городу не было. Счет времени шел на дни и часы.

Масштаб организованной ленинградцами работы по сооружению укреплений на этом рубеже до сих пор поражает воображение и, несомненно, сам по себе уже является подвигом. Были использованы строительные войска и привлечены до 100 тысяч ленинградцев. К началу июля сюда прибыло еще 25 тысяч работников. С Урала для оказания помощи в создании укреплений прибыли 10 трудовых батальонов. Работа кипела круглые сутки. Отовсюду, откуда только можно, везли для сооружения дотов бетонные конструкции. Большое количество орудий и пулеметов перевезли с других укрепленных районов. Все бетонные заводы города и области отливали для этой линии противотанковые надолбы. Было отрыто 94 километра противотанковых рвов, сооружено 570 огневых точек и множество других объектов. Одним словом, трудились всем миром.

К сожалению, к моменту подхода немецких войск укрепленный рубеж еще не был достроен.

Однако он сыграл важную роль тем, что послужил становым хребтом обороны наших войск, вставших на пути захватчиков у ворот Ленинграда.

Для руководства действиями войск на этом рубеже была образована Лужская оперативная группа. Ее командующим стал генерал-майор К. П. Пядышев. Для занятия оборонительных позиций были выделены шесть стрелковых дивизий. Большинство из них понесли большие потери в предыдущих боях и оборону занимали поспешно. Здесь же заняли позиции курсанты Ленинградского пехотного училища имени С. М. Кирова и Ленинградского стрелково-пулеметного училища. Для поддержки Лужской оперативной группы были выделены 21-я и 24-я танковые дивизии. Сюда же отходил 41-й стрелковый корпус Северо-Западного фронта, который занял позиции на северном секторе рубежа. Но этих сил было явно недостаточно. Поэтому 7 июля в Ленинграде были сформированы для обороны Лужского рубежа три дивизии народного ополчения. В них были только добровольцы. Эти дивизии олицетворяли собой волю и энергию нашего народа. Люди горели желанием вступить в бой с захватчиками. Они были плохо обучены и слабо вооружены, но в боях проявили упорство и стойкость.

Основные силы защитников рубежа были сосредоточены в районе города Луга. Здесь оборонялась 177-я стрелковая дивизия, которая была неплохо укомплектована и имела мощную артиллерию. Здесь же была сосредоточена особая артиллерийская группа под командованием будущего маршала артиллерии, а тогда полковника Г. Ф. Одинцова, в составе примерно семи полков тяжелой артиллерии. В этом же районе располагалась 24-я танковая дивизия. Несколько позднее подошли и заняли здесь позиции 111-я и 235-я стрелковые дивизии.

Немцы вышли к Лужскому рубежу 14 июля. Завязались ожесточенные бои. Обе стороны несли большие потери. В частности, был убит командир 20-й моторизованной дивизии СС генерал Мюльферштедт. В районе города Луга мощные удары нашей артиллерии остановили натиск немцев, и они перешли к обороне. Однако севернее Луги, в районе города Сабска, немцам удалось захватить два плацдарма на реке Луга, где они начали накапливать силы.

Для последующего наступления на Ленинград с Лужского рубежа немцы создали три ударные группы. Одна, под названием «Шимск» – на юге, в районе города Шимска, в составе семи дивизий. Основная ее задача – захват Новгорода и последующий выход вдоль реки Волхов на соединение с финнами. Вторая, «Север», – на севере, в составе шести дивизий. Ее основные задачи – прорыв на Красногвардейск (ныне – Гатчина), одновременно окружение наших войск в районе городов Луга и Нарва. Третья группа, «Луга», – в центре рубежа, в составе трех дивизий. Основная задача – сковать нашу самую сильную группировку в районе города Луга. Замысел операции состоял в том, чтобы мощными ударами танковых клиньев на флангах прорвать фронт наших войск, окружить их основную группировку и выйти непосредственно к Ленинграду. Наступление немцев поддерживало самое сильное и боеспособное соединение Люфтваффе – восьмой авиакорпус.

Немцам пришлось на некоторое время отложить начало наступления, поскольку отстали их пехотные соединения. Наконец все у них было готово, и 8 августа 1941 года, используя плацдармы на реке Луга, северная группировка немцев перешла в наступление. Преодолевая сильное сопротивление советских войск, она прорвала фронт и устремилась к Красногвардейску. Часть сил она повернула на юг и приступила к окружению нашей основной группировки под Лугой. Еще две дивизии этой группы, повернув на север, атаковали и захватили города Кингисепп и Нарву. В районе города Кингисепп располагался наш укрепленный район. Немцы в своих воспоминаниях отмечают, с каким ожесточением и упорством защищались здесь советские воины. Для поражения наших дотов немцы использовали свои 88-миллиметровые зенитные орудия прямой наводкой. Здесь же, на этом участке фронта, немцы впервые захватили установку реактивных минометов, легендарную «Катюшу».

В эти же дни немецкая оперативная группа «Луга» атаковала наши позиции в районе города Луга.

10 августа южная группа немцев перешла в наступление. Развернулись ожесточенные бои. Используя хорошую погоду, немцы наносили по нашим позициям массированные авиационные удары.

Во время этих боев произошел один очень огорчительный для наших войск случай. В руки немцев попал хорошо и подробно разработанный план обороны 128-й стрелковой дивизии. Немцы использовали этот документ для обхода наших минных полей, обнаружения слабых мест в обороне.

16 августа немцы захватили Новгород, овладели городом Чудово и перерезали Октябрьскую железную дорогу.

Контрудар нашей 34-й армии из района южнее озера Ильмень хотя и отвлек часть немецких сил, но не смог переломить ситуацию в нашу пользу. 24 августа немцы взяли город Лугу. Попали в окружение основные силы нашей Лужской оперативной группы. Им пришлось разделиться на несколько частей и выходить из окружения на соединение с войсками фронта. Здесь же попали в окружение и остатки 24-й танковой дивизии, в составе которой воевал мой отец.

Бои на Лужском укрепленном рубеже отличались рядом особенностей. Замечательно показала себя наша артиллерия. Мощные артиллерийские удары уже в июле месяце заставили немцев перейти к обороне. Заметно выросла стойкость наших войск в обороне и ожесточенность боев в целом. Особенно отличались в этом отношении бои в Новгороде. Четыре дня защитники старинного русского города бились за каждый дом, неоднократно переходили в контратаки. Ими даже был окружен один немецкий полк. В период этих боев взошла звезда одного из выдающихся полководцев Великой Отечественной войны, тогда командира 28-й танковой дивизии – И. Д. Черняховского. Свидетельством высокого боевого духа воинов, защищавших Лужский рубеж, было то, что немцы захватили относительно мало пленных из числа попавших в окружение.

Несомненно, требует ответа вопрос: почему, несмотря на возросшую силу обороны, мужество и героизм наших воинов, немцы добились в этой операции своих целей?

Дело в том, что наши войска после поражений в приграничных сражениях были еще очень слабы, а немцы тогда отличались своей подготовкой и умением воевать. Наша армия столкнулась с сильным и опытным врагом. Немцы, встретив сопротивление, не лезли в лоб, а засыпали наши позиции бомбами и снарядами, постоянно искали пути обхода. Благодаря хорошей военной подготовке они прекрасно ориентировались на местности, использовали для обходов любые дороги, даже проселочные.

Совершив окружение части наших войск, немцы сразу перекрывали все возможные пути их отступления. Широко использовали автоматическое оружие, минометы, мотоциклы. Нередко бывало, что небольшая группа немецких автоматчиков на мотоциклах, обнаружив наши войска, выходящие из окружения, сразу вызывала помощь по рации, удерживая кольцо окружения до подхода подмоги.

По общему мнению ветеранов, немцы берегли танки. В отличие от нас, они не посылали танки в атаку на неподавленную оборону. Бросалась в глаза точность огня немецкой артиллерии. На высоте у них были разведка и связь.

Бои в этом районе продолжались до середины сентября. В оперативном отношении успех немцев был несомненен. Они преодолели Лужский рубеж, вышли к ближним подступам к Ленинграду.

Но несмотря на большие потери, советские войска достигли значительного стратегического успеха. Он состоял в том, что защитники Ленинграда получили месяц драгоценного времени для лучшей подготовки к предстоящим боям.

Уже после войны, по моей настойчивой просьбе, отец рассказал мне о своем участии в боях под Ленинградом, в том числе и на Лужском рубеже.

24-я танковая дивизия, в которой он служил, с началом войны, после совершения марша на Карельский перешеек, находилась во втором эшелоне 23-й армии. Там отдельным частям и подразделениям дивизии пришлось принять участие в боях с финнами. В начале июля 1941 года был получен приказ на совершение марша и сосредоточение в районе Луги. Учитывая сложность обстановки, пришлось оставить на Карельском перешейке около трети танков и часть пехотных подразделений. Так что к Луге дивизия отправилась в ослабленном состоянии. Танки и другая гусеничная техника были отправлены по железной дороге, остальные двигались своим ходом.

Отец вспоминал, что, когда выдвигались к месту боев, настроение у воинов было вполне достойным, боевым, многие горели желанием показать захватчикам, на что способны советские танкисты.

Но уже с первых дней стойкость и боевой дух стали подвергаться серьезным испытаниям.

Немецкая авиация господствовала в воздухе. Особенно досаждали пикирующие бомбардировщики Ю-87. Это была довольно тихоходная машина, способная действовать лишь при наличии господства в воздухе, в противном случае она становилась легкой добычей истребителей. Но отпор давать им было некому, поскольку в небе наших самолетов видно не было. К тому же в войсках не оказалось достаточно эффективных средств ПВО. Поэтому для действий этих стервятников в летнем русском небе тогда был полный простор. Подходя к месту бомбежки, бомбардировщик включал сирену и под ее дьявольский вой сваливался вниз, в пике. Прицеливание осуществлялось самим корпусом самолета, что обеспечивало высокую точность попадания в цель.

Отец неоднократно попадал под бомбежки, рассказывал и о днях обороны на Луге. Это было время дикого напряжения сил, ощущения постоянной опасности, временами отчаяния. Атаки сменялись отступлениями, каждый день – большие потери людей, кругом раны и кровь.

Мучили изнурительные марши по дорогам, в пыли и на жаре, под постоянной угрозой воздушного нападения противника. Бывало и так, что танкисты весь день совершают марш. Наконец прибывают в назначенный район.

И тут же поступает приказ – совершать марш в обратном направлении. Ввиду крайнего изнеможения механиков-водителей офицерам приходилось подменять их и самим садиться за рычаги управления боевых машин. Нередко приходилось сутками быть без пищи и сна.

В силу боевой необходимости постепенно дивизия распалась как единое целое. Та же участь постигла штаб и политотдел дивизии. Вести боевые действия приходилось смешанными группами танкистов, пехотинцев, ополченцев. Главная опасность состояла в том, что люди могли ослабнуть духом, сломаться психологически. К сожалению, такие случаи были. Но основная масса воинов на Лужском рубеже держалась стойко. Политработникам приходилось много работать с людьми, показывать личный пример – красная звезда с серпом и молотом на рукаве ко многому обязывала.

В этой невероятно сложной обстановке замечательно показали себя многие командиры, политработники, бойцы. Исключительно добрых слов заслуживали, по мнению отца, командир дивизии полковник М. И. Чесноков и его заместитель полковник А. Б. Родин. Именно они были одними из организаторов обороны на Лужском рубеже, они же организовали выход боевых групп дивизии из окружения.

Прорваться из окружения им долго не удавалось, была даже мысль перейти к партизанской борьбе. Лишь ценой героических усилий, неся большие потери, боевые группы дивизии все же осуществили переход линии фронта. Самое главное, что они сохранили и принесли с собой боевое Красное знамя дивизии, что служило подтверждением доблести и героизма воинов.

Мужество и стойкость десятков тысяч строителей и защитников Лужского рубежа, стоявших насмерть перед неизмеримо лучше обученным и вооруженным врагом, заслуживают слов великой благодарности и высочайшей оценки потомков и нашего государства.

Ленинград готовится к борьбе

В эти дни самым привлекательным местом для меня стала территория военного училища. Раньше помещение, где обитала наша семья, принадлежало этому училищу, и одна сторона здания оказалась как бы на территории училища.

Поэтому попасть туда было очень просто – достаточно открыть окно в коридоре и перебраться через низкий подоконник. Поэтому в каждую свободную минуту я отправлялся к военным.

Там было очень интересно. Стояли две противотанковые пушки. Около них постоянно шли тренировки расчетов. Отрабатывались действия по отражению атаки танков. Громко подавались команды. Тут же шел разбор проведенных занятий. Немного дальше находилась полоса по отработке приемов штыкового боя, на которой тренировались солдаты с макетами ружей для имитации ударов штыком или прикладом. Подразделение выстраивалось цепочкой и устремлялось в атаку на макеты вражеских солдат. Командир громко комментировал действия каждого бойца. На расположенной поодаль полосе препятствий отрабатывались навыки физической подготовки.

Временами на этом плацу собиралось очень много военных. Проводились митинги, строевые смотры. Звучали оркестры. Поскольку с младенчества я рос в военных гарнизонах, мне здесь было все родным. Правду сказать, меня с братьями пару раз там задерживали. Обычно это происходило по инициативе какого-либо начальника. Нас приводили к дежурному по части, начинали разбираться. Но когда узнавали, где мы живем и что отец наш на фронте, отпускали. Вскоре к нам привыкли и до наступления холодов мы проводили там очень много времени.

Однажды я, как обычно, находился на территории училища. Там в это время одна из воинских частей готовилась к отправке на фронт. Я уже разбирался в этих вещах. Провели строевой смотр, потом митинг. Бойцы были с оружием, с шинельными скатками. В углу плаца развернуты полевые кухни.

Подошло время обеда. Рота за ротой, с котелками в руках, солдаты шли получать свою, как тогда говорилось, пайку. Я слонялся неподалеку. Чего скрывать, есть хотелось очень, а попросить стеснялся. Но все же меня заметил пожилой старшина и громко позвал:

– Эй, пацан, иди к нам!

Видя мою нерешительность, позвал более настойчиво:

– Подходи!

Когда я несмело подошел, он обнял меня и сказал:

– Небось, хочешь кушать?

– Да, – потупился я, – очень хочу.

– Ну тогда пойдем со мной, у нас как раз есть лишняя порция, – улыбнулся старшина.

Мы с ним подошли к повару, и он сказал, показывая на меня:

– Этот с нами.

Старшина дал мне котелок и кусок хлеба. В котелок повар налил щей, а в крышку от котелка положил пшенной каши. Я вместе с солдатами мгновенно все съел… Затем мне дали еще кружку чаю. Тут объявили построение.

– Ну как, наелся? – спросил меня мой благодетель.

– Спасибо вам большое! Я давно уже так не ел.

– Ну, беги к мамке, а мы – на фронт.

До конца своей жизни я не забуду эти щи и кашу, которыми накормил меня совершенно незнакомый человек. Так и стоит перед моими глазами широкое лицо, добрые серые глаза, ладная сильная фигура простого солдата, который преподал мне науку отношения к людям, основанную прежде всего на доброте, желании и способности прийти на помощь нуждающемуся.

Среди июльских жарких будней в нашей семье едва не случилась беда. Мама в очередной раз отправилась в Смольный узнавать о судьбе отца. Мне она поручила смотреть за младшими братьями и строго наказала гулять только в соседнем скверике, никуда больше не ходить, на улицу не выбегать. С этими напутствиями мы отправились гулять. В сквере было много ребятни. Как всегда, играли в войну. Мы тоже вступили в игру, да так увлеклись, что я не сразу заметил исчезновение самого младшего, двухлетнего брата Гены. Обнаружив, что его нигде рядом нет, вместе со всеми ребятами бросились на поиски. Обыскали все углы, все кусты – брата не было. Начали опрашивать всех, кто находился поблизости – все безрезультатно. Вскоре появилась мама. Когда узнала о пропаже сына, страшно расстроилась, с укоризной посмотрела на меня и с горечью сказала:

– Ведь я тебя просила смотреть за ними, надеялась на тебя, а ты так меня подвел!

Посадив нас на скамейку и наказав никуда не отлучаться, сама отправилась на поиски Гены. Дважды она возвращалась без всякого результата. На лице ее было отчаяние и горе. Чувствуя свою вину, я остро переживал. Гена, наш самый младший брат, был ласковый, тихий, симпатичный ребенок, но очень болезненный. Еще до войны мама постоянно ходила с ним по врачам. У него обнаружились ранние признаки рахита.

День уже клонился к закату, а мы все еще сидели в сквере, и надежды найти брата становилось все меньше и меньше. Наконец мама сказала:

– Пойдемте домой. Я вас покормлю и отправлюсь на дальнейшие поиски.

Мы успели сделать лишь несколько шагов, как вдруг к нам подбежала какая-то женщина и, запыхавшись, сказала:

– Это не ваш ли маленький ребенок стоит и плачет в входа в Таврический сад?

Женщина еще не закончила фразу, а мама молнией метнулась к указанному месту, на ходу крикнув мне:

– Ждите меня здесь, никуда не уходите!

Через несколько минут видим – идет наша мама, счастливая, вся в слезах, и ведет за руку зареванного Гену.

Он действительно стоял у Таврического сада, плакал, и какая-то женщина уже собиралась вести его в милицию.

Мы никак не могли понять, как двухлетний малыш смог перейти на другую сторону оживленной улицы, пройти довольно далеко мимо ограды Таврического сада и оказаться у его входа? Старались у него допытаться: как он там оказался, может, кто-то его увел? Но малыш был так испуган и взволнован, что добиться от него ничего не смогли.

Мы были очень рады тому, что все завершилось благополучно, и искренне благодарили отзывчивую женщину.

Кстати сказать, я не помню случая, чтобы мама хоть раз в жизни меня ударила. Отец, за исключением одного эпизода, когда я попал под горячую руку, тоже не бил меня. Так что мое детство в семье прошло без мер физического воздействия. Считаю это величайшим благом, давшим мне, несмотря на все жизненные испытания, возможность свободного, без страха, развития.

Часто мы с братьями ходили гулять в Таврический сад, поскольку он находился очень близко от нашего дома. Там стояли зенитные орудия, проходили различные занятия, тренировки, рылись окопы и возводились другие оборонительные сооружения. В общем, нам там было очень интересно.

Нас очень интересовали аэростаты, которые в начале войны появились в разных местах города. Предназначение аэростатов состояло в том, чтобы затруднить действия авиации, вызвать страх у вражеских летчиков перед возможным столкновением с аэростатом или тросом, которым он крепился к земле. Это заставляло немцев летать как можно выше, что в свою очередь снижало точность их бомбометания.

Однажды мы почти весь день наблюдали за установкой аэростата в Таврическом саду. Расчет, состоящий из молодых женщин, одетых в военную форму, пытался завести аэростат на выделенное для установки место. Однако стропы, которыми он крепился, запутались в ветвях деревьев. При этом, как всегда, собралось много зевак и советчиков. Командовал женским расчетом довольно молодой сержант.

Он, видимо, был не особенно опытным в этом деле, поскольку при случившейся оказии растерялся и прислушивался ко всем советам, которые во множестве давали собравшиеся вокруг люди. Когда стало ясно, что стропы аэростата основательно застряли среди веток деревьев, сержант полез на дерево и оттуда, сверху, давал своей женской команде указания. Это зрелище было настолько потешным, что все умирали от смеха.

Представьте себе такую картину: огромный аэростат застрял между деревьев. Из-за ветвей раздаются указания, которые женская команда на земле со смехом, прибаутками и довольно неумело пытается выполнять. Дело не движется. В какой-то момент сук, на котором находился сержант, сломался и молодой воин грохнулся в прямом смысле с небес на землю. По счастливой случайности ему удалось ухватиться за другой сук. После определенных усилий под торжествующие крики толпы он сумел закрепиться в новом положении. Наконец кто-то принес одноручную пилу, с помощью которой совместными усилиями удалось отпилить большой сук, мешавший освободить один из тросов. Прошло еще несколько часов.

Наконец, к общему восторгу присутствующих, аэростат освободился от пут и поплыл к своему месту.

Из той поры вспоминается еще один случай. Однажды июльским днем 1941 года во время воздушного налета на Ленинград был сбит немецкий бомбардировщик. Один из пилотов этого самолета приземлился на парашюте на территории Таврического сада, очень близко от нашего дома. Узнав об этом, я вместе с другими мальчишками бросился к месту приземления фашиста. К сожалению, мы не успели увидеть воочию того, кто только что бомбил город, неся ужас и смерть жителям, – его схватили и увезли женщины местной самообороны. Стояла только небольшая толпа людей, которые случайно оказались в месте приземления пилота и присутствовали при его задержании. Они оживленно делились увиденным со всеми вновь приходящими людьми. Как ни странно, но их впечатления в основном сводились к тому, как летчик выглядел, что у него была упитанная, «мордатая» физиономия, что на нем был кожаный костюм, что он сам отдал женщинам пистолет и при этом что-то бормотал по-немецки. Я узнал, что со стороны собравшейся толпы не было даже попыток устроить самосуд над немцем.

Однажды, уже в августе, по нашей улице прошли с оркестром вооруженные матросы. До сих пор помню их сосредоточенные лица. Народ молча стоял по обеим сторонам улицы. Все понимали, куда и зачем они идут и что их ожидает.

Пытаемся решать продовольственные проблемы

Самой большой проблемой для мамы в этот период становилась проблема питания семьи. Правда, в магазинах еще можно было купить кое-какие продукты, но у нас практически уже не осталось денег, и мы жили впроголодь. Маме приходилось искать дополнительные источники нашего пропитания. Пока в городе еще работал рынок, мы с ней часто туда ездили и занимались «товарообменом». Там мама обменяла на еду некоторые свои ценные вещи: крепдешиновые кофточки, юбки, единственные выходные туфли.

Но и этому относительному благополучию скоро пришел конец. Однажды мама пришла очень озабоченная, показала какие-то цветные бумажки и серьезно обратилась к нам:

– Дети! В Ленинграде введены продовольственные карточки. Теперь только по ним мы будем получать продукты. Если вдруг карточки потеряем или у нас их украдут, то останемся совершенно голодными. Поэтому будьте очень внимательными, смотрите за карточками в оба глаза.

Потом подробно растолковала мне, как с этими карточками обращаться.

Кто-то подсказал нам, что на полях под Ленинградом можно набрать картошки, оставшейся после уборки. И вот в последних числах августа мы с мамой взяли вещмешки и отправились в пригород Ленинграда. Долго ехали на трамвае, затем еще довольно далеко шли пешком. Пришли на большое картофельное поле. Картошка на нем была уже убрана, но, видимо, недостаточно качественно, поскольку все поле было заполнено людьми, которые копались в земле и выбирали оставшиеся клубни. Занялись этим и мы. Это был мой первый опыт приобщения к сельскому труду. Я тогда не мог себе представить, как много мне придется заниматься этим в грядущие годы. Результатом наших усилий стали два вещмешка и одна небольшая сумка с мелким и грязным картофелем. Я навсегда запомнил, с каким трудом моя беременная мама и я, худенький девятилетний ребенок, тащили домой свою добычу. Но она помогла нам некоторое время довольно сносно питаться.

В один из холодных сентябрьских дней мы с моим тогдашним приятелем увидели двух подростков, гораздо старше нас, с удочками на плечах. В руках у них болтались на лесках несколько пойманных, довольно приличных по величине, рыбешек. Мы бросились к ним с расспросами и узнали, что рыбу они поймали в Неве. Мною сразу же овладела мысль последовать их примеру и добыть для нашего семейства рыбки. Мама яростно возражала против этой моей затеи, но мне удалось ее уговорить. С этим же приятелем мы взялись за дело. Выстрогали из больших веток удилища, накопали в Таврическом саду червей и рано утром отправились на Неву. Там оказалось уже довольно много любителей рыбалки. Места на площадке возле воды были все заняты. Пришлось нам рыбачить прямо с высокого гранитного берега. На клев не было даже намека.

В тот день на Неве было активное движение военных кораблей и судов разного назначения. Как я потом узнал, накануне этих дней немцы предприняли попытку в верховьях Невы переправиться на занятый нашими войсками берег, но были отбиты. Возможно поэтому на реке было так оживленно. Как бы там ни было, до полудня мы простояли впустую. Наконец, на площадке у воды освободилось место и мы с приятелем быстро переместились туда. Мужчина, рядом с которым мы расположились, предупредил:

– Ребята, уходите отсюда, вас может смыть волной.

Но мы, естественно, не прислушались к его словам, лишь напряженно следили за поплавками.

Беда не заставила себя ждать. Невдалеке показался довольно большой военный корабль, вероятно, эсминец. Кто-то из присутствующих рыбаков предупредил:

– Будьте осторожны, после этого корабля всегда идет большая волна.

Однако никто не сдвинулся с места. И вдруг волна, подкравшаяся совершенно незаметно, накрыла меня с головой. Следующее, что я отчетливо помню до сих пор, – это ощущение очень холодной воды, в которой я оказался. Когда меня вытолкнуло из глубины на поверхность, я увидел, что нахожусь примерно в 10–15 метрах от берега. Такое расстояние меня не особенно испугало, потому что к этому времени я уже умел немного плавать. Я начал интенсивно работать руками и ногами.

Но, как я ни старался, расстояние между мной и берегом не сокращалось. Мало того, я обнаружил, что быстрое течение начинает сносить меня в сторону от площадки, к высокому гранитному берегу, на который невозможно выбраться. Это означало угрозу жизни. Отчетливо помню, как в меня начал входить ужас. На мгновение возникла мысль: что же будет без меня делать мама?

С берега мне что-то кричали, видимо, подавали какие-то советы, но кровь так стучала в голове, что никаких слов я не разбирал, лишь отчаянно продолжал грести. Вдруг я увидел, что один из рыбаков бросил в воду веревку. Я ринулся ей навстречу.

Только с третьего или четвертого раза мне удалось поймать конец этой спасительной веревки. Меня постепенно подтянули в площадке и вытащили из воды. От пережитого ужаса и холода я не мог вымолвить ни слова. Все остальное помню очень смутно. Только когда я мокрый, замерзший, несчастный вошел в нашу обитель, меня вернул к жизни вопль мамы:

– Сынок, что с тобой? Тонул? Господи, просила же тебя не ходить на эту рыбалку! Пообещай мне сейчас же, что будешь меня слушаться!

Она раздела и долго растирала меня, поила горячей водой. Затем укутала разным тряпьем и уложила в постель. Но согреться мне никак не удавалось, меня всего трясло от холода и пережитого страха. Мама сидела рядом со мной и очень беспокоилась, что я заболею от переохлаждения.

Ночью немцы устроили сильнейшую бомбардировку. Из-за меня в бомбоубежище никто не пошел, все лежали по своим углам и умирали от страха.

Видимо, ужас от этой бомбардировки перекрыл мой ужас от возможной гибели на дне реки и позволил избежать простуды от купания в осенней Неве.

Всех нас в эти дни очень тревожила судьба отца. Постепенно я привык постоянно ходить к громкоговорителю слушать последние известия. К сожалению, информация была очень горькой. Немцы буквально валом шли по стране, захватывая города один за другим. Я пытался задавать стоявшим рядом взрослым вопросы, почему так плохо обстоят дела у нашей армии, почему побеждают немцы? Но взрослые тоже не знали ответа на мои детские вопросы.

Мы с мамой стали регулярно ходить в Смольный, надеясь узнать хоть какие-то сведения об отце. Пока мама ходила там по кабинетам и коридорам, я разглядывал расставленные кругом зенитные орудия, маскировочные сети, аэростаты заграждения. К Смольному непрерывно подъезжали и отъезжали автомобили. Все это выглядело очень внушительно. К сожалению, никаких сведений об отце нам получить не удавалось. Удрученные, мы уходили домой. Глядя в тревожные мамины глаза, я понимал, что если отец погибнет, наша семья вряд ли сможет пережить войну.

Мамина операция «Береженого Бог бережет»

Наша мама была собранным и предусмотрительным человеком. Однажды, уже в середине августа, мы все играли недалеко от нашего дома.

Мама сидела рядом с нами на скамейке. Вдруг она подозвала меня, усадила рядом с собой и завела со мной, как мне тогда показалось, странный разговор.

– Боря! – начала она, – ты видишь, какая сложилась обстановка. Папа на фронте. Что с ним – неизвестно. Всякое может случиться и со мной. Ты старший, ты мой помощник, и должен знать, что тебе надо делать, если со мной что-то случится.

Я, конечно, понимал, что творится вокруг и что вся наша семья держится на маме. Но столь конкретно озвученная возможность мне заменить маму, взять на себя ответственность за троих младших братьев, не скрою, меня просто ошеломила. Ведь мне шел всего лишь десятый год. В голове сразу закружились мысли: что же мне делать, если мамы вдруг не станет? В Ленинграде у нас не было не то что родных, но даже просто знакомых. Лицо мамы было строгим и сосредоточенным, но, увидев, как я испугался, она смягчилась и начала утешать меня:

– Успокойся, сынок, будем надеяться, что все обойдется. Но, как говорится, береженого Бог бережет, поэтому ты обязательно должен знать, что делать в этом случае.

И мама растолковала мне: если с ней что-то случится, то есть если она погибнет или будет ранена и потеряет возможность двигаться, или говорить, я должен пойти по двум адресам, найти конкретных людей и сообщить им о том, что случилось. Эти люди обязательно помогут. Первым она назвала адрес домоуправления, вторым – адрес райсовета Смольнинского района.

После этого мама отвела ребят домой, оставила за старшего семилетнего Володю, и после тщательного его инструктажа на случай чрезвычайной обстановки мы с ней отправились в путь по названным адресам. Домоуправление нашли быстро, мама переговорила там с какими-то женщинами, показала им меня. Потом пошли в райсовет, который тоже был расположен не очень далеко. Но в здание охрана нас не впустила. Мама несколько раз пыталась дозвониться кому-то по внутреннему телефону, но ей это не удалось. Тем не менее, она еще раз наказала мне, что в случае беды я должен обязательно прийти сюда, обо всем рассказать и попросить помощи.

На этом мамина операция «Береженого Бог бережет» закончилась. К счастью, обращаться по этим адресам мне не пришлось.

Немцы окружают город кольцом

В начале сентября 1941 года немцы подступили к Ленинграду. По радио через уличные репродукторы постоянно передавались сообщения о тяжелых боях. На стенах домов вывешивались листовки, призывавшие к отпору захватчикам. Помнится, одну такую листовку, плохо приклеенную к стене, я принес домой. Мама себя неважно чувствовала и попросила меня прочитать ее вслух. Я начал читать и почувствовал, как от написанных в ней проникновенных слов по моей спине побежали мурашки. В листовке говорилось, что злобный враг у ворот Ленинграда, он хочет разрушить наш город, уничтожить всех жителей. Но мы своей волей и силой победим врага. Ленинградцы встанут на защиту любимого города и дадут отпор захватчикам. Я до сих пор помню содержание этой листовки, настолько она возбуждала энергию и призывала к сопротивлению врагу.

Однажды в один из этих дней я был в Таврическом саду. Там, как обычно, проходили занятия по боевой подготовке подразделений народного ополчения. Почти все ополченцы были еще в гражданской одежде.

В какой-то момент их посадили на землю, и некий человек, тоже в гражданской одежде, начал перед ними выступать. Мы, ребятишки, сидели немножко в стороне тоже на земле, как грачи. Докладчик, видимо опытный оратор, произносил такие слова, что мурашки бегали по коже. Он говорил, что Гитлер – страшный враг и он хочет уничтожить весь наш народ. Невзирая на большие потери, фашисты рвутся к нашему городу. Они сильны, у них много танков, самолетов, орудий. Однако на борьбу с ними поднялся весь советский народ и все ленинградцы. Наш народ непобедим, победа будет за нами!

Помню, что несмотря на старания лектора, большинство людей выглядели мрачными. Задавали много вопросов. В основном они касались плохого вооружения нашей армии, причин быстрых военных успехов немцев. Я тоже впал в мрачное настроение – ведь там, в огне войны, находился и мой отец.

На подобном политзанятии в том же Таврическом саду я впервые услышал слово «блокада». Речь шла о том, что немцы заняли город Шлиссельбург. В этом городе до войны я был вместе с отцом. Знал, что город расположен на берегу Ладожского озера, в том месте, где из него вытекает Нева. Слушатели были в очередной раз глубоко расстроены этим успехом врага. Начались вопросы.

Тогда и прозвучало слово «блокада». Стало ясно, что враги окружают город. Я сразу побежал домой, чтобы поделиться этой новостью с мамой. От полученного известия она, всегда такая мужественная, вдруг впала в какой-то ступор.

Уставившись в одну точку, долго молчала. Но затем встряхнулась и сказала, обращаясь ко мне:

– Ну что же, сынок, будем держаться.

В этот же день Миша, мой приятель из соседнего дома, сообщил, что их семья переезжает в Москву. На следующий день я пришел его проводить. Он с мамой и еще какими-то людьми уезжали на машине. Мы распрощались. И каково же было мое удивление, когда на следующий день я вдруг его встретил. Оказалось, что пути на Москву уже не было, и им пришлось возвратиться. Вскоре в городе был введен комендантский час. После 23-х часов и до 5 часов утра нельзя было передвигаться по улицам без специальных пропусков. Правда, у детей пропусков не требовали. На улицах появилось много патрулей.

Однажды мама послала меня поискать в магазинах клей или клейстер. Оказывается, поступило распоряжение обклеить все окна бумажными полосками. Считалось, что они защищают стекла от воздействия ударной волны при взрыве бомбы или снаряда. Клейстер я купил, и мы всей семьей заклеивали бумажками единственное окно нашей комнатки.

В эти дни все чаще к госпиталю подъезжали санитарные машины. Из них выгружали на носилках раненых, в основном в окровавленных бинтах. Были слышны их громкие стоны. Не успевали санитары разгрузить одну машину, как подъезжала следующая, а то и сразу несколько. Конечно, раненым было очень тяжело, но нелегко было и тем, кто их лечил и обслуживал.

Часть 3

Жизнь в блокадном Ленинграде

Сентябрь 1941 года – битва за Ленинград

Теперь уже известно, что сентябрь 1941 года явился критическим месяцем, когда решался вопрос – быть Ленинграду или не быть.

Каково же было тогдашнее положение дел в районе Ленинграда? После прорыва немцами Лужского укрепленного рубежа многие наши соединения и части с ожесточенными боями пробивались к Ленинграду из окружения. Немцы продолжали стремительно наступать. В конце августа они атаковали Красногвардейский укрепленный район, который прикрывал непосредственные подступы к Ленинграду.

Как же перед решающим штурмом города выглядела линия фронта на Северо-Западном направлении? На самом севере, вдоль советско-финской границы, наша 14-я армия успешно отбивается от немцев и финнов на двух направлениях, Кандалакшском и Мурманском. Воины этой армии с начала войны не испытали шока больших отступлений, поэтому не приобрели боязни окружений и умели постоять за себя. Даже немецкая армия «Норвегия», состоявшая из отборных горно-егерских частей, ничего не могла с ними поделать и до конца так и не решила важнейшей поставленной перед ней задачи – захватить порт Мурманск и базу флота в Полярном.

В это же время севернее Ленинграда, на Карельском перешейке, финны сначала не проявляли особой активности. Но в начале августа здесь начались ожесточенные бои. 21 августа финны перешли в наступление по всему фронту. 28 августа они заняли город Выборг. Ввиду угрозы окружения пришлось морем эвакуировать 27 тысяч бойцов, около двухсот орудий. Финны наступали вплоть до нашего Карельского укрепленного района, что проходил по старой государственной границе, в 30–40 километрах от Ленинграда. Дальше они здесь не пошли. Постепенно на этом участке фронта наступило затишье.

Но зато финны развернули наступление на участке между Ладожским и Онежским озерами. 27 августа главная ударная группировка финнов начала наступление в направлении города Лодейное поле. 7 сентября она делает попытки форсировать реку Свирь, перерезает Мурманскую железную дорогу. В последующем финны ожидали здесь подхода сил немецкой группы «Север» с тем, чтобы замкнуть второе, внешнее кольцо окружения Ленинграда.

В это же время другие силы финнов захватили города Петрозаводск, Медвежьегорск. Изо всех сил здесь отчаянно сопротивляется финнам наша 7-я армия.

Наше Верховное командование понимает опасность возможного соединения финнов с немцами и поэтому сосредотачивает в районах восточнее реки Волхов дополнительные силы.

На юго-западных, южных и юго-восточных подступах к Ленинграду сложилась чрезвычайно опасная и тревожная обстановка. На правом, приморском фланге фронта обороняется 8-я армия. Под ударами врага она оказалась разрезанной на две части. Большая ее часть держит оборону вдоль Финского залива, в районе города Ораниенбаум. Другая часть зажата противником в районе города Таллина. 26 августа 1941 года наше Верховное командование разрешило эвакуировать войска и флот из этого города. Под артиллерийским огнем и непрерывными ударами авиации была произведена посадка людей, погрузка боевой техники и запасов на суда.

28 августа начался беспримерный переход флота из Таллина в Кронштадт. Всего на переходе было 106 кораблей и судов. На их борту было, кроме экипажей, 20 тысяч военнослужащих и около 8 тысяч гражданских лиц. По пути движения кораблей немцы выставили множество плавучих мин. В центральной части Финского залива для прохода кораблей наши тральщики сделали проход, но границы его четко не были обозначены, поэтому от мин были большие потери. Кроме того, немцы нещадно бомбили корабли.

Широко стала известна героическая история с транспортом «Казахстан». На борту этого большого морского судна находилось 5000 человек, значительную часть которых составляли раненые. Где-то на середине перехода судно налетело на мину, потеряло управляемость и ход. Корабли каравана, в составе которого двигался «Казахстан», уже ушли, и поврежденное судно осталось одно дрейфовать в море среди бесконечных мин, а пять тысяч душ каждую минуту ожидали неминуемой гибели. Но нависший над кораблем злой рок победило упорство команды – морякам удалось исправить повреждения и своим ходом дойти до Кронштадта.

На этом переходе было множество аналогичных ярких проявлений мужества и героизма. Конечно, были огромные потери, но воля моряков-балтийцев не была сломлена, а главное, в Ленинград были доставлены многие тысячи воинов, которые продолжили борьбу с ненавистным врагом.

Продолжим рассматривать конфигурацию линии фронта. Основной костяк обороны Ленинграда проходит по рубежу Красногвардейского укрепленного района. Это примерно в 40 километрах к югу от города и 160 километров по фронту. Позиции этого укрепрайона протянулись от Финского залива до Невы.

Сотни тысяч ленинградцев в эти дни трудились над созданием укреплений.

Одновременно здесь же занимают боевые позиции воины вновь сформированных армий, а также остатки частей, вырвавшихся из окружения на Лужском рубеже.

Западные подступы к городу обороняет очень слабая 42-я армия, состоящая всего лишь из трех дивизий народного ополчения и 291-й стрелковой дивизии.

Юго-восточные подступы обороняет 55-я армия. В ее составе – 168-я, 70-я, 237-я стрелковые дивизии и 4-я дивизия народного ополчения.

Восточнее, по рубежу Чудово – Тосно – левый берег Невы, обороняется 48-я армия, которая очень сильно ослаблена в предыдущих боях. К этому времени у нее оставалось всего лишь около 6 тысяч бойцов, то есть меньше, чем в одной дивизии. Далее на юг, по линии Старая Русса – Демянск – Осташков – Торопец – Великие Луки обороняются против 16-й немецкой армии войска нашего Северо-Западного фронта.

Вот такая причудливая конфигурация сложилось на этом участке советско-германского фронта в сентябре 1941 года.

В эти же дни ожесточенную борьбу с врагом на полуострове Ханко вели воины нашей военно-морской базы. Эта база запирала для врага вход в Финский залив и в то же время прикрывала проводку наших кораблей из портов Прибалтики. С аэродромов базы в августе 1941 года советские летчики нанесли несколько ударов по Берлину, что имело огромное значение для повышения морального духа всего нашего народа, ибо ранее гитлеровцы уже успели объявить всему миру, что советская авиация полностью уничтожена.

Гарнизон Ханко не только оборонялся, но и активно наступал. О его героических делах в те дни не раз писали даже центральные советские газеты. Недалеко от Ханко, на Моондзундских островах, моряки-балтийцы также отражали атаки врага, не давая возможности его кораблям пройти в Финский залив.

Каким же было состояние противоборствующих сторон?

Достигнутые победы породили у солдат и офицеров гитлеровской армии веру в несокрушимую силу немецкого оружия. Они были убеждены, что после взятия Москвы и Ленинграда война будет закончена, в России останутся 5–6 дивизий для несения гарнизонной службы, а остальные вернутся домой. Потери немецких войск в живой силе и технике к тому времени еще были умеренными, и они сохраняли высокую боеспособность. Конечно, у них присутствовала усталость после двух месяцев боев и маршей, имелись определенные сложности с восстановлением и обслуживанием боевой техники, с организацией снабжения. Но все эти проблемы меркли перед предчувствием скорой победы, которое воодушевляло, давало энергию для последнего, как им казалось, броска, последнего удара, который они собирались нанести по Ленинграду.

Напротив, войска Ленинградского фронта находились в это время в весьма тяжелом, можно даже сказать, трагическом состоянии. Значительная часть кадровых войск погибла в предыдущих боях, была потеряна большая часть тяжелой техники и вооружения. Очень остро встала проблема громадной недостачи командных кадров. Многие вновь сформированные полки и дивизии были плохо обучены, не сколочены, не устойчивы в бою, подвержены панике, танкобоязни и страху окружения. Ко всему этому прибавлялось слабое управление войсками, особенно в ходе боя, плохая организация взаимодействия, связи и разведки.

Нужны были чрезвычайные меры для того, чтобы превратить эти войска в победоносную силу. Эти меры вскоре были приняты.

К началу решающего сражения обстановка на этом участке фронта начала неожиданно несколько изменяться в нашу сторону. Загипнотизированные успехами своих войск под Ленинградом, Гитлер и его подручные решили, что цель достигнута и нужны новые приоритеты. Ими издается директива, согласно которой штурм Ленинграда признается нецелесообразным.

Войскам предписывается окружить город плотным кольцом, разрушить его артиллерийским огнем и бомбежками, а население уморить голодом. Отныне район Ленинграда объявлен второстепенным театром военных действий, и группе армий «Север» приказано к 15 сентября отправить большую часть своих танковых и моторизованных частей под Москву. Это привело к некоторому ослаблению ударного потенциала немецких войск под Ленинградом.

Командующий немецкой группой армий «Север» генерал В. Лееб принял решение до отправления подвижных соединений под Москву провести операцию по выполнению поставленной Гитлером задачи окружения Ленинграда плотным кольцом.

Наступление на Ленинград должны были вести три ударные группировки. Самая сильная – восемь дивизий (в том числе две танковые и одна моторизованная дивизии) – наступала из района юго-западнее города Красногвардейска (ныне – Гатчина).

Другая группа – из двух дивизий – наступала на Красногвардейск с юга. И, наконец, третья группа, три пехотных дивизии, наступала вдоль железной дороги Чудово – Ленинград. Наступление должны были поддерживать два воздушных корпуса.

Этой фашистской группировке противостояли двенадцать советских дивизий, которым нужно было оборонять фронт протяжением 100 километров.

Оборона наших войск опиралась на два укрепленных района – Красногвардейский (две дивизии) и Слуцко-Колпинский (четыре дивизии). На левом фланге фронта обороняли правый берег Невы войска Невской оперативной группы (две дивизии). На правом фланге нашего фронта оборонялась 8-я армия (четыре дивизии). Две дивизии было в резерве фронта.

Ленинградцы в эти дни усиленно трудились по укреплению обороны своего города.

Десятки тысяч жителей города продолжали работу на внутренних рубежах обороны. На предприятиях началось формирование рабочих батальонов для возможной защиты своих предприятий.

Тысячи активных молодых людей направлялись добровольцами в войска. К этому времени численность войск Ленинградского фронта составляла 452 тысячи человек, две трети из них обороняли южные окраины города. Уже 31 августа 1941 года наступающие немецкие войска на правом фланге фронта попали под огонь тяжелых орудий фортов «Серая лошадь» и «Красная горка».

Орудия этих фортов калибром 305 мм имели дальность стрельбы более 40 километров, а снаряды обладали большой разрушительной силой. Огонь с фортов надежно прикрыл правый фланг обороны 8-й армии.

Приближение линии фронта к черте города позволило привлечь к противовоздушной обороне войск авиацию, предназначенную для прикрытия города. Это заметно сказалось на улучшении для наших войск воздушной обстановки. В боевые порядки войск, защищающих Ленинград, пришли с кораблей 5 тысяч балтийских матросов, которые отличались особым боевым духом и отвагой.

В эти дни нашим командованием было принято очень дальновидное решение. В предвидении возможного прорыва немцев с востока для соединения с финнами на Карельском перешейке на правом берегу Невы была создана Невская оперативная группа в составе 4-й бригады морской пехоты и 115-й стрелковой дивизии.

6 сентября два германских корпуса восточнее Ленинграда прорвали слабую оборону 48-й армии, после чего один из них двинулся на Ленинград, а другой пошел вдоль реки Волхов на станцию Мга. На следующий день немцы захватили эту железнодорожную станцию и поселок Синявино.

8-го сентября фашисты совершили на Ленинград два массированных воздушных налета, а финны пытались форсировать реку Свирь.

В этот же день полк 20-й немецкой моторизованной дивизии захватил город Шлиссельбург.

Захват этого города считается началом полной блокады Ленинграда. В обстановке нарастающего натиска германских войск, непрерывной череды неудач и поражений даже руководство страны не было уверено, что Ленинград устоит. В эти дни, направляя в Ленинград Г. К. Жукова, И. В. Сталин сказал ему: «Положение катастрофическое. Я бы даже сказал, безнадежное». Такие же настроения были и у некоторых руководителей обороны города. Известен факт, когда в один из этих дней Командующий войсками Ленинградского фронта маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов, явно от отчаяния, пошел в атаку в цепи как простой солдат с винтовкой в руках.

В этих условиях, исходя из общей оценки сложившейся обстановки, реальной возможности немецкого вторжения в город, Военный Совет Ленинградского фронта утвердил план мероприятий по уничтожению важных оборонных объектов, кораблей флота, городского железнодорожного узла. Началась масштабная работа по подготовке к реализации этого плана.

13 сентября в Ленинград на должность Командующего фронтом прибыл генерал армии Георгий Константинович Жуков. Он понимал, что выйти из этой сложнейшей обстановки помогут только чрезвычайные меры, жесткая требовательность и железная воля. Без промедления он начал действовать. Приостановил выполнение плана по уничтожению важных оборонных объектов Ленинграда, что положительно повлияло на настроение людей. На самые опасные участки направил наиболее стойкие части. Со своих позиций были сняты 85-миллиметровые зенитные орудия и поставлены на танкоопасные направления. Снаряды этих пушек при попадании в танк пробивают насквозь корпус или сносят целиком башню. Кстати, этот опыт взяли на вооружение немцы при штурме нашими войсками Берлина в 1945 году. Была создана группировка корабельной артиллерии Балтийского флота для поддержки огнем частей 42-й армии. В самый критический момент сражения Г. К. Жуков, идя на оправданный риск, снял с других не менее опасных направлений и направил в 42-ю армию подкрепления: 21-ю стрелковую дивизию НКВД, 10-ю и 11-ю стрелковые дивизии, 5-ю и 6-ю дивизии народного ополчения.

9 сентября, после мощной артиллерийской подготовки и ударов авиации, ударные группировки немцев перешли в наступление на Ленинград. Завязались ожесточенные бои. 11 сентября немцы захватили Дудергоф, на следующий день овладели Красным Селом. 13 сентября под их натиском наша 42-я армия оставила город Красногвардейск и отошла на Пулковский оборонительный рубеж, который в те дни был очень слабо оборудован.

Наступила кульминация сражения. В бой вступают все новые дивизии народного ополчения, рабочие коллективы заводов, защищающие от захватчиков свои жилища, моряки-балтийцы. Все понимают, что отступать уже некуда.

В эти дни стало известно о подвиге рабочих коллективов Ижорского завода в Колпино, которые бились насмерть и не пропустили захватчиков в город.

Стойкость наших войск нарастает. Ленинград начинает напоминать сжатую пружину.

Немцы это чувствуют. Они, стремясь обойти город с востока, делают попытку переправиться через Неву и захватить плацдарм на ее правом берегу.

Но части недавно созданной Невской оперативной группы при поддержке кораблей Балтийского флота сорвали этот замысел врага.

10 сентября с целью прорыва блокады Ленинграда начинает наступление в направлении станция Мга – поселок Синявино вновь созданная 54-я армия. 19 сентября 115-я стрелковая дивизия и 4-я бригада морской пехоты форсируют Неву и захватывают плацдарм на ее левом берегу у Московской Дубровки – знаменитый впоследствии «Невский пятачок». Уже 20 сентября Невская оперативная группа начала с этого плацдарма наступление навстречу 54-й армии. К сожалению, быстрого успеха здесь достичь не удалось, но группа отвлекла силы противника с главного направления.

Несмотря на усиленный отпор, немцы продолжают атаковать и наращивать силы. К этому времени подошли и включились в боевые действия их пехотные соединения. 15 сентября немцы вновь прорвали нашу оборону и подошли к городам Володарский и Урицкий. На их окраинах завязались упорные бои. 16 сентября на западном фланге фронта немцы овладели Петергофом и Стрельной и вышли к побережью Финского залива. В результате наша 8-я армия оказалась отрезанной от остальных войск фронта.

В эти дни Г. К. Жуков был особо требователен к людям и даже без колебаний снял с должности командующего 42-й армией, убедившись в полной его непригодности к управлению такой армией. И назначил на эту должность генерала И. И. Федюнинского, которому в короткий срок удалось переломить обстановку. В самые тяжелые моменты сражения, когда все висело на волоске, Г. К. Жуков мог потребовать от самых высоких командиров, даже командующих армиями лично встать в атакующую цепь и идти в атаку.

Он издал приказ, от которого и сейчас пробирает дрожь. Один пункт этого приказа звучал так: «Учитывая важное значение в обороне южной части Ленинграда рубежа… Военный совет Ленинградского фронта приказывает объявить всему командному, политическому и рядовому составу, обороняющему данный рубеж, что за оставление без письменного приказа Военного совета фронта и армий данного рубежа, все командиры, политработники и рядовой состав подлежат немедленному расстрелу».

Думается, что главным в этом приказе является не мера наказания, а то, что предусматривается равная ответственность начальников и рядовых. На войне особенно ценят справедливость.

Характерной чертой деятельности Г. К. Жукова в этот период была организация активной обороны. Он требовал не отсиживаться в окопах, не ждать, когда противник нанесет удар, а, напротив, самим наносить удары. Атаковать, бить, жечь противника при первой возможности, быть активными в любой обстановке – вот главные требования Г. К. Жукова в те дни к подчиненным войскам. Сегодня у Г. К. Жукова много критиков. Говорят, что его действия были сопряжены с большими человеческими потерями. Но никто не может оспорить то, что его способ ведения операций принес большие результаты. Красноармейцы начали верить в свои силы, а немцы стали понимать, что до победы им еще далеко.

