Л. Я. Лурье, С. Л. Лурье

Ленинград Довлатова. Исторический путеводитель

© Лурье Л, Я, 2016

© Лурье С, Л, 2016

© Издательство «БХВ-Петербург», 2016

* * *

Предисловие

Сергей Донатович Довлатов, как показал недавний опрос петербургского журнала «Город 812», – самый популярный в родном городе писатель второй половины XX века.

Он жил и работал на одной и той же улице Рубинштейна, с небольшими перерывами, 34 года – с 1944 по 1978 год. Герои Довлатова глубоко погружены в городской социум во всем его разнообразии. Для большинства читателей Довлатова, которые годятся ему в сыновья, а то и во внуки, реалии социалистического Ленинграда туманнее, чем жизнь современного Хельсинки. Ленинград 1940-1970-х годов, словами Бориса Пастернака, «отдаленней, чем Пушкин, и видится словно во сне». Постсоветский Петербург очень мало напоминает тот «город великого Ленина» – разве что дома сохранились. Наша задача – ввести читателя в этот малознакомый ему ландшафт.

1960-70-е годы, на которые пришлось начало творчества Довлатова-прозаика, – время противоречивое, тяжелое и бедное. Его товарищи по цеху и друзья ютились в комнатах коммунальных квартир, перебивались от получки до получки, стояли в длинных очередях за самым необходимым. Им не давали печататься, выставлять свои картины, запрещали их спектакли, «клали на полку» уже законченные фильмы. В то же время на эту эпоху пришелся небывалый расцвет ленинградской культуры – и официальной, и неофициальной.

В возникшей тогда удивительно питательной среде много имен, которые почти наверняка мало что скажут современному читателю. Между тем писатели, которых условно можно определить как «круг Бродского», включая и Довлатова, – одно из самых сильных поколений в истории русской литературы. В каком-то смысле, Нобелевская премия Иосифа Бродского, как и поистине народная любовь к прозе Сергея Довлатова, – знак признания всего поколения его сверстников и сотоварищей. Гении, как известно, ходят стайками.

Отчасти благодаря текстам самого писателя, отчасти благодаря многочисленным воспоминаниям о нем самых разных и не всегда близко знавших его людей, а также и под влиянием замечательных иллюстраций Александра Флоренского к популярнейшему трехтомнику довлатовской прозы, выпущенному в 1993 году издательством «Лимбус-прес», иногда складывается впечатление, что Довлатов – это некий первый «Митек», гуляка праздный. Такой взгляд в корне неверен: Сергей Довлатов – один из самых целеустремленных, трудолюбивых и организованных писателей своего поколения. На его месте после стольких творческих и житейских неудач большинство бы бросило занятия литературой, тем более, что Довлатов обладал массой способностей, каждую из которых легко мог бы реализовать. Весь «советский» период Довлатова кажется каким-то сизифовым трудом: каждый раз, когда что-то начинает получаться, следует скандал, кризис, донос. К тридцати семи годам – роковому для русской литературы возрасту – на родине не было напечатано ни одного по-настоящему важного для него сочинения.

Довлатов любил в жизни, в общем-то, только писательство, понимаемое широко – как работу над текстом и как предшествующие ей устные рассказы. Человек он был честолюбивый и щепетильный, поэтому неудачи переживал как трагедии. Очередной крах надежд на публикацию вызывал приступ тоски, выходом из которой становились дружеские попойки. Это знак времени: вспомним биографии Владимира Высоцкого, Венедикта Ерофеева, Олега Даля. Ничего обаятельного в пьянстве сам Довлатов не видел.

Наша книга – путеводитель по времени и месту: Ленинграду 1944-1978 годов. Это аннотированный перечень адресов, где Довлатов жил, квартир его друзей, учебных заведений, в которых он учился, учреждений, где работал. Мы постарались коротко рассказать и о городской инфраструктуре того времени – магазинах, ресторанах, рюмочных, книжных лавках. Другой тип новеллы – главные явления, политические и эстетические обстоятельства ленинградского периода жизни Сергея Донатовича.

Книга состоит из трех глав – маршрутов. Первая глава – район улицы Рубинштейна, где жил сам Довлатов, его родственники и многочисленные приятели. Эта глава сопровождается заметками о позднем сталинском времени, на которое пришлось детство Сергея Донатовича. Вторая глава – маршрут от Университета до дома и время хрущевской «оттепели». Третья охватывает разные адреса, связанные с послеармейским периодом жизни Довлатова, когда он становится профессиональным журналистом и литератором. Последняя глава также описывает Ленинград эпохи брежневского «застоя» (1965-1972, 1975-1978).

Эта книга не могла бы быть написана в такие короткие сроки, если бы не воспоминания, которыми с нами поделились Елена Довлатова, Андрей Арьев, Яков Гордин, Михаил Рогинский, Ася Пекуровская, Стефан Шурко, Всеволод Грач.

Маршрут 1

Вокруг улицы Рубинштейна

1 – Дом, где Сергей Довлатов прожил большую часть жизни. Ул. Рубинштейна, 23, коммунальная квартира 34.

2 – Квартира Евгения Рейна. Ул. Рубинштейна, 19.

3 – Квартира Губаревых, Толстовский дом. Ул. Рубинштейна, 15-17.

4 – Квартира Довлатовых. Ул. Рубинштейна, 22, квартира 29.

5 – «Слеза социализма». Ул. Рубинштейна, 7.

6 – Школа № 206. Наб. реки Фонтанки, 62.

7 – Типография им. В. Володарского. Наб. реки Фонтанки, 57.

8 – «Лениздат». Наб. реки Фонтанки, 59.

Район улицы Рубинштейна

До 1929 года улица Рубинштейна называлась Троицкой. Когда-то она была хозяйственным проездом, идущим вдоль непарадной части вельможных усадеб на Фонтанке. Исторически это первая коммуникация между Невским и Загородным проспектами (Владимирский трассировали на двадцать лет позже). Вплоть до 1860-х годов вся местность вокруг нынешней станции метро «Достоевская» напоминала скорее теперешнюю Вырицу, чем Петербург. Двух– и трехэтажные каменные дома казались небоскребами среди преобладающей деревянной застройки. Какие-то огороды, пасутся козы, лает Жучка. Жили здесь, по преимуществу, люди, связанные с главной торговой артерией Петербурга, Большой Садовой улицей, представители малого бизнеса и работавшие у них тогдашние гастарбайтеры, в основном уроженцы Ярославской губернии.

Нынешнюю застройку улицы определил катастрофический пожар 22 мая 1862 года. Это случилось в Духов день, когда проходил традиционный смотр купеческих невест в Летнем саду. Все купечество теснилось вдоль главной аллеи сада, наблюдая дефиле из мамаш и девиц, проходящих через шеренги зрителей. Вдруг в пять часов вечера пронесся слух: горит Апраксин двор. Извозчики немедленно вздули цены, так что довольно тучным купцам приходилось либо платить какую-то неслыханную цену «ванькам», либо, пыхтя и задыхаясь, бежать по Большой Садовой. Действительность превзошла все худшие ожидания: Апраксин двор уже сгорел. Дул сильный западный ветер, поэтому огонь перекинулся через Фонтанку. К девяти вечера сгорело все до Загородного проспекта. В результате в двух шагах от Невского образовалась пустошь, исключительно привлекательная для девелопмента.

Почти все кварталы, прилегающие к улице Рубинштейна и теневой стороне Невского, построены в одно и то же время, в 1860-70-е годы, когда на престоле находился император Александр П. Тогдашняя архитектура отличалась исключительным безобразием. Это и есть Петербург Достоевского: строилась каменная пяти– или шестиэтажная коробка с максимальным количеством окон (их число пропорционально квартплате, получаемой домовладельцами с жильцов). С фасадом архитектор поступал, как провинциальная красавица с макияжем: чем гуще, тем лучше. Только вместо румян и белил он накладывал штукатурный узор, почерпнутый по преимуществу из немецких альбомов по зодчеству.

Троицкая улица. 1909 год

Кварталы Троицкой (ныне – Рубинштейна) никогда не были авантажными. Основное население по-прежнему составляли купцы и приказчики рынков Садовой улицы, татары-халатники, мелкий чиновный люд. Здесь Чернышевский писал «Что делать», Достоевский – «Братьев Карамазовых», а Гаршин – бросался в пролет лестницы. Множество приезжих, дешевые гостиницы и меблированные комнаты, по вечерам – толпы праздных гуляк в поисках сомнительных развлечений. Никаких важных для города магазинов, только ремесленные заведения, ломбарды, трактиры. Особенно злачным и забубённым считался угол Щербакова переулка и Троицкой. На углу с Невским проспектом помещался ресторан «Квисисана»[1] – грязный притон, открытый ночь напролет и заполненный дамами сомнительного поведения и их клиентами-гуляками.

Тем не менее, купцы стремились, чтобы их дети вышли в люди. Весь участок от Фонтанки до Рубинштейна, на котором сейчас находится дом № 23, принадлежал Петербургскому купеческому обществу и к началу XX века его занимали два сооружения, теснейшим образом связанные с Сергеем Донатовичем и его окружением: дом, где он жил, и школа, где он учился, в то время – Петровское коммерческое училище. По соседству, в Чернышевом переулке (ныне – ул. Ломоносова) в 1870-х возникает Императорское коммерческое училище, будущий Холодильный институт (Университет низкотемпературных и пищевых технологий), который после исключения из Технологического института окончил Евгений Рейн.

В начале XX века улица оживляется. Все же центр города. В доме № 18, на месте фабрики серебряных и бронзовых изделий Верховцева, появляется Троицкий театр миниатюр (нынешний Малый драматический театр): развлекательное заведение с разнообразным ангажементом в духе современной stand-up comedy и буфетом, привлекавшим не меньшее внимание зрителей. Чуть более фешенебельным был зал А. И. Павловой на Троицкой, 13 (будущий рок-клуб и театр «Зазеркалье»). Зал Павловой сдавался под самые разные торжества – от какого-нибудь благотворительного вечера Угличского землячества до «Балета-карнавала» с Нижинским и Карсавиной в главных ролях.

Зал А. И. Павловой. Фото из журнала «Огонек» № 8 за 1911 год

И в эти же годы в царство эклектики начинает вторгаться модерн. Модный Александр фон Гоген, строитель особняка Кшесинской, возводит для знаменитого коллекционера Левкия Жевержеева доходный дом с башенкой на углу Графского переулка и Троицкой (18/3). Другой хедлайнер тогдашней архитектуры, Федор Лидваль, строит знаменитый Толстовский дом на участке между Троицкой и Фонтанкой. На углу с Загородным возникает формообразующий для Пяти углов доходный дом Шпеера-Зальмана Иоффа. Архитектор Александр Лишневский спроектировал сооружение с нависающей над перекрестком улиц Ломоносова (Чернышева переулка), Разъезжей, Загородного и Рубинштейна (Троицкой) башней и множеством встроенных торговых помещений. В этой части Троицкой располагались роскошные магазины: здесь находились автомобильный салон Шапиро, торговали мехами, шляпами, обувью, корсетами, дорожными вещами, вином, нотами и фруктами, и к тому же имелся кинематограф на триста зрителей. В одной из шести квартир жил сам архитектор Александр Лишневский. Ну, и наконец, в 1911 году гражданский инженер Александр Барышников возводит жилой дом Петербургской купеческой управы с огромным курдонером[2], где в квартире № 34 с 1944 по 1975 год будет жить Сергей Довлатов.

Надо сказать, в советское время репутация улицы не улучшилась. Предпринимались попытки осовременить ее образ. В 1929 году она переименована в честь Антона Рубинштейна: без особого смысла, просто чтобы насолить церковникам. Любимец царей, выкрест, композитор Антон Рубинштейн четыре года прожил по адресу: Троицкая улица, 38.

Сразу после войны на месте зрительного зала А. И. Павловой появляется Межсоюзный дом самодеятельного творчества. В 1956 году в помещение Троицкого театра миниатюр вселяется Областной Малый драматический театр.

Доходный дом Иоффа у Пяти углов. 1930-е

На обитателей улицы Рубинштейна действовал пьянящий и не вполне здоровый воздух Невского проспекта с его магазинами, кинотеатрами, модницами, городскими сумасшедшими, ворами-карманниками и командировочными, приезжающими на Московский вокзал. С другого конца улицы простирались коммунальные трущобы Свечного переулка и Разъезжей улицы, которые вели прямо к главному криминальному месту Ленинграда, Лиговке (Лиговскому проспекту). Никаких значимых магазинов, заведений питания и других институций общественного значения в квартале не было. Впрочем, аккурат в доме № 23, там, где сейчас процветает бар «Цветочки», работал гастроном, где семья Довлатовых покупала готовые котлеты и молочные продукты. Затем магазин перепрофилировался под виноторговлю. В том же доме справа от входа во двор находился пункт приема стеклотары – важная городская примета эпохи застоя. В целом улица выглядела мрачно, пустынно, народ всегда толпился только вокруг главного в центре Ленинграда пункта скупки золота, расположенного на углу с Графским переулком. За золото на черном рынке давали цену больше государственной, и хотя спекуляция считалась тяжелым уголовным преступлением, желающих принять участие в этом опасном бизнесе было предостаточно. Часть «жучков» – валютчиков набрасывалась на продавцов до того, как они успевали занять место в очереди на скупку, и пыталась перекупить их товар. В скупке драгоценности принимали по цене лома, пропорционально количеству золота. Между тем среди клиентов попадались обладатели чудом сохранившихся с дореволюционного времени вещиц императорских ювелиров Болена, Фаберже, Хлебникова. Конечно, часть криминальных скупщиков были по совместительству агентами уголовного розыска.