Уже через день после прорыва немцев к Финскому заливу Командующий 8-й армией генерал-лейтенант П. С. Пшенников по требованию Г. К. Жукова собрал ударный кулак на своем левом фланге и при поддержке артиллерии фортов нанес контрудар по группировке врага в районе Красного Села. Контрудар немцы отбили, но это потребовало от них отвлечения сил и потери времени.

18 сентября немцы взяли город Пушкин. На следующий день овладели Слуцком и Пулковым. Вскоре они захватили Александровку, где располагалась конечная станция ленинградского городского трамвая. До центра Ленинграда отсюда было всего 12 километров. Сохранились фотографии, на которых немецкие офицеры с этого места любуются панорамой Ленинграда.

По их лицам видно, как они предвкушают богатые трофеи и отдых в городских квартирах. 19 сентября немцы в течение 18 часов осуществляли ожесточенный артиллерийский обстрел города. 21, 22 и 23 сентября они провели массированные налеты на Кронштадт и корабли Балтийского флота, в результате которых два известных в стране линкора, «Октябрьская революция» и «Марат», получили сильные повреждения, были потоплены два эсминца. Фашисты изо всех сил стремились сломить моральный дух населения и защитников города.

Но это были напрасные хлопоты.

В эти дни нашему командованию стало известно, что немецкие танковые соединения приступили к погрузке техники на железнодорожные платформы, а 36-я моторизованная дивизия начала своим ходом марш в сторону города Пскова. Стало понятно, что они уходят от Ленинграда к Москве на помощь группе войск «Центр».

Это значило, что под Ленинградом немцам уже будет трудно нарастить силу удара.

Бои продолжались еще несколько дней, но без видимых для немецкой армии результатов. В конце сентября разведка с разных мест начала докладывать, что немцы закапываются в землю, явно переходя к обороне. Это означало, что наша оборона на южных окраинах города устояла и враг не смог решить поставленной перед ним задачи – запереть город в плотное кольцо. Это был несомненный успех. Теперь встала очередная задача – освобождение города от блокады.

Уже после войны стала известна директива Гитлера «О дальнейшем существовании Ленинграда», которую он издал в эти дни, а точнее, 22 сентября 1941 года. В ней, в частности, указывалось, что «фюрер решил стереть город Петербург с лица земли… Предполагается сравнять его с землей».

И хотя тогда ленинградцы не знали об этой людоедской директиве, но по поведению фашистов они понимали, что именно такая участь ждет любимый город и всех его жителей.

Такова была общая обстановка на Ленинградском фронте в сентябре 1941 года. На ее фоне хорошо высвечивается жизнь нашей семьи и всех ленинградцев в окруженном врагами городе.

Под градом вражеских бомб

Обстановка в городе и вокруг него продолжала ухудшаться. Мы это чувствовали, как говорится, на своей шкуре. В начале сентября немцы приступили к артиллерийским обстрелам Ленинграда, а вскоре начались постоянные воздушные налеты, днем и ночью. Сила и интенсивность бомбардировок постепенно наращивалась.

Немцы сбрасывали на город зажигательные бомбы и бомбы большого калибра весом до 1000 килограммов, а также бомбы замедленного действия.

Одна такая бомба попала в недалеко расположенный от нас четырехэтажный дом. Бомба пробила крышу, однако не взорвалась и застряла где-то на уровне третьего этажа. Было выставлено оцепление, которое не подпускало людей близко. Тем не менее, собралось много любопытных, преимущественно детей. Саперы пытались извлечь взрыватель. Все понимали, что это смертельно опасная работа. Только на второй день им удалось выполнить свою задачу. Некоторое время обезвреженная бомба лежала на земле. Весом она была не менее 500 килограммов, а может быть и более. Она была похожа на огромную ужасную акулу. Я, как и каждый из собравшихся, представлял, что произойдет, если такое страшилище взорвется рядом.

Между тем, бомбы падали с неба все чаще и чаще. С объявлением воздушной тревоги мы всем семейством быстро собирались и спешили в бомбоубежище, расположенное в подвале госпиталя. Это помещение было огромным, с низкими сводчатыми потолками. Пока мы с маленькими братьями добирались до бомбоубежища, в него спускали с верхних этажей госпиталя раненых бойцов. И к нашему прибытию подвал был уже полностью ими заполнен.

Тяжело раненые лежали на носилках, те, которые могли ходить, приносили с собой табуретки и сидели на них, кому табуреток не доставалось, – сидели на холодном полу. От скопления народа было очень душно.

В скудном освещении мелькали халаты медсестер, раздавались стоны, просьбы раненых. Периодически в дверях возникала фигура очередного прибывшего в подвал раненого. Как правило, он сразу провозглашал: «смоленские есть?» Или, допустим, «брянские есть?» Получив из какого-то угла ответ, сразу направлялся туда. И в этом углу начиналась оживленная беседа. Традиция землячества в годы войны среди русских людей была очень развита.

Меня удивляло, что раненые говорили о чем угодно, но только не о войне. Я пытался задавать им вопросы о том, где кто из них был ранен, как они воевали, но в основном все отвечали неохотно. Возможно, это было связано с общей тяжелой обстановкой на фронте. Хвалиться было нечем. Гораздо охотнее они сами любили разговаривать с нами, детьми, задавали вопросы о нашем житье-бытье, интересовались, кто из родных воюет на фронте. Изредка мы получали от них подарки – то кусочек сахара, то какой-то сухарик.

Все это происходило на фоне постоянных взрывов. Иногда бомбы взрывались так близко, что все массивное старинное здание госпиталя ходило ходуном.

Мои первые самые сильные воспоминания о пережитом страхе в период ленинградской блокады связаны именно с этими фашистскими ночными бомбардировками города в сентябре 1941 года. До сих пор живы в памяти картины, как мы с мамой и маленькими братьями, сжавшись в комочек, сидим на полу в углу бомбоубежища среди множества таких же людей, застывших в ужасе от ожидания возможного попадания бомбы и мгновенной смерти. В такие моменты наступало трудно объяснимое ощущение общности своей судьбы с судьбами стоящих, сидящих и лежащих на носилках раненых, больных, истощенных взрослых и детей. Наверное, такое же чувство переживают пассажиры авиалайнера, обнаружившие, что их самолет падает и они находятся на пороге смерти. При этом каждый их них надеется на чудо, которое спасет их.

Мне помнится, что в эти напряженные минуты в бомбоубежище люди старались не смотреть друг на друга, не разговаривали, в основном сидели отрешенно, уйдя в себя, закрыв глаза. Было ощущение, что чья-то злая воля поставила мою жизнь и жизнь окружающих меня в этом подвале людей на острие лезвия, по одну сторону которого жизнь, а по другую – смерть. Все становилось каким-то зыбким и неопределенным. Каждая клеточка моего тела навек запомнила состояние полной беспомощности, невозможности что-либо сделать для спасения себя и своих близких. Это ощущение ожидания смерти просто разрывало душу, и я нередко убегал из бомбоубежища на улицу навстречу реальной опасности.

Тогда же я невольно сделал одно наблюдение. Большинство людей в бомбоубежище составляли раненые бойцы и командиры. Они уже побывали в боях, испытали страдания и страх смерти. Видимо поэтому перед лицом новой опасности в этом подвале они держались с каким-то достоинством и внутренней собранностью.

В один из таких фашистских ночных налетов мы, сидя в бомбоубежище, испугались не на шутку. Налет был очень продолжительным.

Раненые бойцы очень устали и измучились от долгого нахождения в душном подвале. Все ждали отбоя, то есть сигнала о том, что налет завершился (сигнал о начале налета и его окончании всегда подавался сиренами и дублировался по радио). Вроде бы на улице все стихло, но отбоя все не было. Мы сидели на полу, мама в центре, как наседка, а мы, дети, прижались к ней, чувствуя тепло друг друга и вместе вздрагивая от очередного взрыва.

И вдруг слышим, бомбы начали взрываться вновь, причем все ближе и ближе. В подвале мгновенно погас свет. Дело в том, что в этом бомбоубежище не было окон, поэтому не было необходимости придерживаться светомаскировки и обычно горела тусклая лампочка.

И вдруг наступила кромешная тьма. Глубокий подвал начал вздрагивать и буквально ходить ходуном от взрывов тяжелых бомб. Наступило ощущение, что раненые бойцы и с ними мы, малыши, похоронены заживо в этом подземелье. Глубокий ужас и страх просто сковал нас.

Наконец свет загорелся, и раздался общий вздох облегчения. В конце концов прозвучал сигнал отбоя и, еле живые от пережитого, все отправились по своим местам.

Нередко бывало, что не успевали мы добрести из бомбоубежища до дома, как вновь раздавался сигнал воздушной тревоги. Приходилось опять тащиться обратно. Мама обычно поручала мне вести за руку одного из младших братьев.

В этих ужасных условиях у мамы очень тяжело протекала беременность. Это я, конечно, понял позднее, с годами. Мужество, с которым она старалась держаться в те месяцы, спасая нас всех, сегодня просто потрясает воображение. Ей часто становилось очень плохо, а в духоте бомбоубежища – совсем невмоготу.

И вот во время одного очередного длительного налета мы сидим вокруг мамы на полу в углу бомбоубежища на своем обычном месте.

Мама вначале тихо постанывала, затем стала всхлипывать, видимо, превозмогая боль.

Через некоторое время подозвала меня и шепотом попросила подняться наверх, в госпиталь, и постараться принести ей воды. Взяв железную кружку, я отправился в путь.

Охранники не хотели выпускать меня из бомбоубежища, но затем все-таки учли мои мольбы. Я вышел из подвала и пошел искать воду по коридорам госпиталя. Наконец, набрав полную кружку, возвращался назад. И надо же такому случиться, что подходя к углу, где на полу сидели мама с малышами, я споткнулся о чьи-то ноги и упал. Холодная вода из кружки вылилась на лежавшего на носилках тяжелораненого бойца, который стал громко ругаться.

Но уже тогда у меня в характере стала проявляться настойчивость. Поднявшись на ноги, я извинился перед раненым и вновь устремился за водой. Воду маме я все же принес.

Через некоторое время железная рука голода довела нас до такого бессилия и состояния полного равнодушия к опасности, что мы перестали ходить в бомбоубежище и во время бомбежек оставались в своей закопченной каморке, полагаясь на волю случая.

Обезвреживаю «зажигалки»

Со временем, когда к налетам и взрывам бомб все привыкли, вместо бомбоубежища я нередко отправлялся на улицу, к подъезду. Ночью там обычно собирались любители покурить и понаблюдать за тем, что творится в небе. А там происходило много интересного, самая настоящая адская игра. Завывали моторы невидимых немецких самолетов. По небу шарили многочисленные лучи прожекторов. Раздавалась непрерывная пальба зениток. Земля ходила ходуном от взрывов бомб.

Задача прожектористов состояла в том, чтобы обнаружить самолет и вести его в луче. Когда это удавалось, к нему подсоединялись другие прожекторы, и самолет становился очень хорошо видимым.

Теперь уже задачей зенитчиков было, используя такой момент, поразить самолет. На этом самолете сосредотачивали огонь многие орудия. Это был волнующий для всех момент. Экипаж вражеского самолета всеми силами стремился выскочить из огненного пятна. С земли тысячи глаз следили за работой зенитчиков, страстно желая погибели стервятнику, несущему смерть.

Надо сказать, что нередко фашистским лётчикам, используя какой-то маневр, удавалось выскочить в темноту. Лишь один раз я наблюдал, как в этой ситуации самолет был поражен, вспыхнул и стал падать. Громовое «ура!» было приветом зенитчикам с земли.

Вспоминается любопытный эпизод. Ночь, очередной налет немецкой авиации, оглушительная пальба зениток, взрывы бомб. Как обычно, стоим у подъезда бомбоубежища, наблюдаем за обстановкой в небе. И вдруг в одном из окон соседнего дома вспыхивает свет. Все ошарашены.

Дело в том, что в городе с наступлением темноты устанавливался строжайший режим светомаскировки. Но, видимо, по тем или иным причинам сбои в этом правиле все-таки происходили. И начали распространяться многочисленные байки о диверсантах-сигнальщиках, которые, якобы, показывают цели немецким самолетам. Имело ли это под собой какую-то реальную почву, не знаю, но то, что существовало уверенное мнение о наличии таких сигнальщиков, не вызывает сомнений.

Поэтому понятно, что увидев в окнах свет, к этому дому помчалась группа военных. Мы, мальчишки, было устремились за ними, но нас быстро отшили. Через некоторое время поисковики вернулись и доложили кому-то из начальства, что в доме обнаружили старуху, которая по ошибке зажгла свет в туалете. По причине дряхлости вести ее для разбирательства не стали.

Пока было тепло, мы с приятелями любили залезать на крыши домов и наблюдать оттуда за обстановкой в небе. Однажды произошел особенно сильный налет. Был ясный теплый день. Мы, мальчишки, сидящие на крыше, сделали вывод, что немцы в этот день сбрасывали преимущественно зажигательные бомбы, в народе их называли «зажигалками». Мы так решили потому, что было мало сильных взрывов. Немецкие самолеты летали на небольшой высоте. Наших истребителей видно не было. И вдруг немецкий двухмоторный самолет, а это был, по всей вероятности, Хенкель-111 (все мальчишки к этому времени знали марки немецких самолетов), прошел прямо над нами так низко, что мы отчетливо разглядели лица фашистских летчиков.

Не успели мы проводить взглядом самолет, как услышали дробные удары по крыше. Сразу догадались, что в дом попали зажигательные бомбы.

Быстро спустились на чердак и увидели горящие ослепительно ярким пламенем три бомбы. Они были небольшого размера – примерно как очень большие морковки.

К этому времени мы были уже достаточно проинформированы, что надо делать в подобных случаях. И поэтому сразу начали забрасывать бомбы песком.

Постепенно они погасли. Не успели мы, как говорится, вытереть пот, как прибежали бойцы местной противовоздушной обороны – две женщины с повязками на рукавах и пожилой мужчина. Они с улицы заметили дым над крышей и поняли, что здесь возник очаг возгорания. Увидев, что рядом с нами бомбы погашены, они сразу поняли, что они есть еще где-то.

Все вместе мы побежали в другой отсек чердака и вскоре там обнаружили еще одну зажигательную бомбу. Мы подоспели к ней буквально в последний момент.

Бомба уже прожгла песок и деревянное перекрытие занялось огнем. Дружными усилиями мы погасили и эту бомбу, ликвидировав очаг возгорания, и таким образом спасли дом. Старшая поста противовоздушной обороны похвалила нас за правильные действия и пообещала представить к награде.

Я этим очень гордился и считал своим вкладом в борьбу за оборону Ленинграда.

Положение в городе резко ухудшилось

Вскоре началось такое, что всем стало уже не до наград. 8 сентября 1941 года (эту дату запомнили все ленинградцы) таким же образом мы сидели на крыше и наблюдали за очередным немецким налетом. Рядом с нами в этот раз сидело несколько взрослых.

Город был виден как на ладони. Картина была феерическая: летали фашистские самолеты, то там, то здесь раздавались взрывы бомб, выстрелы зенитных орудий, пулеметов. Наших самолетов в небе в тот день мы не видели.

Вдруг мы заметили вдалеке столб дыма. Постепенно он разрастался и поднялся высоко к небу. Кто-то из взрослых с тяжелым вздохом сказал:

– Горят Бадаевские склады.

Всех охватило тяжелое чувство, поскольку было известно, что на этих складах – продовольственные запасы города. И если действительно разбомбили именно их, то последствия для города представлялись ужасными. К большому сожалению, после того, как ветер принес запахи жженого сахара, масла, зерна, все сомнения на этот счет рассеялись.

Действительно, вскоре после этого события положение в городе резко ухудшилось. Катастрофически быстро сокращались запасы продовольствия. В дома перестали подавать свет, тепло и воду. Вначале мы с мамой ходили за водой к военным, у которых была колонка. Но в этот год наступила очень ранняя зима, уже в октябре выпал снег, грянули морозы. Воду брать стало негде.

В нашей комнате стало очень холодно и темно по ночам. Много усилий мы приложили для утепления окон и дверей, но это никак не спасало от холода. Наконец, мама с кем-то договорилась, и нам установили маленькую железную печку, которую в народе называли буржуйкой. Ее устройство было весьма простым: небольшой бак размером чуть больше полуметра в диаметре и около метра в высоту, с отверстием для дверцы внизу. Вся эта конструкция устанавливалась на несколько кирпичей с тем, чтобы исключить контакт с полом и возникновение пожара. Помимо днища, сверху был приварен такой же лист железа с отверстием для трубы, которая выходила через окно прямо во двор.

Проблема состояла в том, чтобы максимально сократить поступление холодного воздуха в помещение через место, где труба выходила на улицу. Мы решали эту задачу тем, что обмазывали место сочленения железного листа и оконной рамы глиной. Особенностью этой печки было то, что она при топке моментально раскалялась, давая много тепла.

Через несколько минут в комнате становилось жарко. Но зато, когда топка прекращалась, печь так же быстро остывала, соответственно быстро падала температура в помещении. Эти самодельные печи были очень опасны в противопожарном отношении, бывали случаи, когда они даже взрывались. Так что за печкой надо было очень внимательно следить, чтобы не случилось беды.

Возникла новая, еще более серьезная проблема. Для этой печки нужно было много топлива, которого у нас, конечно, не было. Поначалу мы пытались собирать в окрестностях хворост, но поскольку этим занимались многие, результат был мизерным. Пришлось искать другие источники.

В одной из заколоченных комнат мы нашли остатки старого делопроизводства. Там было много завязанных шнурками папок с какими-то отчетами, толстых бухгалтерских книг, которые дружно отправились в печь.

Затем мы сожгли стеллажи, на которых это добро лежало. Постепенно начали выламывать доски из пола в коридоре. И все же основными поставщиками топлива для нас стали разрушенные дома.

Из подручных материалов соорудили так называемую коптилку – примитивный светильник, который представлял собой плоскую консервную банку, залитую маслом. Туда одним концом был погружен кусок бельевой веревки. Другой конец этой веревки, будучи подожженным, давал скудный свет, освещавший с наступлением темноты нашу бедную обитель. Этот светильник отчаянно коптил. Так что все стены нашей комнатки быстро почернели, да и сами мы ходили закопченные, как чертенята.

Но главная проблема была с продовольствием. Постоянно уменьшалась норма выдачи хлеба. В сентябре, вскоре после разгрома Бадаевских складов, норму выдачи хлеба уменьшили до 250 граммов в сутки на иждивенцев и детей.

Таким образом, на нашу семью в пять человек мы получали немногим больше буханки. На глазах быстро начало ухудшаться качество хлеба.

Правда, некоторое время еще выдавали в мизерных количествах мясо, масло, макароны.

Но очень скоро их выдавать перестали. Постепенно и норма выдачи хлеба на иждивенцев и детей стала уменьшаться и дошла до 125 граммов на человека. Кроме этого кусочка хлеба нам есть было нечего.

В Ленинграде начался голод

Начался голод. Степень его постоянно нарастала. Пожалуй, психологически в этом отношении самым трудным месяцем был сентябрь. До этого жизнь была еще относительно сносной. Кое-что мама приносила с рынка. А тут сразу все как отрезало.

Мы потом уже узнали из воспоминаний ленинградцев, что в это время еще работали коммерческие магазины, действовал черный рынок, где за деньги можно было достать продукты. Но дело в том, что у нас денег не было. И питались мы только тем, что получали по карточкам. Тут уже стало не до наблюдений за налетами. Постоянно хотелось есть. Мама внимательно следила за нами. Аккуратно делила между нами кусочки хлеба и то, что удавалось ей в данный день приготовить. Мы начали быстро худеть и слабеть. Каждый день начинался и заканчивался мыслями о еде, о том, где ее добыть. Этим же были заняты все окружающие нас люди.

Мать моя отличалась твердым характером. Она долго крепилась, не трогая запас крупы, который мы привезли из Шувалово, ведь весь этот запас состоял из нескольких килограммов. Но, как показали последующие события, эти несколько килограммов спасли всем нам жизнь. В начале октября, когда стало совсем плохо, мама собрала нас и сказала, что с этого дня она будет выдавать нам по блюдечку вареной крупы. Кашей это нельзя было назвать, так как жиров не было никаких. Правда, в госпитале маме удалось достать бутылочку рыбьего жира. Но, несмотря на голод, любителей поливать им кашу не нашлось. Поэтому глотали этот жир по чайной ложке в день.

Этой крупы нам хватило практически на месяц. Кашу мама давала нам во второй половине дня, когда удавалось достать топливо, разжечь печку и принести воды. После этого шел процесс варки каши, за которым мы жадно наблюдали. Затем наступал самый волнующий момент, когда мама раскладывала нам кашу по блюдечкам. Мы ее жадно поглощали, а затем тщательно вылизывали блюдца языком. Конечно, чувство насыщения от такого количества еды не наступало, но мы перестали так быстро терять силы.

Меня постоянно преследовала мысль: что же будет с нами, когда крупа закончится? Единственная надежда была на отца, что он придет и каким-то образом нас спасет. Мать по-прежнему почти каждый день ходила в Смольный, в штаб фронта, узнавать, нет ли вестей об отце. Но вестей не было.

Тут еще одна проблема свалилась на мою голову – у матери подходил срок родов. В нашей семье было четверо детей, и я уже примерно представлял, как это происходит. Сначала у матери растет живот, потом она отправляется в больницу, а вскоре возвращается с очередным братиком. Но до сих пор меня это не касалось. Всем занимался отец. На этот раз я со страхом смотрел, как увеличивается живот у матери, и не представлял себе, как это будет происходить в условиях, в которых мы сейчас существовали.

Однажды мама посадила меня рядом с собой и начала разговор, как говорят – с глазу на глаз:

– Хотя по возрасту тебе еще рано знать обо всем этом, – сказала мама, – но обстановка такая, что я вынуждена об этом говорить. Так вот, скоро у вас будет новый братик. Для того, чтобы он появился, мне надо попасть в больницу. Поэтому, как только мне станет плохо и я тебе скажу об этом, ты сразу беги к дежурному по госпиталю и передай ему эту записку. Записка будет лежать вот здесь, на столе. А сейчас пойдем в госпиталь и я покажу тебе, как найти дежурного.

Мы отправились в госпиталь. Там мать договорилась, что, получив от меня записку, дежурный окажет нам необходимую помощь.

Обстановка между тем продолжала ухудшаться. Голод и холод терзали нас уже в полную силу. Мы укутывались во все, что было в доме, и в таком виде находились и днем, и ночью. Наша мама прикладывала все возможные усилия, чтобы как-то приодеть нас. Она нигде не училась шить, но сейчас постоянно этим занималась. Из военной формы отца она постепенно сшила нам различную зимнюю одежду. Для меня она изготовила из отцовской шинели зимнее пальто на вате, правда, без воротника.

Я спасался в нем от стужи на улице и укрывался им дома ночью. На голове я носил отцовский военный шлем с остроконечным шишаком и большой звездой впереди. Когда стало совсем холодно, мама достала где-то для меня шапку-ушанку. Примерно столь же живописно были постепенно приодеты мои младшие братья.

Если у коренных ленинградцев в квартирах хотя бы были одеяла, подушки, мебель, то у нас практически ничего не было. Поначалу, когда мы только приехали в Ленинград, у нас не было вообще никакой мебели и мы все спали на полу. Укрыться тоже было нечем.

Пока было тепло, большую часть времени проводили на улице, дома только ночевали. С наступлением холодов маме удалось выпросить в госпитале три железные кровати, а также несколько ватных матрацев и каких-то старых то ли одеял, то ли попон, которыми когда-то военные, видимо, укрывали лошадей.

Эти приобретения помогли нам облегчить «вход в холода». Когда пришла зима, комната, при всей ее убогости, стала нашим основным жизненным рубежом. Кровати составили рядом, настелили матрацы, подушки. Ложились вместе поперек кроватей, благо все были маленькие. Накрывались также сообща, согревая друг друга. Так мы старались решать проблему сохранения тепла. На дверь коридора прибили скобы, между которыми устанавливали на ночь брусок, хоть и слабенькую, но все же защиту от возможных грабителей или бандитов.

Ко всему прочему, с наступлением холодов почти прекратилось получение информации. У нас не было ни радио, ни газет. Скудные сведения получали от военных или в очередях за хлебом.

Маме становилось все хуже и хуже. Она была уже не в состоянии ни ходить в город за хлебом, ни искать топливо для печки. Эти миссии были возложены на меня.

Проблема состояла в том, что надо было «как зеницу ока» беречь продовольственные карточки. Их утеря была равносильна голодной смерти. Среди людей ходило много разных жутких историй о том, как кто-то потерял продовольственные карточки, или их украли, и к чему это привело.

У нас в семье долгие годы после войны хранилась одна продовольственная карточка, поэтому я хорошо помню ее вид.

Она представляла собой листок цветной бумаги, расчерченный на квадратики. В каждом квадратике было напечатано слово «хлеб» и сокращенно указано число, месяц и год. Каждый раз при получении пайка вырезался соответствующий квадратик. Примерно также выглядели карточки на другие продукты.

Кстати, в очередях приходилось слышать самые фантастические слухи. Однажды один старичок на полном серьезе утверждал, что на выручку Ленинграду идет конная армия Буденного и скоро нашим бедствиям конец. Видимо, так хотелось верить в это, что я, придя домой, радостно сообщил эту новость своему семейству.

Поздней осенью в городе начали много говорить о разгуле бандитизма и преступности. В очередях постоянно рассуждали о каких-то конкретных фактах убийств, грабежей и тому подобных вещах. Хотя у нас нечего было грабить, но ведь мы жили в изолированном маленьком домике, дверь которого была абсолютно ветхой, а кто их, бандитов, разберет, что у них на уме. Так что каждую ночь мы трепетали не только от холода, но и от страха.

Через некоторое время немцы прекратили воздушные налеты, но зато регулярно начали вести обстрел города из крупнокалиберных орудий. Эти обстрелы стали постоянными спутниками нашей жизни.

Уже после войны я узнал, что фашисты постепенно создали вокруг Ленинграда довольно крупную группировку орудий большой и особо большой мощности. Там были немецкие орудия калибром до 600 миллиметров, чехословацкие гаубицы калибром 420 миллиметров. После окончательного снятия блокады Ленинграда, уже в 1944 году, немцы не сумели вывезти значительную часть этих орудий, и они попали как трофеи в руки советских воинов. Многие из них были выставлены на обозрение, если память не подводит, на Дворцовой площади. После возвращения из эвакуации я там, естественно, побывал. Увидел эти чудовищные сооружения, которыми нас пытались сломить и уничтожить. Рядом с орудиями были выложены их снаряды. Вес самых тяжелых доходил до 1000 килограммов. Пушки имели дальность действия, которая позволяла им простреливать весь город.

Возвращение отца – наша надежда на спасение

Мама никогда ранее не имела дел с картами, а тут вдруг начала почти ежедневно гадать. Главным желанием этих гаданий было узнать, когда вернется отец. Она по-прежнему ходила в Смольный, но там ничего об отце не могли сказать. В наших душах пропадала последняя слабая надежда. Невольно приходила в голову мысль о том, что он или погиб, или попал в плен. От этой мысли становилось жутко. Мы уже ясно понимали, что в этом случае нашу семью ждет неизбежная смерть.

Но, видимо, судьбою не было предназначено нам погибнуть в то страшное время. На всю жизнь запечатлелась у меня в памяти такая картина. Первые числа октября. Вечер, темно, очень холодно. Все сидим вокруг какого-то ящика, который заменяет нам стол. Одеты в немыслимые хламиды, завернуты в одеяла и попоны. На столе коптилка, ее колеблющийся свет освещает карты, которые в очередной раз раскладывает мама. Она опять гадает на отца. Мы молча наблюдаем.

Вдруг она подняла глаза от карт, загадочно улыбнулась и с каким-то особенным чувством сказала:

– Ребята! Ваш папа жив. Он завтра приедет к нам!

Мы, конечно, не поверили, настолько это было невероятно. Утром мама чувствовала себя очень плохо, но все же собралась и вновь отправилась в Смольный, наказав мне никому не открывать.

Примерно через час после ее ухода вдруг раздался сильный стук в дверь. До сих пор помню, как у меня бешено заколотилось сердце, то ли от страха, то ли от предчувствия. Помня наказ матери, подошел к двери и дрожащим голосом произнес:

– Кто там?

И в ответ услышал отцовский голос:

– Боря, открой!

Почти в полуобморочном состоянии я открыл дверь и в комнату вошел отец. Сильно исхудавший, в черном танкистском комбинезоне. Мы облепили его со всех сторон, обнимаем, целуем. Все рыдаем. У него на глазах тоже слезы. По-детски наивно допытываемся:

– Почему не писал писем? Почему так долго не приезжал?

Он ответил коротко:

– Попал в окружение, выбрался, и теперь вот вернулся к вам.

Вскоре пришла мама и начался такой потоп слез, объятий, воплей, который невозможно передать словами.

Отец внимательно рассмотрел наше жилище, расспросил, как мы живем, чем питаемся. Чувствовалось, что все увиденное его очень расстроило. Очевидно, он даже не мог себе представить, в каких нечеловеческих условиях существует его семья.

Мама предложила сварить ему немного каши, но он отказался, сославшись на то, что поест в части. Рассказал, что после возвращения из окружения определен во фронтовой резерв. Теперь будет ждать назначения на должность. Отец пробыл у нас совсем недолго, сказал, что должен вернуться в часть.

Никаких продуктов он нам не принес. Помнится, что у него с собой был только пистолет.

Жуткая неделя без матери

С приходом отца мы воспряли духом. 13 октября 1941 года мама родила девочку. Назвали ее Ларисой. К счастью, это случилось тогда, когда отец находился в фронтовом резерве. За два дня до родов отцу удалось определить маму в госпиталь. После родов она находилась там еще несколько дней. И целую неделю мы, дети, жили совсем одни. Эти дни, проведенные без мамы, запомнились мне как самые жуткие за все время блокады.

В самом деле, даже в мирное время трудно представить, чтобы в нетопленном помещении, без света, без еды и воды, совершенно одни оставались четверо беззащитных маленьких детишек. А ведь шла война, со всеми ее ужасами.

В эти дни на меня свалилась вся тяжесть выживания нашего малолетнего сообщества. По утрам – неблизкая дорога в магазин, отоваривание карточек, так тогда называли процесс получения продуктов.

Придя домой, я вместо мамы должен был разделить хлеб на кусочки, накормить голодные рты. Ближе к вечеру – растопить печь, чтобы ночью все не замерзли во сне. Хорошо еще, что перед тем, как отправить маму рожать, отец вместе с товарищем принесли две вязанки дров. Эти дрова здорово выручили меня в те дни, избавив от поиска топлива.

Самое ужасное наступало ночью. В кромешной тьме мы все вместе лежали и дрожали, прислушиваясь к звукам во дворе. Я хорошо понимал, что мы, беззащитные дети, легко могли стать объектом любого преступления или надругательства.

До сих пор с содроганием вспоминаю случай, который произошел именно в эти дни. На третьи сутки нашего существования без мамы, ближе к вечеру, я, как обычно, протопил печь. Собрались ложиться спать. Я укрепил дверь в коридоре перекладинами, погасил коптилку. Как всегда, прижавшись друг к другу, мы легли на постель. Я, по привычке, рассказал своим маленьким братьям какую-то байку и незаметно уснул.

Проснулись все сразу от звуков выстрелов рядом с домом. Затем к выстрелам присоединились громкие крики. Малыши от страха дружно разревелись. Я сам тоже очень испугался. Но ответственность – великая вещь, поэтому, стараясь не поддаваться общей панике, напряженно прислушивался к происходящему.

Через некоторое время все вроде бы утихло. Я уже начал успокаиваться, как вдруг раздался громкий стук в дверь и резкий окрик:

– Откройте!

Сердце мое упало в пятки. Братья начали реветь с новой силой. Стуки и требования открыть двери усилились, я разобрал слово «патруль». Накинув пальто, подошел к двери:

– Кто там?

– Патруль. Открывайте немедленно.

Пришлось послушаться. В коридор вошли трое вооруженных автоматами людей в полушубках. Прямо мне в лицо направили свет электрического фонаря. Один из них, видимо, старший, удивленно разглядывая меня, спросил:

– Ты что тут делаешь?

На мой ответ:

– Мы тут живем, – военный также недоверчиво продолжил:

– Ну, показывай.

Вместе вошли в комнату. Малыши замерли на своих кроватях, спрятались под одеяла и попоны. Военные осветили фонарями все углы нашего убогого жилища, и, посмотрев друг на друга, спросили:

– Вы что тут, совсем одни? Где же ваши родители?

– Отец воюет, а мама в роддоме.

– Ребята, вы нас извините, напугались, наверное, но мы здесь ищем дезертиров и бандитов, – сказал старший патрульный. – Сейчас такое жуткое время, что вам нельзя оставаться одним в доме.

Стоящий рядом с ним продолжил:

– Надо этих детей отправить в детдом, они одни здесь пропадут.

Старший подумал и, обращаясь ко мне, высказал свое решение:

– Да, пожалуй, мы отправим вас в детский дом. Сейчас вызовем машину и вас отвезут куда надо.

Я стал просить их не делать этого, объяснять, что мама скоро придет, да и папа нам обещал, что постарается навестить. А если нас увезут, мама и папа нас потеряют и никогда не найдут. Братья поддержали меня громким ревом.

Посовещавшись между собой и посоветовав нам покрепче закрыть дверь и никому ее не открывать, военные вскоре ушли, а мы от пережитого страха и возбуждения еще долго не могли уснуть.

Жизнь в голоде и холоде с новорожденной сестрой

Когда, наконец, вернулась из госпиталя мама, обстановка в нашей комнатушке еще более усложнилась. Началась целая эпопея с устройством постели для новорожденной Ларисы. Еще до родов мама у кого-то выпросила старую детскую коляску, но она не умещалась в нашей комнатушке. Пришлось эту коляску разбирать и приспосабливать в качестве лежанки рядом с кроватью, на которой спала мама. В холодной комнате новорожденную нужно было хорошо укутывать и при этом постоянно следить, чтобы она не задохнулась под одеялом. Каждый раз, когда приходилось ее пеленать и подмывать, вынуждены были подтапливать печь, чтобы в комнате хоть немного потеплело.

В общих чертах я хочу описать, как нам жилось в это страшное время.

Итак, мы располагали комнаткой не более 20 квадратных метров. После рождения Ларисы на одного человека приходилось 3 квадратных метра жилья. В комнате было одно окно и одна дверь, которая выходила в небольшой коридор. С одной его стороны была дверь на улицу, с другой – в туалет. С наступлением холодов туалет замерз и перестал функционировать. В коридоре имелось также окно, через которое любому можно было легко проникнуть в наше жилище.

В комнате стояли три железные узкие солдатские кровати. Были еще самодельное подобие стола, две скамейки, две табуретки, одна тумбочка и уже упомянутая печка. С рождением Ларисы для нее из старой детской коляски соорудили лежанку. Около печки прямо на полу стояли кастрюли, сковородки и прочая посуда. Рядом с ними в углу складывали топливо, когда его удавалось найти. Вот, пожалуй, и все убранство нашего жилища.

Готовясь к зиме, мы утеплили дверь куском войлока, замазали стекла в окне замазкой.

Условия нашей жизни можно было вполне оценить как первобытные. По мере усиления холодов мы спали на сдвинутых кроватях, тесно прижавшись друг к другу.

Сверху укрывались одеялами, а потом еще старыми попонами. Когда наступили морозы, спать стали не раздеваясь, в шапках. Только таким образом удавалось как-то не замерзнуть, поскольку к утру температура в комнате приближалась к уличной.

По мере усиления холодов печку приходилось протапливать несколько раз в день. Для этого нужно было выйти в мороз на улицу, найти где-то дощечки, палки, притащить их домой. Минут десять уходило на растопку. По мере разогревания печи температура в комнате постепенно повышалась. Одновременно на печке грели воду для умывания и приготовления какой-то еды. Почувствовав тепло, из своих убежищ с кроватей начинали сползать малыши. Затем следовал процесс умывания. Честно признаться, в пик голода и холода умывались далеко не каждый день. Когда полегчало, мыть лицо и руки над тазиком старались ежедневно, а впоследствии, когда разжились топливом, то раз в две недели мама устраивала нам банные дни. Печку продолжали топить, пока хватало топлива.

Это невыносимое состояние в плену холода и голода в течение дня кажется мучительно долгим. Все отчаянно ждем вечера, когда вновь затапливается печь и можно будет хоть ненадолго согреться. После того, как в комнате потеплеет, собираемся за столом. Как сейчас вижу – вся наша семейка сидит вокруг печки, замерзшие детские ручки тянутся к ее теплым бокам. Если топлива мало, печка быстро гаснет, в комнате сразу становится холодно и все опять лезут под одеяла.

Эта картина достойна кисти художника. Представьте себе – кромешная темнота. Лишь на столе в плошечке чадит кусочек промасленной веревки – так называемая коптилка. В центре стола сидит худенькая изможденная женщина с младенцем на руках, вокруг нее четверо чумазых малышей, завернутых в немыслимые хламиды. Мама кормит нас «ужином»: разливает каждому по кружке горячего кипятка, приложив к нему крошечный кусочек хлеба.

Затем, чтобы как-то развеселить нас, отвлечь от ужасной действительности, мама читает «Конька Горбунка», единственную книжку, которая у нас была, и рассказывает сказки, причем изображает действие в лицах. Обязательно кто-нибудь из нас заводит разговор о различных вкусных продуктах, которые ели до войны. Помню, что почти физическую боль доставляло воспоминание о том, как, встречая Новый год перед самой войной, наряжали елку и бросались друг в друга конфетами и пряниками, которые на нее развешивали. Иногда предавались различным мечтам на предмет того, какое будет счастье, если вдруг случайно найдем что-либо съестное, как его разделим на всех и съедим.

Нередко такие посиделки проходили под звуки артиллерийской канонады. Но к этому уже настолько привыкли, да и до такой степени физически ослабли, что в бомбоубежище ходить перестали, только прислушивались, где взорвался снаряд. Перед отходом ко сну, если оставалось топливо, вновь подтапливали печку, чтобы теплее было спать. А если топлива не было – так и ложились на свои ледяные лежанки, тесно прижавшись друг к другу. В комнате быстро наступала морозная тьма.

От холода мы пытались спастись, лежа на ватных матрацах, положенных в два слоя. Ложились в постель одетыми, обутыми и в шапках. Укрывались солдатскими одеялами. Обычно с одного края спал я, с другого Володя. Младшие Вася и Гена лежали в середине. В особенно лютые морозы мама натягивала на нас еще тяжелые конские попоны. При свете дня хорошо были видны струйки пара, выходящие изо ртов.

Даже зажечь свет часто представляло собой большую проблему. Очень быстро у нас закончились спички и их невозможно было нигде достать. Мне приходилось, как первобытному человеку, с помощью куска камня и какого-то старого напильника высекать искры и поджигать таким путем кусок ваты, вымоченной в керосине.

Большой проблемой было ночью сходить в туалет. Из-за этого старались на ночь меньше пить. Поскольку туалета как такового не было, он давно замерз и не функционировал, рядом с постелью ставили тазик. При нужде нужно было вылезти из спальной конструкции, в абсолютной темноте найти этот тазик, сделать свое дело и опять забраться в постель. Естественно, что главные проблемы были с младшими братьями. Гена при нужде начинал плакать и звать маму. Приходилось совместными усилиями извлекать его из постели, теряя жалкие остатки тепла.

Из впечатлений той поры очень негативную память оставили о себе крысы. Их было много везде. Людская молва утверждала, что крысы едят трупы погибших от голода людей. Возможно, так оно и было. Мне часто приходилось их видеть то на улицах, то среди развалин. Я сталкивался с ними ежедневно. Поскольку, ввиду отсутствия воды, туалет в нашем доме не работал, он по существу превратился в склад замерзших экскрементов, то содержимое тазика, который мы ставили на ночь в комнате, я должен был утром слить в этот «туалет». Вот там-то я и встречал крыс. Они были отвратительные, жирные и казались мне огромными. Они абсолютно не реагировали на мое появление. Мне приходилось колотить палкой по ведру, чтобы заставить их убраться прочь. В конце концов, они очень неохотно исчезали. На всю последующую жизнь я сохранил отвращение и даже страх по отношению к этим созданиям.

Такое длительное существование в абсолютной тьме, голоде и холоде сегодня кажется просто немыслимым даже мне, все это перенесшему. А другим это представить себе невозможно.

Я стараюсь помочь маме спасти семью

Голод и холод нас просто уже добивали. Отец ничем не мог помочь. Крупа заканчивалась. Начались жестокие морозы. Мама после родов долгое время была очень слаба, болела, от голода у нее временами пропадало молоко, сестричка постоянно плакала. Мама вообще не могла выходить из дома на мороз. Сложилось так, что я был вынужден спасать всю семью. На меня навалилась такая бездна обязанностей, что трудно поверить, как это все мог выполнять девятилетний, измученный голодом ребенок.

Попробую вкратце описать, чем я вынужден был заниматься ежедневно.

Итак, наступает утро. В комнате дикий холод. Температура мало чем отличается от уличной. Единственное окно в сплошной темноте выделяется мутным пятном на стене. Все семейство лежит скрючившись, укрывшись с головами чем попало. Мама стонет, новорожденная сестра плачет.

Надеяться не на кого. Надо вставать. Поскольку вода в ведре за ночь замерзла, умыться нечем.

Первым делом беру огромный кухонный нож и начинаю скалывать с оконных стекол лед. За ночь он нарастал таким большим слоем, что, будучи сколотым, заполнял целый таз. Не делать этого было нельзя, потому что, когда затапливали печку, он начинал быстро таять и стекать с окна в комнату, образуя лужи. К тому же лед на окне создавал в комнате даже днем обстановку глубоких сумерек.

Затем, пошатываясь от голода, взяв санки и топорик, иду на поиски топлива. Иногда беру себе в помощь семилетнего брата Володю, если он в состоянии встать с кровати. Начинаем поиски в окрестностях. Рядом в утренних сумерках бродят такие же как мы, голодные и тощие искатели дровишек. Ищем разрушенный снарядом дом. Если такой находится, принимаемся выламывать дощечки и прочие деревянные предметы, которые могут гореть. Часто в поисках топлива приходится бродить на жестоком морозе очень долго. Возвращаться домой без него было нельзя, ибо топливо, как и хлеб, в эти дни означало – жизнь. Найдя какое-то количество способного гореть материала, возвращаемся домой, и я затапливаю буржуйку. Через несколько минут в комнате теплеет, на печке в чайнике закипает вода и малышня начинает вылезать из своих убежищ.

Блокадный хлеб

Но это только начало моих дневных обязанностей. Мама вручает мне продовольственные карточки, и после ее длительного инструктажа, попив теплой водички, я отправляюсь в магазин за хлебом. Магазин расположен довольно далеко. Бреду по нерасчищенным улицам, преодолевая наметенные за ночь сугробы, сжавшись на пронизывающем ледяном ветру. Даже в лучшем случае, если повезет, домой с хлебом возвращаюсь не ранее, чем через час.

А нередко бывало и так, что приду в магазин, а он закрыт, хотя по времени уже должен работать. Или наоборот, магазин открыт, а хлеб еще не привезли. В обоих случаях надо ждать, стоя на холоде в очереди. Очередь безрадостная, преимущественно глубокие старики и старухи, а также подростки и такие, как я, дети. Все сильно истощены. Одеты, скорее закутаны, в самые немыслимые одежды. Возможно, те, у кого и были приличные вещи, не одевали их из-за страха быть ограбленными. Грабежей и разбоев боялись все.

В ожидании хлеба в очереди идет неспешный разговор о продуктах, грабежах, насилиях и, конечно, о делах на фронте. Помнится, как поразил меня своим рассказом один старик. Он ярко живописал о какой-то банде, которая наладила производство мяса из трупов убитых и умерших людей, а свою продукцию эти бандиты реализуют на черном рынке. Якобы эта же банда с той же целью похищает детей. Меня этот рассказ очень сильно напугал, и я потом старался изо всех сил как можно быстрее идти по улице домой, прижимая к себе полученный в магазине кусок хлеба.

Впоследствии подобные рассказы приходилось слышать не раз. Люди в них верили, хотя я до сих пор не знаю, насколько они были правдивы.

Очереди запомнились еще одним обстоятельством. Многие люди приходили к магазину, занимали очередь и исчезали неизвестно куда, видимо греться по разным углам. Поэтому нередко бывало, что приходишь, очередь совсем маленькая. Но как только привозят хлеб, словно из-под земли возникает множество людей и очередь словно разбухает. Наконец, хлеб получен. Надо представить себе этот хлеб. Он черного цвета, скорее похожий на кусок слипшейся глины. Даже когда продавщица тщательно нарезала его на кусочки, ни одна крошка из него не падала. Он был практически несъедобный. Уже после войны я узнал, что этот блокадный хлеб лишь частично состоял из ржаной муки, а остальное – это были примеси из овса, льняного жмыха, солода, отрубей, сои и целлюлозы. Об этом хлебе сегодня страшно даже вспоминать. Но при всем этом он помог ленинградцам выстоять, спасти много жизней. На всю нашу семью из шести человек, вместе с новорожденной сестричкой, его выдавалось 750 граммов. Может, нескромно об этом говорить, но ни единого раза я не ущипнул даже малюсенького кусочка от этой жалкой пайки.

Вся семья с нетерпением ждала моего возвращения из магазина. Мама приступала к процедуре распределения хлеба. Мы все жадно наблюдали. Она медленно и тщательно разрезала принесенный мною кусок, после чего выдавала каждому из нас положенный кусочек и кружку кипятка.

Как мы ели этот хлеб – целый психологический сюжет. Только он уж очень трагичен. До сих пор помню, что каждый ел свой кусочек хлеба по-своему. Я лично был не в состоянии удержаться и проглатывал хлеб практически сразу. А затем только пил горячую воду. Самый младший, Гена, отщипывал по малюсенькому кусочку и запивал его глотком воды. Но после этой еды все в равной степени оставались такими же голодными, как и были до нее, только булькала в желудке горячая вода.

Временами мне казалось, что после приема этого пайка голод, напротив, обострялся и желание взять что-нибудь в рот становилось просто нестерпимым. Несомненно, что такой длительный жестокий голод – это сильнейший удар не только по физическому состоянию организма, но и по психике человека, особенно ребенка. Ведь ребенок не может доводами разума убедить организм в необходимости терпеть.

Невская вода

Очень нелегкой моей обязанностью было обеспечение семейства водой. Питьевая вода была только в Неве, больше нигде ее не было. От нашего дома до Невы около километра. С наступлением холодов дороги и тротуары были завалены снегом и не расчищались. Приходилось двигаться по протоптанным людьми тропинкам.

На улицах не было никакого освещения, они были малолюдны, а местами совершенно безлюдны. Поскольку зимой сумерки в Ленинграде наступают рано, то, понятное дело, за водой надо было ходить только днем.

Я старался по возможности ходить за водой через день. Но так как кипяток помогал нам спасаться от холода, то вода расходовалась быстро и приходилось ходить на Неву практически ежедневно.

Опять брал санки, закреплял на них с помощью веревок ведро и тащился к Неве, переходя при этом несколько улиц. Кстати, закрепление ведра на санках также было не простой задачей. На самом верху ведра пришлось пробить дырки, через которые нужно было просовывать веревки и с их помощью привязывать ведро к санкам. Может быть, в других условиях это дело ерундовое, но при отсутствии инструмента для девятилетнего ребенка задача прикрепления ведра к санкам становилась целой проблемой. Чтобы как можно меньше воды выплескалось из ведра на обратной дороге, мама вырезала из клеенки круг, которым мне нужно было замерзшими руками закрыть полное ведро сверху и потом затянуть его резинкой.

И вот я доходил до улицы Салтыкова-Щедрина, шел дальше вдоль ограды Таврического сада по Потемкинской улице, пересекал набережную и подходил к Неве. В реке была прорублена довольно большая прорубь, из которой люди брали воду. У проруби обычно собиралось несколько человек. Первое время кто-нибудь из взрослых помогал вытащить из проруби ведро с водой, потому что самому мне это было не под силу. Но потом люди ослабли, помогали уже крайне редко, и я стал приносить с собой ковшик. Садился перед прорубью на коленках и черпал этим ковшиком воду, наполняя ведро. Затем закоченелыми руками обвязывал ведро клеенкой.

А потом начиналось самое трудное. Дело в том, что от набережной к Неве вели вниз 14 довольно крутых ступенек, затем – небольшая площадка, от которой до воды еще 3 ступеньки. Все эти ступеньки были засыпаны снегом, а от того, что на них постоянно выливалась вода, они заледенели и представляли собой скользкую, очень сложную для меня высоту. На эту высоту мне нужно было втащить ведро с водой, стоящее на санках.

И вот я, собрав все свои силенки, тащу вверх санки с закрепленным на них ведром воды и черпаком. Стараюсь двигаться как можно медленнее и осторожнее, но на заледенелых скользких ступеньках санки раскачиваются, драгоценная вода выплескивается. Нередко случается, что у меня не хватает сил удержать санки на этом льду, они переворачиваются и летят вниз, вся вода выливается, а я, плача от обиды, возвращаюсь обратно к реке и начинаю весь процесс сначала. В обстановке постоянных разговоров о различного рода насилиях, особенно над детьми, моя душа постоянно была наполнена страхом. Возможно, молва и преувеличивала эти случаи насилия, но в то время страх держал мою беззащитную детскую душу в постоянном напряжении. Любой редкий прохожий казался потенциальным насильником или бандитом, который может меня покалечить или убить.

Однажды в декабре 1941 года, набрав воды, я двинулся в обратный путь. Втащив санки на набережную, вдруг увидел перед собой лежащего на снегу человека. Когда я подошел к нему, он уже был мертв. Это был, на мой тогдашний взгляд, весьма пожилой мужчина. Ссохшееся лицо, заострившийся нос. Он тоже тащил из Невы воду, и, видимо, его сердце не выдержало подъема на набережную. Я ничем не мог помочь ему, тем не менее, картина его страшной смерти потрясла меня.

Это был первый мертвый человек, увиденный мной на улицах города. Впоследствии такие картины перестали быть редкостью.

На ставших практически безлюдными улицах часто встречались лишь люди, которые везли на санках гробы или просто завернутые в тряпье трупы. В общем, в городе наступила совершенно жуткая обстановка.

Как-то, набрав как всегда, в Неве воды, я тащил домой свои санки с ведром. Только что выпал снег и идти было очень трудно. Вокруг не было ни единой души. Преодолев примерно половину пути, я остановился и присел на санки, чтобы немного отдохнуть. И вдруг невдалеке, непонятно откуда, возник человек, который направлялся ко мне. Мое сердце замерло от ужаса. Я просто примерз к санкам, не в состоянии шевельнуться.

Незнакомец приближался. И только когда он подошел совсем близко, я увидел на нем военную форму и немного успокоился. Подойдя ко мне вплотную, военный с любопытством уставился на меня. Потом начал быстро расспрашивать, сколько мне лет, что везу, где отец, мать?

Я, продолжая сидеть на санках с ведром, тихо отвечал ему. Он присел на корточки рядом со мной и начал рассказывать, что воюет на фронте и что ему удалось навестить в городе мать. А сейчас он возвращается на фронт, бить фашистов. Огорченно сказал, что видит, какой я голодный, но дать ему мне нечего. Предложил помочь подвезти воду. Но я отказался, понимая, что ему предстоит более дальняя дорога, чем мне. Тогда военный погладил меня по голове и сказал:

– Держись, сынок. Всем надо выстоять, и нам на фронте, и вам здесь.

Вот такой был короткий разговор, а запал в память на всю жизнь.

Когда, наконец, мама немного окрепла после родов, она старалась ходить за водой сама, оставляя меня за няньку. Возможно, в моем изложении сегодня все это выгладит простым, доступным и будничным. Но если вникнуть поглубже, то даже разум отказывается понимать тогдашнюю реальность нашей жизни. Однако память упрямая вещь, она все равно возвращается к тем дням и событиям.

Карл Клаузевитц повлиял на выбор моего жизненного пути

Как ни странно, но в то тяжелое время было одно обстоятельство, на первый взгляд незначительное, но тем не менее, во многом определившее в последующем мои жизненные наклонности и, возможно, даже судьбу. Дело в том, что, покидая свою квартиру в поселке Шувалово и не имея возможности взять с собой много вещей, мы захватили всего две книжки: «Конек-Горбунок» Ершова и трактат «О войне». Первая книга всем известна. Вторая – изданный до войны издательством Наркомата обороны классический труд по философии войны.

Принадлежал он перу немецкого военного теоретика Карла Клаузевитца. «Конька-Горбунка» мама постоянно читала малышам. А поскольку у меня выбора не было, то вечерами, при свете коптилки, чтобы отвлечься от мук голода, я углублялся в рассуждения Клаузевитца о характере и особенностях войны как таковой, о требованиях, которые воинский труд и война в целом предъявляют к человеку, в описание различных сражений.

По-видимому, из-за экстремальности ситуации я очень хорошо запомнил основные постулаты этого трактата.

В этом был какой-то мистический знак. В самом деле – мы находимся под жестокими ударами немцев и в тоже время я постигаю мудрость жизни от военного немецкого писателя. Впрочем, возможно, это было просто совпадением жизненных обстоятельств. Но от этого чтения у меня на всю жизнь остался интерес к изучению военной и исторической литературы, что, несомненно, повлияло на выбор моего жизненного пути.

Из последних сил боремся за выживание

После недолгого пребывания в резерве в первых числах ноября отца направили для прохождения службы в район Ладожского озера, точнее, в часть, занимавшуюся обслуживанием «Дороги жизни», как эту трассу начали называть в те дни. Это назначение отца давало надежду на спасение, хотя мы не сразу это поняли. В тот период мы оказались в положении, в котором находилось большинство ленинградцев. Запасы крупы были съедены до зернышка. Нашей дневной нормой еды остался лишь малюсенький черный кусочек подобия хлеба. У мамы, правда, молоко совсем не пропало, что само по себе было удивительным, но его стало так мало, что сестричка постоянно плакала.

Нами постепенно овладело уже даже не отчаяние, а скорее какое-то полное равнодушие и обреченность. Мы вновь начали быстро терять вес и ослабли окончательно. Все труднее мне было вставать утром с постели для выполнения своих обязанностей. Братишки стали впадать в ступор: апатию, безразличие, нежелание что-либо делать.

В отчаянии мама однажды даже пыталась сварить свою старую овчинную безрукавку. Правда, сколько мы ее ни варили, съедобной она не стала. Очень хорошо запомнилось, как мы неожиданно нашли под кроватью кусочек жмыха, случайно закатившегося туда еще в лучшие времена, как его делили, ели и наслаждались.

Мои братья мало того, что были сильно истощены, но к этому времени стали очень бледными. Всю осень и зиму они просидели в помещении. Да еще в каком – в промозглом, без кислорода, в копоти и гари! Мое состоянии было несколько иным, ибо я вынужденно находился в постоянном движении, таская из Невы воду, собирая топливо для печки, ежедневно выстаивая на морозе очереди за хлебом. Поэтому хотя я, как и братья, был худ и очень истощен, но сохранил подвижность и запас оптимизма. Уже впоследствии, вспоминая эти времена, я часто в самых трудных ситуациях искал и находил спасение в движении.

Маму, да и меня вместе с ней, больше всего беспокоило состояние моих братьев Володи и Гены. Они как-то особенно тяжело переносили голод. До слез больно было видеть и слышать, как маленький, двухлетний, почти прозрачный от худобы Гена обнимал мамины ноги и жалобно просил дать ему что-нибудь покушать. Представляю, какие нравственные муки испытывала при этом наша мама. Но что она могла сделать? Возможно, не случайно к этим моим бедным братишкам после войны прицепились тяжелые болезни и они оба очень рано ушли из жизни.

И вот в такой обстановке, в начале декабря, вечером, вдруг приехал на «полуторке» (это была такая легкая грузовая машина) отец. После приветствий и объятий он выставил на стол солдатский вещмешок, в котором было немного подмерзшей картошки, несколько зеленых помидоров, небольшой пакетик с крупой, а также папиросы «Беломор-канал». Даже не присев, он попрощался с нами и быстро уехал. Мы смотрели на эту еду, как на мираж. Мы все были уже настолько обессилены, что в тот день не смогли даже выйти на улицу, чтобы найти топливо для печки. Сварить картошку нам оказалось не на чем. Пришлось терпеть до утра.

На следующий день, чуть рассвело, я побрел на поиски топлива. К этому времени найти дрова в Ленинграде было очень непросто, потому что от них, как и от хлеба, зависело, переживешь ли эту ночь, не замерзнешь ли в ледяном помещении. Но все же мои отчаянные поиски увенчались небольшим успехом, и через несколько часов каждый из нас получил по две вареные картофелины и по одному зеленому помидору. Помню, как обжигаясь и наслаждаясь, мы ели эти подмерзшие картофелины вместе со шкуркой, закусывая давно забытыми помидоринками. Малейшие детали этой трапезы запомнились нам на всю жизнь.

Поскольку задача добычи топлива становилась все более трудной, мама решила попробовать обменять на дрова привезенные отцом папиросы. Табак и изделия из него в блокадном Ленинграде были своеобразной валютой. Офицерам на фронте выдавали папиросы на паек. Отец, на наше счастье, не курил, вот и привез в свой приезд к нам несколько пачек папирос. И мама решила попробовать совершить товарообмен.

На территории училища военные устроили дровяной склад. Дрова были сложены прямо у стены нашего дома. Их охранял вооруженный часовой, фигуру которого всегда можно было видеть в окно коридора. Задача состояла в том, чтобы организовать с этим часовым обмен табака на дрова. Дело это было противозаконным. Для часового оно могло вообще завершится судом военного трибунала. Но муки холода были столь нестерпимы, мы практически уже замерзали, что мама решилась на это.

И вот с наступлением полной темноты мы с мамой с трудом открыли окно. Видим невдалеке фигуру часового в тулупе. Услышав, что открывается окно, он настораживается. Мамаша моя тихо зовет его:

– Боец, боец, подойди поближе! (В то время солдат называли бойцами).

Часовой сначала на контакт не шел и требовал закрыть окно. Но, когда мама сообщила ему, что есть табачок, он заинтересовался. Начался торг. В конце концов, договорились – за пачку папирос он разрешил нам взять три полена дров. Попросил только не шуметь. Поленья были тяжелые, и он сам помог нам втащить их в коридор.

На следующий день мы с мамой потратили очень много сил, чтобы топором наколоть щепок от этих поленьев. Все это пришлось делать в коридоре, чтобы не привлекать постороннего внимания.

Но зато с помощью этих дров мы впервые за долгое время нагрели воды и искупали все семейство. Вообще с купанием было очень непросто. Летом и ранней осенью мы несколько раз ходили всей семьей в баню. А потом воды не стало, и это вообще стало большой проблемой. Обычно, растопив буржуйку и натаяв воды из снега, мама мыла нам по очереди головы и очень скупо, жалея воду, все тело. Конечно, мытье было, можно сказать, относительным, но как бы то ни было, никто из нас не заболел инфекционными заболеваниями. А на этот раз баня была как настоящая. Дров не жалели, буржуйку топили весь день, натаскали и растопили целую гору снега, и все помылись на славу.

Эта история имела продолжение. Спустя несколько дней после сделки с дровами, поздним вечером, мы вдруг услышали стук в окно, расположенное в коридоре. Мама и мы вслед за ней побежали, открыли окно. Видим, стоит часовой, но уже другой, и спрашивает:

– Есть ли у вас табачок?

Видимо, первый наш покупатель рассказал товарищу о покупке табака. Пришлось опять выносить пачку папирос и вновь затаскивать в комнату поленья. Мама, боясь возможного наказания, заверяла солдата, что это последняя пачка, больше у нее ничего нет. Но затем по просьбе солдат такой товарообмен проводился еще один или два раза, пока папиросы у нас действительно не закончились.

Когда отец навестил нас снова, мама рассказала ему об этой истории. Помню, что разразился большой скандал и ссора между родителями: какие кары ждут отца, если об этом станет известно соответствующим органам. Помню, что отец все время повторял:

– Неужели ты не понимаешь, что за такие вещи – трибунал! Трибунал! Зачем ты связалась с солдатами? Ведь можно же найти кого-то на улице, кто за табак притащит тебе дров! Еле его успокоили.

Из той поры помнится еще одна примечательная история, связанная с водой. Однажды, как обычно, я отправился с санками на поиски топлива. Искал разрушенные дома, но долго ничего не мог обнаружить.

Наконец, где-то в районе Литейного проспекта обнаружил разрушенный нежилой дом. Пришлось долго возиться, пока удалось топориком выломать несколько дощечек. Привязав их к санкам, отправился домой.

Приближаясь к своей улице, неожиданно увидел, что, нарастая все больше и больше, по всей ширине улице навстречу мне устремляется большой поток воды. От встречных людей узнал, что пока я выламывал доски на Литейном, очередной немецкий снаряд попал в большой жилой дом, расположенный недалеко от нас, наполовину разрушив его. Было много погибших и просто пострадавших. Но в тот момент больше всего меня поразило то, что уже несколько месяцев нигде не было ни капли воды, а тут из разрушенной водопроводной трубы хлестало так, что залило несколько улиц.

Мне пришлось добираться домой с большим трудом, каким-то окружным путем. Вода эта вскоре замерзла и наши окрестности стали напоминать каток.

Главный источник новостей – очередь за хлебом

От нашего дома до Литейного проспекта, где находился Дом офицеров и стояла газетная витрина, было около километра. По нерасчищенной, занесенной снегом дороге дойти до этой витрины для меня, ввиду развившейся слабости, было нелегким делом, поэтому ходил я туда только в особых случаях. В этой обстановке главным источником новостей для меня были очереди за хлебом. Насколько я помню с той поры, после чувства голода и холода с особой силой ощущалась жажда новостей.

Люди страстно ждали услышать хотя бы надежду на избавление от страданий или их облегчение. Больше всего интересовались положением на фронте, действиями союзников. Неизменно вызывали интерес и различные ужасы, связанные с убийствами, насилиями, грабежами.

Помню несколько историй из этого ряда. Однажды зимой 1941–1942 года я в очередной раз стоял в очереди в ожидании привоза хлеба. Было холодно, мела метель. Впереди меня оказалось человек 15–20. Сгорбленные, кое-как одетые фигуры, преимущественно старики, женщины, подростки. Я настроился на длительное замерзание. Через некоторое время слышу впереди какой-то разговор. Постепенно обнаруживаю, что один безрукий инвалид рассказывает что-то интересное, к нему уже подтягиваются люди. Подхожу ближе и я. Так я впервые услышал про «Катюшу» – самое прославленное оружие этой войны. По его словам, после удара «Катюш» на поле боя от фашистов не оставалось ничего живого. Помню, как мы все были воодушевлены этим сообщением.

В другой раз в этой же очереди я услышал рассказ о нашем новом танке, броню которого не берет ни один немецкий снаряд, ни одна немецкая пушка. И что этими танками готовятся прорвать блокаду.

Хорошо помню, как вернувшись домой, я радовал подобными сообщениями маму и братьев.

В очереди же я услышал сногсшибательную новость о нападении японцев на базу американского флота в Перл-Харборе.

Перед Великой Отечественной войной главным нашим противником считалась Япония. На Дальнем востоке с японцами происходили постоянные военные конфликты. Всем памятны были бои на озере Хасан, конфликт на реке Халхин-Гол. Там приходилось держать большую армию.

С началом войны все с тревогой ждали сообщений о нападении на нас японцев. Естественно, что нападение японцев на базу американского флота люди наши встретили с каким-то облегчением.

В надежде, что опасность японского нападения на нашу страну, по крайней мере, отодвинута. Вскоре стало известно, что Германия объявила войну США, появилась уверенность, что американцы станут помогать нам более активно. Примерно так рассуждали люди в очередях.

Очень много в очередях ходило всякого рода историй, связанных с темой еды. Однажды меня сильно впечатлило сообщение о том, что где-то якобы нашли громадный склад продовольствия, оставшийся еще со времен первой мировой войны, и теперь из его запасов будут выдавать консервы, как дополнение к пайке хлеба. Как и многие другие, подобные байки лопались, не успев родиться, уступая место другим.

Отчетливо помню, как сильно поразили мое воображение впервые услышанные рассказы о случаях каннибализма. Однажды в этой же очереди за хлебом пожилая женщина передавала такую леденящую кровь историю. Якобы в доме, в котором она живет, один инвалид убил жену и дочь. Питался их мясом, варил из него холодец, затем продавал его в обмен на табак. Всем соседям объяснил, что жена и дочь уехали к родственникам в Ленинградскую область и не смогли вернуться назад. У соседей вызвало подозрение то обстоятельство, что инвалид выглядел здоровым, без признаков истощения. Попросили в милиции провести обыск в его квартире и все вскрылось. Инвалид попытался тут же повеситься, но не сумел.

Приходилось выслушивать в очередях немало историй об убийствах и грабежах: о том, как нападали бандиты, отнимали карточки и продукты. Легко, думаю, понять мое состояние, когда, наслушавшись подобных историй, я возвращался домой, прижимая одной рукой к груди полученный на всю семью кусочек блокадного хлеба, а другой – продовольственные карточки. Сколько страха пришлось мне при этом испытать, сейчас просто трудно даже представить!

Запомнился еще рассказ пожилой женщины о жуткой трагедии, которая, якобы, произошла у них в доме с вдовой одного ученого. У этой вдовы с довоенной поры сохранился какой-то запас продуктов и она не голодала. Однажды на вопрос соседки, как это ей удается сохранять здоровый вид, вдова призналась, что у нее есть некоторые запасы. Услышав это, соседка сразу стала просить ее дать для детей хоть что-нибудь съестное. Вдова дала ей банку крупы и четвертинку подсолнечного масла. Соседка стала просить вновь. Так повторялось несколько раз.

Наконец, вдова объявила ей, что не может больше помогать ей, поскольку продукты у нее на исходе. Соседка не поверила. Подговорила каких-то людей проникнуть в квартиру вдовы и отобрать у нее продукты. Когда во время грабежа вдова подняла крик, ее задушили. Соседку и ее помощников задержали и судили. А в доме вдовы действительно ничего съестного не оказалось. К сожалению, как это нередко в жизни бывает, добро этой порядочной женщины по отношению к соседке и ее детям обернулось для нее бедой.

Подобных историй в очередях рассказывалось множество. Но могу твердо засвидетельствовать, что я никогда не слышал каких-то пораженческих разговоров о возможности сдачи города на милость победителя или что-либо подобное. Такого не было. Но разного рода недовольство высказывались часто.

Еле живой старичок из очереди, до сих пор в памяти стоит его лицо – впалые щеки, обострившийся нос, потухшие глаза, – уже совсем слабым голосом возмущенно высказывался в адрес властей, которые, по его словам, не смогли предотвратить голод и защитить народ и город от гибели. Многие его поддерживали.

Первая радостная новость – разгром фашистов под Москвой

В первых числах декабря 1941 года произошел интересный случай. Обстановка на фронте давно уже не радовала. Возникающие то и дело оптимистические слухи быстро лопались. Достоверной информации не было почти никакой.

И вот однажды, стоя в очереди за хлебом, я вдруг узнал от какой-то женщины, что якобы наши войска перешли в наступление и разбили немцев под Москвой. Я этому не особенно поверил, но вернувшись домой, все же решил сходить на Литейный проспект к Дому офицеров. Идти было далеко, я был очень ослаблен, но у Дома офицеров была газетная витрина, на которой вывешивали газету «Красная Звезда». Для многих ленинградцев, и меня в том числе, в то время это был единственный официальный источник информации. И я отправился в нелегкий путь.

Добравшись до витрины с газетой, я сразу увидел Сообщение ТАСС. Суть его была в том, что наши войска под Москвой перешли в наступление. Ударные группировки немцев разгромлены и отходят от Москвы. Перечислялись цифры больших немецких потерь, были опубликованы фотографии разбитой немецкой военной техники. Читая и рассматривая эти материалы, я вдруг почувствовал, что по щекам у меня бегут слезы, а потом я заплакал навзрыд. Видимо, это была нервная разрядка. Вскоре мне как-то полегчало на душе и, прочитав материал еще раз, я пошел в обратный путь.

Изо всех сил я старался идти как можно быстрее, чтобы поделиться полученной радостной информацией с мамой и своими младшими братьями. Помню, что зайдя в нашу комнату, увидел глаза мамы, своих братьев, которые выжидающе смотрели на меня. Я немного отдышался и обрушил на них радостную весть о победе под Москвой.

Спустя много лет, уже будучи генералом, приехав в Ленинград для дальнейшей службы, я при первой же возможности посетил это место на Литейном проспекте около Ленинградского окружного Дома офицеров. Никакой витрины, конечно, уже не было. Вокруг кипела жизнь, по своим делам спешили люди, ехало множество автомобилей – образы и звуки огромного мирного города. Ничто не напоминало о той страшной блокадной поре. Я молча стоял и воскрешал в своей памяти замерший, засыпанный снегом Литейный проспект, газетную витрину, себя, маленького, истощенного, стоящего перед ней на зимнем ветру в драном пальтишке, в шапке-буденовке, и свои слезы. Я рассказал об этом эпизоде бывшим со мной офицерам, увидел сочувственные кивки, но по их глазам понял, что для них это только далекая история.

Да, это была наша эпоха и наша судьба, и мы старались ее достойно прожить.

О феномене голода и значении силы духа

Воспоминания о голоде в период ленинградской блокады у меня до сих пор вызывают тяжелые переживания. Что такое голодание, знает каждый.

Это достаточно неприятное чувство. Но до определенных пределов оно вполне терпимо, тем более если связано с целью сбросить вес.

Организм не обманешь, он чутко реагирует на любые осмысленные нагрузки. Отсюда его положительная реакция на оздоровительное голодание.

Совсем другое дело – вынужденный длительный голод. Как человек, испытавший его, заверяю, что состояние человека, долго голодающего, с вероятностью смертного исхода – невыносимо.

Когда организм понимает, что голод несет опасность для жизни, он начинает требовать от человека спасать себя, отсюда отчаянное желание еды.

Острая и длительная нехватка пищи, точнее, ее почти полное отсутствие, заставляет организм пускать в ход все свои ресурсы и резервы для поддержания деятельности мозга, сердца и других жизненно важных органов. Как последнее средство, в ход идут мышцы, соединительные ткани.

Человек постепенно становится живым скелетом. Появляется полнейший упадок сил, апатия, чувство примирения с происходящим. Затем возникает ощущение, что жизнь начинает покидать тебя.

Состояние невыносимости происходящего, психологической тревоги многократно усиливается, когда видишь вокруг сильно истощенных и умерших от голода людей.

Это страшно, надо видеть и почувствовать самому, чтобы понять весь трагизм ситуации. Это, так сказать, общая картина. Но в такой экстремальной обстановке можно выделить некоторые особенности, такие как состояние и сила психики человека, его окружение, наличие у него веры и надежды на спасение.

В условиях, когда человека окружают умирающие близкие люди, которым он ничем не может помочь, многократно усиливается чувство психологической тревоги и невыносимости происходящего. Если же у человека сохраняется пусть даже призрачная, но надежда на спасение, организм человека противостоит голоду гораздо сильнее.

Покажу это на примере нашей семьи. Начиная с сентября 1941 года мы начали, как и большинство ленинградцев, голодать. Этот процесс вхождения в голод я хорошо помню. Уже с осени 1941 года настали сильные холода, а все зимние месяцы было просто люто.

В этом ледяном панцире с каждым днем хотелось есть все больше и больше. Постоянный, изнуряющий голод вытеснял из головы все другие мысли.

Мы с семилетним Вовой старались терпеть, а маленькие братья Вася и Гена постоянно плакали, выпрашивая у мамы покушать. Хорошо помню, что в эти моменты лицо мамы было близко к безумию. Временами она то впадала в ступор, то вдруг куда-то убегала в надежде раздобыть какую-нибудь еду. Но ее поиски были безрезультатными. Все мы начали быстро худеть. Постепенно братишки мои начали как бы затихать, впадать во власть равнодушия, безразличия ко всему, стремились только, спасаясь от холода, быстрее забраться под свои одеяла.

Нас очень угнетала безнадежность – уже с сентября мы в душе перестали надеяться на то, что отец вернется с фронта. Последнее письмо от него мы получили еще в начале июля. Постоянно поступали сообщения о поражениях наших войск и больших потерях. Мы понимали, что всех нас впереди ожидает постепенное угасание и неизбежная смерть.

Но вдруг в этом мраке сверкнул луч надежды. Сквозь огонь и пламя боев, преодолев окружение, к нам пробился наш отец. Мы пережили бурную радость, вызвавшую всплеск мощнейшего положительного эмоционального заряда в наших душах.

Можно сказать, что мы сразу воспряли духом и даже физически стали чувствовать себя по-другому. У нас появилась надежда на спасение. И хотя отец довольно долго вообще ничем не мог нам помочь, мы держались, поскольку верили, что он нас не оставит. Именно это помогло нам выжить. Привезенные им впоследствии мерзлые картофелины и зеленые помидоры в большей степени в психологическом плане помогли нам продержаться до повышения норм снабжения в январе 1942 года.

Голод в Ленинграде задал еще одну загадку. Дело в том, что период наибольшего голодания в городе продолжался около четырех месяцев.

При таком скуднейшем питании, без чистой воды, без отопления, при постоянном жестоком холоде человек должен, по расчетам ученых, умереть через 1–2 месяца. То есть население города к весне должно было вымереть почти полностью, на что, собственно, и рассчитывал Гитлер, организовав эту блокаду.

Но этого не произошло. Причину этого многие ученые и пытливые наблюдатели видят в том, что на фоне голода, постоянных страданий и страха, а главное, возникшего чувства ненависти к захватчику у многих людей возникло особое состояние, характеризуемое повышенной степенью сопротивляемости организма, в том числе и голоду. Подобного рода состояния были выражены у воинов армии и флота. Как известно, в эту голодную зиму почти сошли на нет многие хронические болезни.

На Ленинградском фронте бойцы на передовой позиции тоже жестоко голодали. Правда, они получали несколько больший паек, чем горожане, но он все равно не восполнял затрат энергии. Ведь воины круглые сутки находились на позициях, в окопах, в блиндажах, жестоко страдали от холода, при этом каждодневно вели вооруженную борьбу с лютым врагом.

Неоднократные попытки прорыва блокады, предпринятые в первую блокадную зиму, срывались из-за того, что бойцы от слабости не могли пробежать больше 400–500 метров.

Гитлеровцы вели оголтелую пропаганду, распространяли миллионы листовок. Они призывали наших воинов переходить на их сторону, обещали золотые горы и сытую жизнь. Но старания их были напрасны. В подавляющем большинстве бойцы Ленинградского фронта оставались верны воинскому долгу и военной присяге.

Решимость людей бороться с врагом до конца, ненависть к захватчикам были основой выживания и победы защитников города. В этой связи хочется привести один документ. В нашем семейном архиве хранится письмо. Оно написано незадолго до смерти участником Великой Отечественной войны, матросом-балтийцем Шалатоновым Прохором Григорьевичем, отцом моей жены. Привожу его с некоторыми сокращениями.

«Я участник войны с Финляндией. После ее окончания служил в частях Краснознаменного Балтийского флота на острове Лавансаари. Когда началась Великая Отечественная война, этот остров был предназначен для обороны подступов к Ленинграду. Рядом расположенные острова – Пенисаари и Гогланд – были оставлены.

Зимой 1941 года был дан приказ вновь занять эти острова. Для занятия этих островов были сформированы отряды по 50 человек каждый. Я вошел в состав отряда, который занял остров Пенисаари. Мы его заняли и удерживали до прорыва блокады Ленинграда. Нас туда направили для того, чтобы быть буфером перед военной базой острова Лавансаари. Положение наше было очень тяжелым. Нас постоянно бомбили и обстреливали. До января 1942 года еще кое-когда подвозили продукты с острова Лавансаари. А с января 1942 года до января 1943 года мы были окружены противником, и питание к нам не поступало совсем. И оружие тоже.

Питались чем зря (я потом уточнял: летом ловили рыбу, иногда удавалось подстрелить тюленя. Б. Т.) Жизнь наша была, возможно, даже хуже, чем в блокадном Ленинграде. Много наших моряков погибло от бомбежек, обстрелов, голода и холода. 10 октября 1942 при разрыве авиабомбы меня и моего товарища ранило осколками и засыпало землей. Я лежал без памяти примерно пять часов. Когда очнулся, товарищи освободили меня от земли, как могли перевязали, переодели и положили в землянке.

Товарищ мой погиб. К тому времени медицины у нас уже не было никакой. Я лежал около месяца без всякой медицинской помощи, пока не пришел в себя. Вот так жили и служили. Нам был дан приказ умереть, но врага к Ленинграду не пустить.

Мы этот приказ Родины выполнили, несмотря на невероятные лишения и страдания. Почему нам это удалось сделать? Потому, что мы верили в победу! Потому, что мы верили в Сталина! Потому, что мы ненавидели злобного врага.»

Этот замечательный документ скромно и буднично говорит о страданиях, которые пришлось перенести ветеранам войны, одновременно он хорошо подтверждает тезис о силе и значении морального фактора при преодолении физических страданий. Такой настрой на победу был тогда у большинства наших людей. Он очень помог им выстоять в невероятных по тяжести условиях в этой беспощадной борьбе.

Длительный голод, несомненно, является сильнейшим психологическим и нравственным испытанием личности на прочность. Каждый проходит его по-своему. В условиях, когда нет или очень мало пищи, когда зримо приближается смерть, человек остается как бы наедине с собой. Естественно, слабеют социальные и родственные связи. Перед каждым встает собственный выбор – или, исчерпав все возможности, достойно уйти из жизни, или снять с себя все нравственные узы и решать проблему за счет других.

Блокадная страда показала, что большинство ленинградцев, которым выпала эта печальная участь, решили эту проблему в нравственном ключе, достойным для человека. И лишь очень небольшая, можно сказать, мизерная часть жителей города пошла на крайности – грабежи, бандитизм, убийства, каннибализм.

В самые страшные блокадные месяцы 1941–1942 годов мне, оголодавшему девятилетнему ребенку, пришлось выстаивать очереди за хлебом и возвращаться из магазина с куском этого блокадного хлеба. Всю эту, как мне казалось, бесконечно длинную дорогу я яростно боролся с искушением отщипнуть хотя бы малюсенький кусочек. Но меня удерживали встававшие в воображении исхудавшие до синевы лица моих братьев, которые ждали меня, как якорь спасения. Думаю, что именно это глубоко человеческое чувство солидарности помогло мне выдержать одно из самых главных испытаний в жизни.

А некоторые люди, преимущественно женщины и очень пожилые мужчины, воспринимали происходящее как данное свыше испытание.

Отсюда смирение, отсутствие заметного протеста, тихий уход из жизни. Хорошо помню, что в очередях в ожидании привоза хлеба не приходилось слышать какого-либо протеста судьбе или высшим силам против происходящего в жизни зла. Напротив, когда однажды мимо очереди провезли санки с покойником, одна из стоящих здесь же старушек традиционно промолвила: «Бог дал, Бог взял».

В последующие годы я много размышлял о феномене голода. В наше время принято голодать в лечебных целях. Казалось бы, голод он и есть голод.

Почему же в блокадном Ленинграде люди от голода умирали, а проводимое лечебное голодание оздоравливает организм? Я знаю людей, которые в целях оздоровления обходились без пищи до сорока суток.

Вскоре после событий 1993 года, в которых мне довелось принять активное участие, я находился в очень тяжелом психологическом состоянии. Организму была нужна какая-то встряска. Я узнал, что в Красногорском военном госпитале есть врач, который практикует в подобных случаях лечебное голодание. Обратился к нему со своей проблемой, и он положил меня в отделение, которым руководил.

Там были пациенты, которые голодали по нескольку недель накануне сложнейших кардиологических и ортопедических операций, в результате некоторым из них операции даже не понадобились.

Очевидно, в лечебных целях голодание является мощным стимулирующим действием, мобилизующим защитные силы организма.

В чем же дело? Выяснилось, что голодание с лечебной целью не сопровождается такой большой и быстрой потерей веса, как это было в дни настоящего голода в Ленинграде. Напрашивается мысль, что большая потеря веса в экстремальных жизненных условиях есть следствие чрезмерного воздействия психики на организм.

Возможно, в этом кроется ответ на вопрос, почему духовно сильные люди легче выживают в трудных обстоятельствах. Они, видимо, лучше держат в руках психические процессы, свое воображение, не дают им запугивать свой организм.

В этом госпитале я получил ответ на один долго занимавший меня вопрос. Дело в том, что в дни блокады мне приходилось много двигаться, ходить за хлебом, таскать на санках воду из Невы, искать дрова для печки. Казалось бы, тратил энергию, полученную от той же, что и мои братишки, пайки блокадного хлеба, но вес терял заметно меньше, чем они. В этом для меня была определенная загадка.

В госпитале, во время лечебного голодания, в первые три дня я терял ежедневно по 700–800 граммов веса. Потом начал каждый день ходить по окружающему парку по 3–5 километров.

И на этом фоне ежедневный сброс веса резко уменьшился, дойдя граммов до 100 в день, ходя вроде бы должно было бы быть наоборот.

Лечащий врач дал такое объяснение этому явлению: большой потери веса не происходит, поскольку организм научился формировать белок из азота воздуха. Не знаю, насколько это предположение верно, думаю, что его можно принять лишь как гипотезу.

Считается, что от голода в Ленинграде погибло около миллиона человек. Это примерно в сто раз больше, чем погибло в то время от артобстрелов и бомбежек города. В числе этих потерь – цвет российской интеллигенции и рабочего класса, в качественном отношении их не удалось восполнить до сих пор…

Пусть память об этой величайшей жертве, принесенной нашим народом на алтарь победы, никогда не оставит наши сердца и души.

Дорога жизни: морской путь и ледовая трасса

Думаю, что большинство граждан нашей страны, в том числе и молодых, знают, какое огромное количество жизней блокадных ленинградцев спасла так называемая «Дорога жизни». Спасла она и мою жизнь, и жизни всех членов нашей семьи. На этом участке фронта служил мой отец. И поэтому я считаю своим долгом более подробно рассказать о том, что же это такое – «Дорога жизни», и отдать память тем, кто ее создал, обслуживал и ценой своих жизней спасал ленинградцев от неминуемой смерти.

Как известно, основное предназначение этой дороги было – подвозить продовольствие в голодающий город и, по возможности, эвакуировать из него население.

Поскольку все это происходило на Ладожском озере, то нужно сказать несколько слов об этом озере. Это самое большое в Европе пресноводное озеро.

Площадь – около двух тысяч квадратных километров. Глубина – от 50 до 230 метров. Озеро мало пригодное для судоходства, поскольку здесь постоянные ветра и бури. Плюс к этому – много мелких мест.

Еще при Петре I на его южном берегу начали сооружать каналы, по которым в Петербург проводили баржи. Этот южный берег озера, где были каналы, захватили немцы. На северном берегу расположились финны. В нашем распоряжении остались лишь западный и восточный берега озера. В начале блокады для доставки продовольствия в Ленинград был создан морской путь.

Для деятельности этого морского пути и его охраны была воссоздана Ладожская морская флотилия. В конце октября 1941 года моряки флотилии перевезли из Ленинграда две дивизии и бригаду морской пехоты, которые задержали наступление немцев на Волхов и помешали им замкнуть второе кольцо окружения вокруг Ленинграда.

Когда Ленинград уже жестоко страдал от голода, когда на счету была каждая щепотка муки, моряки флотилии до самых морозов, до наступления ледостава, пробиваясь сквозь лед, проводили корабли в Ленинград и до последней возможности доставляли в город зерно.

Нельзя не упомянуть выдающийся эпизод героизма, который совершили моряки.

Уже стоял лед на озере. Моряки пробивали дорогу кораблям вручную, с помощью зарядов, используя все подручные средства. Последний караван кораблей пришел в Ленинград 13 января 1942 года! Мало кто верил, что такое возможно. Но наши моряки совершили этот подвиг.

В период навигации 1942 года за несколько летних месяцев моряки перевезли свыше одного миллиона тонн грузов, эвакуировали из Ленинграда более пятисот тысяч ленинградцев, вывезли из города триста десять тысяч тонн ценного промышленного оборудования.

Сегодня мало кто знает, что летом 1942 года на Ладоге шли жаркие морские бои. Противник сформировал здесь объединенную германо-финскую флотилию. Основу этих сил составили самоходные паромы «Зибель», сравнительно тихоходные, оснащенные 88-миллиметровыми орудиями (как раз теми, которые стояли на танках «Тигр»), а также скорострельными зенитными пулеметами. Имелось также много сторожевых катеров, построенных на итальянских заводах «Ансальдо». Противник вел себя активно. Нападал на конвои судов, высаживал десанты на побережье, обстреливал порты погрузки и выгрузки.

Решающий бой на Ладоге произошел 22 октября 1942 года. Противник попытался высадить десант на остров Сухо, что в 37 километрах от нашего основного порта Новая Ладога. Это небольшой насыпной остров, размером 90 на 60 метров. В составе десанта были представлены все союзники: немцы, финны, итальянцы.

Высадку врагов заметил наш сторожевой тральщик. Он немедленно открыл огонь и вызвал подмогу. Вскоре прилетела авиация, подошли корабли нашей флотилии. В результате боя противнику было нанесено решительное поражение: шестнадцать его кораблей было потоплено, один корабль захвачен, сбито 15 самолетов. Этот бой имел очень важное значение, поскольку были отражены попытки врага перекрыть морской путь в Ленинград, блокировать основной порт базирования Ладожской флотилии – Новую Ладогу. Не случайно в память об этом событии Тральщик Т-100, который сыграл выдающуюся роль в этом бою, стоит как музейный экспонат в Новой Ладоге. Но как ни бились моряки, Ладога замерзала, и доставка грузов в блокадный город водным путем становилась невозможной.

И тогда возникла идея создать по льду Ладожского озера ледовую трассу. 19 ноября 1941 года состоялось решение Военного совета Ленинградского фронта о создании военно-автомобильной дороги по льду Ладожского озера (ВАД-101) от деревни Кобона, что на восточном берегу Ладожского озера, до деревни Ваганьково, на западном берегу. Начальником ВАД-101 был назначен военный инженер 1-го ранга В. Г. Монахов.

В условиях холодов, пронизывающих ветров, нехватки людей и материальных средств, в кратчайшие сроки ледовая дорога была создана, построены склады, причалы, сделано многое другое. Протяженность трассы была в пределах 28–32 километра. Когда противник захватил город Тихвин, пришлось сооружать севернее еще одну трассу большей протяженности. После освобождения Тихвина эти трассы были объединены. Для разметки трассы и ее обслуживания был сформирован дорожно-эксплуатационный полк, командиром которого назначен майор А. С. Можаев. Первая значительная колонна, 60 грузовиков с 33 тоннами муки, в конце ноября пересекла озеро. С 18 по 29 ноября 1941 года была построена еще одна трасса – от Кокорева через остров Клочья до деревни Кобона. Протяженность этой трассы – 27 километров. К концу декабря лед на Ладоге достиг толщины в один метр, и все весовые ограничения для машин были сняты. Дело было поставлено так, чтобы обеспечить независимо от погодных условий работу двух потоков машин. В конечном счете, общая длина всех трасс достигла 1770 километров. Была организована постоянная их расчистка от снега и восстановление.

Дорога превратилась в большое и сложное предприятие. Здесь была создана служба регулирования, сложная сеть дорожных указателей, пунктов связи, постов дорожной, медицинской, спасательной службы, станций питания, постов боевого охранения. Здесь же, невдалеке, находились позиции средств ПВО.

На дальних подступах к трассе была организована боевая охрана, патрулирование лыжных подразделений. Местами проводилось минирование дальних и ближних подступов к трассе. Между постами регулировщиков вывешивались затененные фонари.

Сегодня даже трудно поверить, что такое столь сложное предприятие было развернуто на льду всего в тридцати километрах от позиций пехотной дивизии вермахта! Немцы внимательно следили за работой дороги, постоянно бомбили ее, выставляли мины, проводили диверсионные действия. На большее не решались – видимо, боялись на трескучем морозе вести боевые действия в ледяной пустыне.

Потребность Ленинграда в различных ресурсах составляла 800 тонн в сутки.

В ноябре 1941 года через дорогу проходило 200 тонн в сутки, в конце декабря этого года цифра возросла до 800 тонн, а уже в январе 1942 года дорога позволила приступить к созданию запасов.

Народной молвой трасса была названа «Дорогой жизни», и это имя осталось с ней навсегда в памяти благодарных ленинградцев.

Не должен быть забыт подвиг водителей, которые работали на «Дороге жизни». Поначалу крылатым лозунгом у них было: «Совершить каждому водителю две ездки в день». Было развернуто соревнование за то, чтобы доставить больше грузов в Ленинград. Отец рассказывал, что для увеличения провозной способности дороги делалось многое. Прежде всего, тщательно отбирали людей. С ними была организована система воспитательной и информационной работы. По всей трассе была развернута служба технического обслуживания, пункты питания и обогрева. Были выделены специальные подразделения, которые следили за состоянием трассы, оперативно реагировали на появившиеся лунки, промоины и другие нарушения дорожного полотна. На каждом пункте обслуживания были проделаны лунки для забора воды. Результат был налицо: уже в марте месяце более ста водителей совершали по 5 ездок по трассе в день!

По «Дороге жизни» ежедневно доставлялось в город 700–800 тонн грузов. По этой же дороге до середины апреля 1942 года было эвакуировано из Ленинграда более полумиллиона человек, в результате чего значительно снизилась нагрузка на систему снабжения города.

Всего по ледовой дороге было доставлено в Ленинград 575 тысяч тонн грузов, вывезено из города в эвакуацию 688 тысяч человек. Водным путем было доставлено более миллиона тонн грузов, эвакуировано 738 тысяч человек. Эта же дорога обеспечивала и нужды фронта. Морским и ледовым путями «Дороги жизни» для Ленинградского фронта было доставлено 300 тысяч человек пополнения. Перед окончательным разгромом блокады по этой дороге была переброшена в Ленинград Вторая ударная армия. В этих местах по дну Ладожского озера были проложены нефтепровод, кабель связи, электрокабель.

Невозможно преувеличить то значение, которое имела «Дорога жизни» для Ленинграда и всего Ленинградского фронта. Нашего отца направили на этот участок, как только было принято решение о создании ледовой трассы. Он не был там в числе ведущих руководителей, но, тем не менее, всю жизнь гордился своим участием в этой выдающейся эпопее. Проявил себя он там хорошо, поскольку после этого был выдвинут на более высокую должность.

И до сего дня, бывая в Ленинграде, я обязательно посещаю те места, кладу цветы к полуторке, которая олицетворяет подвиг людей, спасших жизни сотен тысяч ленинградцев, в том числе мою жизнь и жизни моей мамы, братьев и сестры. Светлая вам память, матросы, солдаты, водители, строители «Дороги жизни». Пусть никогда не будет забыт ваш подвиг нашими потомками.

Страшная зима 1941–1942 годов

Общая обстановка в городе продолжала оставаться очень тяжелой. Основную массу людей голод и холод продолжали держать железной лапой.

Люди уже были настолько истощены и лишены сил, что даже прибавка продовольственных пайков не спасала положение. Голодная смерть продолжала беспощадно размахивать своей косой.

Самые мучительные мои воспоминания о блокаде относятся именно к страху голодной смерти. Здесь тесно взаимосвязаны страдания от голода и страх потерять от него здоровье и жизнь. Такой изуверский процесс воздействия на психику продолжался несколько месяцев изо дня в день. Я хорошо помню чувство страха, которое охватывало меня при виде моих младших братьев, которые на глазах угасали от голода. Не меньше угнетали картины, которые приходилось ежедневно видеть на улице и, прежде всего, в очередях.

Кругом были исхудавшие лица, ввалившиеся глаза и щеки, обострившиеся носы.

Я уже упоминал, какое тяжелое состояние охватило меня, когда я впервые увидел лежащего на тротуаре мужчину. То, что он умер от голода, было видно по всей его истощенной фигуре. Я как загипнотизированный смотрел на его изможденное лицо, присыпанное снегом, и нутром чувствовал, что и сам нахожусь недалеко от этого исхода. Весь ужас происходящего усиливался тем, что большинство еще живых людей находились в состоянии, близком к трагическому концу.

Именно в это время на улицах города в большом количестве появились люди, из последних сил тянувшие за собой санки с покойниками. В моей памяти наиболее сильным и печальным впечатлением от времени блокады остался обобщенный образ людей, везущих на санях покойников – своих родителей, детей или иных близких родственников, иногда в гробах, а чаще и без них, просто укутанных в какое-то тряпье.

Сами люди, везущие санки, а это, как правило, пожилые женщины, подростки, очень редко – старики, были олицетворением крайней скорби и несчастья. Несуразно одетые, вернее, замотанные в какое-то тряпье, с истощенными лицами, потухшими глазами. Чаще тянули санки вдвоем. В те дни я сам, истощенный голодом, и в силу моего малого возраста, не мог разумом понимать всей глубины и трагизма этих потерь. Но очень хорошо помню, что при виде очередной процессии в душе появлялась глубокая скорбь.

Однажды на улице я увидел двух девочек-подростков, которые медленно тащили санки, на которых лежало завернутое в какие-то тряпки тело, вероятно, их матери. Это была жуткая картина. Девочки шли очень вяло, не плакали, их безучастные лица выражали полнейшую безнадежность. Было видно, что со смертью матери они потеряли всякую надежду на спасение. И вдруг мое сердце опалило ужасом возможной потери своей матери. Я прекрасно понимал, что все наши пять детских маленьких душ еще живы в этом ужасном мире только потому, что с нами наша Мама. А ведь после рождения дочери мама очень плохо себя чувствовала, и при этом ей, ослабленной голодом и родами, еще приходилось кормить дочь грудью.

После этого случая я начал страшно бояться за маму и готов был из последних сил во всем ей помогать. Только бы она была жива. Страх потери матери преследовал меня, он отступал только перед страданием от голода, которое занимало все душевное пространство.

В моей детской голове постоянно возникали вопросы: за что и почему нам, безвинным людям, в том числе детям, уготована такая страшная участь? Почему это происходит? Кто виноват во всем этом?

Конечно, вина фашистов была очевидна. Но почему они получили такую возможность мучить наших людей? Однажды попробовал заговорить на эту тему с отцом, но он сурово оборвал меня, сказав, что время для таких разговоров еще не пришло.

Видимо, возможности психики к привыканию к страхам и потерям у каждого человека различны, но в общем довольно значительны. Существуют также границы допустимого сопереживания к гибели близких, к гробам на улицах и прочим ежедневно окружающим ужасам.

Одним словом, на каком-то этапе приходит привыкание ко всему этому в виде апатии, и, как ни тяжело об этом говорить, даже какого-то безразличия.

Эта страшная зима запомнилась еще и тем, что фашисты усилили артиллерийские обстрелы города. Обстрелы Ленинграда стали просто-таки рутинным делом. Ежедневно, в четко установленное время, фашистские злодеи начинали посылать на город смертоносные снаряды.

Каждым из этих снарядов мог быть убит или покалечен любой житель города. Опасность была абсолютно реальной. На улицах города, в том числе и на нашей, были надписи «эта сторона улицы наиболее опасна при обстреле».

Но если о возможной бомбежке предупреждали сирены и люди успевали спрятаться в бомбоубежище, то время начала и место артобстрела было абсолютно непредсказуемым. Поэтому смерть от обстрелов приходила всегда неожиданно.

Наш дом был расположен совсем недалеко от Смольного, поэтому район обстреливался наиболее часто. Однажды в соседний с нами большой дом попал крупнокалиберный снаряд. Сразу завыли сирены, промчались машины скорой помощи. Мне захотелось узнать, что там произошло. Спросив у мамы разрешения, я побежал к месту падения снаряда. Там еще стояло оцепление и посторонних не пускали. Но общая картина была ясна. Снаряд попал в самый центр дома и был, видимо, таким мощным, что середины дома как бы вообще не осталось. Торчали только боковые крылья. Кругом был хаос, беспорядочное сплетение плит, конструкций, труб. Откуда-то хлестала вода. Среди разбитых стен было видно много разной домашней мебели и утвари. Запомнилось, что на самом верху левого крыла качалась на ветру детская коляска. По развалинам лазили пожарные, спасатели, саперы, искали уцелевших под развалинами людей.

Ужасные картины, сопровождавшие попадание снаряда в жилой дом, повторялись в разных концах города практически ежедневно, вплоть до полного разгрома блокады.

Ленинградцам приходилось каждый день и каждую ночь испытывать муки ожидания такой возможной участи, когда слепая десница смерти настигнет тебя и твоих близких. Только разум помогал преодолевать страх перед этой напастью. Скоро мы по звуку полета снаряда научились определять, куда примерно он летит. Помогала снизить страх перед обстрелами широко распространенная среди людей вера в судьбу, осознание того, что вероятность попадания снаряда именно в твой дом относительно невелика. В ходу были поговорки типа «чему быть, того не миновать», «двум смертям не бывать, а одной не миновать». Не погружаясь в мир мистики, полагаю, что в этом случае налицо естественное стремление людей на подсознательном уровне найти себе какую-то защиту. К весне артобстрелы даже стали вызывать у людей определенный интерес, поскольку немцам начала более активно отвечать наша артиллерия. Особенно отличались силой своих ударов орудия фортов Кронштадта. Временами шли настоящие дуэли.

Надо признать, что в эту зиму у нас появился страх перед различного рода криминальными случаями. Помню, как ужасали услышанные в очередях истории про похищения людей, о том, как убитых и умерших варят и продают на еду. Открытые в настоящее время документы утверждают, что такие явления в Ленинграде этой поры действительно имели место, но я, к счастью, лично не имел случая с ними встретиться, так что ни подтвердить, ни опровергнуть этого не могу. Думаю, что все эти слухи, домыслы, россказни многократно усиливала гитлеровская агентура. Из немецких источников известно, что с этой целью в течение этой страшной голодной зимы на территорию города проникали агенты и даже группы фашистских лазутчиков. Их задачей, как теперь выражаются, была организация информационного воздействия на психику людей. Надо признать, что руководителям ленинградской обороны удалось системой самых разнообразных мер в нужном направлении воздействовать на общественное сознание и психологию людей, избежать проявлений массовой паники и беспорядков в городе.

Несомненно, что страх и страдания, перенесенные во время блокады, оставили в душах и психике ленинградцев глубокий след. До сих пор я не могу спокойно смотреть, если кто-то выбрасывает даже черствую корку хлеба.

Наступило 31 декабря, канун нового, 1942 года. В общей череде беспросветных голодных и холодных дней этот день запомнился только тем, что в доме вдруг зажглось электричество. Это было настолько неожиданным и невероятным, что мы были буквально ошеломлены. В нашей убогой комнате из-за закопченных окон даже днем царил полумрак, а тут мы вдруг увидели друг друга при электрическом освещении во всем «великолепии». Эта сцена до сих пор осталась в памяти. В комнате стояла привычная в тех условиях полутьма. И вдруг – свет. Загорелась одна небольшая, покрытая копотью лампочка. Но нам всем она показалась ослепительной люстрой. При этом свете мы вдруг увидели себя и свое убожество. Пока мы с интересом разглядывали друг друга, вдруг громко заплакала трехмесячная сестра Лариса. Ведь она электрического света вообще не видела и это необычное явление, видимо, ее чрезвычайно удивило и напугало. Правда, радость наша была недолгой, потому что свет вскоре погас. Новый год запомнился еще тем, что по карточкам выдали очень небольшое количество сахара. Мама выдала нам по кусочку, и мы каждый по-своему сосали этот сахар и наслаждались его почти забытым вкусом.

В январе наступившего 1942 года морозы просто лютовали. Однажды, притащив из Невы санки с водой, я обнаружил, что отморозил уши и щеки. Лекарств у нас никаких не было и мама самостоятельно пыталась лечить меня растираниями. Но обморожения никак не заживали, и я довольно долго не мог выходить на улицу. К счастью, к этому времени мама немного восстановилась после родов и стала сама ходить в магазин за хлебом и за водой на Неву. Мне в эти часы приходилось оставаться за няньку у маленькой сестры.

Мои братья окончательно ослабли. У всех начались насморки, простуды, кашли и прочие беды. Начали болеть все, один я еще держался.

В этой связи однажды произошел случай, едва не окончившийся для меня трагически. В один из январских дней, уже ближе к ночи, у мамы поднялась очень высокая температура. Плохо было и маленькой сестренке. Она непрерывно плакала. Печку старались постоянно подтапливать. Но все равно в комнате было холодно, темно, а самое главное, нас по-прежнему держал в своих лапах голод. Связи с внешним миром не было никакой. Лекарств у нас тоже не было. Что было делать? Единственным выходом было пойти в госпиталь и там попросить лекарств. Мама к этому времени знала там уже некоторых людей. Именно к ним, набросав короткую записку, она и направила меня.

На первый взгляд задача казалось простой, поскольку госпиталь был недалеко от нашего жилища. Но на деле все оказалось гораздо сложнее.

Когда я вышел из дому, то оказался во власти абсолютной темноты, холода и сильного ветра, кидающего хлопья снега в лицо. Ночь, нигде ни единого огонька. Дорог и тротуаров вообще нет, все засыпано снегом. Среди разбушевавшейся стихии я начал свой путь. Кругом что-то стучало и завывало. То вдруг все замолкало, то с удвоенной силой начинало вновь грохотать. Особенно меня пугал резкий хлопающий металлический звук, который периодически раздавался невдалеке. В какой-то момент я понял, что это стучит лист железа на крыше дома. Было очень страшно. Постоянно мерещились образы то фашистов, то грабителей. Помню, что я постоянно падал, поднимался и вновь продолжал свой путь. Иногда порывы ветра были столь сильны, что подхватывали меня и тащили за собой в обратном направлении.

До сих пор я с содроганием представляю себе мысленно картину того, что происходило тогда со мной. Абсолютная тьма. Кругом каменные джунгли, разбушевавшаяся стихия, жизнь, замершая под гнетом голода и холода. И вот в этой среде моя маленькая фигурка, еле живая, во власти ужаса и страха, карабкается по снегу.