Областной Малый драматический театр. 1950-е. Фото из справочника «Театральный Ленинград». 1960 год

В конце 1950-х формообразующими для улицы Рубинштейна становятся две торговые точки: модное кафе-автомат на углу с Невским, на месте дореволюционной булочной Филиппова, а также открытый напротив, на месте бывшего ресторана «Квисисана», лучший в городе специализированный магазин «Рыба», где в витринах-аквариумах плавали огромные живые карпы. Здесь же в 1950-60-е свободно и по нестрашной цене продавали черную и красную икру из аккуратных бочонков. Из-за этого магазина Довлатов ласково называл родной квартал «улицей Рыбинштейна».

«Как известно, все меняется» Помню, работал я в молодости учеником камнереза (Комбинат ДЛИ)» И старые работяги мне говорили:

– Сбегай за водкой. Купи бутылок шесть. Останется мелочь – возьми чего-то на закуску. Может, копченой трески. Или еще какого-нибудь говна.

Проходит лет десять. Иду я по улице. Вижу – очередь. Причем от угла Невского и Рубинштейна до самой Фонтанки. Спрашивав – что, мол, дают?

В ответ раздается:

– Как что? Треску горячего копчения!»

С. Довлатов «Соло на ундервуде»

Улица Рубинштейна была приятна для Сергея Довлатова и его семьи еще и тем, что здесь жило множество их близких знакомых: потомственный аристократ, пушкинист и знаток Владимира Набокова Вадим Старк с супругой, преподавателем истории литературы в Академии художеств Натальей Телетовой; один из самых известных художников ленинградского андеграунда Евгений Михнов-Войтенко, ученик Николая Акимова, создатель собственного направления в абстрактном экспрессионизме. Он работал в комбинате живописно-оформительского искусства, который занимался интерьерным дизайном государственных учреждений. В частности, Михнов-Войтенко оформил ресторан «Москва» и знаменитый кафетерий при нем росписью со стилизованными малороссийскими петухами.

С мастерской Михнова-Войтенко на улице Рубинштейна, 18, и его соратником художником-абстракционистом Михаилом Кулаковым связана история знакомства Сергея Донатовича с его второй женой Еленой, рассказанная ею в интервью журналу «Огонек»: «Мы познакомились в троллейбусе. Сергей заговорил со мной, мы проехали две остановки, потом некоторое время шли по одной улице. Не доходя Малого драматического театра распрощались – Сергей пошел домой, а я в гости к одному художнику. В гостях было шумно, у меня разболелась голова, я хотела уйти. Сказала, что иду за сигаретами, хозяин послал со мной художника Мишу Кулакова с наказом привести обратно. Киоск был закрыт, я пошла к другому, пытаясь оторваться от Миши, но он во исполнение задания схватил меня за рукав. И надо же, чтобы в эту минуту мимо шел Довлатов. Он увидел мою борьбу с Мишей, который был в довольно сложном положении: его жена, чтобы удержать его дома, состригла со всей его одежды пуговицы. Он был завернут в рубашку, в пиджак, в пальто, как капуста, – поэтому одной рукой держал брюки, а другой меня. Вдруг сверху раздался голос: «Мне кажется, барышня не хочет с вами идти». И ко мне: «Лена, вы знаете этого человека?»». Довлатов освободил девушку от настойчивого спутника и проводил до остановки на Невском. В то время он был увлечен Асей Пекуровской, и его отношения с Еленой начались несколькими годами позже.

В 1970-х через дорогу от Малого драматического театра на Рубинштейна, 9, жили бывший политзаключенный, филолог и поэт Леонид Чертков, близкий приятель Иосифа Бродского и Льва Лосева и его супруга Татьяна Никольская, один из первых в России специалистов по творчеству «заумников» и Константина Вагинова. На углу Невского и Литейного над магазином «ТЭЖЭ» жил светский человек, профессиональный водолаз и замечательный фотограф Лев Поляков, на Владимирском проспекте – ученица Глеба Семенова, поэтесса и специалист по творчеству А. С. Пушкина Татьяна Галушко.

Дом петербургской купеческой управы

Ул. Рубинштейна, 23, кв. 34

«Жили мы в отвратительной коммуналке. Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной. Обои возле телефона были испещрены рисунками – удручающая хроника коммунального подсознания. ‹…› Наша квартира вряд ли была типичной. Населяла ее главным образом интеллигенция. Драк не было. В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно). Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие. Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала…»

С. Довлатов «Наши»

Большая часть ленинградской жизни Сергея Довлатова прошла в доме № 23 по улице Рубинштейна, построенном в 1911 году гражданским инженером Александром Барышниковым. Барышников был известным в городе зодчим, состоял членом Государственной Думы и даже был назначен министром Временного правительства после Февральской революции. Исходя из стандартов Серебряного века, дом – шикарный. Центр города, налет северного модерна, три двора, один из которых распахнут на улицу Рубинштейна, чугунное литье, фонарики над входом, декоративные колонны в парадных, кафельные печи. В доме изначально были устроены лифты, имелось паровое отопление, гаражи. До революции квартиру здесь имел богатейший купец-лесопромышленник Антип Ефремов, чей сын Иван Ефремов стал известным на весь Советский Союз писателем-фантастом и видным палеонтологом. В 1920-х в доме на Троицкой поселилось семейство Райкиных, Аркадий Райкин ходил в ту же школу № 206, которую впоследствии окончил Сергей Довлатов. С середины 1920-х жилплощадь в доме предоставлялась артистам Ленинградского театра драмы им. А. С. Пушкина – соседом Довлатовых был народный артист СССР Константин Адашевский.

Двор дома 23 по ул. Рубинштейна Фото Кирилла Сергеева

Как и прочие многоквартирные дома в центре города, в 1920-х он подвергся уплотнению: в жилище, рассчитанном когда-то на одну семью, теперь ютилось от 20 до 30 человек. Довлатовская квартира № 34 на третьем этаже до революции принадлежала семейству Овсянниковых – один из них, «жизнелюбивый инженер» Гордей Овсянников с домочадцами продолжал жить на уплотненной жилплощади и в 1950-х.

Мать Сергея Довлатова, Нора Сергеевна, 28-летняя артистка драматического театра, получила в этой коммуналке две комнаты окнами в темный проходной двор в декабре 1936 года. Отсюда она уехала в эвакуацию, а в июле 1944 года вернулась на улицу Рубинштейна со своей большой семьей: в двух комнатах разместились ее трехлетний сын Сергей, муж Донат Исаакович Мечик, его мама, Раиса Рафаиловна, и родная сестра Норы, Анель Сергеевна. Постепенно, однако, комнаты пустели: бабушка Раиса умерла через месяц после возвращения, Донат спустя несколько лет ушел из семьи, Анеля (так ее звали близкие) вышла замуж и завела собственное хозяйство. По-видимому, когда сын и мама стали жить вдвоем, была приглашена немецкая няня Эльза Карловна, которая присматривала за Сережей, пока мама была на работе. К Довлатовым она попала по рекомендации подруги Норы Сергеевны, актрисы Нины Черкасовой. Русская немка очень боялась, что работодатели на нее донесут, поэтому часто кочевала из семьи в семью. В прозе Довлатова няня, переименованная в Луизу Генриховну, – трагикомический персонаж: «Она все делала невнимательно, потому что боялась ареста. Однажды Луиза Генриховна надевала мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину. В результате я проходил таким образом целый день».

Мальчик на санках – будущий писатель Сергей Довлатов. 1940-е

Кроме Довлатовых в квартире постоянно жило 6-7 семей, по преимуществу – интеллигентных пролетариев. Среди них, например, были инженер-картограф Мария Цатинова, актриса Ленгосэстрады Алла Журавлева и ее муж, музыкант Радиокомитета Аркадий Журавлев, бухгалтер Ленинградского военного округа Зоя Свистунова. Большинство соседей Довлатова превратились в персонажей его прозы. Квартуполномоченный подполковник Константин Тихомиров так и вовсе – герой первого плана.

«И вот однажды я беседовал по коммунальному телефону. Беседа эта страшно раздражала Тихомирова чрезмерным умственным изобилием. Раз десять Тихомиров проследовал узкой коммунальной трассой. Трижды ходил в уборную. Заваривал чай. До полярного сияния начистил лишенные индивидуальности ботинки. Даже зачем-то возил свой мопед на кухнжз и обратно. А я все говорил. Я говорил, что Лев Толстой по сути дела – обыватель. Что Достоевский сродни постимпрессионизму. Что апперцепция у Бальзака – неорганична. Что Люда Федосеенко сделала аборт. Что американской прозе не хватает космополитического фермента… И Тихомиров не выдержал. Умышленно задев меня пологим животом, он рявкнул:

– Писатель! Смотрите – ка – писатель! Да это же писатель!.. Расстреливать надо таких писателей!..»

С. Довлатов «Ремесло»

По-видимому, в начале 1950-х семейство попытались уплотнить: для двух человек две комнаты «больно жирно». Категорически не любившая ни к кому обращаться за помощью Нора Сергеевна на этот раз попросила об одолжении свою близкую подругу Нину Черкасову. Вмешательство народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии, депутата Верховного совета Черкасова не дало урезать жилплощадь. Тем не менее, столкновения с соседями продолжались еще долгие годы.

Некоторое время в квартире № 34 жила Ася Пекуровская, на которой Довлатов женился в 1962 году и расстался незадолго до ухода в армию. С 1963 года начались отношения с Еленой Довлатовой (Ритман), с которой писатель был знаком еще с доармейского времени. Проведя год в Коми, Довлатов перевелся в часть под Ленинградом, и благодаря статусу женатого мужчины имел возможность брать увольнительную каждую неделю и видеться с Еленой. В августе 1965 года закончилась армейская служба Довлатова, и они сняли комнату в Автово. Незадолго до появления на свет их общей с Еленой дочери Сергей Донатович получил развод от первой жены. В 1966 году родители оформили свидетельство о рождении Екатерины Довлатовой вместе с новым свидетельством о браке и окончательно поселились на Рубинштейна. Елена, как и Нора Сергеевна, устроилась работать корректором в типографию имени Володарского. Сергей с фокстерьером Глашей нередко ходил встречать жену с работы, и этот маршрут легко можно повторить: из парадной, где находится квартира № 34, путь ведет направо под арку, в проходной двор, стену которого теперь украшает граффити с печатной машинкой. Отсюда можно попасть на улицу Ломоносова, а затем – на Фонтанку, 57.

В 1974 году, когда Довлатов был в Таллинне, Нора Сергеевна и Елена обменяли коммунальные комнаты на отдельную двухкомнатную квартиру на той же улице Рубинштейна (дом № 22, кв. 29). Тем не менее, когда в 2007 году было решено создать памятный знак к 65-летию писателя, доску скульптора Алексея Архипова установили именно на доме архитектора Барышникова, где происходили главные события ленинградской жизни Довлатова.

Мечики и довлатовы

По паспорту Довлатов был армянином. Армянскую родню матери, жившую поначалу в Тифлисе, и деда Степана, колоритного и презрительного старика, пугавшего близких криком «Абанамат!», Довлатов описал в повести «Наши». Со временем четверо детей Степана Довлатова перебрались в Ленинград. 34 метра в коммунальной квартире – большая по советским меркам площадь, поэтому родственники временно прописывались у сестры Норы на улице Рубинштейна, пока не получали свое жилье. Анель Сергеевна до войны работала в советском диппредставительстве в Копенгагене. С 1944 года она жила у сестры на Рубинштейна и работала начальником отдела кадров предприятия «Севэнергомонтаж» (Фонтанка, 76), затем вышла замуж за русского немца и переехала жить в Невскую Дубровку. В 1950-х ненадолго останавливался на Рубинштейна и бывший тогда в чине майора дядя Довлатова Роман Степанович, «тифлисский кинто»[3], которого «война сделала человеком». Но самые близкие отношения у Довлатовых были с семьей третьей сестры, Маргариты Степановны, Мары, сделавшей карьеру в издательстве «Советский писатель» – она жила в двух кварталах, на той же улице Рубинштейна.

Сама Нора Сергеевна была человеком разносторонне одаренным, поступила одновременно в Консерваторию и в Театральный институт, но выбрав сцену, продолжала любить музыку – в квартире Довлатовых на Рубинштейна был рояль. Сергей унаследовал от матери музыкальные способности, но музыке не учился. После рождения сына и расставания с Донатом Мечиком Нора оставила театр и вплоть до выхода на пенсию работала корректором. Любопытно, что еще в молодости она, как и сестра Анель, сменила неблагозвучное по ее мнению отчество «Степановна» на «Сергеевна», и сына назвала в честь некоего Сергея.