Я окончательно обессилел, очень замерз и в круговороте метели совершенно потерял направление своего движения. Меня начало охватывать отчаяние. И вдруг, в очередной раз упав, ударился лицом о почти засыпанную снегом знакомую металлическую решетку сквера. Я заплакал от боли, но тут же обрадовался, поняв, в каком направлении нужно двигаться дальше, поскольку значительно уклонился в сторону. Через некоторое время в темноте обозначилась громада здания госпиталя, к которому я стремился. Наконец я достиг знакомых мне дверей госпиталя. Когда заснеженным комком предстал перед глазами дежурного офицера, он очень удивился. К моей просьбе отнеслись благожелательно. Начали искать аптекаря. Нашли и дали мне какие-то лекарства. Мало того, мне выделили солдата, который довел меня до дома. Так что обратная дорога оказалась весьма благополучной.

Отец очень сильно переживал за наше состояние и в разгар этих болезней однажды привел к нам из госпиталя военного врача. Тот долго осматривал и выстукивал нас и в итоге вынес заключение, что все наши болезни от истощения, а также ввиду отсутствия свежего воздуха и движения. Поскольку еды все равно не хватало, итогом этого врачебного визита стало более настойчивое потребление нами рыбьего жира. Врач также посоветовал матери выходить на улицу вместе с малышами. После этого мама стала понемногу, держа на руках Ларису, вместе с ребятами гулять возле дома.

Вторая радостная новость: увеличение нормы блокадного хлеба

В один из январских дней мама пошла в магазин за хлебом. Через некоторое время вернулась очень довольная и прямо с порога радостно закричала: «Ребята, мы, кажется, спасены!» Показала на принесенный хлеб и сообщила, что с этого дня повышены нормы выдачи хлеба. Отныне дети и иждивенцы будут получать по 300 граммов хлеба. А самое главное, хлеб стал намного лучше, по вкусу похож на настоящий. По сравнению с нормой в 125 граммов каменного месива, который мы получали три блокадных месяца, этот хлеб был самой настоящей сказкой. Теперь на нашу семью из шести человек приходилось 1 килограмм 800 граммов хлеба, а это уже почти две небольшие буханки. Счастливая мама долго рассказывала нам, как она теперь будет этот хлеб делить и выдавать нам, а мы, как зачарованные, ее слушали.

В январе начали понемногу давать по карточкам, правда в мизерном количестве, кроме хлеба, и другие продукты: растительное масло, крупу, сахар, маргарин. В феврале выдача продуктов стала более регулярной. Однажды дали даже немного американской свиной тушенки. Мы пробовали ее впервые, и нам она показалась очень вкусной. Запомнились с той поры также американское сало «Лярд», яичный порошок, сушеные картофель и морковь.

Наш отец

Несмотря на некоторые улучшения, в целом положение нашей семьи продолжало оставаться очень тяжелым. По-прежнему было очень голодно, постоянно хотелось есть. Поэтому главным позитивным чувством этих дней оставалось ожидание приезда папы. Его с «Дороги жизни» иногда направляли в Ленинград по делам службы, и тогда он старался заскочить к нам на несколько минут, завезти хоть что-нибудь съестное. Это были самые простые продукты: подмерзшая картошка, квашеная капуста, соленые зеленые помидоры, сухари, крупа, но для нашего питания они были огромной поддержкой. Каждый приезд отца вызывал нашу неописуемую радость. И хотя общий фон питания нашей семьи оставался по-прежнему тяжелым, но теперь, по крайней мере, появилась надежда на то, что угроза голодной смерти от нас отступила.

Приезд отца в этом страшном, очень голодном и холодном январе запомнился мне как-то особенно. Дело уже было в середине месяца, стояли жестокие морозы. Ехать отцу пришлось до нас в кузове автомашины, и несмотря на белый полушубок и меховую шапку, он сильно промерз и долго не мог согреться. Я, как мог, изо всех сил топил печурку. Натопил так, что пришлось в конце концов даже открывать форточку. За это время мама наварила картошки.

Вскоре началась скромная трапеза. Запомнилась она особой обстановкой и рассказом отца. Представьте себе темную комнату, слабо освещенную лишь стоящей на столе коптилкой. Раскаленная буржуйка дает всполохи огня на стены. За столом, после длинного перерыва, вместе все семейство: папа, мама с Ларисой на руках, я, Володя, Вася, Гена.

Отец внимательно смотрит на нас, исхудавших от голода, жадно ждущих еду. После того, как поели картошки с зелеными помидорами, погрызли сухарей, запивая кипятком, отец, обычно не склонный к беседам и тем более сантиментам, вдруг начал говорить. Как я теперь понимаю, своим рассказом он пытался помочь нам выстоять в этой жуткой обстановке и говорил о тех, кому еще хуже, чем нам.

– Да, дети, – глуховатым, простуженным голосом говорил отец, – я понимаю, вам здесь, конечно, очень трудно, а иногда совсем плохо. Но знайте, как невыразимо мучительно трудно тем солдатам, которые воюют с врагом на фронте. У них тоже практически нечего кушать, но им приходится нести боевую службу изо дня в день, на стуже, в обледенелых окопах. Один неверный шаг – и смерть. Им постоянно приходится быть начеку. Стоит только солдату шевельнуться в окопе, как враг тут же открывает огонь из минометов, осыпает тысячами смертоносных осколков. Если уснул или даже задремал на посту, вражеские лазутчики тут же его убьют и зарежут его отдыхающих товарищей. Вот в такой обстановке, изо дня в день несут солдаты свою службу.

Отец помолчал. Его худое лицо каким-то багровым пятном высвечивалось на фоне раскаленной печки. Именно этот образ отца больше всего запомнился мне от того вечера и его слова в заключение:

– Ребята, сегодня всем трудно, но мы должны выстоять и победить врага.

Через некоторое время за ним заехала машина и он, прижав нас всех к себе, попрощался и вновь уехал в ночь.

С годами, став уже взрослым человеком, я начал понимать, как сложно было отцу в военное время доставать эти немудреные продукты и привозить их нам. Поэтому мы, его дети, не можем без чувства огромной благодарности вспоминать глубоко человечный, нравственный подвиг нашего отца по спасению семьи.

В феврале 1942 года случилось еще одно очень важное для нашей семьи событие. Однажды отец привез новую чугунную печку. Она была примерно с метр высотой, полметра в диаметре, потребляла меньше топлива, а самое главное – быстро нагревалась и после прекращения топки довольно долго держала тепло. Кроме того, она имела довольно большую площадь для того, чтобы ставить кастрюли, готовить пищу, нагревать воду.

В комнате сразу стало как-то уютнее. В доме также появилась керосиновая лампа, которую тоже привез отец. После коптилки вечерами в комнате стало намного светлее.

Видимо, хорошо проявив себя на «Дороге жизни», к концу этой страшной зимы отец пошел на повышение по службе и был переведен в штаб Ленинградского фронта, который располагался в Смольном дворце, то есть совсем недалеко от нашего дома. По роду своей новой деятельности он встречался с многими руководящими работниками штаба и управления фронта. Ему не раз приходилось выезжать в составе различных групп для оказания помощи командованию соединений и частей непосредственно на передовые позиции.

Уже после войны он много рассказывал мне о своих впечатлениях по работе различных звеньев фронтового аппарата Управления. Главное, что я вынес из этих рассказов, состояло в том, что с течением времени постоянно повышалась способность и умение штаба, всех других органов управлять войсками, организовывать взаимодействие, вести разведку, налаживать связь. Уровень ответственности и требовательности к офицерам и генералам штаба и политуправления округа был весьма высок. Одним словом, учились на горьком опыте. Естественно, было и немало негативных сторон.

Офицеры штаба фронта были на казарменном положении. Тем не менее, поскольку мы жили довольно близко, отец за счет положенных минут отдыха старался иногда бывать у нас и в меру своих возможностей помогать нам.

Помню, один раз он радостно принес кастрюлю гречневой каши. Как оказалось, его товарищи срочно убыли в командировку на фронт, каша осталась несъеденной и благодаря отцу попала на наш стол.

Узнав о том, что жена и пятеро малолетних детей отца всю блокаду голодают в Ленинграде, его товарищи по службе из своих пайков несколько раз собирали для нас небольшие передачи, в основном бутерброды. Через десятилетия шлю им за это нашу благодарность. Благодаря табачному довольствию отца, которое тоже передавалось нам, у нас водились дровишки. Ближе к весне у военных заработала водная колонка, поэтому отпала необходимость ходить за водой на Неву. Одним словом, нам немного полегчало.

Конечно, мы выжили в блокаду только благодаря отцу. Это однозначно. Умерли от голода сотни тысяч взрослых, здоровых людей. Паек, который выдавался в городе начиная с сентября 1941 года, обрекал человека на голодную смерть.

Думаю, что для всех тех, кто уцелел в этом чудовищном испытании, блокада стала жесточайшей проверкой всех духовных и физических сил и оставила неизгладимый след в душе, сердце и памяти. Так же, как и наша семья, блокадники в основном своем большинстве держались стойко и мужественно. Количество мародеров, бандитов и прочих преступников в расчете на общее количество населения города было ничтожным.

Не случайно слово «блокадник» до сих пор окружено в нашем народе глубоким уважением. Я лично не сомневаюсь, что те испытания, которые довелось перенести мне ребенком в блокадные дни, сформировали мой характер и немало помогали мне в последующем преодолевать жизненные невзгоды.

Наша мама

Когда я думаю обо всех испытаниях, выпавших на нашу долю, мыслями я неизменно возвращаюсь к нашей маме – Надежде Ивановне Тарасовой.

Ей вообще в жизни досталась нелегкая доля. Но дни блокады были верхом испытаний, которые могут выпасть на долю человека. Современному читателю, да временами и мне самому трудно представить себе положение, в котором она оказалась в Ленинграде с началом войны.

Муж на фронте. В незнакомом городе, не имея ни родных, ни близких, с четырьмя маленькими детьми, беременной на пятом месяце, в каком-то мало приспособленном для жизни помещении.

Нет ни запасов еды, ни вещей, практически никаких денежных средств. Тяжелая беременность, и в самый сложный период блокады, в голод и холод – рождение пятого ребенка. В одной темной, холодной, закопченной комнатушке вместе с новорожденной дочерью, с другими детьми.

Как вспомню этот постоянный детский плач, пеленания и подмывания на холоде, кормление грудью голодающей мамой своего новорожденного ребенка – даже сегодня от всего этого становится не по себе. Матери пришлось вести каждодневную и ежечасную борьбу за сохранение наших жизней и нашего разума. Ведь детская психика могла просто не выдержать таких ужасов. Трудно даже представить, сколько она проявила в этом мужества, стойкости, выдумки, настойчивости, инициативы. Результат налицо – она всех нас спасла. Она любила всех нас, очень жалела каждого. Но меня она как-то выделяла. Я был ее первенцем и оказался в силу сложившихся обстоятельств ее главной опорой и поддержкой в это страшное время. Представляю ее тревогу, когда она вынуждена была отправлять меня в очередную экспедицию за хлебом, водой, топливом. О ее чувствах и переживаниях я только догадывался по той радости, с которой она встречала меня, когда я возвращался домой, да по блеску ее глаз.

Жизнь не дала ей возможности получить хорошее образование. Но крепкий характер, природная стойкость, любовь к детям позволили ей в то время справиться с такой сложнейшей задачей сохранения семьи, которая оказалась непосильной многим другим, находящимся в несравнимо лучшем по сравнению с нашим положением.

Однажды, спустя много лет после этих событий, приехав в отпуск, я попросил маму ответить на несколько вопросов, на которые давно хотел получить от нее ответы. Мама не сразу пошла на разговор, она вообще была малоразговорчивой.

Но, потом, подумав, согласилась:

– Ну что же, задавай свои вопросы.

Мы с ней сели рядышком, вдвоем, без свидетелей, за кухонным столом. Я спросил у нее:

– Почему, когда только наметилась угроза над Ленинградом, ты сразу не увезла нас в эвакуацию? А когда блокада стала фактом, когда начал наступать голод, на что ты рассчитывала, каким образом собиралась выживать с такой многочисленной семьей, такими крошечными детьми, да еще беременной? Что ты чувствовала, когда мы начали по-настоящему голодать? Каковы были твои ощущения, когда ты отправляла меня одного с карточками за хлебом, с тяжелыми санками на Неву за водой, с топориком по глухим развалинам искать топливо для печки?

Я понимал, что вопросы были не простые и предупредил, что спрашиваю не от обиды, а из желания лучше понять и прочувствовать ее переживания.

Мама долго молчала, думала, а потом, собравшись с мыслями ответила:

– Буду говорить не по порядку. Ты знаешь, сынок, что с тобой меня связывают не только кровная связь, но и самые трудные испытания, которые мне пришлось пережить в своей жизни, как в годы войны, так после нее. Поэтому то, что я была вынуждена отправлять тебя одного, голодного, маленького, тощего во враждебный холодный мир, было для меня, моей души и совести самым тяжелым испытанием. Ты знаешь, что у меня просто не было другого выхода. Я не могла идти в мороз и холод с новорожденным ребенком на руках. Однако то, что я вынуждена была отправлять туда тебя, до сих пор лежит камнем на моей душе. Никто не знает, каких душевных сил и переживаний стоило мне ожидание тебя, как я каждый раз молила судьбу, чтобы она сохранила тебя. Если бы тогда с тобой случилось что-то плохое, могу точно сказать, что я бы этого не пережила. Я просто не смогла бы жить после этого. Как бы это произошло на деле, сказать сейчас не могу. Однако судьба и провидение хранили тебя и всех нас. В той дикой обстановке, в которой мы тогда оказались, огоньки жизни всей нашей семьи зависели во многом от тебя, хотя тебе тогда было всего 9 лет. Такая судьба не каждому выпадает. Сейчас в этом я вижу какой-то промысел твоей жизни. Учти и гордись этим. Почему я не стала эвакуироваться из Ленинграда, когда еще была такая возможность, то есть до середины августа 1941 года?

Когда мы приехали из Шувалова в Ленинград, я сразу увидела всю серьезность обстановки, это впечатление усилилось после посещения штаба округа. Однако в душе я, как и большинство ленинградцев, в те дни не верила, что фашисты дойдут до Ленинграда, тем более так быстро.

И уж, конечно, никто и представить себе не мог, что город будет окружен блокадным кольцом. А когда это случилось, было уже поздно.

Не скрою, что еще в конце июля, увидев многочисленность нашей семьи, мне предлагали в домоуправлении эвакуироваться, но я отказалась.

Причин моего решения было несколько. В то время в Ленинграде мы получали хотя и очень скромные, но тем не менее продовольственные пайки. Здесь же, недалеко, на Ленинградском фронте, воевал отец. Он знал, где мы живем, и я была уверена, что, если он останется жив, то обязательно найдет нас. А что нас ждало в эвакуации, представить было трудно. Скажу больше – мне было страшно, будучи беременной на последних месяцах, ехать неизвестно куда с четырьмя малышами. Я ведь не могла уже поднимать ничего тяжелого, поэтому мы не смогли бы взять с собой никаких вещей. Кроме того, вокруг уже шли бои, немцы бомбили поезда. А больше всего на свете я боялась вас потерять. Если бы я в своем положении заболела в пути, вы могли бы погибнуть, или попали бы в разные детские дома и мы потерялись бы навсегда.

Было еще одно очень важное обстоятельство. Ты знаешь, что я человек неверующий. Но здесь, в Ленинграде, с началом войны, особенно после того, как без вести пропал отец, мною овладело какое-то мистическое чувство. Отсюда мое тогдашнее увлечение гаданием на картах. Одним словом, я прониклась глубоким убеждением, что ваш отец останется жив и что он вернется к нам. Его возвращение давало нам шанс выжить в этой страшной трагедии. Как ты знаешь, мое предчувствие не обмануло меня. Вот такие причины позволили мне принять решение остаться в Ленинграде и этим спасти всю семью.

И, наконец, что я чувствовала, когда видела, что мои дети угасают на глазах? Как любая мать, я ощущала глубокое отчаяние и безысходность. Я видела, что вокруг все люди были в подобном положении, но мне от этого было не легче. Я постоянно искала возможность как-то облегчить ваше положение. Однажды пошла просить помощи к начальнику военного училища, но там как раз на моих глазах выносили на носилках совершенно обессилевших от голода курсантов. Стало понятно, что здесь надеяться не на что. Невыносимо было видеть ваши глаза, когда я возвращалась домой ни с чем. Мне оставалось только верить в судьбу и любить вас до конца своих дней. Вот что я могу сказать в ответ на твои вопросы. Даже сегодня, спустя многие десятилетия, мне трудно вспоминать о тех днях.

Этот разговор состоялся у нас с мамой в 1982 году.

Блокадный Ленинград встречает весну 1942 года

Март 1942 года запомнился мне некоторым оживлением жизни. Стало понемногу теплеть, временами появилась капель. И вот однажды в нашу обитель пришла комиссия – три женщины и один милиционер. Посмотрели на наш «кагал» и начали изумляться, качая головами, как же мы в такой тесноте живем! Мама ответила:

– Вот так и живем!

Одна из женщин сказала, обращаясь к остальным:

– Надо их переселять в более просторную квартиру.

– Мы возражать не будем, напротив, будем благодарны, если вы нам поможете в этом, – согласилась мама.

Но потом оказалось, что городскими властями было принято решение об участии жильцов в уборке прилегающих к домам территорий, и эта комиссия обходила дома для выяснения вопроса о наличии проживающих в них людей.

Перед нашим «детским садом» комиссия, естественно, такую задачу не поставила, попросила лишь, по возможности, убрать снег у входа в дом.

Меня очень удивило и обрадовало, что на уборку дворов вышло много людей, хотя все едва стояли на ногах от перенесенных испытаний и голода. Видимо, всем так хотелось расстаться с прошедшей, страшной зимой и уничтожить даже напоминание о ней. Но в наших окрестностях работали в основном военнослужащие.

После расчистки улиц общий фон жизни изменился в лучшую сторону. Теперь Ленинград уже не казался безлюдной пустыней, он вновь становился городом.

Это время запомнилось мне еще каким-то весенним духом возрождения. Кругом все начало таять. Как из-под земли появились исчезнувшие было совсем птицы.

В один из таких дней произошел случай, который крепко запал мне в душу. С утра я выполнил обычный свой круг обязанностей – истопил печку, сколол лед с окна, вынес из дома ведро с детскими отходами. Братья мои тоже повеселели.

Получив свою порцию незатейливой пищи и кружку горячего кипятка, они, каждый по своему, начали наслаждаться едой.

Мне, как обычно, предстояло идти в магазин за хлебом. Получив у мамы продовольственные карточки, я уже было начал одеваться, но вдруг мама окликнула меня:

– Боря, подожди! Я сейчас соберу Лору, оденусь, и мы пойдем вместе.

Она тщательно укутала Ларису в теплое одеяло, оделась сама, затем провела тщательный инструктаж брата Володи. Он оставался за старшего и должен был в наше отсутствие поддерживать порядок в комнате и согласие между младшими братьями. Наконец, мы вышли с мамой из нашего мрачного и закопченного жилища.

Видимо, по закону контраста то, что мы увидели и почувствовали, оказавшись вне дома, сильнейшим образом повлияло на наши души. Небо от края до края ярко голубело. Ни единое облачко не нарушало эту красоту. Воздух был чист и напоен запахом распускающихся почек. Было необычно тихо, как будто немцы тоже оказались во власти этой небесной благодати и не стреляли. Мы настолько были очарованы картиной пробуждающейся природы, что несколько минут постояли, впитывая в себя необычные ощущения.

Затем мама предложила мне пройти к видневшимся невдалеке железным садовым скамейкам и посидеть там. Было очень скользко, и мы осторожно, держась друг за друга, добрались до скамейки и уселись на нее.

Я полагал посидеть пару минут и бежать в магазин. Но все получись не так.

На фоне яркого солнечного дня, весеннего великолепия природы я впервые за всю зиму внимательно оглядел маму. Она была в зимнем драповом пальто коричневого цвета, с меховым воротником, в валенках с галошами, на голове – вязаный шерстяной платок. Все вроде бы ничего, но от постоянной копоти и гари в нашем жилище вся ее одежда имела бурый и неопрятный оттенок.

Я помнил мамино лицо милым и свежим, а сейчас увидел его худым, измученным и не по возрасту увядшим. Перед выходом из дома она, по старой привычке, успела несколькими быстрыми движениями подкрасить губы помадой, которая у неё сохранилась еще с довоенной поры и которую она тщательно берегла. Сейчас же, при солнечном свете, помада лишь оттенила болезненную сухость кожи лица и ее сероватый цвет. Лишь голубые глаза смотрели по-прежнему сосредоточенно и внимательно.

Немного посидели. Мама, качая на руках дочь, думала о чем-то своем. Я по выработанной уже привычке рвался бежать по делам, но она вновь попросила посидеть с ней еще немного. Я вдруг нутром почувствовал, что приближается нечто необычное. Мама, словно продолжая вслух начатую мысль, сказала:

– Ну, что же, Боря, кажется, зиму пережили. Сколько же людей погибло вокруг нас. Конечно, если бы не папа, не его помощь, нам бы тоже не жить.

Помолчав, продолжила:

– Я хочу сказать огромное спасибо тебе за все, что ты сделал хорошего для нашей семьи этой зимой. Не знаю, что бы я делала в такой обстановке без твоей помощи.

При последних словах она погладила меня по голове.

Вообще говоря, наша мама не была особенно щедра на проявления чувств. Имея такую большую семью, предметом ее забот обычно становился самый маленький, новорожденный ребенок. Остальные уже считались старшими и оставались как бы в тени ее любви. А прошедшая блокадная зима со всеми ее лишениями, беспощадной борьбой за каждый маленький кусочек жизни вообще задубила души людей, как взрослых, так и детей.

Поэтому слова мамы, столь необычные и теплые, и ее ласковый жест вызвали во мне неведомые ранее ощущения. Неожиданно, в животе у меня начал формироваться горячий ком и медленно подниматься вверх. Я еще не успел сообразить, что к чему, как при последних словах мамы из меня вдруг вырвался какой-то утробный стон, а вслед за этим я громко зарыдал. Слезы полились из глаз бурным потоком. Я пытался сдерживать их, но ничего не получалось, все мое маленькое и худое тело сотрясалось от рыданий.

Мама сначала очень испугалось, трясла меня за плечи и спрашивала:

– Что с тобой, что с тобой?

Но потом, видимо, поняв мое состояние, крепко прижала меня к себе и тихим голосом, медленно стала говорить:

– Поплачь, поплачь, сынок, это из тебя выходит тяжесть и муки этой зимы.

Когда я уже было начал успокаиваться, мама, уткнув лицо в сверток с дочерью, вдруг сама зарыдала навзрыд, во весь голос. Все ее тело сотрясали конвульсии. Она что-то приговаривала, но я не мог разобрать слов. Мне стало так ее жалко, что я вновь заплакал. Услышав наши дружные рыдания, заревела в своем свертке Лариса. Постепенно все успокоились. Как ни странно, я почувствовал некое облегчение. Мама носовым платком, смоченном в луже с талой водой, тщательно стерла с моего лица следы слез и пережитых волнений, затем привела в порядок себя. Немного еще посидели, и уже совсем другим голосом она сказала:

– Трудно представить, что нас ждет дальше. Единственная надежда и спасение – это помощь папы. Но если его пошлют на фронт, для нас все сразу изменится в худшую сторону. В этом случае нам придется взять огород. Будем выращивать овощи и кормиться ими. Ведь за эту зиму мы стали сильнее, правда? Ну, а теперь Боря, иди в магазин, а я еще посижу здесь.

Я быстро вскочил.

От моего резкого движения взлетели несколько галок, которые разгуливали рядом в ожидании подачки.

Не успел я сделать несколько шагов, как где-то вдалеке раздался звук артиллерийского выстрела, сразу напомнивший мне о реальной жизни, о войне.

С той памятной весны прошло пятьдесят лет. Однажды мне сообщили, что мама серьезно болеет и я постарался побыстрее приехать в Серпухов.

Провели углубленное медицинское обследование.

Услышали неутешительный диагноз: жить ей оставалось не больше двух месяцев.

Я был, естественно, подавлен. Вечером, сидя за столом, я спросил ее:

– Мама! Всю жизнь мы прошли вместе, помогая друг другу, чем могли. Но нет ли у тебя каких-либо обид на меня, чего-то такого, что отягощает твою душу?

Мама внимательно посмотрела на меня и ответила:

– Нет, Боря, никаких обид на тебя у меня нет, будь спокоен. Ты помнишь, как мы сидели с тобой в Ленинграде, в солнечный мартовский день, радуясь тому, что выжили в эту жуткую блокадную зиму? Я помню эти минуты всю свою жизнь. Ведь мы спаслись тогда лишь благодаря взаимной выручке и взаимопомощи. Это задало нам курс на всю последующую жизнь. Так что – никаких обид, наоборот, я готова снова повторить тебе мои слова благодарности.

Самое интересное – ведь никогда ранее, вплоть до этого горького дня, предшествовавшего концу жизненного пути мамы, мы с ней не вспоминали о наших рыданиях весенним днем 1942 года.

И в этом, несомненно, был какой-то скрытый смысл.

Посылка от жителей Узбекистана

В марте 1942 года произошло одно очень приятное для нашей семьи событие. Однажды пришел отец и сказал:

– Боря! Пойдем с тобой получать посылку!

Оказывается, ему выделили на семью какую-то продовольственную посылку, которую нам предстояло получить. Я быстро собрался, и мы пошли. Пока шли, мое воображение разыгралось. Мне представлялись соблазнительные картины поглощения разных вкусных продуктов. Наконец, мы пришли в какое-то подвальное помещение, где выдавались эти самые посылки. Мы встали в очередь, большинство которой составляли военные.

Наконец, очередь дошла до нас. Получаем посылку. Это оказался довольно вместительный ящичек из фанеры, обшитый белой тканью. Мне очень хотелось самому его нести, но ввиду довольно приличной тяжести пришлось уступить это отцу. По пути я измучил его вопросами по поводу содержания посылки. Поскольку мы уже успели рассмотреть, что посылка отправлена из Узбекистана, то мы сразу стали рисовать в своем воображении прекрасные южные лакомства. И здесь мы, как говорится, попали в точку.

Дома нас с нетерпением ждало все семейство. Увидев посылку, мои братья жадно бросились к ней, стали ее гладить, разглядывать, просить быстрее ее открыть. Они еще были маленькие, в школу не ходили, читать не умели, и поэтому требовали меня прочитать, что написано на ящике.

Я старательно читал надписи, объяснял им, что посылка направлена из южной страны Узбекистан для детей блокадного Ленинграда.

Наконец, настал торжественный момент открытия посылки. Первым делом сверху обнаружили письмо, адресованное ленинградцам. Мне поручили его громко прочитать, что я с удовольствием сделал.

Послание было очень трогательным. В нем ярко, по-южному цветисто, выражалось восхищение мужеством ленинградцев, не склонившихся перед фашистами. Далее говорилось: посылаем все лучшее, что имеем, детям этого великого города, пусть наши подарки помогут им восстановить здоровье и силы. Было еще много других сердечных пожеланий. В письме было много подписей.

Затем приступили к главному – извлечению содержимого посылки. Сразу скажу, что мы не обманулись в своих ожиданиях. До сих пор стоит в глазах эта умилительная картина: мама в центре событий, у посылки, мы все сидим кругом, жадно разглядывая очередную вкуснятину, которую она достает из ящичка.

Правда у меня опять нагрузка – на моих коленях сидит сестренка Лариса, которую я непрерывно качаю, чтобы ослабить ее стремление к плачу. Немножко в сторонке сидит отец. По выражению его лица заметно, что ему доставляет удовольствие видеть нашу радость.

Сначала мы увидели нечто, что нас озадачило – длинные белые полосы. Мы не имели понятия, что же это такое. Отец пояснил, что это – сушеная дыня, и сказал, что она очень вкусная. Потом достали какие-то узкие, сероватого цвета, явно сушеные, полоски. Оказалось – вяленое мясо, вероятно, баранина. В другом пакете был сыр. Потом пошли невероятно соблазнительные вещи – изюм, курага, чернослив, еще какие-то сушеные фрукты и большая банка виноградного варенья. Мама сказала, что даст каждому отведать понемногу всего.

Первым делом мама отрезала всем по кусочку сушеной дыни. Дыня вызвала бурю восторга. Даже сестрице, а ей шел шестой месяц, дали кусочек, после чего она сразу прекратила свои хныканья и начала с интересом сосать южный фрукт.

Потом начали пробовать все остальное, и всё неизменно вызывало наш восторг. После фруктов особенно запомнились своим необычным вкусом сушеное мясо и овечий сыр.

Одним словом, в этот день на нашей улице, как говорится, состоялся настоящий праздник.

Но праздник быстро кончился. Мама собрала продукты опять в ящик и сообщила, что будет выдавать нам понемногу каждый день. Но не смогла удержаться, и вечером этого же дня мы съели всю банку виноградного варенья – каждый получил по блюдцу этого замечательного, пахучего, сладчайшего продукта.

Мы так радовались в тот день, не подозревая, что подобных наслаждений у нас больше не будет долгие годы.

Благодаря этой посылке, последующие дни марта были для нас окрашены радостью от наслаждения вкусными продуктами.

Мама, как и обещала, вечером давала каждому по маленькому кусочку дыни, мяса или сыра, курагу или другой сушеный фрукт.

И хотя это блаженство длилось недолго, но запомнилось на многие последующие годы.

Мне за свою жизнь пришлось много встречаться с узбеками. И всегда в таких случаях я не упускал возможности выразить всему узбекскому народу признательность за бескорыстную душевную помощь ленинградцам, которая оставила благодарную память в наших сердцах.

«Невский пятачок»

О «Невском пятачке» я впервые услышал от отца в апреле 1942 года, еще до отъезда в эвакуацию. Как-то он пришел к нам. Принес газету и посоветовал маме прочитать нам какой-то материал. Потом, сидя на стуле, сказал, обращаясь к нам:

– Да, ребята, вы должны знать, что в эти дни на «Невском пятачке» множество солдат терпят страшные лишения, страдания, гибнут для того, чтобы спасти Ленинград и его жителей.

После этих слов он замолчал. Я начал просить его рассказать нам подробнее о «Невском пятачке». Но он не стал распространяться на эту тему, сказав: «Вы обо всем узнаете в свое время».

С самого начала история «Невского пятачка» была окружена какой-то пеленой таинственности. Лишь после войны стали известны невероятные цифры потерь, которые понесли здесь наши войска. Возможно, поэтому вокруг него возникло множество домыслов и измышлений. Сегодня славная история «Невского пятачка» достоверно известна и достойна того, чтобы о ней вспомнить. Этот плацдарм на берегу Невы – одна из самых героических и одновременно самых трагических страниц обороны Ленинграда.

Фашистское кольцо блокады вокруг Ленинграда замкнулось 8 сентября 1941 года, когда немецкие войска захватили станцию Мга, а на следующий день овладели городом Шлиссельбург.

Из документов известно, что этот факт вызвал шоковое состояние в Ставке Верховного Главного командования в Москве, среди руководителей Ленинградского фронта и города Ленинграда. Очень скоро выяснилось, что кормить огромный город в условиях окружения практически нечем, поскольку запасы продовольствия были очень невелики. Естественно, перед руководителями города встал призрак грядущего голода со всеми вытекающими последствиями.

Отсюда возникло стремление как можно быстрее прорвать блокаду, возобновить связь города со страной.

После взятия Шлиссельбурга немцы пробили узкий коридор в обороне советских войск, разделив этим войска Ленинградского фронта на те, которые оказались внутри кольца окружения, и вне его. Коридор имел ширину не более 15 километров. У советского командования, постоянно и напряженно думающего о необходимости прорыва блокады, возникла мысль именно здесь ударить с обеих сторон коридора и разорвать фашистское кольцо.

Но для решения этой задачи было одно очень серьезное препятствие. С внутренней стороны блокадного кольца немцы занимали оборону по берегу Невы. Ширина реки здесь достигала от 300 до 500 метров. Следовательно, для того, чтобы начать здесь операцию по прорыву блокады, надо было сначала отвоевать на левом берегу реки пространство с тем, чтобы на этом плацдарме собрать необходимые силы для прорыва блокады.

Началась лихорадочная подготовка к операции. Очень серьезной проблемой оказалась организация форсирования широкой реки в холодную осеннюю погоду. Средств для переправы на месте не было.

Начали повсюду искать и собирать лодки, шлюпки, понтоны и прочие плавсредства. Не менее сложной оказалась проблема нехватки сил для проведения столь серьезной операции. Поэтому в срочном порядке сюда направили 115-ю стрелковую дивизию, которая только что вырвалась из окружения в районе Выборга. Затем подошла 4-я бригада морской пехоты, а также части стрелковой дивизии НКВД.

После пополнения войск и соответствующей подготовки началась операция по захвату плацдармов на левом берегу Невы. Успех сопутствовал только частям 115-й стрелковой дивизии, которые 19 сентября захватили плацдарм в районе поселка Московская Дубровка, что в 15 километрах южнее города Шлиссельбург. Размер плацдарма составлял всего лишь 2–4 километра по фронту и 400–500 метров в глубину. С этого дня и исчисляется история «Невского пятачка», как называли этот плацдарм на всем Ленинградском фронте.

Пытаясь сбросить десант в воду, при поддержке танков, авиации и артиллерии, противник ожесточенно непрерывно атаковал.

Но его старания оказались напрасными – плацдарм устоял. Советское командование продолжило переброску войск на плацдарм, и к концу сентября на нем оказалась почти вся 115-я стрелковая дивизия. Отсюда одна за другой организовывались попытки прорыва блокады в направлении поселка Синявино, навстречу нашей 54-й армии, наступавшей с другой стороны блокадного кольца.

Но несмотря на все прилагаемые усилия и большие потери, расширить плацдарм не удалось. Причиной неудач явилось то, что наш берег Невы был открыт для противника. Немцы с высокого берега видели водную гладь реки и немедленно открывали сплошной огонь по переправлявшимся войскам и наносили им большие потери.

Кроме того, и это главное – наши войска были плохо вооружены и очень слабо подготовлены. Основным оружием пехоты была винтовка, а артиллерия была не в состоянии подавить оборону противника из-за нехватки снарядов и низкой точности стрельбы. Хорошо вооруженные немцы укрепили оборону. Они заменили 20-ю моторизованную дивизию на 7-ю авиадесантную дивизию. Непосредственно против «Невского пятачка» занял оборону парашютно-десантный полк. Совершенствуется инженерное оборудование немецких позиций, создается система огня, устанавливаются проволочные заграждения. Из Европы доставляются 150-миллиметровые орудия и 210-миллиметровые мортиры, снаряды которых обладают большой разрушительной силой.

С учетом всех этих обстоятельств, командованию Ленинградского фронта наверняка уже в октябре стало ясно, что с этого плацдарма блокаду города не прорвать. Но ужесточение голода в Ленинграде, постоянный нажим из Москвы побуждали военных, несмотря на громадные потери, вновь и вновь предпринимать атаки с целью прорыва душащей город вражеской блокады.

И все было безрезультатно. Командование фронта буквально мечется в поисках выхода. 8 ноября И. В. Сталин по телефону начал упрекать руководство фронта и города, что они плохо используют войска и в результате потеряют и фронт, и город.

После чего дал совет: «Попробуйте выделить группы охотников-добровольцев. Сформируйте из них два сводных полка. Возможно, они потянут за собой всю пехоту».

Совет, без сомнения, дельный. Но что он означал на деле? На деле нужно было найти в войсках таких охотников, распределить их по подразделениям, элементарно подкормить, воодушевить, дать им хорошее оружие и хотя бы немного потренировать в умении проломить вражескую оборону. Только после этого можно было приступать к решению задачи. Но ведь на это требовалось время, а все понимали, что такой «совет» исполнять нужно немедленно, ибо в городе ежедневно погибало от голода тысячи людей.

И эти сводные полки начали формировать уже на следующий день. 10 ноября первый ударный полк добровольцев пошел в атаку. Вслед за ним – второй, затем – третий. Атаки продолжались до 15 ноября, практически без результата и с громадными потерями.

Большая часть героев-добровольцев всех трех полков погибли и полки, в конечном счете, были расформированы.

Сейчас трудно без замирания сердца даже представить себя на месте молодого солдата, прибывшего сюда для выполнения воинского долга. Еще на нашем берегу Невы он попадает под огонь немецкой артиллерии. Рвутся снаряды, гибнут товарищи, со страшным ревом проносятся вражеские истребители, поливая всех свинцовым дождем. Все оставшиеся в живых садятся в лодки или понтоны, отгребают веслами к другому берегу под вой и грохот взрывов, фонтаны воды, крики утопающих, раненых, просьбы о помощи.

Достигнув кромки берега, что видит солдат на плацдарме? Кругом множество разрушенных блиндажей, окопов, воронка на воронке от взрывов тяжелых снарядов, сгоревшие танки, разбитые орудия, а самое жуткое – огромное количество не захороненных трупов бойцов, павших в предыдущих боях. Все это крохотное пространство простреливается, от пуль и осколков снарядов спрятаться негде.

И в такой обстановке, подчиняясь команде и воинскому долгу, надо было с винтовкой наперевес идти в атаку. Под пулеметным огнем, среди разрывов снарядов преодолеть противотанковый ров, затем проволочные заграждения и, наконец, вступить в рукопашный бой с сытым и хорошо обученным врагом. Если повезло солдату и он остался жив, то его ждали новые испытания. Вот свидетельство очевидца, побывавшего на «Невском пятачке» в ноябре 1941 года: «Холод, мороз, снег, оледенелая земля. Бойцы сутками сидят в ячейках, которые едва скрывают их от глаз врага. Рыть окопы в мерзлой земле у обессилевших от голода бойцов нет сил. Мест для отдыха и обогрева тоже нет. Горячая пища не доставляется, питаться приходится сухим пайком. Кипяченой воды тоже нет. Раненым оказывается только первая помощь – элементарная перевязка, они по 2–3 дня лежат на морозе без хирургической обработки в ожидании эвакуации. И все это под постоянным обстрелом противника».

Но отчаянное положение города, голод, массовая смертность среди жителей Ленинграда вынуждали командование фронта все к новой и новой активности, поэтому атаки с «Невского пятачка», несмотря на огромнейшие потери, продолжались весь ноябрь и декабрь 1941 года. Считается, что только за эти три месяца советские войска потеряли здесь более 60 тысяч человек.

Затем до весны 1942 года на плацдарме наступило затишье. К тому времени здесь находился лишь один 330-й стрелковый полк 86-й стрелковой дивизии. Полк насчитывал чуть более пятисот человек. Этими силами он оборонял плацдарм по фронту около 4-х километров и в глубину 500–800 метров. На правом фланге расстояние от линии наших окопов до уреза воды составляло менее ста метров. Укреплений особых не было по причине отсутствия материалов, а самое главное, ослабевшие от голода солдаты просто были не в состоянии выполнять тяжелые земляные работы.

Очевидец вспоминает, как выглядел «Невский пятачок» в конце апреля 1942 года. Это была страшная картина. Клочок выжженной, перепаханной взрывами тяжелых снарядов и бомб земли, пересеченной во всех направлениях остатками окопов и траншей. Кругом в беспорядке разбросано множество противотанковых ежей, мотков колючей проволоки, стоят несколько сожженных танков. Повсюду торчат пни разбитых деревьев.

Под весенним солнцем началось таяние снега, и в полуразрушенных окопах стали обнажаться руки, ноги, головы бойцов, погибших здесь зимой. На Неве начался ледоход, что еще более затруднило связь плацдарма с противоположным берегом.

Невозможно представить себе картину, более угнетающую человеческую психику.

Вот в такой обстановке 24 апреля 1942 года немцы начинают операцию по ликвидации «Невского пятачка». В этой тяжелейшей ситуации советские воины проявили невероятную силу духа, стойкости и героизма. Они бились до конца, постоянно контратаковали противника. В плен не сдался никто. Однако силы были неравны, и в течение двух суток фашисты добились своей цели и ликвидировали плацдарм. Но отдельные группы наших солдат оказывали ожесточенное сопротивление немцам у командного пункта полка вплоть до 28 апреля, о чем ярко рассказывают воспоминания участников событий.

Существуют уникальные свидетельства о последних часах обороны «Невского пятачка». Группа воинов под командованием командира полка майора С. А. Блохина (раненного в шею и с перебитыми ногами) билась до конца в районе командного пункта второго батальона. К командному пункту полка, который находился у самого берега, под натиском врага отошла оставшаяся в живых группа офицеров и солдат полка, штаба и политотдела 86-й стрелковой дивизии. В одной из контратак был тяжело ранен в грудь начальник политотдела дивизии А. В. Щуров. К вечеру, придя в сознание, он вместе с начальником штаба дивизии Я. В. Козловым и начальником штаба полка майором А. М. Соколовым, тяжело раненным в бедро, обсудили создавшееся положение и приняли решение драться насмерть. Но даже перед лицом неминуемой смерти они стремились поднять моральный дух тех, кому предстояло воевать дальше. Поскольку никакой связи с противоположным берегом Невы не было, они предложили А. М. Соколову, который был мастером спорта по плаванию, переплыть реку и доложить командованию о героизме защитников плацдарма.

– Постарайся доплыть, – сказал майору А. В. Щуров. – Передай нашим, что немцам сдаваться не будем. Фашисты займут «пятачок» только перешагнув наши трупы.

Они попрощались. Подтягивая раненую ногу, майор Соколов дополз до пологого спуска к воде. По студеной Неве плыли льдины. Майор решительно вошел в обжигающе холодную воду и поплыл. В вечерних сумерках другого берега почти не было видно. Холод сжимал обессиленное голодом и потерей крови тело, раненая нога тянула вниз. Но он, стиснув зубы, плыл и плыл между льдинами, думая только о том, что кроме него, никто не расскажет о подвиге тех, кто остался на плацдарме и там геройски погиб.

Уже после войны майор Соколов так рассказывал о своем заплыве через широкую ледяную Неву: «Студеная вода обжигала тело. С каждой минутой плыть было все тяжелее. Порой казалось, что гибель неизбежна. Обходя очередную льдину, я в последнюю секунду заметил, что другая огромная глыба льда вот-вот столкнется с той, что слева, и раздавит меня, как букашку. Я успел нырнуть и чудом избежал удара двух сомкнувшихся льдин… Вдруг над Невой вспыхнула осветительная ракета. Сразу подумал, авось, фашисты меня между льдинами не заметят. Но надежда оказалась тщетной – совсем рядом защелкали по воде пули. В какой-то момент, когда одна ракета погасла, а другая еще не разгорелась, я мигом сорвал с головы шапку-ушанку и отбросил ее в сторону, а сам перевернулся на спину и стал отплывать в сторону. Хитрость удалась. Немцы продолжали вести огонь по моей шапке».

Майор плыл более двух часов, но сумел добраться до берега и выполнить приказ. Он был истинным героем. В ледяной воде он получил тяжелейшую пневмонию и измученный организм трудно поддавался лечению. Но герой не сдался и прожил долгую и достойную жизнь. В наше время просто невозможно поверить, что человек вообще на такое способен. Этот пример стойкости, крепости духа и тела, пожалуй, посильнее самых известных подобных случаев в античности.

В сентябре 1942 года наши войска вновь захватили Невский пятачок, практически в тех же границах. В январе 1943 года с плацдарма в рамках операции «Искра» атаковала противника 45-я гвардейская дивизия. Операция особого успеха не имела, но зато оттянула силы противника с направления, где был нанесен главный удар и была, наконец, прорвана блокада. 17 февраля 1943 года, под угрозой окружения, гитлеровские войска оставили позиции перед «Невским пятачком». На этом героическая эпопея легендарного плацдарма завершилась, но память о нем осталась навеки. Это место стало поистине Голгофой, на грани жизни и смерти для десятков тысяч солдат нашей Родины, до конца оставшихся верными воинскому долгу.

«Дорогой жизни» по апрельскому талому льду Ладожского озера

Но все, даже самое тяжелое, когда-нибудь заканчивается. Так случилось и с нами. Однажды пришел отец и сообщил, что мы включены в список на эвакуацию. Помню, родители обсуждали вопрос, ехать или не ехать. Дело в том, что было уже начало апреля.

Стояли солнечные дни, кругом таял снег. «Дорога жизни» по льду Ладожского озера доживала последние дни и была очень ненадежной. Да и мы, дети, не рвались в эвакуацию. Но отец, помнится, выдвигал такой довод, что его могут в любой момент послать на фронт и мы сразу окажемся без поддержки. В конце концов решили ехать. Сейчас я думаю, что ехать нам или не ехать – зависело не только от нашего желания.

Списки на эвакуацию утверждались руководством и подлежали исполнению.

Запомнился день, предшествующий отъезду, 4 апреля 1942 года. Был солнечный, весенний день. Я проснулся грустным, потому что уезжать не хотелось. Мне казалось, что самое страшное уже позади. Здесь, в Ленинграде, оставался отец. Тут шла война. Что нас ждало в эвакуации, мы не знали. С такими мыслями я вышел на двор.

Немцы, как обычно, приступили к обстрелу города. Делали это они методично, аккуратно, по часам. Первый обстрел проводили с 8 до 9 утра, второй с 11 до 12, третий – с 17 до 18 часов. На этот раз им ответили наши батареи. Особенность этой ситуации состояла в том, что все ленинградцы оказывались невольными участниками смертельной лотереи. Каждый раз снаряд, чудовищная стальная чушка, начиненная взрывчаткой, могла упасть на голову любому. Но человек ко всему привыкает. Наверное, это можно объяснить неспособностью нервной системы быть столь длительное время в состоянии постоянного стресса и чрезвычайного напряжения. Как бы там ни было и как бы это не называлось, но к артобстрелам мы привыкли.

Я уже собирался уйти домой, как началось нечто необычное, нечто такое, от чего мы уже давно отвыкли. Ведь всю зиму немцев в небе Ленинграда не было. А в этот день они совершили на город воздушный налет. Зазвучали сирены воздушной тревоги. Но мы никуда на сей раз не побежали, потому что в небе было много интересного. Стоял сплошной гул от выстрелов нашей зенитной артиллерии. Вспыхивали облака от взрывов зенитных снарядов. Несколько раз внезапно появлялись и так же исчезали наши истребители. Чувствовалось, что дело начинает склоняться в нашу пользу.

И вот в такой обстановке нам приходилось уезжать. В этот день мама устроила генеральную баню. Проблем с водой и топливом уже не было, поэтому помылись на славу. Вечером пришел папа.

Принес немного кильки и еще какой-то снеди. Посидели за скромным столом. Папа с мамой выпили по рюмочке водки. Папа нам высказал напутствия, обычные в таких случаях. Особо нажимал на то, что предстоит догонять других детей в учебе. Ведь в период блокадной зимы школы в Ленинграде не работали. В заключение вечера наши родители предложили всем вместе прогуляться около дома.

Итак, наступило 5 апреля 1942 года. Стоял солнечный день. Пригревало солнышко. Собрав свои немудреные пожитки, мы вышли во двор из своего закопченного жилища. В какой-то момент к нашему дому подъехал грузовик. Это был новенький американский грузовик «Шевроле» с тентом. У него было две оси, обе ведущие. Этот грузовик был из числа первых американских поставок по ленд-лизу. Он вызвал у меня живой интерес. В грузовике оказалось уже полно женщин, детей и узлов с вещами.

Попрощавшись с отцом, мы кое-как разместились в кузове и отправились в далекий путь. С собой нам разрешили взять совсем немного, только самое необходимое. Мне досталось место на горе пожитков у самой кабины. Там было небольшое окошко, которое позволяло наблюдать вперед по ходу машины, тент был открыт и сзади, так, что я смотрел и взад, и вперед.

Довольно быстро миновали город. Дороги в городе, по крайней мере, центральные, были уже расчищены. Наконец мы подъехали к знаменитой «Дороге жизни». Шлагбаум, часовые, проверка документов, и вот мы уже на льду Ладожского озера.

Ехали по довольно глубокой колее. Было довольно тепло, светило солнце и колея заполнилась водой. В машине установилась тревожная тишина, все, чувствуется, переживали. Лед таял и становился ненадежным для груженых машин. Во льду были видны воронки и промоины, местами прикрытые тонким льдом. Уже были известны случаи, когда машины проваливались под лед.

Пока все шло относительно благополучно. Но когда проехали уже большую часть пути, машина вдруг начала проваливаться задним мостом вниз. Помню выражение ужаса на всех лицах.

Мотор взвыл, машина начала, конвульсивно дергаясь, медленно подаваться вперед и, наконец, вышла на ровную колею. Раздался общий вздох облегчения – ведь мы были близки к тому, чтобы после всех пережитых испытаний пойти под лед и навсегда остаться в ледяных водах Ладоги.

Наконец лед закончился. Проехали опять шлагбаум и въехали на сборный пункт. Здесь нас торжественно встретили. Четко помню два момента: когда мы выгрузились, нас накормили горячей пшенной кашей, что говорится, до отвала. И второе: к нашей группе подошел водитель нашей машины и сказал:

– Скажите спасибо второму фронту – если бы у машины не было ведущего передка, то мы наверняка уже были бы на дне Ладоги. (Вторым фронтом тогда на фронте называли американские поставки).

Вот так могут причудливо переплетаться политика и судьбы людей.

На этом для нас закончилась блокадная эпопея, впереди была эвакуация, впереди была еще долгая война.

Часть 4

Наша жизнь в эвакуации в Кировской области

Детский дом-интернат в селе Александровское

Итак, мы едем в эвакуацию. Нас, взрослых и детей, погрузили в грузовые вагоны, так называемые теплушки. Они были специально оборудованы для перевозки людей. С обеих сторон вагона были установлены длинные деревянные полки, так называемые нары, на которых все спали рядом друг с другом. Посредине вагона стояла чугунная печка, которая довольно хорошо грела. Около печки стоял ящик с небольшим количеством угля. Вскоре уголь закончился и на остановках все собирали различные горючие материалы для печки. Поэтому во время поездки от холода мы не страдали.

При отправке нас снабдили сухим пайком, и каждая семья готовила себе на печке еду. На двух или трех больших станциях нам давали горячее питание. Чаще это была пшенная каша и чай.

Помнится, что большой проблемой были естественные потребности. Никакого туалета в вагоне не было, поэтому все с нетерпением ожидали очередную остановку. Как только поезд останавливался, все выскакивали из вагона и устремлялись в разные стороны.

Бывало, поезд уже тронулся, а большая часть людей еще на земле. Матери окликают детей, выскакивают из вагона на их поиски. Шум, крик, гам. Но как-то умудрились никого не потерять. Видимо, машинисты поезда знали об этой проблеме, поэтому скорость после остановки набирали медленно. В вагоне была керосиновая лампа, которую зажигали с наступлением темноты. В полумраке все сбивались ближе к печке, и начинались рассказы о пережитом. Главной темой, естественно, был голод, кто как от него спасался и необычные обстоятельства того, как удалось выжить. Слушать эти истории было очень интересно.

Ехали довольно долго, не менее трех, а может и более, суток. Часто простаивали на станциях и даже полустанках, пропуская воинские эшелоны. Они обычно шли на больших скоростях, понятное дело, шли к фронту. На одной из станций, где стояли особенно долго, мы все столпились у широко открытой двери, наблюдая за проходящими поездами. Вдруг к нашему вагону подошла группа военных, которые, как оказалось, были тоже ленинградцами, но давно уже не были в родном городе. Они ехали на фронт, лица их были суровыми и напряженными. Военные долго расспрашивали нас о положении в Ленинграде, интересовались, нет ли среди нас знакомых. Мы наперебой рассказывали им обо всем пережитом во время блокады. На прощание дружно пожелали им победы и благополучного возвращения домой, в Ленинград. Поехали дальше.

Вагон постепенно пустел, потому что одна за другой семьи в соответствии с предписаниями высаживались на определенной станции.

Наконец, приехали и мы.

Местом нашего прибытия оказалась станция Шебалино Кировской области. Там еще была зима, кругом лежал снег. Нас встретили, погрузили в сани, укутали в тулупы. Мы отправились в путь. Ехать, как оказалось, надо было около семидесяти километров. Ехали очень долго. Приходилось останавливаться, кормить и поить лошадей в попутных деревнях, самим отогреваться в избах. Наконец, приехали в пункт назначения – большое село Александровское. Здесь находился детский дом-интернат для детей, вывезенных ранее из блокадного Ленинграда.

Нас привели к директору детского дома-интерната. Это была очень представительная, еще не старая женщина, звали ее Мария Михайловна Волошина. Она очень изумилась, увидев многочисленный состав нашей семьи. Сразу же начала расспрашивать нас о положении в Ленинграде, о том, как нам удалось выжить в блокаде.

Приняла она нас очень доброжелательно, даже можно сказать, сердечно. Провели медицинский осмотр и наголо постригли. Меня, Володю, Васю и Гену распределили по разным группам, в зависимости от возраста. Младший брат, Гена, попал в ясельную группу. Лариса еще очень маленькая, и ее оставили с мамой.

В группе, в которую я попал, меня встретили очень тепло. Все были ленинградцы, всех объединяла общая беда, общие воспоминания. Началась обычная для детского дома жизнь.

Директриса стала хлопотать об устройстве мамы. В результате маму с Ларисой определили на место жительства в деревню с интересным названием – Большой Лом, которая располагалась в четырех километрах от села Александровское. Туда они и отправились на санях через несколько дней. Прощание наше было очень грустным, ведь впервые мы оставались жить надолго одни, без мамы. Маленькие братья плакали, мама обещала почаще нас навещать.

Первое сильное впечатление от этих дней связано с убранством жилища директора нашего детского дома. На полу ее комнаты лежала большая шкура белого медведя. Эта шкура так поразила мое воображение, что до сих пор стоит перед глазами. Кровать была застелена большим ярким ковром. На стенах висели зеркала, фотографии, различные вышивки. Я, до той поры ничего не видевший, кроме скромного армейского быта, и проживший последний год в ужасающей закопченной маленькой комнате, был всем этим антуражем просто поражен. Для меня это стало первым уроком того, что люди могут жить весьма по-разному.

Несколько слов о селе Александровском, на два года ставшем нашим домом. В то время оно было центром большой округи, включавшей около 70 деревень, объединенных в 20 колхозов.

Это был крупный населенный пункт, в центре которого возвышалась церковь с высокой колокольней. Она не была действующей, часть ее использовалась как склад для зерна, а в другой находился клуб. Рядом с церковью, в довольно большой пристройке, размещалась машинно-тракторная станция. В центре села располагалось очень красивое двухэтажное деревянное здание средней школы, в которой училось более 300 учеников. Поблизости от школы находилось также деревянное здание нашего интерната.

Интернат был организован в селе Александровском в сентябре 1941 года для воспитанников ленинградского детского дома № 28. Он относился к Ленинградскому военному округу. После прибытия в эвакуацию, детский дом сменил свой профиль на детский дом-интернат и по-прежнему входил в систему детских учреждений тыла Ленинградского фронта.

Поначалу интернату пришлось пережить множество трудностей. Но постепенно, благодаря энергии директора и помощи местного руководства, их удалось преодолеть. В первое время воспитанники жили в церкви, затем интернату предоставили более удобное помещение. К моменту нашего приезда в апреле 1942 года он располагался в большом деревянном двухэтажном здании.

Там было довольно тепло, просторно и, даже можно сказать, уютно. Рядом, в небольшом здании, устроили кухню, там же установили водогрейку. Имелась небольшая баня, место для стирки белья.

С весны 1942 года воспитанники детского дома-интерната начали возделывать огород, завели подсобное хозяйство. Для выполнения разного рода хозяйственных работ имелась лошадь. Детей в интернате было около ста человек, несколько групп, начиная от ясельной и заканчивая старшей. В каждой группе был свой воспитатель. Штаб Ленинградского фронта не оставлял нас своими заботами. Время от времени к нам из тыла фронта поступали продукты. Это позволяло поддерживать уровень питания пусть на скромном, но все же приемлемом уровне.

Об интернате хочу сказать только добрые слова. Воспитатели (все – женщины) были тоже ленинградцами. Их отношение к нам было хорошим. Мы до сих пор храним добрую память о директоре интерната Волошиной Марии Михайловне, ее помощнице Салютинской Ольге Николаевне, заведующей медицинским кабинетом Пыхиной Марии Николаевне. В доме был установлен и довольно строго выполнялся распорядок дня.

Электричества поначалу не было, поэтому вечерами помещения и коридоры освещались керосиновыми лампами. Но через некоторое время электричество провели, и в помещениях сразу стало светлее. Электроэнергию давал движок, установленный в машино-тракторной станции.

Когда мы приехали, в интернате уже сложился определенный порядок жизни. Воспитанники интерната учились в местной средней школе вместе с сельскими ребятами. Поскольку я пропустил год, то пришлось идти во второй класс. После всех пережитых испытаний изучаемый материал казался мне забавой. Учительницей у нас была местная очень молодая девушка. Вероятно, она закончила педагогическое училище, потому что дело свое знала. Всегда была очень аккуратно одета, чаще всего в темное или черное платье, обязательно с белым воротничком. Уроки вела очень сдержанно, с достоинством. После обеда мы под руководством воспитателей готовили домашние задания, читали, занимались другими делами. Моим любимым занятием было чтение. Я очень соскучился в блокаде по чтению и здесь читал все, что было возможно. Поскольку в библиотеке книг было мало, то читал преимущественно учебники для старших классов. Особенно мне нравился учебник по экономической географии для седьмого класса, который я выучил почти наизусть.

Война войной, но мальчишеских шалостей было много. По вечерам, разбившись на команды, мы тузили друг друга соломенными подушками. Любимой забавой было с наступлением темноты, завернувшись в белые простыни, пугать девчонок. Редко, но между нами случались и драки.

Мне тоже однажды пришлось защищать братишку Володю от обид и нападок одного из его одноклассников. Я предложил обидчику выйти во двор для объяснений. Не успел закрыть за собой дверь, как вдруг он меня ударил. Я дал сдачи, он – в ответ, а там пошло – поехало. Разбили друг другу носы, пока нас не разняли. Упоминаю об этом эпизоде, поскольку это была первая драка в моей жизни. Она запомнилась еще и потому, что я пришел на помощь брату. После этого его не обижали.

Помнится, что время от времени кому-то из воспитанников приходили сообщения о гибели на фронте родителей.

Воспитатели и весь коллектив старались, как могли, помочь этому ребенку преодолеть страшную беду.

Естественно, все наши помыслы были обращены к фронту. Информация в детском доме была поставлена неплохо, поэтому мы знали, что происходит на войне. Все мы были страшно подавлены, когда летом 1942 года немцы лавиной пошли к Волге и на Кавказ. Зато какая бурная радость была после победы под Сталинградом! Мы, по-детски наивно, старались помочь фронту в его борьбе. Это дело в интернате было хорошо организовано. Все воспитанники, и мальчики, и девочки вышивали носовые платки, собирали и сушили ягоды и грибы. Нам давали ящички для посылок, номера войсковых частей и даже фамилии отдельных бойцов, особенно отличившихся в боях. Собранные ягоды, грибы и вышитые носовые платки мы укладывали в посылки и, с соответствующим письмом, с пожеланиями победы, отправляли на фронт.

У меня сохранились некоторые воспоминания о жизни местного населения. До сих пор удивляюсь, что несмотря на всю тягость войны, в селе было много скота, который находился в личном пользовании колхозников. Хотя большую часть продукции государство через систему поставок и налогов изымало у крестьян, но пока во дворе была корова, жить было можно. Кроме коров, у крестьян имелись овцы, козы, свиньи, куры. Колхоз имел также свой крупный рогатый скот и много лошадей. Для нас, городских детей, было большим развлечением наблюдать за картинами сельской жизни. Когда стада гнались на пастбище или они вечером возвращались назад, слышалось мычание коров, возгласы хозяек, лай собак, все это сопровождалось тучами пыли, всевозможными запахами.

По селу постоянно бегали собаки. Среди них, особенно в брачный период, часто возникали драки, что тоже было для нас очень интересным. Могу твердо засвидетельствовать, что поля в округе были обработаны, засеяны и осенью весь урожай убирался в закрома. На поле в основном работали женщины, в том числе и на тракторах, поскольку практически все мужское население было в армии. Кстати, нас тоже иногда привлекали на разного рода не очень тяжелые работы, вроде прополки, окучивания, сбора овощей.

Люди в большинстве своем жили бедно. Но тем не менее общественная жизнь в селе била ключом. По вечерам молодежь расхаживала по селу с гармошками и песнями. Иногда случались драки из-за девчат. Особенно громко и буйно провожали ребят на фронт, с гармошками, песнями, плясками, частушками. Как ни странно, но даже в это военное время в селе действовала художественная самодеятельность. Помнится, что такие коллективы выступали и у нас в интернате. Как-то вместе с мамой был на концерте подобного коллектив, который во время уборки урожая приехал с концертом на полевой стан.

Кировская область – все для фронта, все для победы!

С первых дней войны Кировская область стала надежным тылом, с середины июля 1941 года здесь началось создание новых соединений и частей – 311-й, 355-й и 131-й стрелковых дивизий, 86-й стрелковой, 114-й и 159-й танковых бригад, а также множества отдельных полков и батальонов. Мобилизация в Кирове отличалась высоким патриотизмом людей. Едва началась война, в военкоматы хлынул поток заявлений горожан с просьбой направить в действующую армию. Заявления несли люди всех возрастов, в том числе и не подлежащая пока по возрасту призыву молодежь.

Наряду с созданием резервных (полевых) соединений и частей, в Кирове располагались запасные воинские части. Их целью было учить необученных военнообязанных, готовить из них маршевое пополнение для действующей армии. Самой крупной из них была 34-я стрелковая бригада. За время войны ею было направлено на фронт 701 маршевое подразделение общей численностью 252 353 человека. Большую роль сыграли и другие запасные части. Из области сплошным потоком шло на фронт новое пополнение, которое вливалось в ослабленные полки действующей армии.

Уже через 2–3 месяца после начала войны промышленность области начала выпускать военную продукцию.

Предприятия легкой и кожевенно-обувной отраслей давали армии обувь, полушубки, шапки, рукавицы. На деревообрабатывающих предприятиях начался выпуск лыж, саней и повозок для Красной Армии. Предприятия местной промышленности производили сапоги и спецукупорку для боеприпасов, санитарные носилки и другое медико-санитарное имущество. Кустарно-промысловая кооперация шила армейское обмундирование: шинели, телогрейки, бушлаты, плащ-палатки, портянки, полотенца, изготовляла ремни, вещмешки и другое снаряжение. К концу 1941 года все предприятия города, включая промысловые артели, работали на нужды обороны страны.

Невиданные в истории войн масштабы военных действий, огромные потери, которые страна несла в первые месяцы войны, потребовали резко увеличить выпуск вооружения, особенно боеприпасов, различной боевой техники. Для этих целей были использованы и кировские предприятия.

Однако основной объем оборонной продукции давали главным образом эвакуированные из оккупированных немцами районов предприятия. Благодаря эвакуированным предприятиям в Кировской области возникла танковая и авиационная промышленность, получило развитие производство вооружения и боеприпасов. Эвакуированные заводы через 1–3 месяца со дня размещения на новом месте начинали выпускать необходимую фронту продукцию.

В целом оборонные предприятия за годы войны в три раза увеличили объем производства. Кировская область стала одним из арсеналов Советской Армии, кузницей, ковавшей оружие Победы. Всего здесь за годы войны было произведено 4178 танков и самоходных установок, 1820 «Катюш», 2 миллиона автоматов, огромное количество другой боевой техники, снаряжения и боеприпасов.

Всю войну самоотверженно трудились крестьяне Кировской области. За этот период они поставили государству почти два миллиона тонн зерна, около четырех с половиной тонн картофеля, более пятисот тысяч тонн молока, около ста тысяч тонн мяса и много другой ценной продукции.

Особенно в большом количестве подарки на фронт направлялись к праздникам – к Дню Красной Армии, годовщине Великого Октября. Например, накануне 1 Мая 1942 года рабочие и служащие города Кирова отправили морякам Балтийского флота три вагона кондитерских и гастрономических изделий, вагон вина, вагон спичек, пять баянов, сорок гармошек, много белья, мыла. К отправке посылок на фронт люди готовились как к важному событию. С любовью упаковывали их, а в письмах, вложенных в посылки, обращались со словами материнской любви и отеческого наказа воинам. К 1 Мая 1942 года морякам Балтийского флота из области был направлен 31 вагон с подарками, к 25-й годовщине Октября – 35 вагонов и к 25-й годовщине Красной Армии – 23 таких вагона.

Дважды в год в период 1942–1943 годов в область поступали сотни вагонов фронтового обмундирования солдат и офицеров для стирки и ремонта. Тысячи женщин, вчерашних школьниц, вплоть до самых пожилых, своими руками смывали в корытах с солдатской одежды окровавленную и просоленную потом грязь и глину.

К февралю 1942 года только в городе Кирове действовало 18 госпиталей более чем на 13 тысяч мест. В том числе в Кирове размещались эвакуированные из Ленинграда госпитали № 1171, 2010 и 1356. Под них были выделены лучшие здания. Органы власти провели ремонт и оборудование помещений, отводимых под госпитали, организовали разгрузку санитарных поездов, размещение раненых по госпиталям, шефство над ними предприятий и учебных заведений, обеспечили госпитали хозяйственным инвентарем, привлекли к помощи раненым население. Десятки граждан дежурили на вокзале и пристани, участвовали в разгрузке поездов и пароходов, без всякой оплаты дежурили в палатах, заботливо ухаживали за ранеными. В госпиталях были сосредоточены лучшие силы врачей и сестер, которые, не считаясь со временем и усталостью, боролись за жизнь воинов, помогали им преодолевать тяжелые недуги. Забота и внимание кировчан способствовали выздоровлению раненых и больных, более половины из них после лечения вернулись в действующую армию.

Тысячи граждан стали донорами. Всего за годы войны через областную станцию переливания крови прошло более ста тысяч доноров, которые отдали более тридцати одной тысячи литров крови. Из них более девяти тысяч литров было отправлено на фронт, а одиннадцать тысяч литров передано госпиталям.

Кировская область приняла сотни тысяч эвакуированных жителей Ленинграда и Ленинградской области. Только в августе 1941 года из Ленинграда прибыло в область 100 тысяч человек. Почти столько же их прибыло в январе-марте 1942 года – истощенных, ослабленных от голода и холода, больных, нуждающихся в усиленном питании и заботливом уходе. Все они были обеспечены жильем, топливом, земельными участками под огороды, одеты, обуты и накормлены. Нуждающиеся получили пальто, валенки, шапки и другие теплые вещи. Для ленинградцев только в городе Кирове работали 24 столовые.

Полутора тысячам ленинградцев, нуждавшимся в лечении, были предоставлены койки в больницах. Ленинградские дети и взрослые в первую очередь обслуживались медикаментами. Восстановив здоровье, тысячи ленинградцев смогли вернуться к труду или в ряды Вооруженных Сил.

Уже к 1 августа 1941 года в эвакуацию в Кировскую область из Ленинграда прибыли более 230 детских садов, детских домов и интернатов численностью около 30 тысяч детей. Для их размещения было предоставлено 400 лучших школьных зданий. К апрелю 1942 года в область было эвакуировано из прифронтовых и оккупированных врагом районов 70 тысяч детей, оставшихся без родителей или вынужденных разлучиться с ними, из них абсолютное большинство из Ленинграда.

Область отдала на алтарь победы самое ценное свое достояние – людей. Всего за годы войны из области были призваны в Вооруженные силы около 600 тысяч человек. Посланцы вятской земли при выполнении воинского долга неизменно отмечались с лучшей стороны. Сильна в вятичах воинская жилка.

Очень много выдающихся военоначальников вышло из этих мест. Здесь родились два прославленных маршала Советского Союза – И. С. Конев и Л. В. Говоров. Кировская земля в годы войны дала 200 Героев Советского Союза. 258 тысяч кировчан сложили свои головы на полях сражений за Родину.

Вечная слава им и признание потомков. Даже короткое перечисление того, что сделали кировчане для победы, вызывает глубокое уважение, признательность и благодарность всего нашего народа, в том числе нас, детей блокадного Ленинграда, которых приютила, обогрела и спасла вятская земля.

Помогаю маме в деревне

Мою маму с маленькой дочкой Ларисой поселили в семье крестьян в деревне Большой Лом, расположенной в четырех километрах от села Александровское, где находился наш интернат. Никакого сообщения между этими селами не было. Но я, хоть мне было только десять лет, часто в выходные дни пешком ходил навестить маму и сестру.

Дело в том, что маме постоянно нужна была моя помощь по хозяйству. Помню, что однажды ей, как жене фронтовика, из колхоза привезли целый воз дров для отопления избы и приготовления пищи. Эти дрова нужно было распилить, поколоть, заготовить на всю зиму. Помочь маме было некому, кроме меня. И мы с ней несколько моих посещений пилили и кололи эти дрова. Пила была двуручная, тупая, пилить было очень нелегко. Но я испытывал большое удовольствие от вида громадной поленицы заготовленных на зиму дров. Это был мамин вклад в содержание дома. Летом она работала на огороде. И здесь мне приходилось ей помогать. Осенью мы с ней собирали и сушили на зиму грибы и ягоды. Много было и другой работы, которую я старался облегчить маме.

Дорога в Большой Лом лежала средь лесов и полей – типичный среднерусский ландшафт. Не скрою, ходить одному по этой абсолютно пустынной дороге мне было страшновато, особенно после одного случая.

Дело было летом. Как всегда, я отправился к маме в полдень. Прошел уже примерно половину пути, как вдруг мое внимание привлекла на обочине обильная земляничная поляна. Я не удержался от соблазна и принялся с удовольствием поглощать сладкую ягоду. Закончив это приятное занятие, поднялся, вышел на дорогу, сделал уже первый шаг и вдруг метрах в тридцати увидел волка, сидящего на дороге. Думаю, что он заметил меня еще раньше, когда я был увлечен ягодами. Я замер от испуга и застыл на месте. Некоторое время мы так и смотрели друг на друга. Не знаю, по какой причине, но это противостояние завершилось для меня вполне благополучно. Волк как-то лениво поднялся и медленно ушел в лес. Некоторое время я не мог прийти в себя и лихорадочно соображал, что же мне делать дальше, то ли вернуться назад, то ли продолжать путь. Решил не возвращаться. Когда пришел в деревню и рассказал маме о случившемся, она чуть не умерла от страха. Все решили, что волк был сытым и поэтому не проявил агрессии. В обратный путь мама сопровождала меня до самого села, вооружившись большой дубиной. Впоследствии этот страх как-то улегся в сознании и я продолжал ходить к маме один. Ведь имея маленького ребенка, она не могла постоянно встречать и провожать меня.

Мама старалась угостить меня чем-то вкусненьким. Но возможности ее были невелики. Основными деликатесами, которые она готовила к моему приходу, были замороженное молоко, напоминающее мне вкус ленинградского мороженого, и горячие блинчики из овсяной муки. До сих пор помню верх блаженства, которое я испытывал от этого угощения.

Здесь, на вятской земле, я, пожалуй, впервые оказался лицом к лицу с природой родной страны. Вокруг тянулись волнистые поля, которые чередовались с лесными массивами. Лес по-преимуществу был смешанным, причем преобладала береза, от нее исходило светлое и радостное ощущение. В ягодный сезон все лесные опушки были густо усыпаны сладкой пахучей земляникой, черникой, лесной малиной и другими ягодами. Из-под каждого дерева среди травы выглядывали подберезовики, подосиновики, маслята, нередко встречались и белые грибы.

В лесах водились медведи, волки, лисы, зайцы и много другой живности. Особенно во время войны расплодились волки. Мужчины были на фронте, отстреливать волков было некому, и они стали настоящей проблемой для селян, поскольку нападали на скот.

Навещая в деревне маму, не раз был свидетелем возмущения женщин по поводу разбоев, которые чинили волки.

Климат в тех краях сугубо континентальный. Зимой выпадало много снега. Приходилось постоянно расчищать дорожки и тропинки возле интерната и школы. Нередко трещали сильные морозы. В помещениях интерната зимой было прохладно. Лыж было мало, нас выручали санки и другие приспособления, которые мы использовали для игр и катания по льду рядом расположенного пруда.

Зато летом нещадно палило солнце. Эти края не обижены водой, кругом – ручьи, речки, пруды. Бывали и сильные грозы. Однажды в одну из таких гроз мы с мамой пережили сильнейший стресс.

Дело было так. В один из летних дней 1942 года я в очередной раз пришел в деревню Большой Лом. Погода была прекрасная, все рассказывали об обилии грибов в лесу. Поэтому мы с мамой решили, не теряя времени, отправиться в лес по грибы.

С большим трудом уговорили хозяйку дома, у которой жила мама, побыть с Лорой, и, вооружившись корзинами, отправились в путь. Поначалу все было хорошо. Стали попадаться первые грибы. Мы шли недалеко друг от друга, постоянно поддерживая связь между собой окриками. Вдруг внезапно подул свежий ветер.

Небо быстро заволокло облаками, и ветер мгновенно превратился в ураганный. От шума листвы я перестал слышать голос мамы и решил идти по направлению к ней. Но тут разразился ливень, засверкали молнии. Раздались такие мощные громовые раскаты, по сравнению с которыми даже разрывы немецких снарядов показались бы хлопушками.

Душу мою охватил ужас. Мне нечем было укрыться от мощнейшего ливня. Прижавшись к стволу дерева и постоянно вздрагивая от громовых ударов, я был в полной власти стихии, впервые оказавшись в те минуты наедине с могучими силами природы.

Наконец, буря начала утихать. Но голоса мамы слышно не было, и я пошел искать ее наугад.

Но тут меня ждало новое испытание. Не успел я пройти и двадцати метров, как в зарослях кустарника в полутьме мне почудилась морда медведя, который внимательно наблюдал за мной. От страха я онемел. Лихорадочно осмотрелся вокруг, нет ли вблизи высокого дерева, на которое можно было бы быстро взобраться.

Однако ничего подходящего не было. Бежать от медведя бессмысленно, это я уже знал от местных жителей. Что оставалось делать? Только предаться судьбе. Осторожно наблюдая за мордой медведя, в какой-то момент я обнаружил, что он вдруг исчез.

Не веря своим глазам, я еще и еще раз вглядывался в кустарник. Потом стало понятно, что я стал жертвой оптического обмана и страха.

Я начал громче звать маму, но ответа не было. Метнулся в одну сторону, затем в другую и понял, что я остался в лесу один. Каждый знает, какое неприятное чувство охватывает даже взрослого человека, когда он понимает, что заблудился. А для ребенка в незнакомом густом лесу пережить такое не дай Бог. Я шел и шел, но никаких признаков жилья или дороги не было нигде. Иногда я выходил на опушки, но на них тоже не было ни души. Я уже охрип и обессилел, издавая отчаянные вопли о помощи, но отклика не было.

Когда день уже начал клониться к закату, я, наконец, услышал какие-то звуки, похожие на рыдания. Я был убежден, что мама меня никогда не бросит, она ищет меня, и поэтому сразу решил, что это ее голос. Из последних сил отчаянно побежал в направлении звуков. Постепенно стал различать мамины возгласы. Наконец, мы с ней встретились. Обнимаемся, рыдаем оба и одновременно истерически хохочем от счастья. Вот тогда мама сказала:

– Сынок, мы от немца спаслись не для того, чтобы сгинуть в русском лесу. Надо быть осторожнее, обещай мне это.

Только к темноте мы добрались до дома. Я был совершенно обессилен и еле двигался. Не представляю даже, как нашла дорогу мама из этого незнакомого густого леса. Видимо, ее вывел какой-то инстинкт.

Мы с мамой и впоследствии не раз ходили в лес. Не для того, чтобы подышать свежим воздухом, а чтобы набрать ягод и грибов, которыми питались летом, сушили и солили на зиму. Ведь наша жизнь продолжала быть очень скудной. Но старались уже не заходить далеко и быть внимательнее.

Недалеко от нашего интерната мы обнаружили в лесу небольшое озерцо. Оно было размерами не более чем 50 на 50 метров. Берега поросли осокой. На воде пышно цвели лилии. Вода в озере была исключительно чистой и теплой, идеальной для купания. Мы быстро нашли место, очень удобное для входа в воду, здесь же было пологое дно. Природа вокруг этого лесного озера была какой-то благостной и ласковой. Сочетание чистой, теплой воды, цветов, различных трав и деревьев, множество поющих птиц создавали особый фон душевного слияния с природой. Когда мы в 1944 году уезжали в Ленинград, я специально пришел на озеро, чтобы попрощаться с этой прекрасной частичкой вятской земли.

Сельский быт военной поры

Семья, в которую поселили маму и Ларису, жила в обыкновенной, довольно просторной избе. Хозяйку дома звали Анна Павловна Криницына. Она была тогда еще нестарой, полной сил, женщиной. Вместе с ней жили мать и сын-дошкольник.

Чтобы как-то поддерживать здоровье свое и Ларисы, маме пришлось распродавать собственные вещи. Надо сказать, что местные жители в своем большинстве не имели городской одежды, носили то, что производили сами – пряли, ткали, шили. Главным материалом был лен. Оказалось, что неожиданно большим спросом у местных крестьянок пользовались краски для тканей. Мать стала умолять отца с первой же возможностью добыть и прислать немного краски. И вот однажды он прислал несколько пакетиков.

И когда я в очередной раз пришел в гости к маме, мы организовали торговую операцию. Дома в деревне Большой Лом были окружены высокими заборами и воротами. Подходим к одному дому, дергаем за кольцо. Наконец, выходит хмурая хозяйка:

– Что вам?

Мамаша моя достает какую-то кофточку, показывает ее женщине. Та смотри, щупает, но затем отрицательно качает головой. Тогда мама достает из сумки пакетик краски. Лицо хозяйки расцветает:

– А вот это очень нужно!

Начинается торг. В итоге за пару пакетиков краски получаем несколько яиц и банку сметаны.

В этой деревне я впервые познакомился с устройством деревенского быта. Жилой дом, где разместили маму, представлял собой большое помещение с минимумом перегородок, маленькими окнами, довольно высокими потолками. В доме было множество ранее мне не известных предметов – прялка, ткацкий станок, маслобойка, у печи – различного рода ухваты, кувшины, котлы и прочие приспособления для приготовления пищи. Стены дома сплошь оклеены страницами из какого-то дореволюционного издания, повествующего о русско-японской войне.

В доме доминировала большая печь с огромной лежанкой. В центре помещения установлено деревянное корыто со специальным устройством, которое называется гнеток. В него вставляется лучина. Как только стемнеет, лучина зажигается и освещает комнату скудным светом. Когда она догорает, то огарок падает в корыто, предварительно заполненное водой, где гаснет. После этого в гнеток вставляется следующая лучина, и так весь вечер. Когда я ночевал у мамы, то добровольно брал на себя обязанности зажигать лучину, поскольку возле нее было посветлее, что давало мне возможность читать книгу.

Вспоминаю, как иногда вечерами к хозяйке приходили в гости соседки. Они вместе садились у стола и при свете лучины оживленно обсуждали различные местные новости и то, скоро ли закончится война. Воздух в избе, понятное дело, спертый, однако, поскольку на дворе зима, дом не проветривали, чтобы сохранить тепло. Самое хорошее и удобное место было на печке, где было тепло и уютно.

Весьма характерным было устройство хозяйственных пристроек. Все они были подведены вместе с домом под одну крышу. Там располагались хлев для коровы, помещения для других животных, сеновал, туалет. Рядом с домом был огород. И все это было ограждено высоким забором. Однажды я был свидетелем необычного для горожанина случая. Как-то под ночь вдруг ударил большой мороз. Хозяйка забеспокоилась, убежала во двор.

Через некоторое время она завела в избу корову. Корова вела себя смирно, видно, не впервые оказалась в такой обстановке, ее лишь почему-то беспокоил свет лучины. Наглядевшись на него, она время от времени продолжительно мычала. Вот так вместе с ней и провели вечер и ночь.

Но главное, что меня поразило, это то, что сельские жители, по существу, сами себя кормили и одевали. В каждом доме была прялка, – это такое приспособление, при помощи которого из волокон льна или конопли вытягивали нить. Затем на небольшом ткацком станке весьма замысловатой конструкции превращали эти нити в ткани. С помощью трав, каких-то корней ткани окрашивали в различные цвета, которые, правда, не были такими яркими, как фабричные.

В те военные месяцы и годы крестьяне одевались преимущественно в эти самодельные ткани. Из них же изготавливали белье, различные поделки, коврики, вышивки, которыми украшали жилища. Этим женщины занимались при любой свободной минуте. Девочек обучали умению прясть, ткать, шить и вышивать с раннего детства.

Я часто думаю: какое все-таки это было тяжелейшее время, но какая степень самоотдачи проявлялась нашим народом! Представим на мгновение жизнь тогдашнего села. Мужчины в своем большинстве ушли на фронт, за исключением разве что нескольких человек, хронически больных и инвалидов. Фронт, как зловещий косарь, выкашивал подрастающую молодежь. Уходили на фронт десятками, а возвращались единицы, в основном искалеченные. Женщины работали на самых тяжелых работах. Приходилось слышать, как сделав перерыв в работе, они собирались в круг и начинали петь грустные песни. Нередко эти песни заканчивались плачем в голос. В то время то одной, то другой из них приходили похоронки – извещения о гибели родных людей.

Нормой было постоянное полуголодное существование. В годы войны деревня чистого хлеба не едала. Рабочий день был неограничен, работали от рассвета до темноты. Упорядоченной оплаты за труд в колхозах не было.

На так называемые трудодни люди получали практически крохи – то, что оставалось после выполнения обязательных государственных поставок. Дети от 12 лет и старше во время школьных каникул привлекались к работе в колхозе в обязательном порядке.

При всем этом, сельские жители проявляли к нам, ленинградцам, детям и женам фронтовиков, доброту. Мы никогда не слышали каких-то попреков, вроде того, что вот понаехали, заселились в наши дома, корми вас, когда и самим есть нечего.

Такого, твердо могу сказать, не было не только в нашем селе Александровское, но и в других местах, где жили эвакуированные ленинградцы.

Мама моя по происхождению была тоже крестьянкой. Поэтому, когда она попала в деревенскую жизнь, то быстро освоилась среди местных жителей. Я видел и чувствовал по хозяйке дома, что людям нравится, что она не чванится своим положение жены командира, не чурается черновой работы, проста в общении с людьми и быстро вошла в ритм местной деревенской жизни. У соседки была швейная ножная машинка, старая, еще дореволюционная, сделанная в Германии. Договорившись с владелицей, мама начала шить на этой машинке разные нужные вещи. К ней стали обращаться женщины с просьбой пошить то рубаху, то трусы, то занавеску. Естественно, как это принято в деревне, за работу платили в основном продуктами. На этой же машинке мама обшивала и нас. По мере нашего подрастания перешивала вещи в основном от самого старшего, то есть от меня, к более младшим.

Была еще одна интересная деталь в ее тогдашней жизни. Как-то она сделала большую ошибку. Под большим секретом сообщила хозяйке, что умеет гадать на картах. Конечно, при этом был упомянут и случай, когда она угадала приход отца с фронта. Естественно, что на следующий день об этом знали уже все женщины деревни. И тут началось… Обычно к вечеру то одна, то другая приходят с одной просьбой: «Надя, погадай!» В деревне почти все мужчины были на войне, и настроения женщин в такой обстановке были наполнены мистикой, верой в чудеса. Мама обычно отказывалась, ссылаясь на то, что она жена политрука, что его строго накажут, если узнают, чем она тут занимается. Но иногда ей приходилось уступать.

Зимой мама пыталась создать в деревне коллектив художественной самодеятельности.

Но почему-то из этого ничего не вышло. Видимо, люди очень уставали на работе в колхозе, а ведь у них было еще и свое хозяйство.

От той поры осталось еще одно сильное воспоминание. В местном колхозе был один примечательный человек, мужчина старшего возраста. Он успел побывать на войне, потерял там ногу. Протеза у него не было. Тем не менее, он работал объездчиком, ездил на лошади и следил, чтобы не воровали урожай с полей. Как-то он застал нас, детдомовцев, в поле с турнепсом (это такая кормовая культура, похожая на репу, довольно сладкая, и у нас, детей, пользовалась спросом). Очень ловко соскочил с лошади, подозвал к себе и предложил взять каждому по одному турнепсу. Затем сел на землю и пригласил нас присесть вокруг него. Неожиданно попросил рассказать о том, что мы испытали во время блокады Ленинграда. Мы долго, перебивая друг друга, рассказывали ему. Он внимательно слушал, покачивая головой. Затем сам начал рассказывать о войне. Впоследствии он еще много раз разговаривал с нами, рассказывал о себе, о своих товарищах, но никогда не жаловался на судьбу. Мы так и не узнали, где и как он потерял на фронте ногу. Очень сдержанный, сильный был человек. Настоящий мужчина.

Те невероятно трудные условия, в которых в годы войны жила деревня, сегодня трудно представить.

Иногда пытаются объяснить покорность народа, его примирение с тогдашними условиями жизни давлением репрессивного аппарата, свирепым трудовым законодательством.

Полагаю, что элемент давления, несомненно, присутствовал. Но он не был главным, определяющим в общем порядке вещей. Думаю, главное все же состояло в том, что сельские жители хорошо понимали степень опасности, исходящей от врага для страны и для каждого человека лично, понимали, что тем, кто воюет на фронте, приходится еще тяжелее. Во всем этом была своя мера справедливости. Поэтому и не роптали, а, сжав зубы, терпели и работали.

Прорыв блокады Ленинграда

Одним из самых знаменательных событий той поры для всех ленинградцев и для нас, эвакуированных из Ленинграда детей, стал прорыв блокады Ленинграда в январе 1943 года. Хорошо помню, как среди дня вдруг объявили общий сбор. Все собрались на первом этаже. Вошла взволнованная директор интерната Волошина Мария Михайловна. Глядя на ее возбужденное лицо, мы тоже разволновались и замерли: ведь шла война, наши отцы были на фронте, и все жили в постоянном стрессе от ожидания возможных самых плохих, а то и страшных событий. Но на этот раз нас ожидала совсем другая новость. В полной тишине директор каким-то звенящим голосом зачитала сообщение Информбюро (тогдашний главный информационный орган страны) о прорыве блокады Ленинграда.

Трудно передать, что тут началось. Сначала все закричали «ура!», потом бросились обнимать друг друга. От этого приступа нежданного счастья началась полнейшая эйфория – мы прыгали, скакали, хохотали и плакали одновременно. Чтобы как-то успокоить нас, директор громко еще раз уже наизусть продекламировала сообщение. Затем его текст написали крупными буквами и в торжественной обстановке прибили на стену. После этого все вместе, и старшие и самые маленькие воспитанники, принялись писать приветствие и поздравление воинам Красной Армии с этой выдающейся победой.

Потом на фронте было много других ярких и громких побед, но для нас, ленинградцев, прорыв блокады в январе 1943 года навсегда остался одним из самых знаменательных событий военной поры. Два с половиной года наши войска предпринимали неоднократные попытки прорыва блокадного кольца. Теперь, наконец, появилась реальная возможность подать измученному городу живительную энергию и силу для борьбы с врагом, а всем блокадникам – надежду на выживание.

Мы тогда еще не знали, что невероятно большой ценой в кольце блокады пробита лишь небольшая щелочка – узкий коридор шириной всего в 10–15 километров, который насквозь простреливался артиллерией врага.

Нелишне напомнить, где проходила тогда линия фронта, занимаемая Ленинградским и Волховским фронтами – героями прорыва блокады.

На Карельском перешейке, в 30 километрах от северных окраин Ленинграда, наша 23-я армия оборонялась против финнов. Ленинградскому фронту еще в 1941 году удалось на берегу Финского залива удержать Ораниенбаумский плацдарм, который позволил защитить от немцев Кронштадт и его форты, а также корабли Балтийского флота. Далее линия фронта шла от города Урицка на берегу Финского залива до городов Пулково, Колпино и реки Невы. Здесь оборонялись 42-я и 55-я армии Ленинградского фронта. Насколько еще была велика опасность для Ленинграда, показывает то, что немцы располагались здесь в 4-х километрах от южных окраин города.

Позиции к востоку, вдоль правого берега Невы до города Шлиссельбурга, занимала 67-я армия.

Воинам Ленинградского фронта ценой неимоверных потерь удалось захватить и удерживать на левом берегу Невы, захваченном немцами, небольшой плацдарм в районе Московской Дубровки. На фронте его называли «Невский пятачок». О нем я уже писал.

Место, где происходили решающие события прорыва блокады, немцы называли «бутылочное горло». Его действительно можно представить в виде бутылочного горла, где горловина – южный берег Ладожского озера и город Шлиссельбург. Левая сторона бутылочного горла – река Нева, левый берег которой занят немцами. Здесь немцам противостояли войска Ленинградского фронта, которые занимали правый берег Невы. На правой стороне этого горла, находящейся в 12–15 километрах от левого берега, немцы противостояли войскам Волховского фронта.

Именно в этом месте было наименьшее расстояние между нашими фронтами, что и определило его выбор для нанесения главного удара, соединения фронтов и тем самым – прорыва блокады.

Дело осложнялось исключительно тяжелым в военном отношении рельефом местности и созданными немцами на этом участке укреплениями. Большую трудность для наступающих представляла сама река Нева, ширина которой достигала 500 метров. Со стороны, занятой фашистами, она имела высокий, крутой, обрывистый берег с обледенелым склоном высотой с четырех-пятиэтажный дом.

Противник еще нарастил его высоту земляным валом. Залитый водой и обледенелый, этот берег был практически неприступным. Дальше шли сплошные торфяные болота, поросшие редким лесом. Они не промерзали даже в самые холодные зимы, оставались топкими и труднопроходимыми.

Уже 500 дней фашисты стояли в этих местах и превратили их в очень сильный укрепленный район. Здесь до войны было много рабочих поселков с каменными постройками, мощные бетонные здания теплоэлектростанций, которые немцы превратили в сплошную сеть укреплений, опорных пунктов, всевозможных заграждений, создали массу дотов и дзотов. Наиболее сильная и прочная оборона была создана немцами в районе городов Шлиссельбург и Синявино, рабочих поселков № 1, 2, 3. Здесь действовала 18-я немецкая армия, имевшая личный состав, который обладал большим боевым опытом. Немецкие войска получили приказ стоять здесь насмерть. Ни о каком отступлении для них не могло быть и речи. Кроме того, они не оставляли еще мысли о захвате Ленинграда.

Сейчас появилось немало желающих покритиковать действия нашей армии в тот период. Нередко критика справедлива. Но нужно твердо понимать – мы боролись с очень сильным противником. Еще с первой мировой войны немецкие войска имели богатый опыт создания позиционной обороны. У них очень хорошо были подготовлены командиры и штабы всех уровней. Вот и в этой операции они широко применяли маневр силами и средствами, оперативно реагировали на изменения обстановки, быстро создавали оперативные группы для затыкания дыр в обороне, умело организовывали отход при угрозе окружения.

Немецкая пехота была хорошо вооружена и умела вести ближний, в том числе и рукопашный, бой. Артиллерия отличалась меткостью огня. У немцев были превосходные средства связи, разведки и прицеливания. Личный состав находился под влиянием геббельсовской пропаганды и сохранял высокий воинский дух. Чтобы одержать победу над таким противником, прорвать его оборону, надо было стать сильнее его и побить очень крепко. Предпринимавшиеся ранее нашими войсками безуспешные попытки прорыва блокады в основном осуществлялись с плацдарма «Невского пятачка». Именно отсюда и в этот раз немцы ожидали очередное наступление наших войск.

Но на этот раз главный удар был нанесен в другом, казавшемся самым неподходящем для этого месте – в «бутылочном горле».

Идея удара по врагу из осажденного города родилась в умах защитников Ленинграда. По словам бывшего Командующего Ленинградским фронтом маршала Советского Союза Л. И. Говорова, «эта идея глубоко проникла в сознание, она имела огромное значение для поддержания морального духа и боевого настроя воинов.

Она давала надежду и перспективу на близкое освобождение от мертвящей хватки вражеского блокадного кольца, давала в руки осажденных возможность нанести внезапный удар там, где не ожидает противник».

Операция по прорыву блокады носила кодовое название «Искра». Ударную группу Ленинградского фронта составляла 67-я армия под командованием генерал-лейтенанта М. П. Духанова. С Волховского фронта ему навстречу должна была с боями прорываться 2-я ударная армия генерал-лейтенанта В. Г. Романовского.

Их задача состояла в том, чтобы, разгромив немцев в районе Шлиссельбург-Синявино, соединиться и тем самым прорвать блокаду. Особенностью операции «Искра» было то, что она проводилась совместно войсками Ленинградского и Волховского фронтов, сил Балтийского флота и партизан Ленинградской области. Враг оказался под молотом разящих ударов с фронта, с моря и тыла.

К этой операции наши войска усиленно готовились. Они получили значительное подкрепление, накопили большой запас боеприпасов и снаряжения. Были развернуты учебные центры, где воины учились на макетах преодолевать и уничтожать укрепления немцев. Особо тщательно велась разведка позиций противника. В этот раз подробно была изучена вражеская оборона. Были получены аэрофотосъемки на всю ее глубину. Перед началом операции были организованы разведка боем, множество вылазок за «языком».

Особенно большая работа была проведена инженерными войсками для того, чтобы скрыть от противника всю подготовку операции, обеспечить выдвижение войск на данное направление, а также для создания артиллерийских позиций. В снегу было проложено 50 километров твердых дорог, так называемого «зимника», подготовлено оборудование для преодоления немецких минных полей, дощатые переправы через Неву для тяжелых танков. Сформировано множество штурмовых истребительных групп для уничтожения вражеских опорных пунктов. Была подготовлена эффективная противотанковая оборона на случай немецкого контрнаступления.

В этой операции решающее значение имели действия артиллерии. Кстати, отсутствие точного прицеливания и вытекающая отсюда невозможность подавления противника были основной причиной неудач предшествующих попыток прорыва блокады. В этот раз предстояло сокрушить укрепления противника, подавить его артиллерию, подходящие резервы, поддерживать войска при бое в глубине обороны противника. Немалое значение имело то обстоятельство, что Командующий войсками Ленинградского фронта генерал Л. И. Говоров был артиллеристом по основной военной профессии. Видимо, по этой причине вопросы артиллерийского обеспечения операции были отработаны особо тщательно. Всю полковую и дивизионную артиллерию поставили на лыжи и полозья, тяжелые пулеметы – на санки.

Артиллерия фронтов получила на операцию по три боекомплекта боеприпасов. Было достигнуто невиданное ранее массирование артиллерии на направлении главного удара – по 144 орудия на километр фронта. Четыреста орудий было поставлено для огня прямой наводкой, что позволило получить более надежное поражение целей и одновременно сохранить лед на Неве. Были созданы мощные группы дальнего огневого поражения противника в глубине его обороны, что лишило врага свободы маневра в ходе операции. При всей важности артиллерии и других родов войск главным действующим лицом этой операции была пехота.

На этот раз люди были хорошо одеты и накормлены. Пехота получила в необходимом количестве автоматическое оружие, снайперские винтовки, противотанковые ружья, ротные и батальонные минометы и многое другое. В это время происходил отказ от линейной тактики, то есть атак густыми цепями, что приводило к большим потерям. На смену приходили более гибкие способы ведения боя – боевые штурмовые отряды, обходящие группы, группы истребителей танков и многое другое. Все это вместе взятое повышало боевой дух и пробивную силу стрелковых подразделений и частей.

Авиация обоих фронтов и Балтийского флота обеспечивала господство в воздухе и надежное прикрытие войск. Танки использовались только в целях поддержки пехоты. Кстати, в ходе этой операции немцы впервые применили четыре новых тяжелых танка «Тигр». Но судьба их оказалась незавидной: два сразу застряли в болотах, а один был подбит, вытащен нашими саперами и отправлен в Москву для изучения.

Наступление началось ранним утром 12 января 1943 года. Накануне ночью авиация нанесла мощный удар по расположению противника. В 9 часов 30 минут утра 4 тысячи орудий обоих фронтов одновременно открыли огонь по фашистским позициям. В 11 часов 30 минут вступили «Катюши». За 5 минут до завершения артиллерийской подготовки в атаку бросилась пехота. В 67-й армии Ленинградского фронта на острие главного удара действовала 136-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Н. П. Симоняка. Этой дивизии не случайно доверили нанести удар по врагу на главном направлении. Ее костяк составляли воины, с первых дней войны защищавшие полуостров Ханко. В обстановке всеобщего отступления, когда гитлеровцы уже подошли к Ленинграду, «ханковцы» не оборонялись, а наступали, мало того, даже захватили несколько островов. Когда в декабре 1941 года по приказу Верховного командования полуостров Ханко был оставлен, фашисты долго не решались занять его, настолько сильный отпор они там получили.

Эта же дивизия еще в 1940 году в ходе советско-финской войны первой прорвала «Линию Маннергейма» на Карельском перешейке.

Для поднятия боевого духа бойцов, первыми бросающимися в наступление на укрепленные немецкие позиции, по приказу генерала Н. П. Симоняка на берег Невы были выдвинуты несколько полковых оркестров, которые одновременно заиграли вдохновляющую патриотическую музыку. Под их мощные звуки и аккомпанемент артиллерийских залпов штурмовые группы дивизии стремительно рванулись через Неву, преодолели береговые укрепления и ворвались в первые вражеские траншеи.

Уже в первые часы боя на левом берегу Невы был захвачен плацдарм шириной 5 и глубиной 3 километра между Шлиссельбургом и рабочим поселком № 2. К 18 часам саперы навели переправы по льду Невы для тяжелых танков. Схватка шла очень трудно. Немцы сопротивлялись яростно и активно контратаковали. В районе «Невского пятачка» гитлеровцами была отбита атака 45-й гвардейской и 46-й стрелковой дивизий.

Неудачей закончились атаки 86-й стрелковой дивизии через Неву на город Шлиссельбург. Но опыт прошедших лет не прошел для наших бойцов даром. В этот же день 86-я стрелковая дивизия была снята с фронта и введена в захваченный генералом Симоняком плацдарм, откуда и ударила по Шлиссельбургу с другого направления.

Одновременно немцев атаковали войска Волховского фронта, которыми командовал генерал армии К. А. Мерецков. На острие главного удара фронта действовала 2-я ударная армия под командованием генерал-лейтенанта В. Г. Романовского. 372-я и 256-я стрелковые дивизии этой армии сразу прорвали немецкую оборону и продвинулись на 2 километра.

В последующие дни, опасаясь окружения, фашисты начали выводить свои войска из Шлиссельбурга и прилегающих районов, но ударами нашей артиллерии и авиации они были в основном уничтожены.

Несмотря на столь тщательную подготовку, семь дней потребовалось двум фронтам, чтобы на жестоком морозе и сильном снежном ветре буквально метр за метром прогрызать оборону немцев и продвинуться на 14 километров, то есть один километр в сутки на фронт. Отражая яростные контратаки, круша все новые и новые оборонительные сооружения врага, наши воины стояли насмерть на завоеванных позициях и продвигались дальше к заветной цели.

Наконец, 18 января 1943 года воины 86-й стрелковой дивизии ворвались в город Шлиссельбург. И в 9 часов 30 минут утра этого же дня 123-я стрелковая дивизия 67-й армии Ленинградского фронта и 372-я стрелковая дивизия Волховского фронта соединились в районе рабочего поселка № 1. Через час 136-я дивизия генерала Симоняка заняла рабочий поселок № 5.

Фашистская блокада Ленинграда была прорвана.

Сохранились свидетельства очевидцев об этом волнующем событии. Первыми в рабочий поселок № 1 ворвались бойцы одного из батальонов 86-й стрелковой дивизии. Вдруг им навстречу вырвались люди в прожженных, прокопченных полушубках и ватниках. Все остановились друг против друга, еще не веря своим глазам. В таком случае требовалось запросить пароль. «Победа!» – закричали ленинградцы. «Смерть фашизму», – ответили воины 372-й стрелковой дивизии Волховского фронта. И только теперь бойцы поняли, что именно в эти минуты произошло великое событие, которого так долго ожидали миллионы людей, что сквозь огонь, гром, потери и страдания они первыми пришли к великой победе – прорыву гитлеровской блокады Ленинграда. Раздалось громовое «Ура!», солдаты бросились обниматься, качать командиров. Однако до полного разгрома блокадного кольца оставался еще целый год.

Сразу после прорыва блокады на освобожденной полосе за 18 дней в труднейших условиях были проложены 33 километра железнодорожной ветки с мостовым переходом через Неву. Благодаря этому восстановилось сухопутное сообщение Ленинграда со всей страной, что в свою очередь позволило накопить силы для окончательного разгрома захватчиков на Ленинградской земле в январе 1944 года.

Бывая в Ленинграде, я обязательно посещаю музей-диораму «Прорыв блокады Ленинграда». Музей размещается внутри грандиозного моста через Неву, воздвигнутого как раз в том месте, где проходило направление главного удара Ленинградского фронта при прорыве блокады. Сама диорама выполнена на полотне размером 40 на 8 метров. Это замечательное творение ленинградских художников, в котором очень выразительно показано величие подвига воинов Ленинградского и Волховского фронтов. Я горячо рекомендую посетить этот выдающийся музей всем, кто этого не сделал до сих пор.

Нежданный приезд отца

Как я уже упоминал, наш детский дом-интернат был предназначен для детей офицеров Ленинградского фронта. Мы уже больше года жили своим маленьким, бедным мирком в этом вятском селе, скучая по родителям, по Ленинграду, мечтая, как вернемся домой после окончания войны. Все наши детские разговоры были об этом. И вдруг в один из летних дней 1943 года по интернату разнеслась весть, что к нам прибыл офицер из штаба Ленинградского фронта.

Все воспитанники и воспитательницы очень заинтересовались этим сообщением, всем хотелось увидеть фронтовика-ленинградца, расспросить, как дела на фронте, как держится наш любимый город.

По этому случаю нас всех собрали в самой большой комнате. И вот вместе с директором интерната в комнату вошел офицер. Он с интересом и любопытством начал всматриваться в наши лица, и представьте мое потрясение, когда в этом подтянутом военном в новой форме я узнал своего отца! Я просто потерял дар речи и с трудом смог сдвинуться с места, когда он протянул мне навстречу руки. Вслед за мной к отцу с воплями бросились мои братья Вася, Володя и Гена.