Отец Довлатова, Донат Исаакович Мечик, родился в Харбине, окончил театральное училище во Владивостоке. Сергей Довлатов воображал юность отца так: «Владивосток был театральным городом, похожим на Одессу. В портовых ресторанах хулиганили иностранные моряки. В городских садах звучала африканская музыка. По главной улице – Светланке – фланировали щеголи в ядовито-зеленых брюках.

Нора Сергеевна Довлатова. 1930-е. Из архива сестер Плисецких

В кофейнях обсуждалось последнее самоубийство из-за неразделенной любви…». Яркого эстрадного артиста, смешившего публику исполнением рассказов Зощенко, заметили гастролировавшие на Дальнем Востоке артисты Молодежного театра, будущие знаменитости Василий Меркурьев и Юрий Толубеев. Они посоветовали ему перебираться в Ленинград. В 1929 году Мечик поступил сразу на 4-й курс Техникума сценических искусств (Театрального института), а к началу войны стал одним из ведущих театральных режиссеров города. С 1930-х он ставил спектакли в филиале «Молодого театра» Сергея Радлова, в Театре транспорта, руководил Республиканским драмтеатром в Мордовии и Ленинградским районным драматическим театром, где, по-видимому, и познакомился с Норой Довлатовой, артисткой этого театра. С конца 1920-х совместно с Леонидом Вивьеном Мечик работал режиссером и в театре им. А. С. Пушкина (Александрийском), а в эвакуации был назначен завлитом труппы.

Александринка славилась звездным составом: здесь служили молодые еще Черкасов, Меркурьев, Толубеев, Борисов, Бруно Фрейндлих, Николай Симонов. Служба Мечика в престижном театре и добрые отношения с лауреатом Сталинской премии Николаем Черкасовым и его женой Ниной помогли семье спастись в годы блокады и благополучно вернуться в Ленинград вскоре после его освобождения. Мечик вместе с театром оказался в эвакуации в Новосибирске, Нора Сергеевна на последних месяцах беременности была вывезена в Уфу и после рождения сына воссоединилась с мужем. В эвакуации в Новосибирске и семья Анели, и Мара с маленьким сыном Борисом жили в комнате Мечиков, предоставленной Александринкой. Раннее возвращение семьи в Ленинград также было связано с реэвакуацией труппы: салют в День Победы трехлетний Сережа смотрел с балкона Александрийского театра под квадригой Аполлона. Спустя год родители разошлись, но сохраняли дружеские отношения. Донат Мечик жил неподалеку от первой семьи, на улице Восстания, 22, часто виделся с сыном. Спустя восемь лет он женился, у Сергея сложились отличные отношения с его дочкой от второго брака Ксенией. После эмиграции обоих детей в США в конце 1970-х Мечик был уволен из Музыкального училища при Консерватории, где он руководил эстрадным отделением, и, в конце концов, решил воссоединиться с детьми.

Донат Исаакович Мечик. 1939 год

Довлатов, как известно, любил шаржировать и преувеличивать смешные черты своих знакомых и близких, ставших героями его прозы. Донат Мечик вовсе не был местечковым и забавным околосценическим деятелем, каким рисует его сын в своей прозе, и в жизни их отношения были гораздо ближе, чем можно судить по повести «Наши». Чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть в армейскую переписку Довлатова с отцом, которого в письмах он дружески называет Донатом.

Ленинградское дело

«В общем, то, что Сталин – убийца, моим родителям было хорошо известно.

И друзьям моих родителей – тоже. В доме только об этом и говорили.

Я одного не понимаю. Почему мои обыкновенные родители все знали, а Эренбург – нет?

В шесть лет я знал, что Сталин убил моего деда. А уж к моменту окончания школы знал решительно все».

С. Довлатов «Наши»

Два с половиной года, с января 1944 по август 1946, не предвещали ленинградской интеллигенции никаких особых неприятностей. Казалось, что начавшаяся в войну некоторая идеологическая либерализация будет продолжена. Открылись многие закрытые в прошлом церкви; 25-ти улицам центра города вернули их исторические названия; Смольный сумел добиться беспрецедентного решения о восстановлении, а по сути – воссоздании полностью разрушенных ансамблей Павловска, Петергофа и Царского Села. В ленинградской писательской организации состояли такие приличные люди, как Анна Ахматова, Михаил Зощенко, Евгений Шварц, Вадим Шефнер, Израиль Меттер, Ольга Берггольц, Вера Панова. Партийные верхи и беспартийную интеллигенцию соединяла память о трагедии Ленинградской блокады. Пришедший на должность первого секретаря обкома вместо Андрея Жданова его бывший подчиненный Алексей Кузнецов в официальной речи заявил, что подвиг защитников Ленинграда можно сравнить только с подвигом защитников Трои. В Соляном городке работал Музей обороны Ленинграда, где с огромным портретом Сталина соседствовали чуть меньшие портреты ленинградских руководителей. Из эвакуации вернулся университет, драматические театры, музеи, театр оперы и балета имени С. М. Кирова. В мае 1946 года Сталинскую премию получил Михаил Лозинский за перевод «Божественной комедии». Застраивались Московский проспект и район Автово. Были разбиты Московский и Приморский парки Победы. Круг родителей и близких Довлатова, скорее всего, испытывал счастье некоторого оазиса после войны и репрессий. События августа 1946 года стали для ленинградской интеллигенции ушатом холодной воды и напомнили ей, в какой стране она живет.

По разным причинам Сталин решил идеологически «подтянуть» разболтавшихся за годы войны писателей. Вначале жертвами должны были стать Борис Пастернак и журнал «Новый мир». Но неожиданно в голову ему пришла другая загогулина: ответственными за идейные ошибки были названы ленинградские журналы «Звезда» и «Ленинград». В постановлении, напечатанном во всех газетах и специально озвученном ленинградскому партийному руководству, Андрей Жданов назвал главных виновников: Анну Ахматову, Михаила Зощенко и Александра Хазина (последнему ставилась в вину поэма «Возвращение Евгения», написанная онегинской строфой пародия на послевоенный ленинградский быт, где среди прочего были строки, по поводу которых впоследствии острил Довлатов, приписавший их поэту-фронтовику Семену Ботвиннику: «И вновь сверкает без чехла Адмиралтейская игла»). ЦК призвал «мастеров художественного слова» к разоблачению реакционной буржуазной идеологии и лживых теорий апологетов капитализма.

Можно догадываться, что отношение к происходящему в семье Довлатовых было резко отрицательным, даже презрительным. Не зря Довлатов писал: «Университет имени Жданова звучит не хуже, чем университет имени Аль Капоне».

В 1947-1948 годах ситуация вокруг Ленинграда казалось бы успокоилась. Андрей Жданов все еще считался наследником Сталина, влиятельнейшим членом правительства был ленинградец Николай Вознесенский, а партийного руководства – Алексей Кузнецов. Секретарем обкома после их отъезда стал «мэр» блокадного Ленинграда Петр Попков. Сталинскими премиями дважды (в 1947 и 1948 годах) была награждена Вера Панова. Огромным успехом пользовался поставленный по сценариям Евгения Шварца фильм «Первоклассница».

Ситуация снова начинает ухудшаться с августа 1948 года после таинственной смерти Андрея Жданова. С февраля 1949 года одновременно начинаются две кампании. Одна – борьба с космополитизмом и низкопоклонством, другая – так называемое «Ленинградское дело», в ходе которого была уничтожена верхушка ленинградской партийной организации. 15 февраля 1949 года Алексея Кузнецова, Михаила Родионова и Петра Попкова, бывших товарищей по руководству блокадным городом, снимают с занимаемых постов по не вполне понятным обвинениям. Было принято постановление об их «антипартийных» действиях. Чуть позже сняли с поста Николая Вознесенского. Летом 1949 года начались аресты. Всего было арестовано 214 человек, 69 из них расстреляли в 1950 году. Несмотря на чудовищные пытки, которым подверглись подсудимые, в обвинительном заключении нет никаких указаний на то, в чем собственно заключалась измена родине, осуществленная ленинградцами. Но во всяком случае одно из их прегрешений упоминалось многократно: намерение противопоставить Ленинград другим героическим городам необъятной страны, распространение «мифа» об особом героизме ленинградцев, желание перенести столицу РСФСР из Москвы в город на Неве.

Сергей Довлатов и люди его поколения будут жить при секретарях обкомов, которые прекрасно помнили судьбу своих предшественников. Все эти сменяющие друг друга бесцветные личности имели в виду: Зиновьев был расстрелян, Киров убит, Жданова «залечили», Кузнецова и Попкова – расстреляли. Поэтому в Смольном преобладали ультраконсервативные настроения, «как бы чего не вышло». В результате цензурная практика была гораздо жестче, чем в Москве, Тбилиси или Прибалтике.

Борьба с космополитизмом

Борьба с космополитами началась в 1948 году, когда было создано государство Израиль. Поначалу СССР было одним из горячих сторонников его независимости. Выяснилось, однако, что новое государство тяготеет не к СССР, а к его злейшему врагу – Соединенным Штатам Америки. У Иосифа Сталина был некий «пунктик»: он полагал особенно вредными те народы, которые живут в нашей стране, но при этом имеют государственность вне ее пределов. Поэтому в 1937-1938 годах НКВД были проведены «польская», «немецкая», «финская», «китайская» и прочие операции. Теперь дошла очередь и до евреев. Началась чистка вузов, НИИ, министерств, заводоуправлений от людей с «пятым пунктом». Из Университета и из Пушкинского дома были изгнаны всемирно известные ученые Борис Эйхенбаум, Виктор Жирмунский, Григорий Бялый, Григорий Гуковский, Марк Азадовский. Двое последних были арестованы, Гуковский погиб в тюрьме. Особенно жестокая чистка произошла именно в ЛГУ, профессура экономического факультета была репрессирована наполовину. Гонения касались не только евреев – «безродных космополитов», но и «низкопоклонников», тех, кто пытался печататься в западных журналах и ссылался на западных коллег, режиссеров, которые ставили переводные пьесы западных авторов, и вообще всех, чьи произведения не укладывались в строжайшие каноны соцреализма. Из Театра Комедии был изгнан главный ленинградский «европеец» Николай Акимов. Все это не могло не коснуться семьи Доната Мечика. Думается, что дать материнскую фамилию, а потом и записать Сергея армянином, было решено из соображений безопасности. Мальчик мог почувствовать напряжение по обстановке в классе. Однокашник Довлатова по школе Дмитрий Дмитриев вспоминал: «Помню, первого сентября делали перекличку. Каждый ученик должен был встать, назвать свою фамилию и имя, а также национальность. И вдруг встает пухленький темненький мальчик и тихо говорит: «Сережа Мечик, еврей». Конечно, по классу прошел смешок. Во-первых, слово «еврей» традиционно вызывало такую реакцию в школе. Во-вторых, фамилия у Сережи была смешная и очень забавно сочеталась с его кругленькой фигуркой: «Мечик» звучит как «мячик»».

Все время жизни Довлатова в Ленинграде не стихало эхо 1949 года. Вплоть до его отъезда ленинградской партийной организацией и филологическим факультетом ЛГУ руководили люди, прямо участвовавшие в травле своих коллег. Именно они и подобные им позже будут наушничать, рекомендовать изолировать Иосифа Бродского, не допускать произведения в печать.

Квартира Евгения Рейна

Ул. Рубинштейна, 19

В начале 1960-х в Щербаковом переулке, 8 (угол с Рубинштейна, 19) имел комнату в маленькой квартире Евгений Рейн, который считался в кругу тогдашних молодых литераторов лучшим рассказчиком, знатоком поэзии, модником. Во второй комнате жил престарелый ювелир, увековеченный Рейном в стихотворении «Сосед Григорьев»:

«Ему уже за девяносто.

Куда его жизнь занесла! –

Придворного орденоносца

И крестик его «Станислав».

Придворным он был ювелиром,

Низложен он был в Октябре.

Нас двое, и наша квартира

Затеряна в третьем дворе.

А он еще помнит заказы

К светлейшему дню именин,

Он помнит большие алмазы

И руки великих княгинь».

Затем соседом Рейна стал филолог Михаил Гордин, брат Якова Гордина, женившийся на внучке «соседа Григорьева». Бродский почитал Рейна своим учителем, для Довлатова Евгений Борисович также был «старшим», и, по словам Аси Пекуровской, Довлатов ему «поклонялся как божеству». Их дружба началась на улице Рубинштейна. Рейн к этому моменту работал в Москве, и жил на два города. Когда он приезжал в Ленинград, Довлатов наведывался к нему по-соседски: «В эти времена Сережа приходил ко мне почти ежеутренне, он выходил гулять с фокстерьером Глашей прямо в тапочках на босу ногу (даже в осеннее время), добывал пару бутылок пива и появлялся в моей комнате. При этом Глашу неизменно нес под мышкой». В историях, которыми Довлатов развлекал хозяина дома, по словам Евгения Борисовича, уже тогда «проступал литературный силуэт».

Квартира Губаревых, толстовский дом

Ул. Рубинштейна, 15-17

По воспоминаниям А. Арьева и М. Рогинского, в знаменитом доме, построенном Федором Лидвалем в 1912 году, в начале 1960-х жил приятель Сергея Довлатова, Александр Губарев, выпускник отделения социологии ленинградского психфака, эрудит, знаток древнерусской живописи, красавец, человек общительный и популярный. В число его дарований входило умение готовить самогон из доступных бытовых жидкостей и ваять модные тогда гипсовые головы Нефертити, которые хорошо продавались через знакомых художников, однако этим его таланты не исчерпывались. Он начинал гидом по Русскому музею, и его экскурсии по древнерусскому искусству имели огромный успех у слушателей. С конца 1960-х Губарев руководил отделом социологических исследований в Русском музее, а под его началом трудился ближайший друг Довлатова, Валерий Грубин, а также Андрей Арьев, с которым в музее случился характерный для эпохи застоя казус: «Мы вместе с Грубиным работали в методическом отделе Русского музея, иногда водили экскурсии. Я пришел туда позже него, в 1977 году, и проработал всего полгода. Меня взяли на место старшего научного сотрудника, хотя напрямую никакого искусствоведческого образования я и не имел, и поручили опись экспозиции: нужно было каталогизировать по видам и жанрам то, что висело в залах. За полгода, приходя на службу три раза в неделю ближе к полудню, я эту работу выполнил. После чего меня стали выживать, требовать приходить на работу к девяти и отсиживать положенное количество часов. Наконец, когда я уже уволился, директор музея Василий Пушкарев объяснил мне, в чем дело: «Андрей, ты пойми, этой работой, которую ты закончил за шесть месяцев, мы занимались двенадцать лет. Это что же получается?»».

Дворы Толстовского дома Фото Кирилла Сергеева

Директор Русского музея Василий Пушкарев благоволил к Губареву, но еще большую приязнь к нему питала следующий директор музея, Лариса Новожилова. Александр Губарев в 1981 году, уже поле отъезда Довлатова, стал заместителем директора по научной работе и издал сенсационный путеводитель по Русскому музею без обычных реверансов классикам социалистического реализма. Либеральные порядки быстро закончились. В 1982 году он был уволен из музея «за авангардизм», хотя истинным поводом, вероятно, стала скандальная пропажа из музейных запасников восьми рисунков Павла Филонова, оказавшихся в коллекции парижского Центра Жоржа Помпиду. Впрочем, его друзья и коллеги по Русскому музею до сих пор считают, что в подмене графики Филонова Губарев не виноват. В 1983 году он скончался от разрыва сердца.

Квартира Довлатовых

Ул. Рубинштейна, 22, кв. 29

В 1974 году Нора и Елена Довлатовы совершают удачный обмен жилплощади. Вместо своих двух комнат на Рубинштейна, 23 они получают двухкомнатную отдельную квартиру в дворовом флигеле на той же улице в доме № 22. Дом только что подвергся комплексному капитальному ремонту: большие коммуналки разбили на маленькие отдельные квартиры.

Второй двор и пятый этаж без лифта, но зато никаких соседей.

С 1 февраля 1978 года, когда Елена Довлатова с дочерью Екатериной уехала в США, Довлатов еще полгода жил здесь вдвоем с матерью, не считая важного члена семьи, фокстерьера Глаши.

Это время все увеличивающихся злоключений. В 1978 году он уже не ездил в Пушкинский заповедник, в редакциях городских газет его не привечали. Последнее место службы – вахта на ремонтной базе Адмиралтейских верфей, устроенной на пароходе «Харьков». За Довлатовым начинает охотиться милиция: «Мелкое диссидентство. Встречи с перепуганными западными журналистами. Обвинения в притонодержательстве и тунеядстве. Участковый Баенко говорил мне: «Из твоего дома выбегали полуодетые женщины». Я требовал логики: «Если у меня притон, они должны были наоборот – вбегать»».

Наконец, после ареста и скорого освобождения летом 1978 года именно из этой квартиры Довлатов навсегда покидает Ленинград и улицу Рубинштейна.

«Слеза социализма»

Ул. Рубинштейна, 7

«Тетка редактировала книги многих замечательных писателей. Например, Тынянова, Зощенко, Форш…

Судя по автографам, Зощенко относился к ней хорошо. Все благодарил ее за совместите работу…»

С. Довлатов «Ваши»

Дом-коммуна инженеров и писателей – программное авангардное сооружение, построенное в 1932 году знаменитым архитектором Андреем Олем. Ленинградская газета писала: «Это переходная необходимая ступень от буржуазного ячейкового, строго индивидуалистического дома-крепости к коллективистическим коммунам будущего». Дом был кооперативным, жильцы – инженеры, писатели и чекисты. Жившая здесь с 1932 по 1943 годы Ольга Берггольц вспоминала: «Это был самый нелепый дом в Ленинграде. Появилось шуточное, но довольно популярное тогда в Ленинграде прозвище «Слеза социализма». Нас же, инициаторов и жильцов, повсеместно величали «слезинцами». Не было не только кухонь, но даже уголка для стряпни, не было даже передних с вешалками, вешалка тоже была общая внизу, и там же на первом этаже была общая детская комната и общая комната отдыха: еще на предварительных собраниях отдыхать мы решили только коллективно, без всякого индивидуализма». К 1950 годам писателей в доме осталось немного: кто-то переехал, кто-то оказался в лагерях, кто-то умер. Одной из представительниц среднего звена литературной номенклатуры была жившая в квартире № 32 с мужем Аркадием (Ароном) Аптекманом и сыном Борисом тетка Сергея Донатовича, Маргарита Довлатова. (По городским слухам, настоящим отцом Бориса был расстрелянный в 1939 году Александр Угаров, второй секретарь ленинградского горкома ВКП(б).) Маргарита Степановна окончила филфак в Тбилиси, в 1925 году перебралась в Ленинград. Работала, как впоследствии Нора Довлатова, корректором типографии имени Володарского, затем перешла в издательство «Гослитиздат», где еще до войны стала ответственным секретарем отдела современной литературы. Мара и ее муж Аркадий Иванович были членами партии и занимали ответственные должности – Аптекман в 1930-е был заместителем ответственного секретаря ленинградского отделения Союза писателей, а потом и секретарем парткома Союза писателей. К тому моменту, когда ее племянник начал интересоваться литературой, Маргарита Степановна работала старшим редактором в издательстве «Советский писатель». Она обладала прекрасным литературным вкусом и чутьем, поощряла молодые таланты и была знакома со всем пишущим Ленинградом. Маргарита Степановна не относилась к категории приспособленцев, на что мягко намекает ее племянник: не боялась вступаться за друзей и старалась помочь не самым благонадежным начинающим авторам. Сын близкого друга Мары Довлатовой, писателя Юрия Германа, режиссер Алексей Герман вспоминал: «В 1949 году у отца были очень большие неприятности в связи с его книгой «Подполковник медицинской службы». Тогда отца объявили оруженосцем космополитизма: высокое звание космополита ему не подходило, потому что он, в отличие от моей мамы, был русским. Было назначено собрание, на котором его должны были окончательно уничтожить. Папа сидел один, весь ряд вокруг него был пустым: никто с ним не хотел садиться. И демонстративно села к нему одна только Мара, хотя, конечно, очень боялась. С тех пор у него к Маре было совершенно особое отношение, а нас с Борисом, сыном Маргариты Степановны, позже считали братьями». Будучи одним из организаторов ЛИТО при ленинградском отделении издательства «Советский писатель», Мара поощряла литературные занятия племянника, а ее сын Борис был одним из самых близких людей для Сергея Донатовича в Ленинграде.

Дом-коммуна инженеров и писателей. 1950-е

Школа № 206

Наб. реки Фонтанки, 62

Как известно, районы между Владимирским и Загородными проспектами и каналом Грибоедова (до 1923 года – Екатерининским) были заселены по преимуществу купцами. Сами они чаще всего не имели никакого формального образования, а детей отдавали в школы при протестантских церквях: Петришуле, Анненшуле и Екатериненшуле. Власть и патриотическая часть буржуазии была этим недовольна. В Чернышевой переулке, ныне улице Ломоносова, в 1870-х годах возникло Императорское коммерческое училище (при Довлатове – Институт низкотемпературных и пищевых технологий). В 1880 году было открыто еще одно Петровское торгово-коммерческое училище на набережной реки Фонтанки, 62. Существующее здание построил в 1883 году архитектор Федор Харламов. Петербургское купеческое общество было богатой организацией и не скупилось на учебные пособия, строительство дополнительных помещений и интерьеры. В шестом классе ученики решали, хотят ли они в дальнейшем получать высшее образование. Если да – последние два класса были общеобразовательными. Если же они хотели по окончании училища пойти работать, можно было последние два года изучать дополнительно бухгалтерское дело и основы коммерческого права. По своим размерам училище превосходило подавляющее большинство средних учебных заведений, в сорока классах обучалось 600 мальчиков.

Здание бывшего Петровского коммерческого училища, школа № 206, наб. реки Фонтанки. 1950-е

В 1919 году Петровское коммерческое училище было преобразовано в трудовую школу, а затем превратилось в единую советскую трудовую школу № 23. С 1940 года и по сегодняшний день школа имеет № 206. Она была одной из 39 школ Ленинграда, которые продолжали работать в блокаду. Уровень преподавания долгие годы оставался очень высоким, не уступая дореволюционному, многие учителя работали в вузах. В школе в разные годы учились писатель-фантаст Иван Ефремов, один из создателей советской атомной бомбы Яков Зельдович, знаменитый африканист Аполлон Давидсон и Аркадий Райкин, который жил в том же доме, что и Довлатов. 206-я школа в 1940-50-е годы пользовалась смешанной репутацией. С одной стороны – купеческая роскошь, вид на Фонтанку, огромный рекреационный зал. Окончивший школу незадолго до Сергея Довлатова Евгений Рейн вспоминает: «Амфитеатры аудиторий, роскошная библиотека, какие-то странные старые приборы в кабинете физики, заспиртованные зародыши в кабинете естествознания». Об учителях Сергея Довлатова известно немного. Директор, фронтовик Федор Петрович Первухин по кличке Кашалот славился строгостью. Классным руководителем был преподаватель истории Яков Соломонович Вайсберг, которого ученики хвалили и любили. В школе сохранялись традиции и учительский костяк, училось много детей советской интеллигенции. Это было редкое учебное заведение, где выпускали школьную «Красную газету», печатавшуюся в типографии им. Володарского. Определенное влияние оказывало обилие в окрестностях театров, кино, музеев, юношеского зала Публичной библиотеки. С другой стороны, это была послевоенная школа, до 1954 года – исключительно мужская. Главным и доминирующим контркультурным движением в СССР была тогда шпана. Кепка «московка», сапоги «прохоря», финский нож, папироска, балансирующая на нижней губе. Довлатов к бандам не принадлежал и был домашним мальчиком, да и вряд ли его могли беспокоить уличные элементы, ведь в этой же школе учился его брат Борис, известный своей отчаянной смелостью, в конце концов, исключенный за абсолютно хулиганскую выходку: он помочился из окна на директора.

Из выпускного альбома. Довлатов-Мечик – 2-й слева в 3-м ряду

В 1948 году на Фонтанке, 48, по соседству, была основана первая в городе специализированная английская школа (№ 213), английской секцией которой заведовал Лев Хвостенко, отец будущего приятеля Довлатова, Алексея Хвостенко. Школа считалась элитарной, там учились Андрей Черкасов, Андрей Битов и сам Хвостенко-младший. В «дворовой» 206-й школе Довлатову приходилось учиться и с теми, кого он позже мог встретить в Университете, и с теми, кого он мог охранять на зоне в Коми АССР:

«…семеро из моих школьных знакомых прошли в дальнейшем через лагеря. Рыжий Борис Иванов сел за краску листового железа. Штангист Кононенко зарезал сожительницу. Сын школьного дворника Миша Хамраев ограбил железнодорожный вагон – ресторан. Бывший авиамоделист Летяго изнасиловал глухонемую. Алик Брыкин, научивший меня курить, совершил тяжкое воинское преступление – избил офицера. Бра Голынчик по кличке Хряпа ранил милицейскую лошадь. И даже староста класса Виля Ривнович умудрился получить год за торговлю медикаментами».

С. Довлатов «Чемодан»

Во дворе школы № 206, на Фонтанке. Довлатов – третий слева

Немалое значение имела и местная топография. Один из трех дворов дома № 23 образует единое целое с двором 206-й школы. Эта коммуникация проходит параллельно Щербакову переулку. До сих пор ученики старших классов пользуются этим своеобразным коридором от Фонтанки к улице Рубинштейна. А в 1950-е особым шиком считалось пройти с Фонтанки на Рубинштейна по плоскогорью крыш, объединяющему один из сегментов Пяти углов, расположенному между улицей Ломоносова, Щербаковым переулком, улицей Рубинштейна и Фонтанкой.