Когда все немного успокоились, отец начал расспрашивать воспитанников, как нам здесь живется, чем мы занимаемся, а потом постарался доступно ответить на множество детских вопросов. Затем вместе с директором интерната они обошли спальни, комнаты для занятий и пообедали в столовой. Всем увиденным он, похоже, остался доволен.

Бесконечно счастливые и гордые, мы не могли оторваться от отца. Так и ходили, держась за его китель, на зависть всем другим ребятам. Хотя отец выглядел молодцом, но я видел, что груз военных забот заметно состарил его. На лице появилось много новых морщин и складок, выражение глаз было очень усталым. А ведь ему исполнилось тогда только 34 года.

По просьбе отца меня и братьев отпустили с ним в деревню к маме и Ларисе. Впервые я не шел пешком один по лесной дороге, а ехал на машине, которую отцу выделила местная власть. Всю дорогу мы, не веря своему счастью, не давали отцу ни минуты покоя, расспрашивая его обо всем на свете, и предвкушали реакцию мамы, когда мы нагрянем к ней, как снег на голову. Реакция мамы, как и ожидалась, была очень бурной, с морем счастливых слез. Семья впервые собралась в полном составе после перенесенных страшных испытаний. Над головами было мирное летнее небо, не завывали сирены и не рвались снаряды. Мы все были живы! Все пятеро детей и мама с папой! Это было абсолютное счастье, которое только можно было вообразить в разгар войны.

Прежде всего отец заинтересовался нашей младшей сестренкой Ларисой, ведь он видел ее совсем крохой. Рожденная в страшную блокадную зиму, увезенная из Ленинграда в грудном возрасте едва живой от голода и страданий, она стала бойкой, очень привлекательной полуторогодовалой девочкой. Сказались здоровый деревенский воздух и обилие молока. У нее оказались огромные голубые глаза и светлые кудрявые волосы. Она постоянно вертелась, прыгала и щебетала на своем детском языке. Отец не мог на нее налюбоваться, нянчил и игрался с ней.

Дело в том, что мои родители всегда хотели иметь девочку. Во имя этого они одного за другим произвели на свет четверых сыновей. И лишь в суровую военную пору судьба, как бы испытывая на прочность, одарила их дочерью.

С ее рождением наша семья стала семьей в классическом понимании – семь человек, семь «я», четыре сыночка и лапочка-дочка.

Нам, старшим детям, отец устроил смотрины и одновременно проверку школьных знаний. Я к тому времени закончил второй класс (первый класс я закончил еще перед войной, затем год учебы пропустил в период блокады), учился с большим удовольствием, и моими школьными успехами отец остался вполне доволен. Порадовал отца и шестилетний брат Вася. Он хорошо выглядел и успешно отчитался перед отцом о подготовке к первому классу.

Однако Володя и Гена беспокоили родителей. Блокада, голод, перенесенные стрессы и страдания как-то очень болезненно сказались на их физическом здоровье и эмоциональном состоянии. Четырехлетний красавчик Гена имел явные признаки рахита, плохо рос и на фоне других детей был как бы слегка заторможенный. Несомненно, что ему требовалось серьезное медицинское обследование и лечение, но для этого не было никаких возможностей.

Не без потерь для здоровья обошлась блокада и для Володи. Он был младше меня всего на два года, мы были очень похожи внешне и по-братски близки. Володя был сама доброта и скромность. Но тяготы блокады наложили на его очень эмоциональную душу неизгладимый отпечаток и не позволили сформировать достаточно сильный характер. Поэтому он не мог постоять за себя в детском коллективе, был очень ранимым, волновался и переживал по любому поводу.

Отец внимательно нас слушал, искренне радовался любому успеху, о котором мы ему рассказывали, каждому нашел доброе слово и дал совет на будущее.

Мама, чтобы нас поддержать, приводила примеры нашего хорошего поведения. Затем отец вручил нам подарки, кому блокнотик, кому перочинный ножичек, кому книжку.

Вечером во дворе нашего дома собрались соседи. В те дни все советские люди жили делами на фронте. Отца забросали вопросами: когда закончится война? Когда победим фашистов? Почему союзники не открывают второй фронт? Не встречал ли он их родственников, которые находятся на фронте? Когда будет снята блокада Ленинграда?

Особенно всех интересовало только что закончившееся сражение на Курской дуге. Тогда впервые прозвучали залпы победных салютов в честь воинов, освободивших города Курск и Орел.

Отец подробно ответил на все вопросы, а затем сделал по существу целый доклад. Он был умелым рассказчиком, к тому же обладал довольно большим объемом информации. Подробно рассказал о крахе немецкого наступления на Курской дуге, о том, как наши воины обуздали новое немецкое зверье – «тигров» и «пантер», на которые Гитлер возлагал особые надежды, а также о положении на Ленинградском фронте. Не один раз, помнится, повторял, что терпеть ленинградцам до полного слома фашистской блокады осталось недолго. Отца завороженно слушали. Измученные войной сердца радовались и страдали вместе с ним, вместе ненавидели врага и страстно желали окончания войны и всех бед, которые она принесла.

Затем отец долго расспрашивал о положении дел в деревне, о том, сколько односельчан воюет на фронте, заботятся ли о их семьях? Женщины наперебой рассказывали ему о своих бедах и горестях. Мама сидела рядом с отцом, счастливая и гордая.

После небольшого застолья кто-то высоким голосом начал песню. Эта песня была очень грустной, жалобной. Женщины ее пели и плакали одновременно. Потом как-то немного встряхнулись и начали любимую тогда всей страной «Темную ночь». А поскольку на село уже наступили сумерки, освещаемые лишь звездочками с небес, то от слов «темная ночь, только пули свистят по степи, только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…», кажется, трепетала каждая клеточка тела.

У женщин оказались прекрасные, сильные голоса, особенно им удавались русские народные песни. А потом отец попросил разрешения самому спеть песню, которую сочинил боец Волховского фронта Павел Шубин и поэтому так любимую бойцами Ленинградского и Волховского фронтов. Она называлась «Волховская застольная».

Не могу удержаться, чтобы не привести хотя бы один куплет этой песни: «Выпьем за тех, кто неделями долгими в мерзлых лежал блиндажах, бился на Ладоге, дрался на Волхове, не отступал ни на шаг». Эта песня – замечательный пример слияния глубокого человеческого переживания на войне с патриотическими мотивами, высвечивающими силу народного подвига. В ней такие задушевные, трогающие сердце слова, что она стала настоящим гимном для всех ленинградцев, переживших войну. И хотя присутствующие за столом люди слышали ее впервые, но очень быстро подхватили мелодию и дружно подпевали отцу.

Пожалуй, именно с этого вечера военной поры песня запала в мою душу и стала заметной частью моей дальнейшей жизни.

На следующий день отец уезжал. Перед отъездом решили всей семьей прогуляться по лесу. Был теплый солнечный день, лесные полянки пестрели ягодами. Все дружно лакомились дарами леса. Было радостно и очень грустно одновременно.

Пока гуляли, отец, под предлогом, что ему надо с мамой поговорить наедине на важную тему, дважды обращался ко мне с просьбой забрать братьев и сестру и полакомиться ягодами немножко в стороне, но недалеко. Мне тогда было уже 11 лет и я прекрасно понимал, какие секретные переговоры могут быть в лесу у моих молодых тридцатилетних родителей, не видевших друг друга больше года, и относился к просьбам отца должным образом.

Едва мы вернулись в деревню, как за отцом приехала машина и началось прощание.

Мы со всех сторон облепили его. Первой заплакала мама, за ней, видимо, чувствуя сердцем печаль момента, заревела сестра Лариса, а уж затем плакали все. Помнится, что и отец тоже прослезился.

Он расцеловал нас всех, затем обратился ко мне:

– Боря, ты остаешься за старшего, помогай маме, следи за меньшими братьями. А вы, братья, должны дружить и помогать друг другу.

Нам опять предстояла разлука, а вместе с ней новые переживания и неизвестность. Помню, что отец еще раз дал нам всем напутствия. Просил почаще писать ему. Запомнились его слова:

– Помните, что ваши весточки для меня большая радость.

Пообещал при первой возможности забрать нас в Ленинград. После этого сел в поджидавшую его полуторку, помахал рукой на прощание и уехал вновь далеко, далеко. Уехал на фронт, на войну, до конца которой оставалось еще целых два очень длинных года.

Будни военного времени

Вскоре после отъезда отца мама в очередной раз отпросила меня у директора интерната на целых 10 дней. Приближалась осень, и надо было выполнить много неотложной работы. Начинать пришлось вновь с топлива. Когда возчики привезли на телегах целую гору дров, я пришел в ужас. Но делать было нечего. Вновь поставили козлы, и началась бесконечная распиловка дров. До сих пор перед глазами стоит толстое полено. Пила мучительно долго входит в него. Часто отдыхаем. Нередко маме приходится бежать на истошные крики Лариски, которая здесь же ползает по земле среди кур, петухов, уток, валяющихся в пыли поросят. В один из моментов, когда мы были увлечены работой, Лариса начала хватать за ногу козу, привязанную веревкой к забору. Козе это, естественно, не понравилось, и она боднула Ларису рогами. Лариса подняла такой плач и крик, что коза, испугавшись, начала биться на привязи и блеять. Из дома выскочила бабка. Стали выяснять последствия бодания. К счастью, все обошлось без большого ущерба для здоровья Ларисы. После этого жизнь во дворе продолжалась по заведенному порядку.

Через несколько дней дрова, наконец, были распилены. Затем пришлось долго их колоть, складывать в поленницы. К концу дня от такого труда я сильно уставал, но именно тогда впервые ощутил глубокое удовлетворение от проделанной работы. Меня радовало то, что я сумел помочь маме и она не будет мерзнуть зимой. В начале сентября мне вновь пришлось отпрашиваться у директора интерната и идти помогать маме в уборке картофеля и овощей.

Полагаю уместным более подробно рассказать об условиях жизни, в которых тогда жила мама. В деревне не было никакой системы централизованного продовольственного снабжения. Небольшую помощь ей, как жене фронтовика, оказывал колхоз. Ей привозили дрова и выделяли небольшое количество продуктов, немного картошки, овощей, овсяной муки, ржаного зерна, льняного масла. Но всего этого было совершенно недостаточно для жизни. От отца мама получала денежный аттестат. Но это также была мизерная помощь, поскольку деньги на свободном рынке тогда имели очень малую ценность.

В поисках дополнительного заработка мама что-то шила соседям, выполняла разовые работы в колхозе, распродавала оставшиеся привезенные из Ленинграда вещи.

Но этого крайне не хватало, и в 1943 году мама взялась возделывать довольно большой огород. Посадила она его весной сама, а вот убирать урожай помогали мы с братом Володей. Собрали довольно много овощей. Хозяйка дома дала мешки для картошки, две бочки для засолки капусты и огурцов, выделила для них место в погребе. Работа с огородом оказалась не легче, чем заготовка дров. Труд монотонный, физически тяжелый, требующий терпения. Мама с лопатой подкапывает куст картофеля. Я этот куст поднимаю, обрываю клубни, бросаю их в корзинку, проверяю, не остались ли другие клубни в земле. После этого приступаем к следующему кусту. Володя в это время ссыпает весь выкопанный картофель из корзинок в большие кучи, где он просыхает. В конце дня картофель нужно еще собрать в мешки и отнести в погреб. От той эпопеи в памяти осталась воспоминание о том, как мы с братом Володей рубили капусту и складывали ее в бочку для засолки. Однако благодаря огороду следующую зиму маме с Ларисой жилось гораздо легче.

Однажды там же, у мамы, со мной произошел очень курьезный случай. Мама долго собиралась и, наконец, сшила мне из куска шерстяной ткани, привезенной из Ленинграда, брюки. Этой материей она очень дорожила, но тем не менее пожертвовала ее для меня. Процесс изготовления брюк шел долго и непросто. Она была самоучкой и до той поры не бралась за изготовление столь сложных вещей. Но тут нужда заставила, потому что носить мне было совершенно нечего. Помню, что несколько раз были примерки, распарывания, а затем опять примерки. Наконец, брюки готовы. Начались смотрины. Хозяйка, ее мать, пришедшие в гости соседки одобрили работу. Я ходил гордый и счастливый от предвкушения того, как я приду в интернат и в школу в новых брюках. В то время в условиях жесточайшего товарного голода это было не рядовым событием. В какой-то момент я вышел во двор. Хозяйская собака, большой, лохматый, черный кобель что-то ел из своей миски. У нас с ним всегда были самые дружеские отношения. Но на этот раз без всякого предупреждения он вдруг набросился на меня. Я еле успел отскочить от него, но одну штанину он располосовал на куски снизу доверху. На мой крик из дома выскочили мама, хозяйка, бабушка. Началось выяснение обстоятельств происшествия. Причиной такого агрессивного поведения пса сочли то, что я слишком близко подошел к его миске с едой.

Мама, конечно, сильно горевала по поводу испорченных брюк, но больше радовалась, что собака не повредила мне ногу.

История имела то продолжение, что из остатков моих брюк мама соорудила Ларисе какой-то комбинезончик, а я в расстроенных чувствах на следующий день в своих старых брюках отправился в интернат.

Осень 1943 года запомнилась каким-то особым подъемом, который охватил весь народ после победы под Сталинградом и на Курской дуге. Близкий разгром ненавистного врага, сроки победы над ним постоянно были предметом обсуждения везде, где собирались более двух человек. В конце августа 1943 года Красная Армия перешла в наступление на фронте от Смоленска до Азовского моря. Это сообщение вызвало всеобщее воодушевление.

Все стали ожидать освобождения Украины. Вскоре наши войска на широком фронте вышли к Днепру. Верховное командование, опираясь на высокий наступательный порыв войск, поставило задачу форсировать Днепр на широком фронте, используя подручные средства, без длительной подготовки. Тому, кто сумеет преодолеть Днепр и закрепиться на другом берегу, было обещано звание Героя Советского Союза. В ожесточенных боях, с большими потерями, был достигнут замечательный успех – на занимаемом немцами берегу Днепра захвачено 23 плацдарма. Опираясь на них, наши войска начали развивать наступление вглубь Украины, и вскоре был освобожден Киев. За эту операцию около двух с половиной тысяч бойцов и командиров получили звания Героев Советского Союза.

Мы тогда не знали, конечно, всех деталей сражений, но общую картину событий представляли неплохо. Каждый день жадно ловили сообщения по радио о событиях на фронте. В коридоре интерната была вывешена большая карта, на которой флажками отмечались освобожденные города. Успехи Красной Армии вызывали в наших душах восторг и восхищение. Мы коллективно читали в газетах очерки о героических подвигах наших воинов. С удвоенной энергией вели сбор металлолома, писали письма на фронт, принимали на себя повышенные обязательства по учебе и различным общественным делам.

Возможно, будет уместным сказать о небольшом по своему значению факте, который, однако, высвечивает некоторые стороны нашего тогдашнего положения. Поздней осенью 1943 года в интернате вдруг заметно ухудшилось питание. Нас кормили в основном картофелем, политым льняным маслом. До этого тыл Ленинградского фронта постоянно помогал своему интернату. А в это время произошел какой-то сбой. Все мы ожидали, когда же поступит очередная партия продуктов.

Это можно было понять. Нам, пережившим голод и связанные с ним страдания, была страшна сама мысль повторения такой жуткой беды. Как же мы все радовались, когда, наконец, пришла весть о том, что в адрес интерната на станцию Шебалино поступил вагон с продовольствием.

Директор интерната, понимая наше состояние, приложила все усилия, чтобы в условиях наступившей распутицы, по проселочной дороге, за 70 километров как можно быстрее привезти продукты.

Вскоре наше питание заметно улучшилось.

После прорыва блокады весь 1943 год мы жадно ждали известий с Ленинградского фронта. Ждали, когда, наконец, будет разгромлено мертвящее блокадное кольцо. Однако год закончился, а долгожданного события так и не произошло. Наступил январь 1944 года. Отовсюду поступали сообщения о все новых и новых победах Красной Армии. Только на Ленинградском фронте было тихо. Но вскоре эта тишина взорвалась долгожданным сообщением Информбюро о победе под Ленинградом.

Невозможно описать состояние той бурной радости, которое охватило всех нас в этот день, как мы обнимались, целовались, нас поздравляли директор и воспитатели, мы поздравляли их. Нас поздравляли в школе. Все понимали, что эта победа означает скорую надежду вернуться в родной город. Так на самом деле и получилось. Наша семья вернулась в Ленинград в июле 1944 года. А через месяц покинул гостеприимную вятскую землю и весь наш детский дом-интернат.

Победа под Ленинградом стала первым из десяти сокрушительных ударов, которые нанесла Красная Армия по врагу в 1944 году, ударов, которые подготовили почву для его окончательного разгрома. Поэтому предлагаю вниманию читателей краткий очерк об этом знаменательном событии.

Часть 5

Возвращение в Ленинград

Полное освобождение Ленинграда от фашистской блокады

К началу 1944 года на Северо-Западном стратегическом направлении советским войскам по-прежнему противостояла группа армий «Север».

18-я и 16-я немецкие армии, входившие в ее состав, защищали участок фронта от Финского залива до города Невель силами 44-х дивизий общей численностью около 500 000 человек.

На Карельском перешейке четыре финских дивизии оборонялись против нашей 23-й армии. На участке фронта между Ладожским и Онежским озерами против нашей 7-й отдельной армии оборонялись войска финской Олонецкой оперативной группы.

Финны уже поняли, что дело идет к поражению, и начали лихорадочно искать пути выхода из войны, но оборону по-прежнему держали крепко. Потребовалось еще несколько ударов для того, чтобы они начали просить о мире.

К этому времени положение на этом участке фронта решительно изменилось в пользу советских войск. Немецкие командиры и штабы потеряли былую наглость и смелость в проведении операций. Советские же войска, пройдя суровую школу испытаний, научились бить врага.

Теперь уже на нашей стороне превосходство в огневой мощи и господство в воздухе. Группа армий «Север» в предыдущих боях понесла большие потери. Свою оборону она вынуждена строить в один эшелон, имея лишь несколько дивизий в резерве.

В тылу у нее действовали 35 тысяч советских партизан. Но в целом враг еще был силен, отлично вооружен и отчаянно сражался на поле боя.

Верховное германское командование считало очень важным для себя обеспечить устойчивость левого крыла всего Восточного фронта, поэтому оно поставило войскам группы армий «Север» задачу продолжать блокаду Ленинграда и оккупацию Ленинградской области, в то же время любой ценой удерживать Прибалтику и порты на восточном побережье Балтийского моря.

Готовясь к отражению вполне вероятного наступления советских войск, противник рассчитывал на долговременную оборону, на так называемый Северный вал.

Его основу составляли опорные пункты и узлы сопротивления, насыщенные большим количеством артиллерийских и пулеметных точек, в основном железобетонных, броневых и деревоземляных.

Общая глубина вражеской обороны достигала здесь 230–260 километров.

Хотя после прорыва блокады в январе 1943 года положение Ленинграда несравненно улучшилось, но враг стоял у его стен. Он продолжал бомбардировки и обстрелы. Для этой цели немцы сформировали две артиллерийские группы. Первая, расположенная севернее Красного Села, предназначалась для обстрела Ленинграда, вторая вела обстрел путей сообщения Ленинграда со страной из района севернее Мги.

Советское Верховное Главнокомандование решило в период 14 января – 1 марта 1944 года провести Ленинградско-Новгородскую стратегическую наступательную операцию силами Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского фронтов с целью полного снятия блокады Ленинграда и освобождения Ленинградской области от гитлеровских оккупантов. Ее замысел был выработан Ставкой еще в конце ноября 1943 года.

Было решено одновременными ударами войск Ленинградского и Волховского фронтов разгромить самую мощную в составе немецкой группы армий «Север» 18-ю армию, а войскам 2-го Прибалтийского фронта активными действиями сковать основные силы 16-й немецкой армии.

В последующем войскам всех трех фронтов предстояло, разгромив 16-ю армию, очистить от противника Ленинградскую область, что создало бы условия для освобождения Прибалтики. К операции намечалось привлечь также силы Балтийского флота, четыре корпуса авиации дальнего действия, Ленинградскую армию ПВО и партизанские соединения.

Войска Ленинградского фронта под командованием генерала Л. А. Говорова вели активную подготовку к разгрому противника. Непосредственно перед операцией на Ораниенбаумский плацдарм была тайно от противника переброшены 43-й, 122-й и 108-й стрелковые корпуса 2-й Ударной армии под командованием генерал-лейтенанта В. З. Романовского.

Совсем не просто было перебросить сюда эти соединения из районов восточнее и северо-восточнее Ленинграда, тем не менее эту задачу блестяще выполнил Балтийский флот.

По приказу его Командующего адмирала В. Ф. Трибуца сетевые заградители, озерные и речные баржи под покровом ночи переправили на Ораниенбаумский плацдарм пять стрелковых дивизий, тринадцать артиллерийских частей и соединений, танковую бригаду, два танковых полка, а всего 54 тысячи человек, 211 танков, 677 орудий, 2400 авиабомб, почти 30 тысяч тонн различных грузов.

Немецкая разведка не сумела вскрыть сосредоточение на этом плацдарме столь значительных сил, поэтому удар советских войск с этого направления оказался для немцев неожиданным. Одновременно войска фронта имитировали подготовку к наступлению на Кингисеппском направлении. Волховский фронт в это же время проводил ложное сосредоточение сил в районе Чудово.

Эти мероприятия оперативной маскировки оказались настолько успешными, что противник начал перегруппировку своих сил в нужном для нас направлении. Ближайшая задача войск Ленинградского фронта состояла в том, чтобы одновременным ударом с двух направлений, из района Ораниенбаума и из района Пулковских высот, где наступала 42-я армия под командованием генерал-лейтенанта Ф. И. Николаева, прорвать оборону немцев под Ленинградом, уничтожить 18-ю немецкую армию и тем самым ликвидировать блокаду Ленинграда. В последующем, развивая наступление в западном и юго-западном направлениях, предстояло отбросить противника на рубеж реки Луги.

Замысел командования Волховского фронта на проведение данной операции предусматривал ударом главных сил в направлении Луги расколоть северную группу войск противника как раз на стыке его 18-й и 16-й армий и захватить Новгород. В дальнейшем этому фронту предстояло окружить и уничтожить основные силы 18-й армии западнее реки Волхов. Войска 59-й армии, входившие в состав Волховского фронта, должны были нанести два удара: главный севернее Новгорода, вспомогательный – из района Новгорода. Предполагалось, что эта же армия освободит Лугу и отрежет 18-й армии путь отхода в сторону Пскова.

Войска 2-го Прибалтийского фронта имели задачу перерезать дороги, ведущие на юг и север, сковать главные силы 16-и армии с целью помешать перебросить ее соединения под Ленинград и Новгород.

Все фронты, принимавшие участие в этой операции, пошли на смелое сосредоточение сил на направлениях главных ударов. Так, на Ленинградском фронте на участках прорыва было сосредоточено более двух третей всей пехоты и артиллерии, а также все танки. Это позволило достичь решительного перевеса над противником в силах и средствах. Как и при прорыве блокады, так и на этот раз Командующий войсками Ленинградского фронта генерал армии Л. И. Говоров особое внимание обратил на инженерную поддержку наступающей пехоты, особенно при преодолении ею мощных железобетонных укреплений противника, заболоченных участков местности.

На Волховском фронте в этой операции применили новую тактику, и она принесла большой успех. Была сформирована и хорошо подготовлена Ильменская оперативная группа в составе одной стрелковой бригады, одного стрелкового полка, двух аэросанных и одного лыжного батальонов. Эта группа должна была пройти по льду озера Ильмень и внезапно для противника атаковать его в районе Новгорода. Даже перечисление всех этих мероприятий показывает, насколько выросло умение и мастерство нашего командования.

14 января 1944 года в ночь перед атакой передовые позиции заняли штурмовые полки, саперы проделали проходы в минных заграждениях. Утром по единой команде на направлении главного удара фронта ударили по врагу тысячи стволов советской артиллерии. Вместе с полевой артиллерией, как мощным молотом, били орудия Кронштадта, фортов Серая лошадь и Красная горка, артиллерия кораблей.

Очевидец рассказывает, что огонь артиллерии был столь мощным, что немецкие позиции буквально вздыбило. Там образовался сплошной вихрь, в котором среди снега и земли летели бревна, куски бетона, покореженная техника. Пришло, наконец, к захватчикам возмездие. Всего в ходе артиллерийской подготовки атаки по позициям немцев было выпущено более 100 тысяч снарядов.

Для того, чтобы ввести немцев в заблуждение, одновременно начала артиллерийскую подготовку 67-я армия, расположенная восточнее. Немцы, несомненно, были сбиты с толку – откуда ждать главный удар?

Когда 65-минутная артподготовка закончилась и артиллерия перенесла огонь вглубь обороны противника, сводный оркестр, находившийся к тому времени на передовом крае, неожиданно заиграл священную тогда для всех нас песню В. Лебедева-Кумача «Вставай, страна огромная». Воодушевленные торжественной и воинственной музыкой, на Ораниенбаумском плацдарме поднялись из траншей бойцы 2-й ударной армии и устремились на врага. В боевых порядках пехоты двигались танки непосредственной поддержки. Атакующие дивизии быстро прорвали передовую позицию немцев. Вскоре над захваченными позициями врага затрепетали красные флажки.

На следующий день со знаменитых Пулковских высот после 100-минутной артподготовки началось еще более мощное наступление войск 42-й армии. Здесь по врагу били 2300 орудий и было выпущено 220 тысяч снарядов. На острие главного удара армии находился 30-й гвардейский стрелковый корпус, которым командовал герой прорыва блокады в январе 1943 года генерал Н. П. Симоняк.

Придя в себя после сокрушительного удара, немцы начали оказывать ожесточенное сопротивление и даже контратаковать. Нашим войскам приходилось с боем брать буквально каждый метр. Две наши ударные группировки устремились на соединение друг с другом. Началось то, во что верили, чего ждали и к чему внутренне готовились советские люди в дни блокады – освобождение и возмездие!

Вся боль Ленинграда, вся ненависть к врагу, накопившаяся в сердцах воинов, вылилась в неудержимый наступательный порыв.

После недельной боевой страды, к исходу дня 19 января 2-я Ударная и 42-я армии соединились в районе Ропши – завершили окружение петергофско-стрельнинской группировки противника, а на следующий день ликвидировали ее. Именно в эти дни были захвачены 85 тяжелых осадных орудий, которые столько лет мучили ленинградцев и разрушали город.

Успешному завершению Красносельско-Ропшинской операции во многом способствовали действия Волховского фронта. 14 января после двухчасовой артиллерийской подготовки основные силы 59-й армии, наносившие главный удар, прорвали оборону немецкого 38-го армейского корпуса и форсировали реку Волхов. Южная оперативная группа 59-й армии успешно нанесла вспомогательный удар южнее Новгорода. Очевидцы рассказывали, что немцы были буквально ошеломлены, когда на озере Ильмень вдруг возникла высокая снеговая завеса, из которой начали с ревом моторов выскакивать аэросани с автоматчиками. Потом пошли лыжные батальоны. Необычный способ атаки оправдал себя. Был захвачен плацдарм глубиной 6 километров. Войска Волховского фронта окружили и ликвидировали часть сил противника западнее Новгорода и 20 января освободили этот древний русский город.

Эти дни были наполнены наивысшим напряжением духовных и физических сил борющихся сторон. Немцы, надо признать, бились с упорством и фанатизмом, отстаивая свои позиции. Они цеплялись за каждый метр, используя созданные за несколько лет укрепления. Наши войска яростно атаковали, временами терпели неудачи, несли немалые потери. Но на этот раз наша сила и наша воля превзошли врага. И нам, и немцам стало ясно, что мы научились более умело воевать, бить врага, добиваться своих целей. В этом, пожалуй был главный итог этой знаменательной операции.

В результате наступления Ленинградского и Волховского фронтов 27 января 1944 года наконец-то с Ленинграда была полностью снята фашистская блокада.

В этот день на Марсовом поле, на Набережной Невы и на кораблях Балтийского флота в честь победы гремели залпы праздничного салюта. Ленинградцы ликовали и плакали от радости.

Путь к дому

Время шло. На фронтах по-прежнему кипели сражения, но уже явно перевес склонялся в нашу сторону. Жизнь становилась немного светлее, хотя тяжесть потерь была велика.

Летом 1944 года нашей семье пришло разрешение на возвращение в Ленинград. Это постарался отец. Такие разрешения в тот период давались очень скупо. Ведь с момента полной ликвидации блокады прошло всего четыре-пять месяцев. Мы радостно начали собираться в путь.

В эвакуации мы прожили 27 месяцев и навсегда сохранили в своих сердцах и памяти эти гостеприимные места, внимание и заботу, которые получили от местных жителей. Тепло попрощавшись со всеми, мы на полуторке отправились на ту же станцию Шебалино.

Ехали по проселочной дороге, лесом. На середине дороги нас настиг ливень. Никаких зонтов или плащей у нас не было. Промокли насквозь. Приехали на станцию, а там оказалось, что поезд будет только на следующий день. Дело в том, что пассажирское движение тогда было сильно ограничено. Но у нас были так называемые литерные билеты, которые отец заблаговременно прислал нам. Зашли в зал ожидания. На этой маленькой станции он был мизерный, буфета или чего-то подобного не было. Вот так, мокрые и голодные, целые сутки мы сидели на скамейке и ждали своего поезда.

Наконец поезд пришел. Вагон был общий, полностью заполненный. Зато было тепло. Когда мы всем семейством втиснулись в вагон, кто-то воскликнул: к нам в гости детский дом. В вагоне нашему взору открылась живописная картина. Ехало много военных, большинство из которых возвращались на фронт после ранений или болезней. С верхних полок свешивались головы и обнаженные ноги пассажиров, которые успели занять эти лежачие места. Все пространство вагона плотно заставлено огромными сумками и мешками. С трудом протиснувшись между ними, мы пытались найти себе место. Началось, как всегда в таких случаях, препирательство. Проводница пыталась нам помочь. Но дело продвигалось очень трудно.

Только когда народ узнал, что мы блокадники и возвращаемся в Ленинград, отношение к нам заметно изменилось в лучшую сторону. Людям понравилось, что блокадники уже едут домой. В этом, видимо, увидели хороший знак на пути к победе. После этого дело пошло веселее. Постепенно мы устроились, правда, расположились по разным полкам и купе. Мама с дочкой и младшим Геной устроились на нижней полке. Я, Вова и Вася втроем расположились на верхней полке в другой части вагона.

Вскоре по русскому обычаю большинство пассажиров приступило к еде и выпивке. Каждый выкладывал на общий стол все, что имел. Преобладала деревенская снедь, но были и консервы, в том числе американская тушенка. Постепенно от общей трапезы кое-что начало перепадать и нам. Помню, один сержант дал нам по куску хлеба с вареным мясом. Кто-то угостил хлебом с медом. Ехали медленно, часто подолгу стояли на полустанках. Потом наступило полное веселье. То тут, то там были слышны раскаты смеха. Это рассказывали анекдоты. Начали петь песни. Пели преимущественно народные и фронтовые песни, но пели и советскую лирику. Постепенно выделились лучшие певцы. В середине вагона образовалась группа мужских и женских голосов, которые превзошли всех.

Но со временем веселье начало стихать. Кое-где затеяли игру в карты. Играли преимущественно в подкидного дурака и без денег. К вечеру началось чаепитие и беседы до глубокой ночи. Это была моя первая встреча с солдатами, которые опять возвращались на фронт. И тем интереснее было для меня все, что я от них услышал. Прохаживаясь по плохо освещенному вагону, я пристраивался то к одной, то к другой компании, где шел интересный для меня разговор. Один молодой солдат с увлечением рассказывал, как они боролись с немецким снайпером. Солдат был отличный рассказчик. Все слушали его, затаив дыхание. Немецкий снайпер, по словам солдата, был очень изобретателен. У него было несколько оборудованных позиций.

Засечь его было почти невозможно, поскольку из одного места он не стрелял. Стоило какому-либо нашему бойцу неосторожно на миг высунуться над бруствером окопа, как он тут же падал на дно с простреленной головой. Долго охотились за этим фашистом, но все впустую.

Наконец, в роту прислали нового снайпера-сибиряка, который, не шевелясь часами, лежал с биноклем, изучая повадки фашистского снайпера. Заставлял фашиста стрелять по макетам и обнаружил все его подготовленные позиции. Наконец, он подловил противника. Стоило тому на миг показаться в своем окопе, как прозвучал выстрел сибиряка. Больше фашистский снайпер бойцов роты не беспокоил.

От другого рассказчика я впервые услышал о немецком шестиствольном миномете, как его называли наши солдаты, «Ванюше». Все признавали, что он не так могущественен, как наша «Катюша», но лучше под его огонь не попадать.

Меня заинтересовал рассказ немолодого старшины о поведении на фронте солдат, призванных в армию из Средней Азии. Запомнилась такая деталь: когда в ходе боя кого-то из их земляков убивали или ранили, они, не обращая внимания на огонь, сбегались к нему и начинали причитать на своем языке, вероятно, молиться. Помню, что об этом говорили с ноткой снисхождения в тот смысле, что, мол, требовать от людей, плохо знающих русский язык и не совсем представляющих, во имя чего они находятся на фронте.

До глубокой ночи я слушал рассказы фронтовиков. Многое, конечно, забыл. Но хорошо помню, что у всех рассказчиков сквозила уверенность в грядущей победе. Над немцами стали иронизировать. Их обобщенно называли гансами или фрицами.

Утром проснулся от какого-то шума. Оказалось, пришел военный патруль проверять документы. Старшим патруля был пожилой капитан с очень строгим лицом. За ним три солдата с автоматами, с красными повязками на рукавах. Когда мама подала капитану документы, он вдруг засомневался, как можно возвращаться в Ленинград, когда враг еще на расстоянии 200 километров от города. Мама вдруг разволновалась и, чуть не плача, начала разъяснять ему ситуацию. Наконец, капитан нас оставил в покое и пошел дальше по вагону.

В середине вагона возник какой-то конфликт. Молодой солдат начал пререкаться с капитаном, даже кричать на него. Кончилось тем, что его вывели из вагона. Дальше ехали без особых происшествий.

Здравствуй, любимый город

Наконец, приехали. Всего несколько месяцев назад была сокрушена фашистская блокада и враг окончательно отброшен от стен Ленинграда. Покидали мы его заснеженным, пустынным, содрогающимся от взрывов тяжелых вражеских снарядов, и было очень интересно увидеть, какой он теперь, что в нем изменилось.

Первая новость – нам дали другую квартиру, в доме, расположенном недалеко от домика, где мы провели блокадные месяцы. Работали все системы обеспечения жизни города: водопровод, канализация, электричество. В городе действовал транспорт. Мы получили продовольственные карточки и начали жить.

Для меня до сих пор остается загадкой, почему отец решил так рано возвратить нас домой из эвакуации. Дело в том, что, проживая в интернате, мы особых хлопот родителям не приносили. Нас кормили, поили, одевали, мы учились в школе. Мама, конечно, была в худшем положении, но со временем тоже как-то приспособилась к обстановке. Вела огород, подрабатывала в колхозе. Ленинград же продолжал, по существу, оставаться на военном положении. Немцы были еще очень близко от него, всего в каких-то 150–200 километрах, а финны на Карельском перешейке находились вообще в нескольких десятках километров.

Правда, в это время уже шло интенсивное возвращение из эвакуации множества людей, но это преимущественно были взрослые люди, нужные в производстве. Детей еще не возвращали. Я хорошо помню, с каким изумлением в интернате узнали о нашем предстоящем отъезде в Ленинград. Директор интерната даже отговаривала маму от этого намерения. Задним числом скажу, что она была права, поскольку по возвращению в Ленинград мы вновь окунулись в массу проблем и трудностей.

Но, как бы там ни было, мы вернулись.

В первый же день я решил пройтись по местам, памятным с блокады. Оказалось, что домик, в котором мы жили в дни блокады, огородили забором, и я туда не попал. Затем я прошел по улице, по которой таскал на санках воду из Невы. Ничто уже не напоминало о той жуткой картине, когда снег, мороз, одиночество и смерть шли рука об руку. Теперь кругом было оживленно, сновали люди, шли трамваи, работали магазины. Даже не верилось, что все, что происходило с нами в блокаду, было с нами именно здесь, что это не был сон.

По этой улице я дошел к тому месту на Неве, где в блокадные жуткие дни брал воду из проруби. Пересчитал семнадцать ступенек, казавшихся мне ледяным Эверестом, когда я втаскивал на них санки с ведром воды. Посидел на теплом парапете набережной. Невская вода как всегда облизывала камень, равнодушная к горестям людей.

Таврический сад был закрыт, там шли какие-то работы. Прошел к Смольному, обошел все окрестности. Во многих местах еще сохранялись развалины, кое-где шли восстановительные работы. Постоял у музея А. В. Суворова, полюбовался на картину «Переход через Альпы».

До начала занятий в школе я еще очень часто ездил по городу, осмотрел много улиц, памятников, сооружений. Ленинград выглядел суровым и напряженным, как богатырь, выстоявший в тяжелом бою. Может быть, мое тогдашнее восприятие города определялись контрастом с только что оставленной деревней, может быть, я стал смотреть на него другими глазами, поскольку, кроме блокадных воспоминаний, у меня за плечами уже было немало жизненных впечатлений и прочитанных книг.

Больше всего меня притягивала величественная Нева, я как будто увидел ее впервые. Ошеломляющее впечатление в этот раз произвели на меня Петропавловская крепость с ее шпилем, Стрелка Васильевского острова, памятник Петру I. Упоминаю об этом лишь для того, чтобы подчеркнуть значение городской культуры для формирования убеждений молодых людей, особенно тех, кто намерен заниматься государственным строительством, обороной страны. В России нет другого городского ансамбля, который мог бы соперничать в решении этой задачи с Санкт-Петербургом. Правда, замечу, что, на мой взгляд, нынешнее название города крайне неудачно. Это поняли еще в старой России, переименовав его в Петроград.

Мне совершенно непонятно, почему город, олицетворяющий нашу державную мощь, символ нашего сопротивления врагу, нашей способности выстоять в жуткой обстановке, получил свое имя на языке нашего врага в той страшной войне. Рано или поздно это нужно исправить.

В это же время я начал приобщаться к музейному фонду Ленинграда. Посетил Эрмитаж, побывал в Русском музее, в Военно-морском, Артиллерийском музеях. Как следствие – на всю жизнь полюбил все, что связано с морем, а также античное искусство. Может быть, по этой же причине, когда пришло время, пытался поступить в военно-морское училище. К сожалению, меня не приняли. Замечу, что в то время в музеях работали замечательные, любящие свое дело экскурсоводы. Все посетители невольно заражались их энтузиазмом и любовью к искусству и культуре. Вскоре я обнаружил, что в округе появилось много газетных витрин. Благодаря им я пристрастился к чтению газетных материалов. Большей частью увлекался военной публицистикой. Особенно нравились очерки И. Эренбурга, В. Гроссмана, К. Симонова.

В это же время начал ходить в кинотеатры. Любил смотреть выпуски военной кинохроники. Особенно запомнился, можно сказать, запал в память выпуск, посвященный разгрому группировки фашистских войск на Украине, в районе города Корсунь-Шевченковский. В документальной ленте была хорошо показана панорама разбитой и брошенной гитлеровской боевой техники и оружия, масса истощенных, вывалянных в окопной грязи пленных немцев. Эта кинохроника, несомненно, вызывала подъем духа, гордость за нашу армию, укрепляла веру в нашу конечную победу.

В один из летних дней я посетил выставку трофейной немецкой боевой техники. Я давно мечтал наяву увидеть боевую технику врага. Особенно запомнился тяжелый немецкий танк «Тигр», у которого снарядом насквозь была пробита башня. Об этом танке уже приходилось много слышать от отца. Несомненно, это было грозное оружие. Тем приятнее было видеть, как с ним расправлялись наши артиллеристы. Другие немецкие танки не произвели особого впечатления. Лучший тогда средний немецкий танк Т-4 по всем основным показателям не шел ни в какое сравнение с нашим танком Т-34. Многие немецкие легкие танки имели клепаные корпуса, что выглядело совсем анахронизмом.

Очень меня удивило то, что у немцев на вооружении стояло много трофейной боевой техники. На выставке я впервые увидел французские и чехословацкие танки, французские гаубицы, итальянские танкетки и много другой побитой техники. Кстати, много лет спустя я узнал, что 56-й механизированный корпус генерала Манштейна, который столь активно участвовал в блокировании Ленинграда, был оснащен главным образом чехословацкими танками типа 38 (t), которые вовсе не отличались высокими боевыми качествами.

В этой связи мне хочется высказать одну мысль, которая меня давно занимает. Конечно, если говорить в целом, то немецкая армия имела высокую степень технической оснащенности. К тому же немцы умели организовать мощное огневое подавление противника. Наши воины, попавшие под удары пикирующих бомбардировщиков врага, его артиллерии, минометов, других боевых средств, сразу начали понимать, что имеют дело с сильным противником, что к нему нельзя относиться с пренебрежением. Это факт.

Но сколько мне ни приходилось выслушивать наших воинов-фронтовиков, от солдата до генерала, отношение к боевой технике врага не носило характера восхваления или, тем более, восхищения.

Напротив, когда заходил об этом разговор, всегда на первый план выходила тема превосходства нашей боевой техники и вооружения. Вне конкуренции были наши реактивные минометы «Катюши», танки Т-34, штурмовики ИЛ-2. Очень хвалили полковые пушки калибра 76 мм, противотанковые орудия калибра 100 мм, гаубицы калибра 122 и 152 мм. Летчики дружно утверждали, что наши истребители ЛА-5, ЯК-3 по меньшей мере ни в чем не уступали немецким Мессершмитам-109, Фокке-вульфам-190. Фронтовики очень хвалили автомат ППШ. Кстати, и немецкие солдаты нередко использовали в бою наши автоматы. Немцы косвенно признавали превосходство нашей боевой техники. Известны факты, когда они оснащали свои дивизии, оборонявшие побережье Нормандии, трофейными танками Т-34, противотанковыми орудиями и гаубицами советского производства. Единственное, в чем немцам завидовали, так это их «Рамам».

Так у нас называли немецкие двухфюзеляжные самолеты-корректировщики артиллерийского огня. Когда они появлялись в небе, надо было ждать артналетов и других неприятностей. У нас такого самолета не было.

Но в целом общее мнение фронтовиков сводилось к тому, что наша техника лучше.

Так было в годы войны. А что происходит в наши дни? Можно сказать, что в исторической литературе и в Интернете сформировалось какое-то направление, в котором с величайшим пиететом относятся ко всему, что связано с гитлеровской армией, в том числе и к ее технике и вооружению. Названия всех образцов техники и вооружения обязательно произносятся и пишутся по – немецки, все эти штуки, шмайсеры, ягдпанцеры. Всячески превозносятся их достоинства. Напротив, все, что касается нашей армии, изображается в черном цвете. Для нас, переживших ту страшную войну, эти упражнения в низкопоклонстве перед бывшим врагом оскорбительны, они принижают наш народ и нашу победу, тем более, что лживы по существу.

Если посмотреть на вопрос пошире, то он выглядит так. Наша страна была исторически отсталой. После революции встал вопрос: или в кратчайший срок провести модернизацию страны, или погибнуть. Был избран и осуществлен курс на модернизацию. Буквально за десятилетие созданы передовые отрасли промышленности: авиастроение, танкостроение, производство двигателей, подшипников, специальных сталей и многое другое. Были подготовлены миллионы людей, способных обращаться с современными машинами и технологиями. Все это позволило в годы войны организовать массовое производство современной боевой техники, вооружения, боеприпасов, превзойти в этом самую передовую в техническом отношении страну Европы и заложить предпосылки победы. Для нашей страны сегодня вновь актуальным встал вопрос модернизации. Думается, что опыт подобной работы, проведенной в тридцатые и сороковые годы, может сослужить нам полезную службу.

Отца вновь направили на фронт

В первые два-три месяца наша жизнь в Ленинграде после двух лет деревенской жизни была наполнена впечатлениями. Мы все были вместе. Отец продолжал служить в штабе фронта. Он навещал нас, хоть и довольно редко, не чаще одного раза в неделю, поскольку находился на казарменном положении.

В последних числах августа он неожиданно пришел к нам. По его мрачному и сосредоточенному лицу мы все сразу поняли, что случилось нечто серьезное. Они пошептались с мамой, а потом собрали всех нас. И тут отец объявил, что его отправляют на фронт.

Мы, конечно, расстроились, потому что очень боялись за отца, ибо хорошо понимали степень опасности для его жизни, ведь фронт есть фронт.

На все наши вопросы отец отвечал коротко: «Так надо». На следующий день он вновь приехал, быстро собрал свои походные вещи, в очередной раз попрощался с нами и уехал на поджидавшей его машине.

Впоследствии я не раз пытался выяснить у него, что было причиной такого внезапного перемещения его по службе из штаба на фронт. Но он уходил от прямого ответа. Возможно, это было связано с большими потерями на фронте опытного офицерского состава. Не исключена также простая ротация. Ведь он прослужил в штабе целых два с половиной года войны.

Однозначно, что для него это тоже было неожиданностью. В противном случае он не вызвал бы нас в это военное время в Ленинград, поскольку, несомненно, представлял, какие трудности нас ожидают, если мы останемся в городе одни, без него. В это время жизнь в городе, несмотря на несомненные положительные изменения к лучшему, продолжала оставаться очень тяжелой. Конечно, мы уже не голодали в той степени, как в блокадные дни. Но продовольственные нормы были очень скудными. Постоянно хотелось есть. По сравнению с детским домом наше положение существенно ухудшилось. Это видно из следующего сравнения. В детском доме нам полагалось в расчете на месяц: 1,5 кг мяса, 500 гр. жиров, 2 кг круп, 0,75 кг сахара, 3 литра молока, 200 гр. сыра, 15 яиц. Кроме того, нам в месяц было положено еще 7,5 кг картофеля.

Нашему детскому дому для детей из блокадного Ленинграда помогал продуктами и тыл Ленинградского фронта. Время от времени оттуда поступали различного рода посылки. Летом мы могли в лесу лакомиться ягодами. И даже при таком положении нельзя сказать, что мы были вполне сыты.

Вернувшись в Ленинград, мы стали получать на детскую карточку значительно меньше. Нормы в расчете на месяц были такие: мясо – 0,5 кг, 400 гр. жиров, 300 гр. сахара, 1,2 кг круп или макаронных изделий. Хлеба выдавали на день по 400 граммов. Легко представить себе величину этой нормы, если разложить ее в расчете на день. Тогда получалось, что в день каждому из нас можно было съесть по 17 граммов мяса, 13 граммов жиров, 10 граммов сахара, 40 граммов крупы. Даже невооруженным глазом видно, что это очень малые величины. Они обеспечивали существование человека, но лишь на грани выживания. Да и эти продукты надо было еще получить.

В магазинах они имелись далеко не всегда. Появилось выражение «выкинули продукты». Это означало, что в каком-то магазине продают по карточкам какой-то продукт. Мы неслись туда, чтобы встать в очередь. Допускались также замены или взаимозачеты различных смежных продуктов. Допустим, вместо сахара можно было приобрести кондитерские изделия. Или вместо жиров сметану.

Возможностей у нас купить дополнительно продукты не было никаких, ибо денежный аттестат, который начал присылать с фронта отец, составлял всего 1200 рублей. При тогдашних ценах на рынке этих денег хватало лишь на то, чтобы выкупить товары по карточкам и расплатиться по самым необходимым платежам. Помнится, единственное, что было доступно нам, дополнительно к продуктам, получаемым по карточкам, это соевое молоко в небольших количествах и рыбий жир.

Отвратительный вкус рыбьего жира известен всем. Но мама с железной неумолимостью каждый день заставляла нас проглатывать по столовой ложке этого продукта. Думаю, что он в итоге помог нам облегчить дефицит жиров и укрепить наши растущие организмы. Что касается соевого молока, то оно было довольно приятным на вкус, питательным и недорогим. Его иногда, как тогда говорили, выбрасывали в продажу в обычных, то есть некоммерческих магазинах. И вот мы, вернувшись из школы, вооружались чайниками, банками, и начинали бегать по магазинам в поисках этого молока. И если повезет, то вечером наслаждались им.

В этот период мы часто вспоминали вятскую деревню. Там, по крайней мере, было в достатке картошки и других овощей. Здесь же ничего этого не было. Мы сидели на жесткой и очень скудной норме.

Когда мама отправляла нас в школу, то вручала каждому завтрак – маленький кусочек хлеба. Проблема для нас состояла в том, чтобы дойти до школы и не съесть этот хлеб еще до занятий. В общем, было очень голодно. Некоторое время мама носилась с мыслью выйти на работу. Ей предлагали место посудомойки в какой-то рабочей столовой. Возможно, это облегчило бы нашу жизнь. Но нам нужно было учиться, а ей не на кого было надолго оставлять пятилетнего Гену и младшую сестру Ларису, которой тогда было всего три года. С трудом, но от этой мысли маме пришлось отказаться.

В сентябре мы пошли в школу. Я уже учился в четвертом классе, Володя в третьем. Вася в этот год пошел в первый класс. Школа находилась сравнительно недалеко от нашего дома. Она мне очень нравилась. Хорошее здание, просторные классы. Но самым главным ее достоянием были квалифицированные преподаватели. Особенно запомнилась мне преподаватель английского языка. Это была женщина среднего возраста, всегда очень аккуратно одетая, со стильной прической, только очень худая. Видимо, тоже недоедала. Но класс она держала железной рукой. Сама прекрасно, бегло говорила по-английски и заставляла нас по-настоящему заниматься. Впоследствии я неоднократно в разных ситуациях принимался за изучение английского языка, но скажу честно, в памяти осталось лишь то, чему научила меня ленинградская учительница. Жаль, что я не запомнил ее имя и отчество. Кстати, изучение иностранных языков обычно в те годы начиналось с пятого класса, а вот в Ленинграде, даже во время войны, мы изучали английский язык в четвертом классе. В школе хорошо была развита кружковая работа. Организовывались различные экскурсии. На переменах и после занятий горячо обсуждалось положение на фронте.

В это время обстановка на фронтах решительно повернулась в нашу сторону. Раненый фашистский зверь, огрызаясь, уползал в свою берлогу. Летом 1944 года была сокрушена самая сильная группировка немцев в Белоруссии. Пришел час нашего торжества. 57 тысяч пленных генералов, офицеров и солдат гитлеровской армии были под конвоем проведены по улицам Москвы.

Об этом событии широко оповещали по радио, писали газеты. Спустя какое-то время его показали в кинотеатрах. Не ошибусь. если скажу, что мы, пережившие много горя и страданий, от лицезрения нашего торжества испытали глубокое удовлетворение и радость.

Глядя на кадры кинохроники, я внимательно всматривался в лица врагов. Хотя некоторые из них пытались сохранить высокомерие и чувство достоинства, большинство выглядели жалкими и убогими. Геббельсовская пропаганда вбивала им в головы мысль о том, что в советском плену их ждут сибирские рудники и мучительная смерть. Видимо, ожидание всех этих ужасов придавало их лицам выражение неопределенности и страха. Многие любопытством оглядывали улицы Москвы, в которую они попали не на победный парад, а пленниками.