Шпана

Послевоенный Ленинград – город, где подавляющее большинство населения зависит от карточек (их отменят только в 1947 году). Люди живут в подвалах, чердаках, теснятся в многонаселенных коммунальных квартирах, нередко прямо в пустующих цехах завода устраивают огромные многосемейные общежития. Хотя война закончилась, милицейские отчеты напоминают сводки о боевых действиях. В городе грохочут выстрелы, гибнут простые граждане и сотрудники милиции. Раздобыть боеприпасы не составляет труда, ведь четыре года вокруг Ленинграда шли бои. Подростки собирают по лесам стволы, как грибы. За один только 1945 год количество убийств и ограблений в Ленинграде возросло в два раза. Подростковые шайки действуют скопом, снимают с прохожих прямо на улице пальто, ботинки, драгоценности, вырывают карточки, воруют белье с чердаков.

Традиция сбиваться в хулиганские шайки в Петербурге восходит к началу XX века. Советская власть с конца 1920-х годов начала жестоко бороться с уличной преступностью. В 1926 году прогремело дело «чубаровцев»: семеро хулиганов с Лиговки были приговорены к расстрелу. Однако в 1940-е молодежная преступность снова стала бичом общества. Шпана, как называли хулиганов в Ленинграде, отличалась особой униформой. Они носили фиксы, металлические накладки на зубы, у них были ремни с тяжелыми пряжками для драки. За поясом или в кармане финка, позаимствованный у соседней Финляндии нож «пукко» с наборной ручкой. Обязательным головным убором была туго натянутая на уши серая кепка букле, называемая по таинственным причинам «лондонка», к ней прилагались белый шелковый шарф и черное двубортное драповое пальто. Широкие брюки лихо заправляли в сапоги.

Шайки шпаны были организованы по топографическому и феодальному принципу. Их костяк составляли молодые люди, обитавшие в родном дворе или квартале. Во главе стояли один или два вожака, которые, как правило, уже имели неприятности с милицией. Время от времени происходили схватки между дворами, кварталами. Иногда шайки объединялись для битвы район на район, скажем, «шкапинские» против «василеостровских». Эти драки были беспричинными, они напоминали турниры по боям без правил. Район улицы Рубинштейна был пограничным: с севера – Невский с его карманниками, фарцовщиками, обилием милиции (шпана чувствовала себя на проспекте неуютно), а в нескольких сотнях метров к югу – главная «красная» зона Петербурга, Лиговский проспект с прилегающими к нему Свечным переулком, Разъезжей, Марата. Сама 206-я школа, где учился Довлатов, была богата историей преступлений малолетних. Евгений Рейн вспоминал: «Школа находилась на территории банды некоего Швейка, семнадцатилетнего уголовника. Ему когда-то отрезало трамваем ногу, и на всю школу наводил ужас одинокий сапог, торчащий из-под пальто. В моем классе учились двое из швейковской банды, даже помню их фамилии – Клочков и Круглов». В 1944 году банда некоего Королева (кличка Король) состоящая из учеников 206-й школы, устроила драку с применением оружия в кинотеатре «Колос» и среди бела дня изнасиловала женщину-милиционера в Екатерининском садике. Все школьники обязаны были соблюдать лояльность по отношению к этим хозяевам уличной жизни, платить дань. Взамен им обеспечивалась безопасность от чужаков в родном квартале.

Типография им. В. Володарского

Наб. реки Фонтанки, 57

Типография им. Володарского располагалась в здании Министерства внутренних дел, построенном на углу пл. Ломоносова (до 1948 года – пл. Чернышева) и набережной Фонтанки. Эта старая, основанная еще при Екатерине II типография с 1939 года стала главной газетной типографией города. С 1955 года она вошла в состав издательско-полиграфического предприятия «Лениздат» и печатала книги и главные городские газеты – «Ленинградскую правду», «Вечерний Ленинград», «Смену», «Строительную газету». На последнем этаже типографии находился газетный сектор, где работали редакции городских многотиражных газет, там же заседали цензоры. Через третий этаж здание типографии соединялось с построенным в 1964 году «Домом прессы», как официально именовался комплекс «Лениздата» на Фонтанке, 59. «Ленинградская правда» находилась на особом положении: в новом здании «Лениздата» редакция занимала целый этаж. Огромное фойе с видом на Фонтанку, уставленное креслами и столиками, служило и залом для разных мероприятий, так, в 1963 году перед узким кругом приглашенных здесь выступила Марлен Дитрих. К услугам работников «Лениздата» и газетных сотрудников был буфет, через работниц которого можно было достать дефицитные продукты, например, свежие овощи зимой. Буфет работал допоздна, и атмосфера в нем царила почти клубная. Корректорская, как и типография, работала в три смены, поэтому квалифицированные кадры нужны были всегда. В типографии имени Володарского корректорами работали сразу три женщины из довлатовской семьи: сначала тетка Маргарита, затем мама – Нора Сергеевна, а позже и жена – Елена Довлатова. Судьба самого писателя была связана с этим производством с детства, поскольку типография выпускала и «Красную газету» школы № 206, в которой Сергей Мечик помещал свои первые юмористические опусы. В 1958 году, готовясь к поступлению в ЛГУ, Довлатов несколько месяцев работал на Фонтанке в цехе цинкографии. Бывал он здесь и в дальнейшем, потому что именно в «Лениздате» печаталась газета Кораблестроительного института «За кадры верфям», где Довлатов начал работать после армии. В результате корректорская въедливость и внимание к каждой букве стали семейным довлатовским качеством: известно, что работая над своими текстами, он старался начинать каждое слово в предложении с новой буквы, борясь с автоматизмом письма. Писатель, для которого ожидание публикации его прозы стало своего рода неврозом, саркастически рассуждал об опасной работе корректора: «Есть в газетном деле одна закономерность. Стоит пропустить единственную букву – и конец. Обязательно выйдет либо непристойность, либо – хуже того – антисоветчина (а бывает и то и другое вместе)». Довлатов общался с коллегой матери, легендарным ленинградским корректором Олегом Риссом, автором книг «Беседы о мастерстве корректора», «Что нужно знать о корректуре», «От замысла к книге» и «Семь раз проверь». Именно Рисе заметил пропущенную букву «л» в слове «главнокомандующий», но зато сам допустил не менее рискованную оплошность, исправив «славную когорту» на «славную каторгу». О Риссе Сергей Довлатов сделал очерк, звучавший в эфире ленинградского радио в январе 1972 года, а затем в 1980 году подготовил еще одну передачу для радио «Свобода», где вывел его под именем Фукса и привел афоризм своего героя: «Наша действительность отражена только в опечатках».

«Лениздат». 1966 год. Из книги «Очерки истории Ленинграда». Том 6. 1970 год

Маршрут 2

Невский проспект

1 – Филфак ЛГУ. Университетская наб., 11.

2 – Агентство воздушных сообщений. Центральные кассы «Аэрофлота». Невский пр., 7-9.

3 – Магазин «Берёзка». Невский пр., 7-9.

4 – «Лавка художника». Невский пр., 8.

5 – Ателье мод («Смерть мужьям»). Невский пр., 12.

6 – Рюмочная при гастрономе «Ленмясорыбторг». Невский пр., 18.

7 – «Котлетная». Невский пр., 15/59.

8 – Пирожковая № 1 «Минутка». Невский пр., 20.

9 – Ленинградский дом моделей одежды. Невский пр., 21.

10 – Кафе-мороженое («Лягушатник»). Невский пр., 22.

11 – Ресторан «Кавказский». Невский пр., 25.

12 – Пивной зал. Наб. канала Грибоедова, 20.

13 – Дом книги. Невский пр., 28.

14 – Дом Адамини. Марсово поле, 7.

15 – Рестораны «Крыша» и «Восточный». Михайловская ул., 1.

16 – Гостиный двор. Невский пр., 35.

17 – Кафе «Север». Невский пр., 44.

18 – Елисеевский гастроном («Центральный»). Невский пр., 56.

19 – Дворец пионеров. Невский пр., 39.

20 – Кафе-автомат. Невский пр., 45.

21 – «Сайгон». Невский пр., 49.

22 – Квартира Аси Пекуровской. Ул. Жуковского, 27.

Оттепель. Начало

«Хрущев принимал литераторов в Кремле. Он выпил и стал многословным. В частности, он сказал:

– Недавно была свадьба в доме товарища Полянского. Молодым подарили абстрактную картину. Я такого искусства не понимал…

Затем он сказал:

– Как уже говорилось, в доме товарища Полянского была недавно свадьба. Все танцевали, этот… как его?.. Шейк. По – моему, это ужас…

Наконец он сказал:

– Как вы знаете, товарищ Полянский недавно сына женил. И на свадьбу явились эти… как их там?.. Барды. Пели что-то совершенно невозможное…

Тут поднялась Ольга Берггольц и громко сказала:

– Никита Сергеевич! Нам уже ясно, что зта свадьба – крупнейший источник познания жизни для вас!»

С. Довлатов «Соло на ундервуде»

После смерти Сталина, 5 марта 1953 года, начинается некоторое смягчение идеологической и эстетической цензуры. Уже через несколько дней было прекращено «Дело врачей». Поутих государственный антисемитизм. Из лагерей постепенно стали выпускать «политических». В 1954 году в журнале «Знамя» опубликована повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», название которой перешло на хрущевский период. Выходит двухтомник запрещенного прежде Есенина. Начинается подготовка пятитомного собрания сочинений эмигранта Ивана Бунина. Впервые за многие годы переиздается Александр Грин. В 1953 году в Союз писателей снова принимают Михаила Зощенко, отменяют раздельное обучение, а 23 сентября 1954 года в прокате появляется индийский кинофильм «Бродяга», наряду с «Тарзаном», главный экранный хит для подростков эпохи оттепели. Одноклассники подмечали сходство школьника Довлатова с Раджем Капуром, он даже нарисовал автошарж в образе индийской звезды. В Ленинграде начинает выходить журнал «Нева», в Москве – «Юность», легальная площадка для «прогрессивной молодежи». Главный редактор «Юности» Валентин Катаев печатает Василия Аксенова, Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Беллу Ахмадуллину. В Ленинграде знаковым становится капустник-мюзикл «Весна в ЛЭТИ», поставленный студентами этого модного тогда технического вуза. Александр Колкер написал искрометную музыку, а тексты сочинил Ким Рыжов. По форме это была пародия на стиляг, но сатирическая сторона мало кого интересовала, важно было хоть в таком виде посмотреть, как одеты эти персонажи, что и как они танцуют. Главные события эпохи оттепели произошли в 1956 году. В феврале прозвучал знаменитый секретный доклад Хрущева на XX съезде партии. Секретный доклад читают комсомольскому активу и всем членам партии, довольно быстро его содержание становится общеизвестным. Впервые публично было сказано, что начальство не всегда право и может даже совершать кровавые преступления. Молодые люди видят, что правда не всегда на стороне отцов и испытывают острую тягу к самовыражению. В апреле состоялась пятая конференция молодых писателей Ленинграда. В числе участников – Андрей Битов, Сергей Вольф, Владимир Марамзин, Владимир Уфлянд. Выходят общесоюзный и ленинградский альманахи «День поэзии». В московском сборнике напечатано стихотворение Бориса Пастернака «Зимняя ночь». Главное бурление начинается осенью 1956 года: массово появляются неподцензурные стенгазеты и рукописные журналы высших учебных заведений – «Литфронт ЛИТФАКА», «Ересь» и ставшая особенно известной стенгазета «Культура» Ленинградского технологического института, в редколлегию которой входят Евгений Рейн, Анатолий Найман и Дмитрий Бобышев.

Несмотря на то, что никаких явных политических лозунгов в газете нет, «Комсомольская правда» реагирует передовицей «Что же отстаивают товарищи из Технологического института»? Ростки либерализма пробиваются повсеместно, и пребывающая в некоторой растерянности после доклада Хрущева идеологическая машина не успевает вовремя реагировать. В Театр Комедии возвращается Николай Акимов, Большой драматический возглавляет Георгий Товстоногов. В Эрмитаже открывается отдел прежде запрещенных импрессионистов и проходит выставка Пабло Пикассо, чье творчество полностью противоречит канонам соцреализма. Залы Эрмитажа превращаются в дискуссионные площадки, где обсуждают все что угодно: события в Венгрии, Сталина, свободу самовыражения. Открытые диспуты в главном музее страны устраивать было неудобно и опасно – тогда зрители собираются на площади Искусств, чтобы продолжать обсуждение под открытым небом. В результате одного из организаторов обсуждения, студентку Красовскую, задерживают и исключают из Консерватории. Самая обсуждаемая книга – повесть Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», печатавшаяся в «Новом мире» летом. В октябре на филологическом факультете состоялась встреча с писателем, превратившаяся в политический митинг. 7 ноября на Дворцовой площади арестовывают за выкрикивание провокационных лозунгов студента филологического факультета ЛГУ Михаила Красильникова, харизматичного лидера группы молодых поэтов, впоследствии получивших название «филологическая школа». Брожение внутри страны совпадает с забастовками в Польше и антикоммунистическим восстанием в Венгрии. Советские войска входят в Будапешт, начинается операция «Вихрь». С этого момента КГБ впервые со смерти Сталина начинает практиковать аресты инакомыслящих.

В семье Довлатовых, несомненно, обсуждали и выход после долгого перерыва книги Зощенко, и появление на съезде Союза писателей СССР Анны Ахматовой, и альманах «Литературная Москва», где впервые публиковались стихи Цветаевой, и картину Григория Козинцева «Дон Кихот», в которой снимался Николай Черкасов, игравший главные роли в знаковых для сталинской эпохи картинах «Александр Невский» и «Иван Грозный». Отношение к Никите Хрущеву, несмотря на его попытки реформировать страну, у Довлатова всегда было ироническим. Еще в 1950-е годы он пишет дружеский стишок приятелю Андрею Черкасову:

«К коммунизму быстро мчусь

И работаю, учусь,

Как велел на этот счет

Наш отец Эн Эс Хрущев».

Между тем, бурная оттепель пришлась на школьные годы Довлатова, большинство его будущих коллег и товарищей по литературе уже были к этому моменту студентами. Этот полученный целой группой сверстников глоток свободы очень резко маркировал их в дальнейшем. Как выразился приятель Довлатова Валерий Попов, в наши дни написавший довольно недоброжелательную его биографию, Довлатов «бежал в конце двадцатки», что называется, опоздал родиться.

Филфак ЛГУ

Университетская наб., 11

Филологический факультет Ленинградского государственного университета им. А. А. Жданова был в 1950-60-е, несомненно, лучшим учебным заведением для гуманитариев. Именно здесь учились не только те, кто хотел стать профессиональным филологом, но и те, кто мечтал о литературной карьере. Кроме того, филологический факультет всегда был популярным у красавиц и модниц. Сергей поступил на филологический факультет не сразу: окончив школу, он год работал цинкографистом в типографии имени Володарского и учился на университетских подготовительных курсах. В 1959 году он сдал вступительные экзамены и был принят на финское отделение. В аттестате по русскому языку, как и по всем «точным» наукам, у Сергея Донатовича стояла тройка. Поэтому выбор вуза был, вероятно, продиктован практическими соображениями – на языковое отделение человеку с гуманитарными способностями поступить проще. В середине 1970-х в письме сестре Ксении Мечик Довлатов рассуждал: «Призвание может заявить о себе в любую минуту. Небезызвестный тебе Жан-Жак Руссо первую строчку написал в 40 лет, а Пушкин в 14 лет был сложившимся философским поэтом. Сейчас у меня нет никаких сомнений относительно того, чем мне надо заниматься, а в 58 году я поступил на финское отделение, но готов был пойти на албанское, неаполитанское, спартанское и вегетарианское. То есть мне было абсолютно все равно чем заниматься».

Университетская набережная. 1959 год. Открытка из набора «Ленинград». Л. Зиверт

К тому моменту когда Довлатов стал студентом, филфак только начал восстанавливаться после космополитической кампании 1949 года. Атмосфера была в целом довольно либеральной, ректором университета был академик Александр Данилович Александров, математик, человек независимый, не любивший наушничество и партийную демагогию. Деканами филфака в довлатовские времена (1959-1962) служили лингвист Борис Ларин и специалист по древнерусской литературе Игорь Еремин, тоже люди интеллигентные и приличные. «Звездами» среди преподавателей, привлекавшими на свои лекции студентов других факультетов, считались фольклорист с мировым именем Владимир Пропп, специалист по Достоевскому Григорий Бялый, филологи-классики Иосиф Тройский и Яков Боровский. Отдельным аттракционом были выступления роскошного мужчины, красавца и модника, ученика Григория Гуковского Георгия Макогоненко. Наталья Долинина, дочь Гуковского, вспоминала эпизод, случившийся незадолго до начала кампании против космополитов, жертвой которой пал ее отец: «За стеной читал лекцию Г. П. Макогоненко. Вдруг отец посреди разговора остановился и прислушался к голосу лектора. Все замолчали. «Как говорит, а! – гордо сказал отец. – Цицерон!»»

В то время «естественные» факультеты университета еще не переехали в Петергоф, поэтому студенты всех специальностей существовали в общем плавильном котле, вытянувшимся по Менделеевской линии. Филологический и восточный факультеты, как и сегодня, занимали здания бывшего Историко-филологического института, выходившие окнами на Неву и Медный всадник.

К 1959 году самая знаменитая группа литературно одаренных студентов, которую позже назовут «филологической школой ленинградской поэзии», уже оканчивала вуз. Эта компания (Михаил Красильников, Владимир Уфлянд, Лев Лосев и другие) была известна в городе не только и не столько своими стихами, сколько жизнетворчеством. Их веселые абсурдистские выходки наследовали традиции обэриутов, которых они заново открыли в конце 1950-х. Позднее Довлатов приятельствовал с Уфляндом и Лосевым, но в университете его ближайшими друзьями стали студент албанского отделения, начинающий писатель Федор Чирсков, будущий знаменитый филолог Игорь Смирнов, штангист, поэт, а в будущем кинематографист Леонид Мак (он на филфаке не учился, но некоторое время вращался в этой компании, и даже жил у Довлатова). Близкими приятелями Довлатова были бывший летчик и будущий уральский журналист Вячеслав Веселов, а также нынешний главный редактор журнала «Звезда» и душеприказчик Довлатова Андрей Арьев. Лучший друг Довлатова, Валерий Грубин, учился в Ленинградском инженерно-строительном институте, а потом перевелся на филологический факультет.

Довлатов сразу привлек внимание студенческой компании не столько своими филологическими дарованиями, сколько необычайным обаянием, изысканной воспитанностью, дерзостью, демократизмом, ростом и потрясающей внешностью. Выдающийся филолог-германист Константин Азадовский вспоминает: «Мы учились на одном факультете, дружили. Он редко посещал занятия. Учеба его не интересовала, его интересовала жизнь». Довлатов был начитанным, сочинял стихи, но явный литературный талант в нем еще не проявился. Позже он писал: «Помимо литературы я жил интересами спорта, футбола. Нравился барышням из технических вузов. Литература пока не стала моим единственным занятием. Я уважал Евтушенко». Дошедшие до нас армейские стихи Довлатова начала 1960-х действительно напоминают Евтушенко характерной рифмовкой:

«Я умею танцевать танго,

И танцую я его ловко.

Только зря ты все глядишь, Таня,

Ты уж лучше пригласи Левку.

Вы, по-моему, вполне пара,

Он ведь парень боевой с Охты,

Ты, Танюша, пожалей парня,

Он давно уж по тебе сохнет».

Валерий Грубин. Фото из архива А. Арьева

Нервным центром филфака всегда считалась площадка лестницы второго этажа, где в те времена можно было курить, сплетничать и рассматривать поднимающихся по лестнице новичков и старожилов факультета. Сергей Довлатов сразу стал важнейшим актером этого бесконечного представления. Он знакомится с одной из самых ярких девушек факультета, русисткой Асей Пекуровской. Зимой 1959 года начался их роман, продлившийся год с небольшим и закончившийся сначала разрывом, а уже потом браком. Роковая любовь к Асе и к жизни не давала сконцентрироваться на науке. Как ни старались экзаменаторы, желавшие Сергею только добра, поставить ему положительную оценку не удавалось. В 1962 году он был отчислен и ушел в армию. После демобилизации Довлатов в 1966 году восстановился на филфаке, сначала на русском отделении, потом на отделении журналистики, но вскоре окончательно забросил учебу и диплома о высшем образовании так и не получил. К этому времени окончательно определился его главный жизненный интерес – литература. Это ремесло требовало не меньшей усидчивости и сосредоточенности, чем академические штудии, а учиться «ради бумажки» Довлатов не захотел.

Невский проспект

«Стоит ли говорить, что я вас не забыл и постоянно думав о Ленинграде. Хотите, перечислю вывески от «Баррикады» до «Титана»? Хотите, выведу проходными дворами от Разъезжее к Марата?»

С. Довлатов «Марш одиноких»

Определение Гоголя, назвавшего Невский проспект всеобщей коммуникацией Петербурга, и во времена Довлатова остается актуальным. Город спланирован неуклюже: у главного проспекта нет ни конкурентов, ни дублеров. Миновать его, добираясь с одного конца Ленинграда на другой, практически невозможно. Московскому выражению «внутри Садового кольца» в Петербурге соответствует лаконичное «на Невском». На Невском при жизни Довлатова появились четыре станции метро: в 1955-м запустили «красную линию», была открыта «Площадь Восстания», в 1963-м – «синюю», появился «Невский проспект», в 1967-м пустили «зеленую» ветку с «Маяковской» и «Гостиным двором».

Ленинград Довлатова – город, живущий изрядно потрепанным столичным прошлым. Ничего из построенного при большевиках и близко несравнимо с ансамблями Росси, модерном Дома Зингера и Елисеевского магазина. Горделивогорькое сознание минувшего величия особенно заметно именно на Невском. От Адмиралтейства до площади Восстания – всего три советских сооружения: 210-я школа, с напоминающей о блокаде надписью «Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна», Куйбышевский райком партии на углу Фонтанки (Невский пр., 68) и наземный павильон станции «Площадь Восстания».

Невский проспект у Адмиралтейства. 1960-е Фото Г. А. Вакурова

Послевоенный Ленинград был относительно опрятен. Летом – поливальные машины, зимой – снегоуборочные. Стремившиеся в Ленинград со всех концов России колхозники исправно выполняли дворницкую работу. В 1970-е годы пейзаж резко меняется, город все более неухожен и грязен, особенно новостройки. Во времена Довлатова – это Купчино, Гавань, Автово, Новая деревня, Площадь Мужества. Здесь огромные пустыри со свалками, пьяные лежат на тротуарах у дверей магазинов, парадные пропахли мочой. Но Невский по-прежнему холят и лелеют – это лицо города, правительственная трасса, по которой проносятся кортежи хозяев Смольного, Василия Толстикова и Григория Романова. Витрины вымыты, в универмагах и гастрономах регулярно выбрасывают дефицит. Здесь множество кинотеатров, рестораны и кафе. Невский всегда оставался своеобразной социально-топографической зоной свободы. С утра до позднего вечера на Невском толпа, метро закрывается в час ночи. Невский – подиум, променад, клуб, торжище. Здесь, как в Ноевом ковчеге, все представлено и перемешано – хиппи и уголовники, фарцовщики и страстные поклонницы симфонической музыки. Какие бы указания не шли из Смольного, граждане Невского проспекта всегда находят способ их обойти: носят одежду, которую не купить в советском магазине, читают запрещенные книги, слушают западную музыку, предаются свободной любви, верят в Бога, употребляют наркотики и дружат с иностранцами. Для нашего времени все это довольно скудно, но в Ленинграде ничего ярче нет и быть не может.

Школа № 210, Невский пр., 14. 1969 год

Агентство воздушных сообщений. Центральные кассы «Аэрофлота»

Невский пр., 7-9

Одна из первых эспрессо-машин была установлена на галерее второго этажа знаменитого дома Вавельберга, на углу Невского и Гоголя. (Сейчас этой улице вернули историческое название Малая Морская). Кафетерий находился над центральными кассами «Аэрофлота». Это важный перевалочный пункт из Университета на Невский для тех, кто предпочитал пешие прогулки. Как писал поэт Михаил Гурвич (Яснов):

«Все потом припоминали,

где его в тот день видали.

Выходило, как всегда,

В заведении питейном

(угол Невского с Литейным),

наверху, в «Аэрофлоте»,

где вы часто кофе пьете,

в Доме Книги возле Люси,

(с толстой книгою во вкусе

примитивном, как всегда)».

Центральные кассы «Аэрофлота». Дом Вавельберга. 1972 год Из книги «Памятники архитектуры Ленинграда». 1975 год

В середине 1970-х молодые интеллигенты покинули кафетерий, и здесь обосновался наблюдательный пункт фарцовщиков. Потягивая кофе с коньяком, они с высоты второго этажа рассматривали стратегически важный перекресток, по которому из Эрмитажа и гостиницы «Астория» на Невский выдвигались иностранцы.

Фарцовка

Фарцовка в ее классическом виде возникла в середине 1950-х годов. В 1956 году у ленинградских модников и модниц появился новый источник познания и улучшения жизни. У Никиты Хрущева установились замечательные личные отношения с чемпионом Финляндии по прыжкам в высоту, президентом Финляндии Урхо Калева Кекконеном. Было решено, что скромные финские лесорубы, купив копеечную профсоюзную путевку, могут отправиться на сказочный уикенд в Ленинград, с его баснословно дешевыми шампанским, балетом, черной икрой и приветливыми девушками. Запрещенная под страхом уголовного преследования покупка или обмен иностранных вещей – фарцовка – становится основным промыслом «флибустьеров Невского проспекта». Город обогащается не продающимися в советских магазинах плащами «болонья», нейлоновыми рубашками, безразмерными носками. Знание иностранных языков в оттепельном Ленинграде – огромное преимущество. В одном из писем актрисе ленинградского ТЮЗа Тамаре Уржумовой Довлатов рассказывал, что перед армией на третьем курсе он успел поработать переводчиком в молодежной гостинице «Дружба» на Чапыгина, 4.