Вслед за разгромом врага в Белоруссии сокрушительные удары по врагу наносились один за другим. Освобождены Украина, Молдавия, Прибалтика, Польша. Наши войска выходят на подступы к Берлину. Выведены из войны Румыния, Болгария. Москва в это время почти каждый день салютовала в честь очередных побед Красной Армии.

Сокрушительный удар настиг Финляндию, которая вскоре запросила мира. С ней было заключено перемирие. Кстати, мне однажды уже осенью в очереди пришлось быть свидетелем оживленного разговора и даже спора. Поводом были условия только что заключенного перемирия с Финляндией.

Большинство считали эти условия очень мягкими, полагали необходимым принудить финнов к безоговорочной капитуляции. Очевидно, ленинградцы не могли простить финнам, что они вместе с гитлеровцами держали смертельное кольцо блокады.

Спустя полвека, в очередной приезд в Ленинград, я зашел в свою школу, побеседовал с директором, рассказал ей о тех далеких событиях, о нашей учебе, выразил школе благодарность за наше обучение и воспитание. Школа эта и до сих пор носит № 187.

Облик пленного врага

Как-то мой одноклассник сказал, что рядом с домом, где он живет, пленные немцы разбирают развалины. Предложил сходить и посмотреть на них, тем более что это было недалеко. Меня это предложение очень заинтересовало, давно уже хотелось поближе посмотреть на людей, которые так методично, с железной хваткой убивали нас всеми возможными средствами.

На следующий день мы подошли к разрушенному дому, в который, видимо, попал тяжелый снаряд. Среди этих развалин копошились немецкие военнопленные. Было их немного, человек двадцать-двадцать пять. Все они были в своей военной форме, в шинелях, на головах форменные картузы. Выглядели они очень истощенными. На лицах – печать равнодушия и усталости. Задача их состояла, видимо, в том, чтобы разобрать весь этот хаос, оставшийся после взрыва. Этим они и занимались, постепенно выкладывая в кучи доски, трубы, металлические конструкции. На нас они не обращали никакого внимания.

Посмотреть на пленных немцев подходили и взрослые люди. Одна довольно пожилая женщина, обращаясь к немцам, произнесла целую речь. Она возмущенно говорила, сколько же они погубили людей, сколько зла принесли в нашу страну, и что теперь им придется ответить за все свои преступления.

Немцы, не понимая слов, очевидно по интонации чувствовали, о чем она говорит, и еще больше съежились. Конвоир – молодой русский солдатик, пытался прервать поток ее красноречия. Но она набросилась на него, возмущенно восклицая:

– Ты, наверное, не был здесь в блокаду, не видел, сколько людей они погубили, может быть как раз вот эти стреляли по нам из пушек, а теперь, посмотри, как они сжались, вроде совсем ни при чем!

Из толпы раздались одобрительные возгласы. Немцы, видимо, поняли, что это может кончится для них плохо. Они стали тревожно переговариваться между собой. А один пленный солдат смиренно склонившись, сказал, обращаясь к этой женщине: «Гитлер капут!»

Женщине это только придало новые силы:

– Вот как заговорили! Всем вам капут, давно бы так! Не скрою, я очень сочувственно относился к словам этой женщины. Мой отец был на фронте, от него опять давно не было писем. Может быть, именно они или такие, как они, убили его. Из-за них я натерпелся столько страданий, голода и страха. Такие мысли были тогда в моей голове. Не знаю, чем бы все это закончилось, но подошел милиционер и призвал всех к порядку.

С военнопленными немцами у меня через несколько лет была еще одна любопытная встреча. Зимой 1947 года мы уже жили в городе Серпухове Московской области. Зима была очень трудная, голодная. Наша семья опять голодала. И вот в такой обстановке однажды днем я был один в квартире. Все куда-то ушли. Накануне отец привез из деревни вещевой мешок картошки. Внезапно раздался робкий стук в дверь. Открываю, и что же я вижу? На пороге стоят два немецких солдата, опять же в своей военной форме. Вид их был жалок. Одежда на них была грязная, потрепанная. Лица исхудалые, глаза потухшие. По всему было видно, что они голодают. Они униженно протягивали мне руки и на ломаном русском языке просили еды.

Признаюсь, что несмотря на все мои понятные чувства к фашистам, этих униженных их представителей мне почему-то стало жалко. Сказав: «Айн момент!», я зашел в квартиру, взял из вещмешка с таким трудом добытой отцом картошки и, вернувшись к ожидавшим меня немцам, дал им каждому по две картофелины. Они оживились, несколько раз сказали: «Данке, данке!», положили картофелины в грязные сумки и отправились наверх по лестнице обходить следующие квартиры.

Гораздо позднее я узнал, что в суровую зиму 1947 года голодали не только наши люди, голодали и военнопленные. Руководство лагерей разрешало отобранным от каждой роты людям ходить побираться среди населения. И наши люди давали им еду. Вот таким побирушеством у тех, на кого пришли войной, над кем издевались, кого убивали, завершились фашистские мечты о мировом господстве. Да, добр русский человек. Не можем мы долго хранить зло.

Сытый голодного не разумеет

Мои ленинградские одноклассники, несмотря на войну, в это время переживали повальное увлечение шахматами. В шахматы играли при любой возможности. Постоянно проводились первенства в классе, турниры в школе.

Не могу похвалиться своими какими-то особыми достижениями, но в числе слабаков не был. С шахматами был связан случай, который врезался мне в память на всю жизнь и послужил определенным уроком.

Поскольку шахматных досок в школе всем желающим не хватало, однажды после занятий мой сосед по парте предложил пойти к нему домой и там поиграть одну-две партии. Жил он недалеко от меня, и я согласился. Пришли, заходим в квартиру. Никого нет. Квартира большая, хорошо обставленная. В первой комнате стоит длинный стол, обильно уставленный тарелками, бутылками, рюмками и стаканами. На нем расставлено много разной снеди, давно мной не виданной. Судя по всему, это были остатки вчерашней гулянки. Я, находящийся в состоянии постоянного недоедания, был просто ошеломлен. Мне, ребенку, казалось тогда, что так, как питается наша семья, питаются и все остальные. Я снял пальто, и мой одноклассник спокойно провел меня мимо этого стола в свою, как он сказал, комнату.

Начали играть, но меня мучила только одна мысль – угостит он меня или нет, ведь ему ничего не стоило дать мне хоть немного поесть. Но он обсуждал различные шахматные перипетии и все удивлялся, почему это я играю сегодня так необычно слабо.

В результате я проиграл две партии. Иначе и не могло быть, поскольку вместо шахматной доски перед глазами стоял стол с яствами, меня мучили муки голода, а в голове билась мысль: попросить мне у него поесть или нет?

Всю последующую жизнь я гордился тем, что все-таки не попросил, хотя есть хотел зверски. Но находиться в этой квартире больше был не в состоянии. Сославшись на то, что разболелась голова, быстро прошел мимо этого стола, стараясь не глядеть на разложенную на нем снедь, оделся и ушел. Я навсегда запомнил фамилию этого одноклассника, но никогда не называл ее, хотя об этом поучительном случае рассказывал неоднократно. Этот мальчик, конечно, не был виноват в том, что не предложил мне поесть. Просто он, в отличие от меня, жил другой жизнью, и по всей вероятности, никогда не испытывал мук голода.

Этот случай в очередной раз подтвердил пословицу, что сытый голодного не разумеет.

Фронтовая драма отца

Мы с большой тревогой переживали за отца. В письмах он был аккуратен, но в начале 1945 года вдруг замолчал. Как раз шли ожесточенные бои в Восточной Пруссии, в Польше, Венгрии.

Мы, конечно, беспокоились больше обычного. Мама начала опять ходить в различные штабы, узнавать о судьбе отца. Там ей ничего не сообщали, и от этого она волновалась еще больше.

И вдруг от отца пришло письмо. Письмо, как всегда, бодрое – воюем, громим захватчиков. Но по тону письма мы почувствовали, что у него не все ладно. Только через много лет отец рассказал, что же с ним тогда произошло.

В начале 1945 года он занимал должность заместителя командира танкового полка по политчасти. Полк постоянно участвовал в боях, дошел до Восточной Пруссии. Один из таких боев сломал всю военную судьбу отца.

Недалеко от Кенигсберга полк получил приказ атаковать немецкие позиции. Видимо, не проведя должной подготовки, пошли в атаку, но налетели на минное поле и встретили очень сильный огонь противника. Сразу потеряли почти половину танков. Танк, в котором находился отец, тоже был подбит и загорелся. С большим трудом, с помощью экипажа, отец кое-как выбрался из него с обожженным боком. Не успел он прийти в себя, как ему доложили, что командир полка от отчаяния пошел в кусты стреляться. Отец побежал его искать, нашел и еле-еле удержал от самоубийства. Закончилось дело тем, что их обоих сняли с должностей, понизили в воинских званиях и назначили на новые должности с понижением.

Стихия войны постоянно держит человека на лезвии судьбы. Одних ожидает постоянное везение, удача, служебный рост, награды и прочие атрибуты успеха. Для других судьба оборачивается другой стороной. Так случилось и с моим отцом. До этого боя он постоянно рос по службе. Судя по многочисленным наградам, имел заслуги и высоко оценивался командованием. Но вот одна неудача – и все здание успеха рухнуло. Но отец никогда не роптал по этому поводу и старался не возвращаться к этой истории в разговорах. Возможно, для этого у него были серьезные основания.

Но тогда мы не знали об этой беде отца, были только безумно рады тому, что он жив…

Ленинград празднует Победу

Весенние месяцы 1945 года запомнились особым предчувствием близкой Победы. Почти каждый день гремели победные салюты; в школе, в магазинах, на улицах люди только и говорили о том, когда и как завершится война. И все же, как это часто бывает, Победа пришла неожиданно. Из радио и газет мы знали, что вовсю еще идут наступательные бои. И вдруг 9 мая по радио объявили, что враг повержен, и великое желанное слово Победа стало явью.

К этому времени в городе на улицах были установлены громкоговорители, поэтому об этом событии узнали практически все сразу, и пустынные до этого улицы мгновенно наполнились народом. Четыре года страна шла к этому заветному слову через море крови, страданий и потерь. Миллионы сыновей, отцов, братьев, сестер и мужей легли в землю ради Победы, сколько их было искалечено, сколько судеб повержено в прах, сколько мучений, сколько разрушений принесено на алтарь заветного слова ПОБЕДА!

Ленинградцы, уцелевшие в этой страшной войне, узнав, что наконец Победа, по словам Сталина, пришла и на нашу улицу, словно обезумели.

Началось всеобщее братание, крики радости, слезы, объятия, кто-то хотел поделиться своими чувствами, кто-то искал знакомых, все это продолжалось целый день. Вечером, во время победного салюта, все это пришлось увидеть и пережить в еще большей степени.

Как и многие другие ленинградцы, в этот вечер мы всей семьей пошли в центр города и оказались в районе Зимнего дворца. Там уже было море людей. Настроение всех торжественно-возбужденное – все ждут салют. И вот первый залп. В ответ – общий громогласный возглас. И так после каждого залпа. Что тут началось! Объятия, крики, всех военных подбрасывают в воздух, люди ищут знакомых и друзей. Какой-то военный обнял нас с братом Володей и все спрашивал: «Где ваш батя, ребята?» Узнав, что на фронте, начал угощать нас леденцами. Группа матросов, человек пять, с каждым залпом возглашала: «За Кронштадт, уррааа!» Запомнилась пожилая женщина. Она стояла у парапета, с платком в руках и, не скрывая слез, плакала. Не трудно было догадаться, что она оплакивала родных и близких ей людей. Вся эта масса людей была как живой и единый организм, без всякой организации он и радовался, и пел, и плакал. Вокруг слышались возгласы и здравицы в честь Сталина.

Сталин и сталинизм очень непростые понятия. Вокруг них еще долго будут кипеть споры и страсти политиков, историков, ученых, литераторов. Применительно к проблематике нашей книги коротко коснемся лишь одной стороны этой проблемы.

Нынешнему поколению трудно понять ту степень любви и обожания, которыми был окружен Сталин. Надо было пережить всю глубину отчаяния и горя, которые охватили наш народ перед лицом ужасов 1941 года. Десятки миллионов людей под пятой захватчиков. Горят города и села. Разгромлена армия, миллионы людей в плену. Стало понятно, что враг замыслил уничтожить нас как страну, как народ, что этот враг беспощадно жесток. Надеяться не на что, кроме как на себя. Первые же бои показали, что народ готов на жертвы во имя победы. Но народу нужен вождь, бесстрашный, смелый руководитель. Им стал Сталин. Конечно, теперь мы знаем, что далеко не все делалось правильно, как много было ненужных потерь, излишней жестокости.

Все это так. Но главное состоит в том, что ожесточенная борьба миллионов людей, борьба не на жизнь, а на смерть завершилась нашей победой во многом благодаря Сталину, его способностям сплотить и мобилизовать все силы народа. И не случайно Сталин и Победа стали синонимами нашего торжества. Понимание этого позволяет лучше уяснить, почему, когда умер Сталин, по всей нашей земле раздался плач.

Но вернемся к маю 1945 года. Еще несколько дней продолжалось радостное возбуждение среди народа. Больше уже никогда в жизни не довелось мне видеть такого сильного проявления народного чувства торжества и праздника, как в Ленинграде в день Победы.

В Ленинграде начинается мирная жизнь

После празднования Дня Победы мы с мамой стали задумываться о том, как же нам жить дальше. Отец продолжал службу за границей, и его дальнейшая судьба нам была неизвестна. Перспективы помощи от него также были весьма туманными. И мы пришли к выводу, что нужно получить землю под огород и попытаться вырастить себе дополнительное пропитание. Мама куда-то ходила, хлопотала на этот счет и однажды объявила, что мы с ней едем смотреть огород. На следующий день поехали. Долго ехали электричкой. К нашему приезду на выделенном поле собралось много людей, подобно нам желавшим получить огород. Начали межевание. Нам достался участок очень болотистый, под ногами хлюпала и проседала земля.

Пока мама занималась с землемером, я обратил внимание на большую группу девчат, которые тоже трудились рядом на земле. Подошел поближе и увидел, что они заготавливают торф. Это была очень тяжелая работа. По щиколотку в воде, они лопатами вырезали куски торфа, отвозили их на тачках на возвышенное место, там их складировали и сушили. Женщин, которые занимались этим трудом, называли торфушками. Это было синонимом их низкого социального положения. Я еще несколько раз по огородным делам бывал с мамой в этих местах и постепенно узнал, что эти девчата мобилизованы на заготовку торфа из деревень Ленинградской, Новгородской и Псковской областей.

Несмотря на тяжелый труд и видимые нелегкие общие условия жизни, девушки были веселы и говорливы. То и дело с их стороны доносились взрывы хохота. Иногда они пели песни. Тогда, конечно, я всему этому не придавал значения. Но с годами я на этом и многих других примерах понял, как велико было напряжение, которое испытывали наши села в годы войны.

В самом деле, на фронт ушло почти все мужское население. Через систему налогов и обязательных госпоставок колхозники отдавали государству значительную часть продуктов питания.

Вдобавок к этому, путем различных мобилизаций отвлекали самую здоровую часть женского населения. Понятное дело, все это было вызвано тяжестью войны.

Этим же летом мы с мамой по каким-то ее делам оказались в Петергофе. Мы были там перед войной всей семьей, и я хорошо запомнил все великолепие этого чудесного места. Теперь же мы увидели сплошные руины и развалины. Здания зияли пустыми окнами, фонтаны не работали, деревья и кустарники почти полностью отсутствовали. Мы уже знали из газет и радио, что фашисты, отступая, взрывали все памятники культуры, но увидеть такое своими глазами было очень тяжело.

Несмотря на то, что война закончилась лишь несколько дней назад, на развалинах уже копошились рабочие, преимущественно женщины. Сегодня, любуясь на сияющие во всей красе, восстановленные из руин памятники культуры Петергофа, хочется снять шапку и сказать огромное спасибо тем, кто вернул народу все это великолепие.

В эти летние дни по радио стали широко оповещать, что в город с войны возвращается Ленинградский стрелковый корпус. Народ стал готовиться к торжественной встрече. В назначенный день, путем немыслимых ухищрений, я оказался у триумфальной арки. Собралась масса народу. И вот послышались звуки оркестра, а затем показались они сами, победители. Впереди – командование, за ним стройные ряды воинов, с автоматами наперевес, с орденами и медалями на груди. У всех радостное и торжественное выражение на лицах. Как их можно было понять! Они прошли всю войну, уцелели, и вернулись в родной город победителями. Встречающие их люди тоже были радостно возбуждены. Ведь ленинградцы встречали тех, кому были по существу обязаны жизнью. У многих в рядах воинов шли родные и близкие. Я побежал рядом с шеренгой бойцов, и один сержант прижал меня рукой к себе. Так некоторое время мы шли с ним вместе. Этот первый в Ленинграде марш победителей стал торжественным и радостным событием для всего города, настоящим выражением подлинного единства армии и народа.

Между тем жизнь и после Победы оставалась очень трудной. Мама постоянно шила и перешивала нам одежду.

Я щеголял в перешитой отцовской гимнастерке, братья мои носили какие-то немыслимые вещи, сшитые мамой из шинельного сукна и прочих подобных материалов. Но все воспринимали это как должное.

С огородом у нас не заладилось. Тому было несколько причин. Земля была очень заболоченной и мало пригодной для выращивания овощей и картофеля. Располагался огород также очень далеко, добираться до него требовалось не менее двух часов. А самое главное, не была организована охрана. Все говорили, что картошка, не успев вырасти, будет украдена. Одним словом – мы не рискнули.

В ноябре 1945 года мы, мальчишки, пережили массу положительных эмоций и даже восторга. Дело в том, что московская футбольная команда «Динамо» совершала тогда победное турне по Англии. Всего «Динамо» сыграло четыре матча. В числе соперников были самые сильные и известные английские команды – «Арсенал» и «Челси». В двух встречах «Динамо» победило, два матча свело к ничьей. Общий счет забитых голов был 19:10 в пользу «Динамо». Все мы тогда уже знали, что Англия – родина футбола, что в этой стране футбол является национальным видом спорта. Нашей же стране всю войну было не до футбола. И вдруг такая убедительная победа. Футбол мгновенно стал очень популярным. У всех на устах были имена лучших игроков «Динамо»: К. Бескова, В. Боброва, А. Хомича и других. Понятное дело, в Ленинграде мы стали болеть за местную команду «Зенит». Потом, спустя многие годы, переменив множество мест пребывания, я не изменил этому клубу и до сих пор мои симпатии с ним. Кстати, тогда были впервые организованы по радио прямые репортажи, которые вел знаменитый впоследствии Вадим Синявский.

Как-то быстро наступила осень. Отец все еще служил в Германии. Мы вновь начали готовиться к холодам, к зиме. Наше новое жилище отапливалось большой цилиндрической печью, обитой железом. Для того, чтобы ее согреть, нужно было очень долго топить, и только после этого она начинала давать тепло. Опять встала проблема топлива. Маме с большим трудом где-то удалось достать кубометр дров, которые мы во дворе распилили, раскололи и затащили в квартиру. Затем несколько дней все мы, дети, бегали по городу – искали замазку для утепления окон. Так, в трудах и хлопотах, мы встретили зиму 1945 года.

Жизнь нашей семьи постоянно делала какие-то совершенно немыслимые зигзаги. И на этот раз нас ожидал неожиданный поворот. В декабре 1945 года без предупреждения вдруг приехал отец. Море радости. Однако отец приехал какой-то не такой, каким мы привыкли его видеть. Уехал на фронт подполковником, а вернулся майором. Показал ожоги на боку и на ногах, рассказал, как в бою горел в танке. Вообще чувствовалось, что на фронте ему очень серьезно досталось. Но для нас тогда все неприятности отца были не главными – главным было то, что он вернулся к нам живым. И здесь он объявил нам, что мы все едем в Германию. Конечно, это было чертовски интересно – поехать в другую страну, в логово вчерашнего врага.

Начались сборы, хотя, собственно, собирать у нас было особо нечего. Поскольку жилье у офицеров было служебным, к нам пришла женщина, представитель жилищной конторы КЭЧ (коммунально-эксплуатационной части), и отец сдал ей квартиру и казенную мебель. Таким образом мы остались бесквартирными. Буквально через полгода мы об этом очень сильно пожалели.

За различными хлопотами, в предвкушении ожидающих нас новых впечатлений, как-то буднично прошло расставание с Ленинградом. Мы ведь тогда не могли знать, что расстаемся с этим великим городом на долгие годы, а некоторые из нас и навсегда.

* * *

Часть 6

Наша жизнь в Германии

Мы едем в Померанию

Через три дня мы уже ехали в Германию. Ехали в пассажирском вагоне и ввиду многочисленности семейства занимали целое купе. Белоруссия поразила нас очень большой разрухой. В Минске трудно было отыскать даже взглядом целый, неразрушенный дом. Брест миновали ночью. Сразу же наш, а затем и польский таможенный контроль. Нам все это было очень интересно, удивительно и необычно.

В Польше оказалось гораздо меньше разрушений. Под вечер приехали в Варшаву. Вот тут нас ждали самые большие приятные неожиданности.

Как только поезд остановился, по перрону начали бегать какие-то люди и кричать: «Кивбаса, кивбаса, лимонад» и еще какие-то слова, которых мы не понимали. Я эти крики запомнил на всю жизнь и вот почему.

Отец сразу поднялся и вышел из вагона. Возвратился он очень быстро. В руках у него было несколько батонов колбасы, булки и четыре бутылки лимонада. Надо было нас видеть в этот момент!

Настоящую колбасу я ел еще до войны, то же можно сказать и о белом хлебе, а мои младшие братья этой роскоши вообще не помнили. Отец дал каждому из нас по большому куску колбасы с булкой, налил по стакану лимонада – и началось пиршество! Мы потом между собой это так и называли – пир в Варшаве. Колбаса и хлеб показались нам необыкновенно вкусными, мы долго их смаковали.

Наконец въехали в Германию. Здесь разрушений было больше, хотя, помнится, немало встречалось почти нетронутых войной городов и деревень. И вот достигли цели нашего путешествия.

Это оказался небольшой городок под названием Хаммерштайн, где располагался тяжелый танкосамоходный полк резерва Главного командования, в котором служил отец.

Эта территория по послевоенным соглашениям отходила к Польше. К декабрю 1945 года, моменту нашего прибытия, здесь было настоящее переселение народов. Заканчивалось отселение немцев. Начали уже в массовом порядке прибывать поляки. Непрерывно шли какие-то репатрианты. Наши воины старших возрастов преимущественно на конных повозках обозами направлялись на родину.

В Хаммерштайне, я думаю, даже в его лучшую пору было не более 10 тысяч жителей. К моменту нашего приезда он был пустынным – немцы уже уехали, а поляки только начали прибывать.

Полк наш расположился в серых бетонных казармах какой-то немецкой части, которая здесь стояла раньше. Офицеры и их семьи жили в двухэтажных домах. Нам предоставили довольно просторную трехкомнатную квартиру.

В ней был водопровод, работал туалет. В каждой комнате были печки, которые отапливались углем. На кухне стояла плита для приготовления пищи.

Сравнительно недалеко от этого городка располагался город Нойштеттин.

Еще дальше, к морю, был расположен центр провинции Померания – город Штеттин. Собственно, за время пребывания в Германии я видел только эти три немецких города.

В Германии нас поразила очень высокая городская культура. После двух военных лет, проведенных в вятской деревне, испытав жуткое бездорожье, крайнюю бедность жизни и в целом бытовой культуры, мы постоянно изумлялись всему тому, что видели в Германии. Мне рассказывали, что при вхождении в Германию наших солдат и офицеров поразил высокий уровень материальной жизни немцев: обилие одежды, обуви, мебели, бытовой техники, радиоприемников, велосипедов, мотоциклов.

Деревни в тех местах оказались почти не разрушенными бомбежками или артобстрелами. Они практически ничем не отличались от городов. Кирпичные дома со всеми социальными удобствами не могли, естественно, вызывать у наших людей ничего, кроме зависти. Помню, ординарец отца по фамилии Сафронов все расспрашивал его, почему немцы так хорошо жили, а мы так бедно?

Наверное, подобные вопросы задавали многие наши люди, но едва ли они могли тогда получить на них связные ответы. Конечно, при том дефиците товаров, который в те годы был в наших городах, и почти полном их отсутствии в деревнях такая разница не могла не огорчать и не вызывать вопросов. В Германии я впервые увидел радиоприемник «Телефункен». Это было изумительное «произведение искусства». Отделанный дубом корпус, весь сияющий лампами, глазками, исторгающий море музыки, различной информации, – он буквально ошеломил меня.

28 февраля 1946 года, в день, когда мне исполнилось 14 лет, родители устроили вечеринку в честь моего дня рождения. Были приглашены сослуживцы отца, некоторые мои друзья. Это было такое давно забытое счастье, что, вспоминая об этом, у меня до сих пор теплеет на душе. В этот день отец подарил мне трофейный спортивный велосипед. Весь отделанный никелем, хромом, с коробкой передач, двойным тормозом, – он казался мне настоящим чудом и затем служил мне много лет.

Однажды, катаясь с приятелями на велосипедах по автобану, мы решили заехать в недалеко расположенную деревню. Цель наша была простой – нарвать там черешни, которая к тому времени поспела. Мы знали, что деревня эта была пустой.

Но неожиданно к нам подошли два довольно пожилых поляка, они вполне прилично говорили по-русски. Эти поляки оказались посланцами какой-то общины, которая должна была вскоре переехать сюда из Польши. Узнав, что мы дети советских офицеров, они отнеслись к нам очень доброжелательно, показали деревню и места, где можно было нарвать черешни.

С изумлением и какой-то сердечной болью я ходил по этой деревне, внимательно рассматривая ее. Практически все дома были целыми, очень добротными, в основном кирпичными. Солидными были также хозяйственные постройки. У каждого дома были водяные колонки, причем действующие. Вся прилегающая к домам площадь и уходящие в поля дороги были заасфальтированы. Около домов и вдоль дорог – масса фруктовых деревьев, яблонь, груш, черешен. В общем, картина полного благополучия. Естественно, я мучительно сравнивал с ней нашу вятскую деревню с ее бедностью, лучиной и бездорожьем. В голове у меня просто пульсировали мысли: почему же у нас так плохо, а здесь так хорошо? Ответа на этот вопрос я не знал.

С подаренным мне велосипедом была связана одна интересная встреча. Однажды с двумя приятелями мы возвращались домой после довольно продолжительной прогулки.

В какой-то момент догнали конный обоз, расположившийся на обочине на отдых. Сразу поняли, что это наши соотечественники. Остановились, разговорились с ними. Оказалось, что на Родину возвращаются угнанные в свое время на принудительные работы в Германию люди. Народ среди них был самый разный: мужчины и женщины, старые и молодые. Были совсем подростки. Ехали они из района Гамбурга после продолжительной проверки. Пунктом назначения для них был Псков. Когда узнали, что я из Ленинграда, забросали меня вопросами. Помню, что их очень интересовало, сохранился ли город, как он сейчас выглядит, каково нам было в блокаду. Выяснил, что в Германии они работали в сельском хозяйстве. На мой вопрос, как к ним относились хозяева, один весьма пожилой мужчина ответил: сволочи они все!

Город Нойштеттин, по сравнению с Хаммерштайном, был более значительным. Там располагались большие штабы, военная комендатура. Там же была школа, в которую нас возили учиться. И здесь по сравнению с нашими городами бросалась в глаза более высокая степень материальной культуры. Хотя на облике обоих городов лежала тяжелая печать какого-то холодного, гарнизонного уклада, мрачности, но все было вполне благоустроено. Улицы и даже пешеходные дорожки были заасфальтированы. Все дома – кирпичные или бетонные. Особый колорит городам придавали черепичные, в большинстве своем красные, крыши. Скаты крыш располагались под острым углом друг к другу, что создавало своеобразное, очень интересное впечатление. Даже окна домов выглядели для нас необычно. Они были продолговатой формы, часто отделанные вычурными деталями. Поражало большое количество различного рода шпилей – на кирхах, военных, служебных зданиях. Создавалось впечатление какой-то устремленности города к небу. Вообще во всем облике господствовала готика. Здесь было много фонтанов, памятников, скверов, цветников, литых решеток.

В июне 1946 года для детей с родителями (в основном с матерями) была организована автобусная экскурсия в город Штеттин, тогда центр провинции Померания (ныне он называется Щецин и относится к Польше). Город оказался довольно сильно разрушенным, хотя и сохранившихся построек было немало. Там я в первый раз побывал в большой кирхе, старинной, вероятно протестантской, церкви. В отличие от православной церкви здесь было много скамеек, скульптур, цветного стекла. В этой кирхе я впервые услышал звучание органа, которое произвело на меня, да и всех нас, большое впечатление. По существу, это был первый крупный европейский город, который я увидел.

От той поры было еще одно незабываемое впечатление. Какой-то приятель отца однажды пригласил нас прокатиться на его автомобиле. У него был трофейный «Опель».

Этот автомобиль и сегодня, думаю, выглядел бы весьма неплохо. Кожаные сидения, мягкий верх, серебряная статуэтка на радиаторе и прочие навороты создавали ощущение комфорта и солидности. Мы сели в автомобиль и вскоре выехали на автостраду.

Я впервые ехал по такой дороге. Она была совершенно пустынна. Автомобиль разогнался до скорости 100–110 км/час. Я это очень хорошо помню. Тогда такие дороги и такие скорости не могли не вызывать нашего восхищения.

Первое и главное впечатление от той поры состояло в том, что впервые за многие годы мы, наконец, стали сытно есть. За счет чего это происходило?

Во-первых, отец получал на складе полка вполне приличный паек на семью. В еженедельный паек входил даже один литр немецкого ликера, довольно крепкого. Как я позднее узнал, этот ликер захватил наш полк на немецком складе и оставил у себя в качестве трофея.

Во-вторых, в соседних местах располагались заповедники, якобы раньше принадлежавшие Герингу. Как бы там ни было, но офицеры полка в нашу бытность регулярно выезжали туда на охоту и всегда привозили трофеи в виде лосей и кабанов. Так что уже через неделю после прибытия мы, наконец, насытились вполне, и все были счастливы.

Однажды отец взял меня на охоту. Правда, он сам не был охотником, но в этот раз решил принять в ней участие с тем, чтобы испытать охотничьи страсти. Забрались на вышку, стали ждать зверя. Другие участники загоняли его на нас. Ждали довольно долго.

Только уже ближе к вечеру вдруг на поляну выскочили кабан и подсвинок, совсем еще маленький поросенок. Увидев нас, они сначала остолбенели, а затем кинулись в разные стороны. Раздались беспорядочные выстрелы, и скоро все было закончено. На меня эта охота произвела очень тягостное впечатление и я так и не стал охотником, хотя возможности для этого бывали неоднократно.

Не могу не отметить исключительно серьезное отношение тогдашнего руководства к организации учебы детей в школах. В самом деле, только подумать – буквально несколько месяцев назад закончилась война. Страна разорена. Идет огромный процесс сокращения и перемещения войск в Советский Союз. Только что были созданы Группы войск. И вот в такой обстановке во всех крупных гарнизонах создаются и начинают работу общеобразовательные школы.

Вскоре после нашего приезда в полк, в декабре 1945 года, мы практически сразу начали учиться. К тому времени я уже был пятиклассником. Володя продолжил учебу в четвертом классе, Вася учился во втором классе. Школа находилась в городе Нойштеттин, примерно в 40 километрах от нашего городка. Она была только создана и находилась в процессе становления. Каждый день нас возили туда на автобусе. Занятия проходили в здании бывшей немецкой школы. Общая постановка учебного процесса, как мне помнится, была достаточно четкой и организованной. Во время большой перемены ученикам давали небольшой завтрак. От школы в памяти осталось несколько эпизодов.

В моей школьной жизни было много забавных и курьезных случаев.

Однажды на уроке биологии учительница задала мне вопрос: «Что такое человек?» Я ответил: «Человек – это разумное животное».

Не помню, откуда я взял такое определение, возможно вычитал у Клаузевитца, но до сих пор считаю это определение близким к истине. Но тогда, услышав мой ответ, класс взорвался хохотом, а учительница поставила мне за него жирную двойку.

В другой раз мы с приятелем по классу Мишей Ложкиным решили во время перемены сбегать в город за мороженым, благо какие-то копейки в карманах были. Мороженым торговали, конечно, поляки. Немцы к тому времени уже практически все выехали. Идя по дороге, мы вдруг увидели, что летит самолет и выбрасывает массу листовок. Причем самолет, как мы заметили, наш, со звездами.

Ложкин сразу выдвинул идею – собрать листовки и продать их пану, то есть поляку, поскольку в то время бумага была в дефиците. А на вырученные деньги купить мороженого и других сладостей.

Я согласился. Быстро собрали пачку листовок, текст которых был отпечатан на польском языке, и отправились к поляку в его магазинчик.

Вдруг навстречу нам – советский майор. Он остановил нас, потребовал показать листовки, нахмурился и велел следовать за ним в комендатуру. Там выяснилось, что листовки принадлежат враждебной Советскому Союзу партии Миколайчика (был в то время такой деятель). Они распространяли свои листовки, а мы, получается, им в этом содействовали. Мы начали ссылаться на то, что самолет был советский, и поэтому считали листовки нашими. Майор, а он оказался комендантом гарнизона, разъяснил нам, что в Польше проходят выборы и наше командование обязалось оказывать обеим сторонам равную помощь. «Так вот, – сказал майор, – придется сообщить в школу и в полк, что вы, вместо того, чтобы учиться, в целях наживы помогаете враждебным Советскому Союзу силам».

В то время подобная информация могла быть очень опасна для наших родителей. Мы с Ложкиным бросились майору в ноги, начали клясться, что все это совершили по глупости. Наконец он смилостивился и отпустил нас, как говорится, с Богом, обещая никуда не сообщать о случившемся.

Так бесславно закончилась наша попытка заняться рыночными отношениями в поверженной Германии.

Запомнился еще один случай. Однажды во время перемены мы вышли на двор.

Там увидели двух пожилых немцев, мужа и жену, которые стояли с ручной кладью и плакали. После расспросов выяснилось, что этот старик был водопроводчиком в нашей школе, а теперь, подчиняясь общему порядку, должен с женой уехать в Германию.

Помню, что рядом стояла русская женщина, завхоз нашей школы, и горевала, что теперь некому будет чинить краны и трубы. Эти немцы выглядели такими несчастными, что мне их стало жалко.

Глядя на них, невозможно было поверить, что представители этого народа, фашисты, оказались способны на величайшие злодеяния.

Учебный год я закончил вполне прилично. Начались каникулы. Мы с двумя приятелями ежедневно катались по окрестностям города на велосипедах. Рано поспела черешня, ее много росло на дорогах, и мы с удовольствием наслаждались вкусной ягодой.

На окраине города мы обнаружили остатки каких-то одноэтажных строений.

Только много лет спустя я узнал, что в этих постройках размещался лагерь для советских военнопленных, а рядом, в безымянных могилах, похоронены 40 тысяч загубленных там советских людей. В данном случае гитлеровцы надолго умело спрятали следы своих злодеяний.

В окрестностях города было еще много всякого имущества, оставшегося от войны. Однажды мы с соседскими мальчишками нашли в лесу немецкий карабин. Патронов было кругом в достатке.

Раза два или три постреляли из карабина, потом испугались и отнесли его дежурному по полку. В другой раз обнаружили на чердаке пустующего здания целый ящик немецких сигнальных ракет и придумали более серьезную глупость. Устроили из них целый фейерверк. Да так, что из полка выслали патрулей на предмет поиска ракетчиков. К счастью, нам удалось вовремя сбежать.

Боевое прошлое тяжелого танкосамоходного полка

Естественно, что сразу после приезда я начал интересоваться различными вопросами жизни полка и прошедшей войны. Ведь сослуживцами отца были фронтовики, заслуженные люди, с орденами, медалями, нашивками за ранения на груди. Опять, как и до войны, я попал в среду танкистов. Главным предназначением полка на войне был прорыв укрепленной обороны противника. В составе полка было два батальона тяжелых танков ИС-2 и один батальон тяжелых самоходных установок СУ-152. При первой возможности я бегал к танкистам в парки боевых машин, задавал им вопросы, которые меня интересовали.

При проведении технических работ, спросив разрешения, залезал внутрь боевых машин. Конечно, эти машины тогда не могли не вызывать восхищения. Ведь прошло всего несколько лет, и на смену легким, слабо вооруженным танкам пришли боевые машины, намного превосходящие по всем параметрам своих предшественников.

До этого, еще в Ленинграде, я видел на выставке трофейного вооружения немецкие танки «Тигр» и «Пантера», самоходную установку «Фердинанд». Мне уже было известно почтительное отношение наших танкистов к танку «Тигр», его огневой мощи. И вот теперь я воочию увидел наши боевые машины, которые были достойными противниками немецких танков. Танк ИС-2 был очень удачно скомпонован и нравился даже чисто внешне. Особое уважение вызывала его пушка калибра 122 мм, с большим надульным тормозом.

«Тигр» имел пушку гораздо меньшего калибра – 88 мм. Но эта пушка имела ряд серьезных преимуществ. Ее снаряд имел большую начальную скорость – до 1000 метров в секунду, – и большую точность стрельбы. Это достигалось лучшим качеством стали, из которой изготавливалась пушка, более высокой точностью обработки ствола и лучшим прицелом.

Кстати, пушки для «Тигра» делали в Чехословакии, на заводах «Шкода».

Однажды один младший сержант рассказал мне, как он был контужен в боях под Ржевом. Воевал он тогда на танке Т-34, был механиком-водителем танка. В ходе наступления их танковая рота выдвинулась на небольшой пригорок и остановилась. Ничто не предвещало опасности. Но вдруг, совершенно неожиданно, раздался сильный взрыв. У одного из танков их танковой роты сорвало башню. Весь экипаж погиб. Вслед за этим послышался отдаленный звук выстрела. Только тогда приметили стоящий примерно в полутора километрах под сенью небольшой рощи «Тигр». В следующий момент «Тигр» очередным выстрелом поразил еще один танк. Командир роты дал команду на разворот и отход к лесу. Но пока разворачивались, «Тигр» поразил и танк младшего сержанта. К счастью, снаряд попал в моторное отделение и вылетел насквозь. Редкий случай, что все остались живы, но были сильно контужены.

На мой вопрос, почему же они не вели ответный огонь по Тигру, танкист ответил, что это было бы бесполезно, поскольку пушка Т-34 могла поражать «Тигр» на дистанциях не более 600–800 метров и то при попадании снаряда в бортовую или кормовую броню. В этом случае наших танкистов выручала скорость и завидная маневренность Т-34. Но если удавалось зайти «Тигру» сбоку, или тем более сзади, то успех был обеспечен. Установкой на наш танк ИС-2 пушки большего калибра, усилением броневой защиты танка удалось ликвидировать превосходство «Тигра» на поле боя.

Мне тогда довелось выслушать от танкистов полка немало рассказов о различных боевых эпизодах. В наступлении полк использовался на наиболее ответственных участках. Поскольку он находился в резерве Главного командования, то воевал в составе различных фронтов. На заключительном этапе войны полк действовал в составе 2-го Белорусского фронта, участвовал в уничтожении Померанской группировки немцев. Как известно, силами этой группировки немцы хотели нанести фланговый удар по 1-му Белорусскому фронту, готовившемуся к штурму Берлина. Но штурм пришлось на время отложить и сначала уничтожить эту нависшую со стороны моря угрозу. По рассказам воинов полка, бои на этом направлении были очень ожесточенными. Пришлось буквально штурмовать множество населенных пунктов и укреплений.

В результате Померанская группировка противника была полностью уничтожена.

От воинов полка я услышал много такого, что радовало мое сердце, исстрадавшееся за время фашистской блокады Ленинграда. Как я понял, подразделения полка придавались стрелковым полкам и дивизиям и обеспечивали действия штурмовых групп пехоты. С особым удовольствием они рассказывали мне о действиях самоходных установок ИСУ-152. Эти машины были оснащены могучим орудием и очень толстой лобовой броней.

Это позволяло самоходкам подходить достаточно близко к укреплениям врага и поражать их. Как мне рассказывали танкисты, снаряд этого орудия пробивал массивные стены старинных домов. При взрыве снаряда внутри дома он часто обрушивался, хороня под собой его защитников.

В последние дни войны нашим танкистам много хлопот доставляли немецкие фаустпатроны. Это было довольно примитивное оружие.

Через трубу силой порохового заряда небольшой снаряд выбрасывался на расстояние нескольких десятков метров. Но, как сейчас говорят, вся фишка была в устройстве самого снаряда. Там использовался кумулятивный заряд, который позволял собрать всю силу разрыва в кумулятивную струю, что позволяло пробивать самую толстую броню. Использование немцами этих зарядов привело к большим потерям наших танков, стало самой настоящей проблемой.

Для защиты от них танкисты применяли множество остроумных приемов. Задача состояла в том, чтобы заставить заряд фаустпатрона взорваться до соприкосновения с броней.

Вот тут и проявила себя русская смекалка. Мне рассказывали о множестве способов решения этой задачи.

Кто-то из моих старших друзей-танкистов рассказал, что в этих местах на стороне немцев воевали французы. Тогда в это как-то не верилось.

Но позднее стало известно, что действительно здесь на стороне немцев воевала эсесовская дивизия «Шарлемань», состоявшая из французов-добровольцев. Тут же воевали некоторые вырвавшиеся из Курляндии соединения группы армий «Север», которые несколько лет душили в кольце блокады наш Ленинград. Здесь, в Померании, все они были окончательно разгромлены.

Помнить во имя будущего!

Все мы тогда находились под впечатлением жутких зверств и разрушений, которые натворили на нашей земле оккупанты. Именно поэтому нас очень интересовала работа начавшегося в конце 1945 года Нюрнбергского международного трибунала (суда) над главными нацистскими преступниками.

Работа Трибунала широко освещалась в печати и по радио. Помню, что при встречах люди оживленно обсуждали между собой те или иные перипетии судебных заседаний, особенности поведения подсудимых и другие детали. На заседаниях Трибунала постоянно оглашались материалы Советской Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и причиненного ими ущерба. Большая часть представляемых этой комиссией документов приобщалась к материалам Трибунала.

С единодушным одобрением были встречены смертные приговоры большинству главных военных преступников. Людей тогда очень интересовал вопрос возмещения Германией нанесенного нашей стране ущерба.

Факты страшных злодеяний и разорения, которые оставили за собой оккупанты, становились известными нашему народу по мере освобождения воинами Красной Армии захваченных фашистами территорий.

Кругом были разоренные города и села, массовые захоронения убитых или замученных советских граждан, уничтоженные плоды труда многих поколений.

Это была страшная трагедия для советского народа, ее масштабы и характер хорошо отражены в опубликованных в 1946 году итоговых материалах Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и причиненного ими ущерба.

Несмотря на то, что с тех пор уже прошло 65 лет, до сих пор невозможно спокойно читать материалы этой комиссии. Они строго документировались и по этой причине даже на Западе не вызывали сомнений в достоверности.

Первое масштабное злодеяние немецко-фашистская армия совершила против советских военнопленных. Из-за трагического для нашей армии начала войны в немецком плену уже в 1941 году оказалось около 2-х миллионов советских солдат и офицеров.

Значительную их часть составляли военнообязанные, призванных из запаса по мобилизации. Многие из них не успели даже добраться до пунктов назначения, как оказалась в плену.

Вопреки всем международным законам, уже в первые дни войны фашисты приступили к массовому уничтожению военнопленных. Они жестоко издевались над ними, били, заставляли совершать длительные марши без пищи и воды. Малейшее отставание влекло за собой расстрел. На Нюрнбергском процессе приводились данные об уничтожении советских военнопленных и множество фактов издевательств над ними. Впоследствии военнопленных уничтожали в концлагерях, сжигали в печах крематориев, травили газом, совершали над ними бесчеловечные опыты. С особой жестокостью фашисты расправлялись с захваченными в плен женщинами-военнослужащими.

Вслед за военнопленными пришел черед мирного населения. Был установлен режим его систематического уничтожения и террора. Всего за годы оккупации было уничтожено более 12 миллионов мирных жителей оккупированных фашистами территорий нашей страны. Кроме того, более 4-х миллионов жителей этих областей было угнано в Германию на принудительный рабский труд. После себя оккупанты оставляли разоренную пустыню.

Ими было разрушено 1710 городов, 70 тысяч сел и деревень, 6 миллионов зданий. Без крова остались 25 миллионов человек. Были разрушены практически все школы, больницы, учреждения культуры, промышленные предприятия, дороги, взорваны мосты. За малейшие провинности сжигались целые деревни и села.

Была установлена система организованного ограбления страны – вывоз в Германию продовольствия и сырья.

Вопреки расхожему мнению о том, что эти зверства творили лишь члены различных спецподразделений – гестапо, СС, СД, в ходе работы Международного Трибунала было доказано, что жестокость и бесчеловечность по отношению к мирным людям проявляли многие солдаты и офицеры гитлеровской армии.

Впоследствии мне пришлось беседовать с многими людьми, пережившими оккупацию. По их свидетельствам, отношение большинства немецких солдат и офицеров к населению оккупированных территорий было грубым, брезгливым, бесчеловечным. Занимая деревню, фашисты, как правило, выгоняли жителей из любого понравившегося им дома и селились в нем. Изгнанные из дома люди с детьми и стариками вынуждены были даже зимой жить на улице, в сарае или погребе и еще выполнять любую работу по требованию новых хозяев – убирать в доме, топить печь, готовить им еду из отобранных у жителей продуктов. Немало было среди них и таких, которые без всякого повода откровенно издевались над людьми. Солдаты армейских подразделений принимали участие в различных экзекуциях, публичных казнях.

Конечно, среди солдат и офицеров немецкой армии были такие, которые морально и душевно страдали при виде творимых зверств. Но они были в явном меньшинстве и не имели возможности для выражения протеста.

Все, что творили гитлеровцы на нашей земле, очень четко подходит под определение холокоста, геноцида, проще говоря, процесса уничтожения народа и средств его существования. Гитлер тщательно готовился к войне с Советским Союзом. Если на Западе немцы в основном придерживались международных правил ведения войны, обращения с военнопленными, то на Востоке они освободили себя от всех моральных обязательств. Был утвержден план «Ост», который предусматривал уничтожение на первом этапе 30–40 миллионов славян, превращение остальных в рабов или депортацию их за Урал. Гитлер доверительно говорил своим подельникам, что неплохо будет уничтожать в год по 2–3 миллиона русских.

Для того, чтобы у немцев не оставалось сомнений, Гитлер заявил, что он освобождает их от такой химеры, как совесть. Такая весьма простая и бесхитростная идея была положена в основу разбойничьей фашистской морали.

Таким образом, против нас велась сознательная, подготовленная, спланированная, тотальная, без всякой оглядки на мораль и совесть война на уничтожение. Естественно, что главным чувством, которое после всех зверств фашистов овладело нашим народом, стала ненависть к захватчикам. Это чувство сплотило всех на фронте и в тылу в борьбе за достижение победы, за наказание нацистских преступников.

С той поры утекло много воды, но последствия этого страшного фашистского нашествия наш народ ощущает до сих пор. Нас, русских, сегодня вдвое меньше, чем должно было быть по прогнозам, сделанным в начале двадцатого столетия. Многие области России, подвергшиеся фашистской оккупации, с тех пор обезлюдели, не сумели восстановить численность людей и свое хозяйство. Целый ряд экономических и социальных проблем нашей страны являются отзвуком тех страшных событий.

Все сказанное не означает требований компенсации за нанесенный ущерб. Нет. Время ушло. Германский народ, немецкое государство осудили преступления гитлеровского режима, фашистская идеология запрещена. Но нынешнему и последующим поколениям нашего народа нельзя никогда забывать всего того, что произошло во время Великой Отечественной войны на нашей земле, хотя бы во имя справедливости, во имя сохранения правды и осуждения зла.

Историческая память – это, в конце концов, дело нашего национального достоинства.

Война закончилась, служба продолжается

До войны, проживая в военных гарнизонах, я часто встречался с красноармейцами, видел их жизнь и быт, отношение к службе.

По старой привычке и теперь присматривался к нынешним солдатам и сержантам – поколению победителей. Конечно, картина была совсем иная.

Бросалась в глаза общая усталость как солдат, так и офицеров. Не было той легкости и одухотворенности в боевой учебе, проведении различных соревнований, даже в пении песен, что я наблюдал в довоенных гарнизонах. Люди прошли суровую школу войны, многие были ранены, контужены, немало было награжденных орденами и медалями.

Они справедливо ждали какого-то облегчения в службе, признания их прав как победителей. Нередко приходилось выслушивать недовольство солдат задержкой увольнения в запас. Ведь в 1946 году все еще продолжали служить солдаты и сержанты 1924 года рождения, а военнослужащие 1925, 1926 и 1927 годов рождения служили вообще до 1950 года.

О причинах задержки увольнения я спрашивал и своего отца. Объяснения его были обычными – происки империалистов, сложность международной обстановки и все в таком роде. Но людей это не удовлетворяло. Их ждали дома измученные войной родители, семьи, всем хотелось начать мирную жизнь.

Но как положительный момент могу засвидетельствовать, что общее отношение к службе было хорошим. Особенно это проявлялось в добросовестном отношении к уходу за техникой и вооружением. Была нормой щеголеватость в одежде – наглаженное обмундирование, начищенные сапоги и пуговицы, нагрудные знаки.

Все гордились званием гвардейцев. Среди солдат не было явлений какой-либо вражды, ущемления молодых, того, что сегодня называется дедовщиной.

Однако за время войны люди привыкли к фронтовым ста граммам. Немало было тех, кто уже приобрел привычку к пьянству. Это становилось большой проблемой как среди офицеров, так и среди солдат. В годы войны, а тем более на фронте, воинский уставной порядок нередко соблюдался с известными отступлениями. В мирное время для наведения порядка стали приниматься довольно жесткие меры. Увеличилось число занятий по строевой подготовке. Почти каждую неделю в полку проводились строевые смотры. Больше уделялось внимания выполнению распорядка дня. Помнится, отец нередко уходил в подразделения для контроля за организацией подъема по утрам и отбоя вечером.

Однако, к сожалению, пьянство все же имело место, а иногда оно приводило к поистине трагическим последствиям. Один такой жуткий случай остался навсегда в моей памяти и навек определил негативное отношение к пьянству как величайшему злу.

Среди поляков, переезжавших тогда в Германию, было много сомнительного элемента, всякого рода прислужников оккупантов, бендеровцев, бандитов и тому подобной публики. Об этом я часто слышал разговоры среди офицеров. Вот из-за одного такого поляка произошел очень тяжелый случай.

Полк постоянно выделял патрулей для поддержания порядка в городок Хаммерштайн. Однажды два солдата, будучи патрулями, ходили по указанному им маршруту. В какой-то момент они зашли в пивную. Как потом выяснилось, поляк, владелец этой пивной, сначала крепко напоил их самогоном, а потом пожаловался на группу расположившихся рядом демобилизованных советских воинов, которые следовали на Родину с конным обозом. Эти воины, по словам поляка, якобы обижали его, и он попросил их наказать. Патрули, уже совершенно пьяные, после небольшой перебранки открыли по демобилизованным воинам огонь из автоматов. Несколько человек погибли на месте, много было раненых. Поляк, хозяин пивной, сразу скрылся.