За работой фарцовщиков можно было наблюдать около гостиниц, у Эрмитажа и крейсера «Аврора», во всех местах, входивших в программу экскурсий «Интуриста». Наиболее продвинутые уже в 1950-е обзавелись мотоциклами и отправлялись на Приморское шоссе, где «бомбили» финнов во время «санитарных стоянок». Часто в доле были водители туристических автобусов, которые за небольшое вознаграждение открывали двери автобуса своим постоянным клиентам. Фарцовщик шел по проходу с мешком, куда «турмалаи», «лесорубы» – так называли финнов в Ленинграде – сбрасывали свой товар. С ними тут же рассчитывались русскими деньгами или водкой. Фарцовщики собирались поначалу на Невском около «жердочки», медного поручня, ограждавшего стеклянную витрину Елисеевского магазина. Оттуда на своих рычащих «Явах» и «Уралах» они отправлялись на промысел. С начала 1970-х годов фарцовка на Карельском перешейке становится небезопасной. Там начинают действовать местные – «зеленогорские».

Элитой фарцовщиков считались «валютчики». Это был другой доход, несоизмеримый с фарцовкой, но и другая степень риска: за валютные операции в крупном размере могли и расстрелять. Рассказывает фарцовщик Сергей Медведев: «Истинный подпольный мир мало кто видел, органы в том числе. Вернее, не понимали его масштабов. Настоящие валютчики собирались в ресторанчике «Чайка» на канале Грибоедова, 14, неподалеку от Невского проспекта. Но не для сделок – дураков не было, а чтобы переговорить. Бешеное было местечко. Деньги наживали сумасшедшие. Например, пароходная схема: мы давали первому помощнику судна «Мазовша» 10 000 долларов. Он привозил джинсы по 12 долларов, а брал их там по 6. Нам джинсы обходились в 25 рублей, а раскидывали мы их уже по 130-150. За неделю 2040 долларов наживы. Это как сегодня миллионов десять долларов. А тратить некуда ‹…› играли на катранах (в подпольных казино) до одурения. Дурдом (фарцовщик Фридман) как-то жену проиграл, а еще приличный мальчик, в музыкальной школе учился. ‹…› А город был еще маленький, как коммунальная квартира. Сережа Довлатов показывался среди нас, но особо не промышлял, больше на халяву пил с нами, у него денег никогда не было. Рано женился, все задумчивый бродил. С Бродским на скамеечке как-то бухали. ‹…› Помню, Бродский по какой-то Марго все безответно страдал, но мы его не поддержали».

Фарцовщиков стали называть «центровыми». Они вели в Ленинграде абсолютно несоветский образ жизни: до обеда работали, потом обедали за «шведскими» столами гостиниц «Москва», «Европейская», «Ленинград». С 16.00 часов начиналось «второе время», фарцовщики «утюжили» иностранцев, прогуливающихся вечером по центру Ленинграда. В рестораны уходили в 7-8 и оставались там до полуночи. Так проходила жизнь с четверга по воскресенье. В остальное время сбывали товар. Начиная с 1960-х годов все «центровые» на Невском играли в «шмен» (выигрыш зависел от номера купюры). Это был опознавательный знак принадлежности к касте. Возле входа в кафе «Север» и ресторан «Нева» в дневное время прохожий легко мог заметить странных, уверенных в себе персонажей, которые внимательно всматривались в советские червонцы.

Социальный состав фарцовщиков был разнообразным. В основном это были ребята, учившиеся или закончившие технические вузы, бойкие, знавшие азы английского и финского языков. Они старались жить в СССР, как на воображаемом ими Западе. Ездили в Прибалтику и Дагомыс, играли в теннис, обзаводились японскими магнитофонами. С Довлатовым и его кругом их роднило глубокое отвращение к советской власти. К кругу знакомых Довлатова и Пекуровской начала 1960-х принадлежал связанный с криминальным миром Анатолий Гейхман, учившийся одновременно с ними на филфаке. Он писал стихи под псевдонимом Неклюдов. По легенде, имевший две судимости Гейхман уже в девятнадцать лет купил своим родителям дачу в Комарове и жил в трехкомнатной квартире на проспекте Майорова (ныне – Вознесенском).

Сам Довлатов был беден и покупать заграничные вещи не мог. В «Чемодане» его лирический герой признается:

«Я и сейчас одет неважно, а раньше одевался еще хуже. В Союзе я был одет настолько плохо, что меня даже корили за это. Вспоминаю, как директор Пушкинского заповедника говорил мне: «Своими брюками, товарищ Довлатов, вы нарушаете праздничную атмосферу здешних мест»».

Из рассказа «Креповые финские носки» мы знаем, что Довлатов хорошо представлял себе практику фарцовки.

«Однажды я бродил по городу в поисках шести рублей. Мне необходимо было выкупить зимнее пальто из ломбарда. И я повстречал Фреда Колесникова. Фред курил, облокотясь на латунный поручень Елисеевского магазина. Я знал, что он фарцовщик. Когда-то нас познакомила Ася. Это был высокий парень лет двадцати трех с нездоровым оттенком кожи. Разговаривая, он нервно приглаживал волосы. Я, не раздумывая, подошел: «Нельзя ли попросить у вас до завтра шесть рублей?» Занимая деньги, я всегда сохранял немного развязный тон, чтобы людям проще было мне отказать. Элементарно, – сказал Фред, доставая небольшой квадратный бумажник. Ыне стало жаль, что я не попросил больше».

Читатель помнит, что встреча с Фредом обернулась покупкой 720 пар финских носков за 432 рубля. «После этого было многое. Операция с плащами «болонья». Перепродажа шести немецких стереоустановок. Драка в гостинице «Космос» из-за ящика американских сигарет. Бегство от милицейского наряда с грузом японского фотооборудования. И многое другое».

Магазин «Берёзка»

Невский пр., 7-9

Основанный в 1964 году, первый в послевоенном Ленинграде магазин, торговавший на наличную иностранную валюту. Обладание конвертируемой валютой каралось в СССР как уголовное преступление. Поэтому покупать товары в этом магазине могли только иностранцы. Продавался советский дефицит (икра, хорошие конфеты, ювелирные украшения, книги из серии «Библиотека поэта») и набор импорта, напоминающий ассортимент сегодняшнего Duty Free (алкоголь, сигареты, трикотаж, парфюмерия). Советского человека, пытавшегося проникнуть в магазин, ожидали неприятности, поэтому обладатель валюты договаривался со знакомым иностранцем, а потом расплачивался с ним за покупки рублями по цене выше официального курса. Такими посредниками становились чаще всего студенты из Африки или стран Ближнего Востока, обучавшиеся в ленинградских вузах.

«Лавка художника»

Невский пр., 8

Здесь продавались авторские изделия ленинградских живописцев. В городе сосуществовали Академия художеств, Мухинское и Серовское училища, художественные факультеты в Театральном и Педагогическом институтах, поэтому конкуренция на арт-рынке была высокой. Спрос подстегивался тем, что продукция в других магазинах была массовой, тиражной, а в «Лавке художника» все предметы – уникальны. Здесь всегда толпились те, кто хотел сделать необычный подарок на день рождения или купить своей даме оригинальное украшение. Курительная трубка ручной работы стоила 5 рублей, эстамп Исаака Каплана – 30, примерно столько же – серебряный браслет. Масло в духе «Бубнового валета» уходило за 100. Мэтры соцреализма не продавались, зато были неплохие работы представителей «левого крыла» тогдашнего Союза художников.

Ателье мод («Смерть мужьям»)

Невский пр., 12

Самое элитарное в Ленинграде ателье открылось в 1934 году, когда «жить стало лучше, жить стало веселее». «Ленинградская правда» писала: «В этом магазине от всех граждан будут свободно приниматься индивидуальные заказы на верхнее платье, костюмы, пижамы, халаты, белье, блузы. Все изделия будут изготавливаться из высококачественных материалов».

Ателье мод на Невском. 1963 год

После войны ателье специализировалось на изготовлении женского трикотажа. В городе было известно как «Смерть мужьям»: цена заказа – средняя зарплата рядового инженера. Ателье было символом роскоши, цены кусались, и, тем не менее, к приемщице стояла многодневная очередь с записью. Основной контингент – торговые работники, жены профессуры, генералитета, директорского корпуса. Преимущество имели постоянные клиентки или дамы со связями. Услугами портних ателье пользовались даже московские дивы Клавдия Шульженко, Любовь Орлова, Фаина Раневская, Алла Тарасова. Заказывать можно было не более двух вещей за раз, шили из финского трикотажа, модели – из французских журналов. Продукция ателье разительно отличалась от советского ширпотреба.

Рюмочная при гастрономе «Ленмясорыбторг»

Невский пр., 18

«Культурно выпить» на Невском можно было в нескольких местах. Быстрее всего – в так называемых розливах, которые чаще носили вывеску «Советское шампанское», или в рюмочных. Это были полуподвальные помещения со стойкой, столики, как правило, заменялись своеобразными полочками-столешницами, шедшими вдоль стен. Ассортимент: коньяк, шампанское, марочные вина, водка, конфеты, пирожные, бутерброды с черной и красной икрой, килькой, скромный лимон. Посетители – ленинградский средний класс: чем ближе к Адмиралтейству, тем больше нарядных морских офицеров с прелестными спутницами, преподаватели университета после работы, чиновники и инженеры, возвращающиеся домой по Невскому. Пьяных практически нет, ровный гул голосов. Здесь много экспериментировали с домодельными коктейлями: «Северным сиянием» называлась рискованная смесь шампанского и водки, «Бурым медведем» – коньяк с шампанским. В распивочной, как правило, не задерживались. Это было заведение, что называется, на ход ноги.

В конце 1960-х в этой рюмочной приключилась характерная история: после работы сюда решили заглянуть филолог Александр Панченко и философ Валерий Грубин. В то время органы госбезопасности подозревали Панченко в связях с социал-христианским союзом освобождения народа, подпольной антикоммунистической организацией, и приставили к нему «топтуна», который должен был следовать за Панченко повсюду. Когда его подопечный отправился за очередной порцией портвейна, шпион похитил портфель ученого. Вспоминает приятель Довлатова и Грубина Михаил Рогинский: «Грубин догнал грабителя и в изысканных выражениях стал убеждать его вернуть имущество владельцу: «Не будете ли вы любезны возвратить портфель, который, как я имею все основания предполагать, принадлежит моему другу, доктору филологических наук Александру Панченко, который в данный момент занят приобретением портвейна». Подоспевший Панченко послушал несколько секунд эту тираду, а потом подошел и со всего размаху дал похитителю в зубы». Все трое были доставлены в отделение милиции, скандал удалось замять.

«Котлетная»

Невский пр., 15/59

Советский аналог «Макдональдса». Ели здесь стоя за круглыми столиками со столешницами из искусственного мрамора. Огромные черного цвета круглые котлеты с пылу с жару, горчица бесплатно, бочковой кофе с молоком. Посещалась для быстрого перекуса разнообразной публикой – студентами расположенного неподалеку Ленинградского электротехнического института связи им. профессора Бонч-Бруевича (в просторечии – «Бонча»), таксистами, ворами-карманниками и пытавшимися их словить оперативниками.

Пирожковая № 1 «Минутка»

Невский пр., 20

Здесь продавались вкуснейшие в СССР пирожки по 6-11 коп. с разными начинками (с мясом, рыбой, черникой, морковкой, рисом и яйцами), выпечные и жареные, а также – яйцо в тесте, бульон в стакане, чай, кофе. Жанр пирожковой (как и пышечной) – специфически ленинградский. Пирожковые были на углу Садовой и Дзержинского (ныне – Гороховой), в Коломне, на площади Тургенева, на Лиговке, недалеко от Московского вокзала, на Садовой, напротив «Пассажа», на Загородном проспекте, но «Минутка» – была главной пирожковой города.

Ленинградский дом моделей одежды

Невский пр., 21

В 1944 году в бывшем здании торговой фирмы Ф. М. Мертенса открылся «Ленинградский дом моделей одежды» – своеобразное КБ по конструированию коллекций для советской швейной промышленности. Лучшие в городе модельеры, искусствоведы, конструкторы, швеи, вышивальщицы. Роскошная библиотека с подшивками западных модных журналов, книги по истории костюма на основных европейских языках. Здесь, вообще говоря, не шили, но было небольшое экспериментальное производство. Образцы расходились между сотрудниками Дома моделей и избранными, среди которых была, например, Эдита Пьеха. Витрины Дома моделей представляли собой актуальный журнал, глядя на который городские модницы следили за тенденциями мирового «от кутюр». Манекенщицами здесь служили невероятные красавицы. Когда дамы, работавшие в Доме моделей, выходили в 6 часов вечера на Невский, это было шоу для посвященных: столько стильных женщин в одном месте в Ленинграде больше нигде нельзя было увидеть. Много шума в своей компании наделал Валерий Попов, пригласивший нескольких девушек из Дома моделей в ресторан гостиницы «Европейская» на банкет по поводу выхода его рассказа.