Примерно через месяц мы узнали, что военный трибунал приговорил обоих виновников к расстрелу. Видимо, в целях воспитания и устрашения командованием было принято решение привести приговор в исполнение на виду у личного состава полка. Мне довелось быть свидетелем этого тяжелого события.

Полк был построен в поле за военным городком. На удалении примерно 50—100 метров была вырыта яма. Мы, мальчишки, спрятались здесь же недалеко в кустах и все хорошо видели.

После довольно долгого ожидания приехал так называемый воронок – так тогда в народе называли машины, предназначенные для перевозки заключенных. Вывели осужденных. Хорошо помню их подавленный вид, обреченность людей, прощающихся с жизнью. Полк, примерно тысяча человек, застыл в молчании. Осужденных подвели в выкопанной яме. Начали читать приговор. Прозвучало: «расстрелять». До сих пор помню мертвящую тишину, наступившую после этого. Из строя полка вышел взвод разведки, в котором служили осужденные. После четкой команды раздался залп. Оба солдата упали, как подкошенные, в яму. Яму тут же закопали и сравняли с землей. В полном молчании полк покинул поле.

Все, что здесь только что произошло, произвело на меня столь тягостное впечатление, что я еще долго не мог уйти домой. Подошел к месту расстрела, которое стало могилой для двух воинов, наверняка прошедших через войну и годы испытаний. А сегодня они бесславно погибли, своими руками убив таких же, как они, воинов-освободителей.

Но даже столь устрашающие репрессии не всегда приносили результаты. Помню, что уже через несколько дней в полку опять разбирались с очередным пьяным дебошем, правда, без таких тяжелых последствий. В те дни до меня начала доходить страшная и зловещая суть пьянства, абсолютного зла, витающего над нашим народом.

Неожиданная демобилизация отца

Наступило лето. Жизнь была прекрасна. За многие годы впервые было сытно. Было много черешни, малины. Гоняли на велосипеде по прекрасным дорогам, по вечерам в солдатском клубе каждый день смотрели фильмы. Но меня, испытавшего столько страданий и голода, постоянно грызли опасения: не снится ли мне эта сладкая сытая жизнь? Надолго ли она? Как всегда, предчувствие меня не обмануло. Жизнь продолжала испытывать нас на прочность.

В этот период неоднократно приходилось слышать разговоры о предстоящем сокращении войск и связанной с этим демобилизацией части офицерского состава.

Я к этому относился без особой тревоги, так как полагал, что отец – кадровый офицер и его это не должно коснуться. В самом деле, к тому времени отец, который служил в армии с 1928 года – уже 18 лет, прошел две войны, и через 7 лет имел право на военную пенсию. Но все получилось иначе.

Однажды, в июльский день 1946 года, ближе к вечеру, отец пришел домой со службы и объявил нам:

– Меня демобилизуют.

Это прозвучало как удар грома. Сначала я подумал, что он шутит, но потом по его лицу понял, что ему не до шуток. Помнится окаменевшее от этого известия лицо мамы. Я тоже словно онемел. Для наших родителей это стало сильнейшим ударом. Оказаться с пятью детьми, старшему из которых только 14 лет, без пенсии, без квартиры, без гражданской профессии, по существу – на улице. Трудно было представить себе ситуацию более драматическую и безысходную. Мама, как всегда, не хотела мириться с таким поворотом судьбы. Хотела тут же бежать на прием к командиру полка, начальнику политотдела. Начала навзрыд рыдать, обращаясь к отцу:

– Ты что, не понимаешь, что нас ждет, куда мы поедем, у нас ни кола, ни двора!

Успокоилась она с большим трудом. Отец никуда ее не пустил, повторял только, что идет большое сокращение армии, приказ об увольнении в запас офицеров подписан большими начальниками, началось его выполнение и из-за одного человека его отменять, не будут.

По этому поводу между родителями было столько страстей, что, в конце концов, они об этом перестали говорить. Смирились. Видимо, отец, по каким-то своим соображениям, не счел возможным идти к начальству и просить за себя. Впоследствии этой темы он никогда не касался.

До меня постепенно доходило, что жизнь вновь сделала очередной кульбит. Отец мгновенно лишился плодов многолетней службы… Ему придется начинать все с начала. Одному тянуть такую большую семью, без жилья, без работы практически нереально. Сердце мое заныло. Я понял, что меня вновь ждут очень плохие перемены в судьбе.

Как бы там ни было, но надо было опять собирать пожитки. Они оказались весьма скудными. Из серьезных вещей – небольшое пианино, швейная ручная машинка и мой велосипед, остальное – белье, носимые вещи и некоторое количество искусственного шелка. Впоследствии этот шелк нас здорово выручил.

Помню торжественное построение полка, митинг, звуки оркестра. Отец получил почетную грамоту с благодарностью за вклад в победу.

Нас погрузили, только теперь уже в грузовые вагоны, и отправили на родину.

Ехали на сей раз очень долго. Маршрут был проложен через Прибалтику. Вспоминаю, с каким тяжелым чувством мы ехали. Я знал, что жить нам негде, едем, по существу, в никуда. На родине отца, в городе Серпухове Московской области проживала наша бабушка, мать отца, Мария Николаевна. Но она вместе с сыном, моим любимым дядей Володей, занимала только одну комнату площадью 20 квадратных метров в общей коммунальной квартире.

Вот туда, в эту комнату, мы ехали всей семьей из семи человек. От понимания обстановки всем было не по себе.

От этой дороги осталось еще одно воспоминание. Пока ехали по Прибалтике, видели очень мало разрушений, вокруг – ухоженные и добротные села, города. Но как только въехали в пределы Новгородской области, так сразу началось море развалин, бедность. На остановках, кроме картошки, огурцов и грибов невозможно было ничего купить.

Наконец, прибыли в Серпухов. В этом городе и закончилось мое детство.

Часть 7

В послевоенном Серпухове

Жизнь преподносит новые испытания

Итак, после 18 лет службы в Красной Армии и участия с первого и до последнего дня в Великой Отечественной войне моего многодетного отца демобилизовали без предоставления пенсии, какого-либо жилья и иных льгот… Несомненно, что судя по наградам и благодарностям, отец воевал на совесть. Так было на Лужском рубеже и «Дороге жизни». Последний год войны он был в самом пекле сражений. Не жалел себя. Испытал радость побед и горечь неудач. Думаю, что он заслуживал более достойной участи. Но ему, чудом уцелевшему на войне, с женой и пятью малолетними детьми, надо было все начинать с нуля.

Ему пришлось привезти семью в комнату родителей в коммунальной квартире, из которой много лет назад уходил в армию. Однако была в теперешнем его положении большая разница сравнительно с молодостью. В армию он уходил один, а вернулся с пятью детьми и с беременной женой, которая в октябре этого же года разрешилась еще одной дочерью. Представляю, какой ужас охватил бабушку, когда она увидела нас и узнала, что мы приехали к ней на постоянное жительство. Она пока жила одна, потому что ее сын Володя, брат отца, с которым она вместе жила в этой комнате, еще служил в армии. К ее чести, она гостеприимно раскрыла всем нам объятия. После небольшой трапезы, улеглись спать на полу.

Дом, в котором она жила, был построен еще до революции, специально для немецких специалистов, которые работали на ситценабивной фабрике. Это был красивый кирпичный дом, с широкими мраморными лестницами, высокими потолками, просторными прихожими и кухнями. Он отличался повышенным по тем временам уровнем комфорта. После революции, когда уехали немцы, квартиры в этом доме переделали в коммунальные, то есть в одной квартире проживали несколько семей, занимая одну или больше комнат, в зависимости от состава семьи. Но комнаты в этих квартирах выделялись только лучшим производственникам фабрики. Получил комнату в этом доме и мой дед. Этот дом существует и сегодня, правда, сильно обветшал и своим видом вызывает щемящую грусть по тем временам, когда здесь кипела молодая жизнь. Но вернемся опять в ту далекую эпоху.

Началась наша новая жизнь. Сравнительно с предвоенным временем город сильно изменился. В годы войны Серпухов был прифронтовым городом, хотя больших разрушений не было видно. Здания сплошь были не ремонтированные, некрашеные, обшарпанные, дороги разбитые, скверы запущенные. Вокруг веяло бедностью и неустроенностью. Но главное, что изменилось, так это жизнь людей. Во многих семьях еще оплакивали близких и родных, погибших на фронтах, на углах сидели калеки, выпрашивая милостыню. Народ в массе своей был очень бедно одет. Одежды и обуви в магазинах купить было невозможно. Распределялись эти товары по ордерам, то есть были строго нормированы.

Очень болезненным для нашей большой семьи оказался переход вновь на карточную систему обеспечения продовольствием. После короткого периода сытой жизни в Германии мы вновь вернулись к привычному полуголодному состоянию. Правда, в городе существовала рыночная торговля. Особенно впечатляла так называемая барахолка, на которой рядами стояли женщины, предлагая самые бесхитростные товары. С удивлением смотря на это, я еще не догадывался, что очень скоро и моя мама также будет вынуждена встать в эти ряды, стремясь спасти семью от нужды.

На рынке были и продовольственные товары. В Серпухове исторически сложилось предместье, так называемое Заборье. Люди, проживавшие там, обитали в собственных домах, держали огороды, имели скот. Заборье пережило войну и, судя по всему, неплохо себя чувствовало и после войны. Говорю это без тени какой-то зависти к этим людям, напротив, вижу в них проявление особой жизненной силы. «Заборцы» в большинстве своем работали в городе на производстве и при этом крепко держались за землю. Их отличало отменное здоровье и жизнерадостность.

Еще до революции в Серпухове было развито производство хлопчатобумажных тканей. В городе работали ткацкие, прядильные, отделочные фабрики. Для проживания работников владельцы фабрик строили так называемые спальни. Это были очень большие кирпичные здания. В одной комнате селили по нескольку семей, иногда до 18–20 человек. Обитатели спален славились неумеренным пьянством, там господствовал криминал. За годы советской власти в городе было построено немало современных предприятий, громадные усилия были приложены для развития культуры и образования. Однако районы спален еще во многом сохранили свою специфику, накладывали особый отпечаток на жизнь города. В то время довольно было сказать о человеке, что он «из спален», и это для всех было характеристикой, причем, как можно было догадаться, далеко не положительной. Говорю об этом довольно подробно, поскольку в районе рядом с этими спальнями мне предстояло прожить немало лет.

Однако, при всех бедах и трудностях, в городе напряженно работали заводы и фабрики. Действовали школы, техникумы, больницы. Совершенно не было беспризорничества. Все надеялись, что жизненные трудности будут быстро преодолены. Вот такое непростое было время.

Между тем наш отец получил неплохую работу. По рекомендации горкома партии его избрали руководителем партийной организации Второй ситценабивной фабрики. На этой фабрике работало около трех тысяч человек, в основном женщины. Вскоре мы получили жилье во вполне приличном доме, в котором проживал инженерно-технический состав фабрики. Квартира, правда, была коммунальной, и нашей семье из восьми человек предоставили лишь две комнаты, а в третьей комнате проживала еще одна семья. Но тогда на эти мелочи не обращали внимания. Комнаты были просторные, с балконом, прекрасным видом на реку Нара. Были даже ванная, туалет, кухня. Соседи были интеллигентные люди. От этих перемен у нас поднялось настроение.

Начали осваиваться в послевоенной жизни. Кроватей не было, спали на полу. Но, по крайней мере, не мерзли – в доме было паровое отопление. Первого сентября все, кому положено, пошли в школу. Я уже потихоньку добрался до шестого класса. Возможно потому, что к этому времени я много читал, учеба давалась мне легко. Меня приняли в комсомол. Жизнь отравляло только постоянное недоедание. Опять очень быстро мы все похудели. Зарплата у отца была маленькая, жить на нее таким кагалом, как наша семья, было, видимо, невозможно.

Спасала нас, как всегда, мама. Она стала продавать те немногие вещи, которые нам удалось привезти из Германии. Среди этих вещей был отрез искусственного шелка. Из этого шелка она начала шить всевозможные рубашки, блузки и тому подобные вещи. С этим добром отправлялась на рынок и целыми днями, часто в холод и непогоду, простаивала там, чтобы выручить хоть немного денег. В удачные дни, продав свои изделия, мама покупала нам что-то из продуктов. Иногда время и труд пропадали напрасно и она, совершенно расстроенная, приходила домой, ничего не продав. В любом случае, ее шитье тогда было для семьи серьезным подспорьем.

Зима 1946–1947 годов была очень тяжелой, голодной. Весной народ потянулся на поля собирать оставшиеся после уборки картофелины. Они, конечно были перемерзшие, полусгнившие, но из них пекли лепешки, и называли их тошнотиками. Продавали их на всех углах. Приходилось есть их и мне. Их вкус неохота даже вспоминать.

Несмотря на то, что я учился всего лишь в шестом классе, к этому времени прошел уже немалую жизненную школу. Много думал, читал. Я уже знал: мне нужно обязательно учиться, получить высшее образование. Я мечтал об институте или, возможно, о военном училище. Во всяком случае, было твердое намерение закончить десятилетку, получить среднее, а потом высшее образование. Но жизнь приготовила мне новое неожиданное испытание.

В январе 1947 года отец предложил мне сходить с ним в магазин, выкупить полученный им талон на пальто, которое предназначалось мне. По пути между нами состоялся разговор, который я запомнил на всю жизнь, поскольку он для меня оказался судьбоносным. Отец начал издалека, о том, как тяжело складывается материальное положение нашей семьи. Потом начал перечислять возможные варианты его улучшения. Я сначала не догадывался, к чему он клонит, даже сочувственно поддерживал его рассуждения. В конце концов из этих рассуждений отец сделал вывод, что единственная реальная возможность облегчить положение семьи – чтобы я бросил школу и пошел работать.

Я был ошеломлен. Разбивались прахом все мои мечты. Я учился еще только в шестом классе. Мне было лишь четырнадцать лет.

Я был небольшого роста, истощенный, ни физически, ни психологически совершенно неподготовленный для работы на производстве. С весьма незавидной долей многих фабричных пареньков я уже был знаком. По всему раскладу обстоятельств меня ждала их участь. Но делать было нечего.

Фактически с девяти лет судьба отводила мне роль ответственного за выживание нашей семьи. И вновь я вынужден был ради семьи принять на себя этот тяжкий груз.

Вместо школьной парты – токарный станок

Но, видимо, моя судьба или мой ангел-хранитель жалели меня, поддерживали, не дали погибнуть в страшные дни блокады, помогли и в это тяжелейшее время. При оформлении на работу я заявил, что буду учиться в вечерней школе. Удивленный мастер ответил, что, мол, попробуй, только работа здесь очень тяжелая, рассчитанная на взрослых мужиков, будет не до учебы. Затем добавил, что были здесь молодые ребята, которые хотели учиться, но никто не смог этого осилить. Но я понимал, что в этой обстановке вечерняя школа – моя единственная надежда на то, чтобы добиться чего-то стоящего в этой жизни. Мне было предельно ясно, что строить свое будущее придется только самому, не рассчитывая ни на чью поддержку. С таким настроением я пошел работать на фабрику.

Оформили меня 28 января 1947 года на должность ученика токаря в механический цех Второй ситценабивной фабрики. Таким образом, я начал свой официальный трудовой путь с неполных 15 лет. Одновременно я поступил учиться в школу рабочей молодежи № 1.

Несколько слов о производстве, где мне предстояло трудиться несколько лет. На фабрике работало около трех тысяч человек. Они отделывали полмиллиона метров тканей в сутки: всевозможные виды сатина, ситца, бязи. Большая их часть шла на экспорт. Главное звено – граверный цех. Здесь работали люди, от которых зависела расцветка тканей, а следовательно, их успех на рынке. На фабрике было много вредных производств, связанных с применением красителей. Помнится, некоторым категориям работников выдавали за вредность молоко. Практически все оборудование в то время было немецкое, еще дореволюционной поры. По причине старости и изношенности машин их приходилось постоянно ремонтировать. Зарплаты большинства рабочих были очень низкими, даже по сравнению с другими заводами. В условиях товарного голода, естественно, вокруг фабрики крутился криминал. Фабрика усиленно охранялась. По всему периметру – ограда, достаточно сильная служба охраны.

После окончания рабочего дня, на выходе из фабрики, работников обыскивали. Правда, делалось это выборочно, то есть обыскивали не всех. За хищения тканей, да и других ценностей следовало суровое наказание – до 7 лет заключения. Однако воровали. Одни по нужде, другие в целях наживы. Самый распространенный прием – многократное обвертывание тела материей. Иногда чувствовалась рука организованной преступности, когда дело доходило до хищения больших партий тканей. Для меня, в силу внутренних убеждений, этот вопрос не существовал даже теоретически. За все годы работы на фабрике меня ни разу не обыскивали. Видимо, у охраны была осведомительная служба, поэтому знали, кого обыскивать.

Работать я попал в механическую мастерскую. Мне предстояло за три месяца освоить токарную премудрость, затем сдать так называемую пробу, или, проще говоря, экзамен и получить третий разряд токаря.

Для обучения меня прикрепили к очень хорошему мастеру, пожалуй, самому квалифицированному токарю мастерской Мартыну Григорьевичу Серегину. Его можно было отнести к так называемой рабочей аристократии. Даже внешне он выглядел интеллигентно, носил очки, всегда был аккуратно одет.

Никогда не ругался матом. Он очень добросовестно отнесся к порученному ему делу. Терпеливо показывал мне все приемы и тонкости токарного дела. В мастерской было немало и других интересных людей. Запомнился начальник мастерской Петр Иванович Шелепугин. Он был уже тогда в преклонных годах, тем не менее, проявлял много энергии, был внимателен к людям, считался классным инженером.

Помнится, по каждому сложному делу рабочие обращались к нему и получали помощь. Очень колоритной фигурой был мастер Николай Иванович Евдокимов: хорошо знал все тонкости как токарного, так и слесарного дела, проявлял терпение при разъяснении различных вопросов. В установленные сроки я сдал пробу, получил разряд токаря и начал работать. В этой мастерской я прошел довольно суровую жизненную школу. Были и успехи, и неудачи, но тем не менее через четыре года я имел шестой, предпоследний разряд токаря (всего их было семь). Налицо был несомненный успех. Я настолько увлекся токарным ремеслом, что даже подумывал после окончания десятилетки пойти учится в институт и стать инженером, специалистом по холодной обработке металлов.

Работа с металлом требовала большой осторожности, соблюдения мер безопасности. Не всегда это удавалось. Не обходилось без различных травм. Однажды со мной произошел случай, который лишь по счастливой случайности не закончился для меня трагически. Как-то мне пришлось обрабатывать длинный карданный вал, на котором закреплена стальная щетка, предназначенная для очищения ткани.

Закончив обработку шейки вала, я начал зачищать ее напильником и вдруг в какой-то момент почувствовал, что стальная щетка захватила рукав моей спецовки и моментально прижала ее к в валу. Я еще даже не успел осознать весь ужас случившегося, поскольку вращающийся вал мог оторвать руку, как почувствовал, что вал, прижав мою руку, дергается, но не вращается.

Сам выключить станок я был не в состоянии, поэтому закричал благим, как говорится, матом.

Подбежавшие рабочие выключили станок. Спасло меня то, что я не сильно закрепил противоположный конец вала, и когда все случилось, он стал прокручиваться в патроне. Для меня это стало на всю жизнь суровым уроком техники безопасности.

Из той же поры вспоминается курьезный случай. В перерыве мы ходили обедать домой. Там мать мне давала пустые щи с куском хлеба. И это весь обед. Чтобы как-то заглушить голод, пристрастился к курению. Исхудал совсем. Так вот, идем как-то с обеда на фабрику вместе с группой соседей.

Вдруг я почувствовал, что у меня что-то шевелится на спине. Я, естественно обомлел, сбросил с себя куртку и с изумлением увидел, что из куртки выскакивают несколько мышей и разбегаются во все стороны. Сообща пришли к выводу, что мыши тоже голодают и в поисках пищи забрались в мою куртку. К сожалению, зарплата на фабрике была очень маленькой, совершенно не соответствующей трудозатратам. И хотя, естественно, все деньги я отдавал матери и они шли в общий котел, не думаю, что моя работа привела к серьезному улучшению жизненного уровня семьи. Себе и другим я объяснял подобное положение послевоенной разрухой и навязанной нам тогда американцами гонкой вооружений, хотя это не сильно убеждало. Одним словом, жилось нам очень трудно.

Время шло, впроголодь прожили зиму 1947 года. Стало ясно, что надо предпринимать какие-то меры для улучшения жизненной ситуации. На семейном совете решили взять огород. С помощью отца получили недалеко от дома, в пойме реки Нара, четыре сотки земли. Земля оказалась довольно плодородной. Весной вскопали, посадили картошку, овощи. Все лето после работы на фабрике мне приходилось работать на огороде, обрабатывать, поливать, охранять. И вот, наконец, осенью началась уборка. Урожай превзошел все наши ожидания. Особенно порадовали помидоры, крупные, сладкие, правда, они не вызрели в поле, пришлось их зелеными раскладывать по всей квартире для дозревания. Зато поздней осенью они были великолепны.

Я с дрожью вспоминаю эту огородную эпопею. Ведь легко сказать – вырастили урожай. Но этот труд приходилось выполнять после работы на производстве. Никакой техники, электричества, все вручную. Сотни ведер воды пришлось перетаскать с реки для полива огорода. Встал вопрос, где хранить выращенный урожай. Никакого сарая или погреба у нас, естественно, не было. Жили мы на первом этаже, поэтому возникла мысль сделать подпол. Это было незаконно, но другого выхода у нас не было. Вырезали в полу квадрат и начала по очереди копать землю, а по ночам ее выносить во двор, подальше, чтобы не заметили соседи. Через неделю получился вполне приличный подвал, главное – сухой. Затащили в него две бочки – одну для огурцов, другую – под капусту, засыпали картошку, морковь, свеклу. Теперь я уже не уходил на работу утром и после обеда голодным. Кстати, со временем наш подвал перестал быть тайной и нашему примеру последовали другие семьи. На следующий год соорудили во дворе небольшой сарайчик и завели там поросенка. К зиме мы были уже с салом и мясом. Мясо засолили, заложили в бочку и поставили в тот же подвал.

Между тем жизнь понемногу налаживалась. Ежегодные понижения цен радовали людей. Хотя они были незначительными, но тем не менее их ждали. В конце 1947 года отменили карточную систему. Долго не верилось, что можно просто пойти в магазин и купить, что тебе нужно. Люди начали потихоньку оттаивать, ходить друг к другу в гости, печь пироги. Во дворе у нас по вечерам зазвучали гитары.

Но в целом в жизни сохранялось еще очень много трудностей. Оставила тяжелую память проведенная в конце 1947 года амнистия. К ней оказались не готовы ни милиция, ни общество в целом. На свободу сразу вышла большая масса людей, подверженная влиянию криминала. На улицу вечером стало страшно выходить. На работе только и рассказывали о разных бандах типа «Черная кошка» и их кровавых делах. Однажды в этот период и нашей семье пришлось пережить очень неприятные минуты. Жили мы, как я уже упоминал, на первом этаже.

И вот однажды вечером, когда мы уже поужинали и каждый занимался своим делом, вдруг кто-то начал дергать снаружи балконную дверь. Было уже темно. Вгляделись, увидели за стеклом какую-то уголовного вида личность. К счастью, дома был отец. Он все-таки прошел фронт и был неробкого десятка.

Схватив топор, он с криком устремился к балкону. Увидев его, бандит соскочил с балкона и скрылся в темноте.

Нередко приходилось слышать о случаях, когда на улицах бандиты убивали людей ни за что. Честно признаюсь, что в этот период я натерпелся страху, возвращаясь домой после занятий в школе рабочей молодежи. К сожалению, школа располагалась очень далеко от нашего дома. Занятия обычно заканчивались поздно, часов в десять-одиннадцать вечера. Освещение улиц было очень скудным, местами его вообще не было, людей – ни души. Вот так и идешь, не зная, дойдешь ли живым до дома. В такой нервозной обстановке однажды со мной произошел курьезный случай. Поздно вечером возвращаюсь из школы. До нашего дома оставался лишь неосвещенный проход мимо одноэтажных деревянных домов. В напряжении стараюсь идти быстрее. И вдруг слышу какой-то визг, кто-то бросается мне на спину. Я с ужасом упал на землю и только после этого понял, что стал жертвой кошачьей разборки. На следующее утро хотел передушить всех местных котов. К счастью, как-то незаметно волна преступности понемногу начала спадать, стало легче и свободнее жить.

Учеба в школе рабочей молодежи оставила в моей памяти самый добрый след. В то время на производстве был один выходной в неделю. Учились мы в школе четыре дня в неделю, естественно, по вечерам, после работы. К учебе я относился очень серьезно, потому что понимал: от этого зависит мое будущее. Во всяком случае, ни разу за все пять лет не имел намерений оставить или отложить учебу до лучших времен. За это время больше половины из тех, с кем я начинал учебу, бросили ее. Учиться было очень трудно физически, кроме того, были и разного рода преграды. Вот только один пример. Когда я начинал работать, мастерская действовала в односменном режиме. Но примерно года через два нам объявили, что теперь будет двухсменный режим. То есть каждый должен работать одну неделю днем, а другую неделю вечером. Встал вопрос – как быть, ведь вечером я должен был учиться. Руководство мастерской, идя навстречу моим отчаянным просьбам, разрешило мне одному работать в ночную смену. И я, вернувшись из школы примерно в одиннадцать часов вечера, быстро ужинал и отправлялся на работу. Открывал мастерскую, включал всю систему и один в цеху работал до утра. Это было грубейшим нарушением мер техники безопасности, но продолжалось довольно долго.

Все ученики в нашем классе были старше меня по возрасту. Среди моих одноклассников было даже несколько участников и инвалидов Великой Отечественной войны. Учителя были также пожилыми людьми, некоторые даже с дореволюционным стажем, как, например, учительница немецкого языка Екатерина Григорьевна Бахтадзе и учитель русского языка и литературы Дмитрий Владимирович Смирнов.

Ему в то время было, я думаю, не менее шестидесяти лет. Он хорошо помнил даже события первой русской революции и все последующие за ней войны и революции. Кроме того, замечательно знал русскую литературу и историю.

Очень трепетно относился к русским революционерам-демократам: Белинскому, Добролюбову, Писареву, Чернышевскому. Много рассказывал о каждом из них, об их произведениях. С особым чувством он говорил о творчестве и жизни Н. А. Некрасова. Должен сказать, что взгляды русских революционеров-демократов оказали на меня большое влияние. Я перечитал большую часть их произведений. Особое впечатление на меня произвел В. Г. Белинский, неистовый Виссарион, как его называли современники. Читая его, ощущаешь действительно свободную мысль, удивительно глубокую и в то же время очень доступную для понимания. Его суждениям по любым вопросам общественной или литературной жизни, по истории, культуре, религии можно было доверять без оглядки. Мне особо импонировал его радикализм, смелость мысли, так как это отвечало моему внутреннему состоянию и настроению.

Наконец школа закончена. Получен аттестат зрелости. Впоследствии я не раз убеждался, что по своей подготовке не уступал многим другим, которые закончили обычные дневные школы. Я, конечно, испытывал большое удовлетворение от того, что выдержал такое испытание характера и воли. Окончание школы меняло мое социальное положение, открывало дорогу к жизненным перспективам. Шумно провели выпускной вечер.

После недолгих размышлений я принял решение поступать в военное училище. С аттестатом зрелости в руках отправился в военкомат. В предложенном справочнике нашел романтичное, на мой взгляд, Ленинградское училище подводного плавания. Заявил, что хочу стать подводником.

Целую неделю проходил медицинские комиссии. Но судьба уберегла меня от участи подводника. Недели через две мои документы вернулись назад с припиской, что именно с этого года в училище принимают только из рядов военно-морского флота. После этого в том же справочнике в военкомате нашел не менее привлекательное для меня училище – Оренбургское училище летчиков.

Повторил ту же процедуру – медкомиссия, сбор документов. Через две недели документы опять возвратились с припиской: в училище принимаются только прошедшие обучение в сети ДОСААФ. Опять моя судьба распорядилась по-своему.

Моя судьба – десантные войска

Как же быть? Мне уже исполнилось 19 лет; видимо, думал я, придется идти в армию служить срочную службу. Эта перспектива меня не радовала, поскольку означала потерю темпа. Но делать нечего.

Я продолжал работать на своей фабрике и ждать дальнейшего развития событий.

Но волею провидения в моей судьбе опять произошли изменения. Однажды прямо из цеха меня вызвали в военкомат и там сказали, что есть одно место в Воздушно-десантное училище. Как сейчас помню, у меня в этот момент перед глазами встали сияющие дали, небо, парашюты, и я сразу же сказал, что согласен.

– Ну что же, – одобрил мое решение майор, – оформляй документы и не задерживаясь – в путь.

Только после этой фразы я поинтересовался, а где же находится это училище? Оказалось, что очень далеко – в столице Казахстана Алма-Ате. Это обстоятельство только прибавило мне энтузиазма. Дорога странствий всегда влекла меня.

За несколько дней я полностью рассчитался на производстве, попрощался с семьей и друзьями и в конце августа 1951 года отправился из родного города в неведомые края в поисках своей новой жизни.

Отъезжая от Серпухова, я размышлял о прожитых здесь после войны пяти годах. Решил две главные тогда для меня жизненные задачи – получил среднее образование и рабочую специальность. Сумел избежать множества жизненных рифов и соблазнов. Помог своей семье пережить самые трудные послевоенные годы.

Возможно, кто-то из читающих эту книгу подумает, что мои некоторые жизненные успехи в этот период были связаны со служебным положением моего отца, но он ошибется.

Дело в том, что мой отец через два года после нашего прибытия в Серпухов оставил партийную работу и перешел трудиться на производство, на рядовую должность. Он ничем не мог мне помочь.

Так получилось, что провожала меня в дальний путь только мама. Начиная с войны, я был главным ее помощником во всех семейных делах.

Теперь я впервые уезжал, и мы расставались очень надолго. Мама плакала, провожая меня, но одновременно благословляла.

Когда вагон уже тронулся, она, продолжая идти рядом с тамбуром, сказала:

– Держись сынок, как всегда. Пиши почаще. Приезжай. Я буду всегда тебя ждать.

На всю жизнь остался в моей памяти грустный образ моей любимой мамы на перроне, провожающей меня в неизвестность, на военную службу, в далекие края.

Дорога оказалась действительно далекой. В те годы добирались до Алма-Аты пять суток. Вагон был полностью заполнен. Попутчики были преимущественно молодыми, все быстро перезнакомились. Огромное впечатление оставило первое знакомство со Средней Азией. Жара, бескрайние пески, лохматые шапки аборигенов. Громадные развалы фруктов на станциях. Особенно поразила, как сейчас помню, дешевизна продуктов в Чимкенте и Джамбуле, неслыханная для нас в России. Наслаждались яблоками, виноградом, дынями. Никогда не забуду станцию Аральское море. Сейчас даже трудно представить, сколько там продавалось изумительного вкуса рыбы, вяленой, копченой, свежей. Весь вагон стонал от наслаждения этой рыбой.

На пятые сутки пути подъехали к станции Алма-Ата, и уже через пару часов я был у проходной училища. Я, конечно, переживал: что ждет меня здесь? А волноваться было от чего – меня ожидали новые друзья, самолеты, прыжки с парашютами, многокилометровые марш-броски.

Меня ждала моя судьба – военная служба на предстоящие сорок лет жизни.

Часть 8

Свидание через 65 лет

У меня есть возможность завершить эту книгу на лиричной и грустной ноте. Дело в том, что меня давно тянуло побывать на вятской земле, где люди в годы войны приняли нас так тепло и приветливо. Но все как-то не получалось. Наконец я смог осуществить свое давнее желание.

В конце ноября 2009 года я приехал в город Киров. Еще с военной поры я помнил, что местные жители отличаются радушием и гостеприимством. Был рад убедиться, что в этом отношении они остались прежними. Ко мне, как ленинградскому блокаднику, было проявлено исключительное внимание и сделано все для того, чтобы моя поездка прошла без затруднений.

В первую очередь благодарю за это работника аппарата областного законодательного собрания Коновалову Нину Алексеевну, а в ее лице всех, кто помог мне осуществить поездку в мир моего детства.

Областной центр, город Киров – город очень своеобразный, за свою историю он прошел путь от дореволюционного маленького провинциального городка до промышленного и научного центра, каким стал в годы войны, и, наконец, к современной стадии со всеми ее противоречивыми приметами. В городе сохранилось много построек дореволюционной эпохи. Еще больше внушительных зданий советского периода, колоритные постройки наших дней. Производят впечатления просторные улицы, площади. Одним словом, город мне понравился.

Цель моего путешествия – уже известное читателю село Александровское. Ехать до него примерно 250 километров. Без промедлений отправляемся в путь. Дорога асфальтирована, поэтому едем на хорошей машине довольно быстро. Кругом лежит снег. Естественно, я очень волновался, какими увижу памятные для меня места. Примерно половина дороги не вызывала особых эмоций. Но потом, по мере продвижения в глубинку, многое стало расстраивать. По обеим сторонам дороги появились заброшенные строения, поваленные ветром деревья.

Наконец, подъехали к цели нашего путешествия. Въезжаем в село Александровское. Жадно вглядываюсь, ищу знакомые очертания. Первое впечатление, что ничего не узнаю. Но потом вижу церковь, которая по-прежнему возвышается в центре села. Довольно быстро находим руководителя местной администрации Галину Анисимовну Ботанину. Она оказалась немолодой, но подвижной, с блеском в глазах женщиной. Радушно встретила нас.

Она уже знала о цели моего приезда и поэтому сразу приступила к делу. Рассказала об истории села Александровское и его сегодняшнем состоянии. До определенного времени это было очень многолюдное и экономически крепкое поселение. Упадок начался с 80-х годов прошлого столетия и продолжается по настоящее время.

Почти все активное население уехало. Основная часть оставшихся жителей – пенсионеры. В селе нет ни школы, ни больницы. Сохранился небольшой колхоз, который объединяет около 30 семей.

Исчезли с лица земли 50 близлежащих деревень. В том числе нет больше деревни Большой Лом, где в годы войны жила моя мать с сестрой.

Галина Анисимовна рассказала нам, как ей живется и работается. Честно сказать, приходится ей нелегко. Проблемы совсем не обычного свойства, такие, как оборона от местных пьяниц или защита собак от расплодившихся волков. Тем не менее, она не теряет оптимизма… Я подарил ей на память альбом, где сделал надпись с выражением благодарности всем жителям села Александровское за тепло и ласку, оказанные детям Ленинграда в годы Великой войны. Ввиду бездорожья и наступившей темноты попасть в деревню Большой Лом и на мое любимое озеро не удалось, чем я, естественно, был очень огорчен.

После этой весьма невеселой информации отправляемся осматривать село. Первым делом подходим к зданию бывшей школы. Когда-то это было большое красивое деревянное двухэтажное здание, с высокими потолками, большими окнами. Сейчас оно полностью разрушено. Постоял, погрустил, прошелся вокруг, пытаясь определить, где был мой класс. Затем отправились к месту, где располагался наш интернат. Увы, никаких следов ни самого здания, ни пристроек к нему не сохранилось. Так что и здесь пришлось довольствоваться виртуальными представлениями и душевными переживаниями.

Село Александровское представляет собой сегодня как бы зеркало русской деревни, ее истории и упадка. Приятная неожиданность ожидала нас в доме местной долгожительницы Нины Ивановны Оносовой. Она 1921 года рождения, еще довольно хорошо сохранилась и, самое главное, по-прежнему обладает превосходной памятью. После короткого обмена информацией она быстро вспомнила мою маму, даже ее внешность, маленькую Ларису, хозяйку, у которой мама жила в деревне Большой Лом..

Дом, в котором живет Нина Ивановна, как две капли воды похож на тот, в котором обитала моя мама в годы войны. Такая же планировка, те же окна, такие же предметы домашнего обихода. Все это быстро оживило в моей памяти былое, картины давно ушедшей жизни.

В ходе беседы Нина Ивановна рассказала мне о том, как работали и жили местные крестьяне в годы войны. Сама она работала на тракторе. По ее словам, работали от зари до зари, все, от мала до велика. Многие семьи приняли в свои дома эвакуированных ленинградцев. Были постоянные мобилизации на заготовку леса, торфа, строительство предприятий. В счет обязательных госпоставок каждый двор должен был сдать государству в год 40 килограммов мяса, 75 яиц, 250 литров молока. Помимо этого, были еще денежные налоги, подписки на денежные займы. Пока шла война, все это терпели, трудились, сжав зубы, потому что понимали: работают во имя победы над врагом. А после войны постепенно начался упадок села. Многие мужчины погибли, другие вернулись изувеченными. Измученные женщины продолжали все тащить на своих плечах. Все время проходили различные реформы сельского хозяйства. В результате у крестьян отняли крупный рогатый скот. Как магнитом, стал притягивать к себе селян город, и они начали уезжать. Почему? Да потому, что в городе были лучшие условия жизни. В том же селе Александровском электрический свет провели только в 1957 году.

Очень интересная беседа состоялась с жителем этого села Анатолием Николаевичем Кошкаревым, 1930 года рождения. В настоящее время он живет в городе Кирове, но связи с селом не порывает. В годы войны он учился вместе с нами в одной и той же школе.

Прежде всего, мы по-доброму вспомнили школу, наших учителей, директора школы Перетягину Марию Алексеевну. Она была очень строгой, но в то же время справедливой и душевной. Все ее побаивались и одновременно уважали. Вспомнили и о дружбе, которая сложилась в годы войны между местными и ленинградскими детьми.

Эта дружба поддерживалась многие годы. Оказалось, что Анатолий Николаевич до сих пор переписывается с сестрами Галиной Павловной и Аллой Павловной Никитиными, бывшими воспитанницами нашего детского дома-интерната, которые проживают в Санкт-Петербурге. После этой поездки я тоже установил с ними связь.

Пора подвести некоторые итоги этой встречи с военным детством. Испытываю какое-то сложное чувство. С одной стороны, искренне рад, что сумел повидать столь памятные мне места, встретиться с некоторыми людьми из той памятной эпохи. Поездка позволила мне более обстоятельно поведать читателю о жизни деревни и нашего интерната в годы войны.

С другой стороны, очень грустно от всего увиденного. На наших глазах исчезает русская деревня. Хочется верить, что такие громадные пространства не могут долго оставаться без хозяина, что русское крестьянство возродится на новой экономической базе.

Заключение

Итак, мой труд завершен.

Что и как получилось – судить читателю. Надеюсь, что описание подробностей жизни в осажденном Ленинграде одной семьи позволило читателю лучше понять и прочувствовать весь трагизм обстановки, увидеть истоки мужества и стойкости, которые проявили защитники и рядовые жители Ленинграда в дни блокады и голода.

На примере нашей семьи я стремился показать ту меру страданий, которые выпали на долю ленинградцев, особенно в самую страшную блокадную зиму 1941–1942 годов. Судьба сохранила нас, оставив в живых отца и дав ему возможность помочь спастись и нам от неминуемой смерти. Другим же, очень многим, выпала лютая доля – умереть от голода и холода. Память о них должна оставаться священной в умах и в сознании новых поколений нашего народа.

Описание картин голода и связанных с ним страданий дали мне возможность показать влияние духа, силы характера и воли на человека, на его жизнеспособность в условиях жесточайшего стресса. Именно это и сыграло огромную роль в том, что Ленинград выстоял и не согнулся перед ненавистным врагом.

Своей книгой мне хотелось выразить чувство сердечной благодарности своим уже покойным родителям за то, что в жутких условиях блокады они сумели спасти пять своих малолетних детей, проявив безмерную стойкость, самоотверженность и любовь к нам. Вечная им память.

Я старался также показать, что забота о детях в то время была нормой поведения большинства людей. Всемерная помощь детям оказывалась тогда и со стороны органов власти всех уровней.

В самые трудные месяцы осени и зимы 1941 года Военный Совет Ленинградского фронта создал целую сеть детских домов для детей, оставшихся без родителей, организовал их бесперебойную эвакуацию вглубь страны.

Сотни тысяч ленинградских детей были приняты, согреты теплом и вниманием, спасены от гибели.

Видимо, не лишним будет рассказать хотя бы коротко, как сложилась последующая судьба нашей семьи.

Наш отец, Василий Васильевич, последние годы жизни работал на производстве, до конца своих дней оставался активным общественником. Умер внезапно от сердечного приступа в 1963 году в возрасте 54-х лет.

Мама, Надежда Ивановна, всю оставшуюся жизнь посвятила детям. И после войны в борьбе с жизненными трудностями проявляла большую волю, настойчивость и трудолюбие. До конца своей жизни отличалась высоким чувством собственного достоинства, твердым характером. Умерла в 1992 году.

Братья мои Володя, Вася и Гена выросли, честно прошли свой трудовой путь. Отслужили в свое время в армии. Получили рабочие специальности. На производстве были уважаемыми людьми. К сожалению, к Володе и Гене постоянно цеплялись болезни и они оба рано ушли из жизни. Брат Василий отслужил срочную службу на Северном флоте, много лет работал на производстве, стал специалистом высокой квалификации. В настоящее время на пенсии, живет под Москвой. Лариса, наша маленькая блокадница, выросла красавицей. Закончила техникум, вышла замуж за офицера. В настоящее время тоже находится на пенсии, живет в окружении детей и внуков. Уже после войны родились две сестры, Нина и Татьяна. Обе яркие, красивые, стройные. Получили среднее техническое образование, вышли замуж за офицеров, родили сыновей. К сожалению, тяжелая болезнь сердца рано свела Нину в могилу. Татьяна в настоящее время живет в Подмосковье.

Вот такая ничем особенным не выделяющаяся трудовая семья. Война, блокада и ее последствия нанесли нашей семье сильный удар. Многолетнее недоедание. Ранний уход из жизни одних, постоянные проблемы со здоровьем у других. Вынужденное, чрезмерно раннее начало трудовой деятельности на производстве. Затруднения с получением нормального среднего образования в трудные послевоенные годы. Это лишь малая часть тех проблем, которые нам пришлось испытывать на протяжении многих лет. Но мы знали, что было множество семей, которым война принесла гораздо больше потерь и боли. Поэтому никто и никогда из нас не жаловался на тяготы жизни. Наши родители, а вслед за ними и мы отдали Родине все, что могли. Все из нас, без исключения, выросли законопослушными гражданами, патриотами своей страны.

У нас выросли дети, подрастают внуки – жизнь продолжается!

Литература и источники

Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга, ч. 1, 2. «Терра». М., 2005.

Бирюков Н. Танки фронту. «Русич». Смоленск, 2005.

Брычевский Б. Город-фронт. «Воениздат». М., 1963.

Будни подвига, «Лик». СПБ, 2007.

Буров А. Блокада день за днем. «Лениздат». Л., 1979.

Гланц Д. Битва за Ленинград. «Аст». М., 2008.

Гречко А. Под редакцией «Советская военная энциклопедия». «Воениздат». М., 1976–1980.

Грибков А. Под редакцией «История ордена Ленина» Ленинградского военного округа. «Воениздат». М., 1974.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. «Русич». Смоленск, 1999.

Жуков Г. Воспоминания и размышления. АПН. М., 1969.

Кершоу Р. 1941 год глазами немцев. «Яуза пресс». М., 2008.

Кларк А. План «Барбаросса». «Центрполиграф». М., 2002.

Кринов Ю. Лужский рубеж, год 1941. «Лениздат». Л., 1987.

Ломагин Н. Неизвестная блокада. Кн. 1, 2, «Нева». СПБ, 2004.

Мерецков К. На службе народу. «Политиздат». М., 1988.

Молчанов А. Героическая оборона Ленинграда. «Сударыня». СПБ, 2007.

Мы из блокады. Сборник «Вятка». Киров, 2003.

Мюллер-Гилебрандт Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945. «Эксмо». М., 2003.

Павлов Д. Ленинград в осаде. «Лениздат». Л., 1985.

Подвиг Ленинграда. Антология. «Современник». М., 1983.

Сборник статей «Невский пятачок». От плацдарма к мемориалу». СПБ, 2008.

Солсбери Г. 900 дней. Дневник ленинградской блокады. «Русич». Смоленск, 2005.

Торощин П. Сборник лекций по истории ВОВ. «Воениздат». М., 1997.

Шестериков А. Не могу молчать. «Патриот». М., 2009.

Иллюстрации

Бабушка, Мария Николаевна Тарасова.

Ее доброта и самоотверженность помогли выстоять нашей многочисленной семье в очень тяжелые послевоенные годы.

Отец, Тарасов Василий Васильевич.

Снимок с фронта. Восточная Пруссия, февраль 1945 года.

Наша многострадальная и любимая мама, Тарасова Надежда Ивановна.

Здесь ей уже почти 80 лет, но она по-прежнему молода душой и сильна характером.

Отец, Тарасов Василий Васильевич (крайний справа) вместе с сослуживцами по 24-й танковой дивизии.

Май 1941 года. Последние мирные дни. Все, кроме отца, погибли на фронте.

Документ истории.

Шалатонов Прохор Григорьевич, отец моей жены, Валентины Прохоровны.

Участник Советско-финской и Великой Отечественной войн с первого и до последнего дня. Морской пехотинец Краснознаменного Балтийского флота. Защитник Ленинграда. Снимок 1940 года.

1949 год. Мне 17 лет.

Работаю токарем на фабрике и учусь в вечерней школе.

Я курсант воздушно-десантного училища, командир отделения.

1952 год.

Через 15 лет вновь вернулся в Германию, уже в звании майора.

Служу в городе Лейпциге в составе знаменитой 20-й гвардейской мотострелковой дивизии. 1961 год.

Сестра Лариса,

наша маленькая блокадница. На заре своей юности. Живет в Таганроге. Снимок 1961 года.

Младший брат Геннадий.

Был добрым и сердечным человеком. Пожалуй, больше всех из нашей семьи пострадал от последствий блокады. Рано ушел из жизни.

Брат Василий.

Отслужил срочную службу на Северном флоте. Прошел долгий трудовой путь. Стал специалистом высокой квалификации. Живет в Подмосковье. Снимок 1967 года.

Брат Володя.

Мы были с ним очень похожи внешне. В дни блокады он был моим первым помощником. Всю последующую жизнь тяжело болел и рано умер.

Именно с этих ступенек почти 70 лет назад я набирал из проруби невскую воду.

Будущие офицеры-артиллеристы внимательно слушают мой рассказ о героических днях обороны Ленинграда.

Санкт-Петербург, 2005 год.

Около решетки Таврического сада.

Недалеко от места, где мы жили в 1941 году.

Напоминание о страшных днях войны.

Около мемориала героям боев на Синявинских высотах,

вместе с учащимися гимназии города Кировск. Май 2010 год.

У здания бывшего госпиталя на улице Салтыкова-Щедрина

(ныне улица Кирочная), в подвале которого располагалось бомбоубежище. В нем мы спасались от вражеских бомб. Снимок 2003 года.

Участники обороны Ленинграда, руководители региональной Общественной организации ветеранов Великой Отечественной войны – воспитанников Армии и Флота Зинаида Константиновна Иванова и Леонид Иванович Рогаль на презентации первого издания этой книги.

20 апреля 2010 года.

В родном Серпухове. На «фронтовой поляне» с председателем Совета ветеранов г. Серпухова полковником в отставке Железновым Анатолием Михайловичем и генерал-майором в отставке Макаровским Юрием Михайловичем.

День Победы. 2009 год.

С главой администрации села Александровское Галиной Анисимовной Батаниной.

С благодарностью от всех блокадников, которых приютила и обогрела славная Вятская земля.

С представителями Московской организации блокадников Ленинграда – Татьяной Аркадьевной Моисеенко и Валентиной Васильевной Якушевой.

На презентации книги, 20 апреля 2010 года.

Среди предметов деревенского быта Вятской земли.

На переднем плане – устройство, которое освещало сельские избы в военное время: деревянное корыто с гнетком, в который вставлена лучина. Снимок 2009 года.

Праздник Победы спустя 60 лет. Рядом с армейской молодежью.

9 мая 2005 года, город Санкт-Петербург, Дворцовая площадь.

С женой Валентиной Прохоровной Тарасовой на сборе молодежных военно-патриотических объединений.

2004 год.

Content

Борис Васильевич Тарасов
Блокада в моей судьбе

Предисловие

О себе, родителях и семье

Часть 1 Картины пока еще мирной жизни

Быт военных городков накануне войны

У родителей отца в подмосковном городе Серпухове

Мы живем во дворце

Страницы советско-финского военного конфликта

Последние мирные дни

Часть 2 Начало Великой Отечественной войны

Отец ушел на фронт, мы вчетвером остались с мамой

Первые бомбежки Ленинграда

Нас эвакуируют в Ленинград

Последние детские радости накануне больших испытаний

Оборона Ленинграда на Лужском укрепленном рубеже

Ленинград готовится к борьбе

Пытаемся решать продовольственные проблемы

Мамина операция «Береженого Бог бережет»

Немцы окружают город кольцом

Часть 3 Жизнь в блокадном Ленинграде

Сентябрь 1941 года – битва за Ленинград

Под градом вражеских бомб

Обезвреживаю «зажигалки»

Положение в городе резко ухудшилось

В Ленинграде начался голод

Возвращение отца – наша надежда на спасение

Жуткая неделя без матери

Жизнь в голоде и холоде с новорожденной сестрой

Я стараюсь помочь маме спасти семью

Блокадный хлеб

Невская вода

Карл Клаузевитц повлиял на выбор моего жизненного пути

Из последних сил боремся за выживание

Главный источник новостей – очередь за хлебом

Первая радостная новость – разгром фашистов под Москвой

О феномене голода и значении силы духа

Дорога жизни: морской путь и ледовая трасса

Страшная зима 1941–1942 годов

Вторая радостная новость: увеличение нормы блокадного хлеба

Наш отец

Наша мама

Блокадный Ленинград встречает весну 1942 года

Посылка от жителей Узбекистана

«Невский пятачок»

«Дорогой жизни» по апрельскому талому льду Ладожского озера

Часть 4 Наша жизнь в эвакуации в Кировской области

Детский дом-интернат в селе Александровское

Кировская область – все для фронта, все для победы!

Помогаю маме в деревне

Сельский быт военной поры

Прорыв блокады Ленинграда

Нежданный приезд отца

Будни военного времени

Часть 5 Возвращение в Ленинград

Полное освобождение Ленинграда от фашистской блокады

Путь к дому

Здравствуй, любимый город

Отца вновь направили на фронт

Облик пленного врага

Сытый голодного не разумеет

Фронтовая драма отца

Ленинград празднует Победу

В Ленинграде начинается мирная жизнь

Часть 6 Наша жизнь в Германии

Мы едем в Померанию

Боевое прошлое тяжелого танкосамоходного полка

Помнить во имя будущего!

Война закончилась, служба продолжается

Неожиданная демобилизация отца

Часть 7 В послевоенном Серпухове

Жизнь преподносит новые испытания

Вместо школьной парты – токарный станок

Моя судьба – десантные войска

Часть 8 Свидание через 65 лет

Заключение

Литература и источники

Иллюстрации