Ленинградский дом моделей одежды

Кафе-мороженое («Лягушатник»)

Невский пр., 22

В конце 1830-х годов швейцарец Доминик Риц-а-Порта решил открыть в России первое кафе. Заведений подобного рода в империи прежде не существовало, поэтому для открытия кафе в доме лютеранской церкви Петра и Павла на Невском проспекте потребовался специальный закон, подписанный Николаем I. До революции «Доминик» славился шахматными и шашечными турнирами, водочкой под кулебяку. Перед Второй мировой войной здесь открыли мороженицу, меблированную экспериментальной ленинградской мебельной фабрикой «Интурист» в «большом» стиле. Зеленые плюшевые диваны, по цвету ассоциирующиеся с кожей земноводных, дали ему народное название «Лягушатник». Кафе открывалось в двенадцать часов. В «Лягушатнике» было удобно сидеть и читать, в этом кафе всегда было чисто и светло, а потому туда ходили даже люди, на дух не переносящие мороженое. Посетители – студенты, дамы, интеллигентные семьи с детьми.

«Лягушатник». 1980-е

Ресторан «Кавказский»

Невский пр., 25

Это было пристойное и дорогое двухэтажное заведение со строгим фейс-контролем. Знатные иностранцы, расторговавшиеся гости с Кавказа, воры в законе, банкеты новоиспеченных докторантов, юбилеи значительных лиц. Хороший выбор грузинских вин, полный ассортимент кавказской кухни, знаменитый шашлык по-карски, подававшийся с живым огнем. Раз в неделю по субботам ресторан открывался в 7 утра для любителей хаша. Армянская густая похлебка из телячьих ног и рубца, принимавшаяся внутрь под водочку и снимавшая похмельный синдром, готовилась в этот день специально.

Пивной зал

Набережная канала Грибоедова, 20

Место привлекательное, модное, но скорее транзитное – без постоянного ядра посетителей. Завсегдатаи переименовали заведение в «Очки» из-за соседства с оптикой. Да и в самом баре что-то напоминало очки – двери на пружинах, огромные окна. В начале 1960-х пивной зал полюбила богемная публика – литераторы, студенты и преподаватели филфака и истфака. Сам Довлатов не проводил в подобных заведениях много времени – заглядывал на кружку пива, подхватывал свежую историю и отправлялся дальше по Невскому проспекту.

Здесь нередко можно было встретить будущих критиков Леонида Емельянова и Андрея Арьева, филолога Александра Панченко. Часто в зале можно было застать писателя Сергея Вольфа, любителя рыбалки, повсюду носившего свои удочки, мастера короткого устного рассказа и постоянного персонажа довлатовских историй.

«Наиболее популярный человек той эпохи – Сергей Вольф. Вас познакомили в ресторане. Вольф напоминал американского безработного с плаката. Джинсы, свитер, мятый клетчатый пиджак.

Он пил водку. Я пригласил его в фойе и невнятно объяснился без свидетелей. Я хотел, чтобы Вольф прочитал мои рассказы.

Вольф был нетерпелив. Я лишь позднее сообразил – водка нагревается.

– Любимые писатели? – коротко спросил Вольф.

Я назвал Хемингуэя, Белля, русских классиков.••

– Жаль, – произнес он задумчиво, – жаль… Очень жаль…

Попрощался и ушел. Я был несколько озадачен. Женя Рейн потом объяснил мне:

– Назвали бы Вольфа. Он бы вас угостил. Настоящие писатели интересуются только собой…»

С. Довлатов «Ремесло»

Вольф считался учеником Юрия Олеши, чей стиль 1960-х восхищал начинающего писателя Довлатова. Ася Пекуровская вспоминала: «Юрий Карлович Олеша, в то время мною не почитаемый, нашел в Сереже бескорыстного и бесстрашного адвоката. «Ты мне скажи, могла бы ты написать: «Веселый вальс улетал с ветром – пропадал и не возвращался…» Или: «Женщина уронила толстую кошку. Кошка шлепнулась, как сырое тесто»».

Сергей Вольф жил на Большой Подьяческой, 8, и Довлатов нередко бывал у него в гостях.

Дом книги

Невский пр., 28

Время жизни Сергея Довлатова в Ленинграде совпадает с невиданным книжным бумом. Книги в дефиците, модную новинку в библиотеке взять невозможно – огромные очереди. Свободно бестселлеры покупают только члены Союза писателей в специальном месте – «Книжной лавке писателей» на Невском проспекте. Поэтому обход книжных магазинов, включая дешевые и разнообразные букинистические, – почти обязательное занятие интеллигентного человека. Главным ленинградским книжным магазином в послевоенное время был Дом книги, здесь всегда было не протолкнуться. Неформальные отношения с продавщицами считались огромной удачей – они могли отложить дефицитную книгу или предупредить о ее появлении. Особенной популярностью пользовалась работавшая в отделе поэзии на втором этаже Люся Левина, упомянутая даже в знаменитом газетном фельетоне, предшествовавшем посадке Иосифа Бродского. Среди тогдашних книжных новинок – первые после 1930-х годов сборники Исаака Бабеля, Андрея Платонова, Ильфа и Петрова, Всеволода Багрицкого. Для Довлатова не меньшее значение имела выходившая тогда в блестящих переводах зарубежная, особенно американская проза. Бродский объяснял любовь своих сверстников к Америке: «Дело в том, что Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо. Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь – великую и грустную честь – к этому поколению принадлежать. Нигде идея эта не была выражена более полно и внятно, чем в литературе американской, начиная с Мелвилла и Уитмена и кончая Фолкнером и Фростом».

Здание Дома книги. Открытка из набора «Ленинград». 1963 год

Лучшим переводчиком своего времени Довлатов считал Риту Райт-Ковалеву, которая перевела «Над пропастью во ржи» Селинджера (1965), «Город» и «Особняк» Фолкнера (1965), «Колыбель для кошки» Курта Воннегута (1970). В эти же годы впервые на русском изданы еще семь сборников Фолкнера, «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда, «Хладнокровное убийство» Трумэна Капоте, собрание сочинений Эрнеста Хемингуэя в двух томах, рассказы Шервуда Андерсона, «Глазами клоуна» и «Биллиард в половине десятого» Генриха Белля.

Из «Соло на ундервуде»:

«Когда – то я был секретарем Веры Пановой. Однажды Вера Фёдоровна спросила:

– У кого, по-вашему, самый лучший русский язык? Наверно, я должен был ответить – у вас. Но я сказал:

– У Риты Ковалёвой.

– Что за Ковалёва?

– Райт.

– Переводчица Фолкнера, что ли?

– Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.

– Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?

– Без всякого сомнения. Панова задумалась и говорит:

– Как это страшно!..»

Около Дома книги. 1960-е Из архива Дома книги

На шестом этаже Дома книги находилось ленинградское отделение издательства «Советский писатель», где работала тетя Довлатова, Маргарита Степановна, и где регулярно собиралось молодежное литературное объединение, которое Сергей посещал.

Лито

«Воскобойнинов:

– Разве не все мы – из литобъединения Бакинского?

– Мы, например, из гоголевской «Шинели»».

С. Довлатов «Соло на ундервуде»

Сталин внимательно следил за советской литературой: писатель считался важным, почти номенклатурным работником, «инженером человеческих душ». Допускать в литературу людей идейно порочных, морально неустойчивых, было преступлением. Между понятием «писатель» и званием члена Союза писателей стоял знак равенства. Тот, кто печатался, становился членом Союза, и только член Союза мог печататься. Получался абсурд, полное отсутствие социальных лифтов. Прежде чем вступить в КПСС, нужно было побыть кандидатом в члены партии. То же и с Союзом писателей: вначале нужно пройти выучку на специальном курсе для молодых писателей, они назывались ЛИТО – литературные объединения. Руководитель ЛИТО рекомендовал произведения лучших своих питомцев к печати, участники ЛИТО приглашались на разного рода молодежные конференции, печатались в альманахе «Молодой Ленинград», подавали заявление в Союз писателей с рекомендацией двух его членов, и только после этого секретариат Союза писателей решал, принимать ли их. С началом оттепели многие начали грезить о литературной карьере.

Можно сказать, что в 1950-60-е годы три самые модные профессии – это поэт, физик или геолог. Так сложилось, что в Ленинграде 1950-х ЛИТО руководили не замшелые советские классики. Это был приработок скорее для не слишком лояльных литераторов, мало печатавшихся и получавших небольшие гонорары. Первые объединения пишущей молодежи возникали при технических вузах, где идеологический контроль был менее суровым. Например, геология никак не была связана с идеологией. «Очень прошу тебя, иди в геологию ‹…› Врать придется меньше. Гранит состоит из кварца, полевого шпата и слюды при всех режимах», – наставлял отец будущую приятельницу Довлатова Людмилу Штерн. Кроме того, работа геолога давала возможность жить большую часть года вдали от начальства, в труднодоступных романтических местах, куда так просто не попадешь. Еще осенью 1953 года начало работать объединение при Горном институте под руководством поэта и переводчика Глеба Семенова. К солдатам глеб-семеновского полка причисляли себя поэты Леонид Агеев, Глеб Горбовский, Владимир Британишский, Александр Городницкий, Елена Кумпан, Яков Виньковецкий, Лидия Гладкая. В 1955 году «горняки» выпускают свой первый поэтический сборник, а уже в 1957 году Глеба Семенова с треском выгоняют из руководства ЛИТО, а второй сборник сжигают во дворе Горного института. Одним из поводов стали стихи Лидии Гладкой, посвященные венгерским событиям:

«Там алая кровь заливает асфальт,

Там русское «стой» – как немецкое «хальт»,

«Каховку» поют на другом языке.

И наш умирает на нашем штыке».

Вскоре Семенов создает новое молодежное объединение в Доме культуры Первой пятилетки, где к основному ядру писателей-геологов примыкают Александр Кушнер, Яков Гордин, Нонна Слепакова, Виктор Соснора.

Важным было ЛИТО филологического факультета. Сотоварищами по нему были так называемые поэты «филологической школы»: Леонид Виноградов, Сергей Кулле, Михаил Красильников, Лев Лившиц (позднее взявший псевдоним Лосев) и Владимир Уфлянд. Если «горняки» ориентировались на традиционную поэтику, то «универсанты» были в большей степени последователями Велимира Хлебникова и обэриутов. На заседания ЛИТО приходили Анатолий Найман и Иосиф Бродский. Это скорее была площадка для взаимного прослушивания, нежели творческая группа, объединенная старшим гуру. Руководил ЛИТО осторожнейший автор учебника для десятого класса по русской литературе Евгений Наумов.

Огромную роль в литературном движении сыграл третий муж Веры Пановой Давид Дар. Он организовал литературное объединение «Голос юности» при ДК Трудовых резервов на улице Софьи Перовской, 3 (ныне – Малая Конюшенная). Бродский говорил о нем: «Я его считаю прозаиком не прочитанным ‹…›. Для ленинградцев его писательское дарование заслонялось гениальностью его личности». Дар не был в почете у советской власти и поэтому при всем желании не мог пристроить произведения своих учеников в печать. Более того, он считал, что печататься и не надо. Его занятия посещали Виктор Соснора, Александр Кушнер, Валерий Холоденко, Владимир Марамзин, Игорь Ефимов, Борис Бахтин, Дмитрий Бобышев, Федор Чирсков, Олег Охапкин, Константин Кузьминский, Илья Люксембург, Сергей Довлатов, Юрий Мамлеев, Глеб Горбовский и многие другие.

Наиболее перспективным для тех, кто хотел выйти к читателю, было литературное объединение при ленинградском отделении издательства «Советский писатель», возникшее осенью 1955 года. Это главное ЛИТО в жизни Сергея Довлатова. Занятия группы, назвавшей себя «Молодой Ленинград», проходили в маленькой комнатке на третьем этаже Дома книги, но часто продолжались в Доме писателей (ул. Шпалерная, 18), и дома у Мары Довлатовой на улице Рубинштейна.

Здесь занимались Виктор Конецкий, Александр Володин, Валентин Пикуль, Эдуард Шим, Андрей Битов. Организатором была Маргарита Довлатова, старший редактор издательства «Советский писатель».

Поначалу руководили ЛИТО интеллигентнейший Леонид Рахманов, автор исторического бестселлера об Александре Невском «Кто с мечом войдет», и некогда принадлежавший к «Серапионовым братьям» Михаил Слонимский, человек осторожный, компромиссный, но с несомненной литературной выучкой. У участников этого литературного объединения было больше надежд на публикацию, так как их старшие товарищи готовы были за них бороться. Довлатов пишет: «Ни моя тетка, ни Леонид Рахманов не были влиятельными людьми, так что, пробивая в печать труды своих воспитанников, они обращались за помощью и содействием к Вере Пановой или Юрию Герману».

В 1960 году вышел первый альманах «Молодой Ленинград», который в дальнейшем будет выпускаться ежегодно. На его страницах дебютировало большинство ленинградских шестидесятников.

Рахманова и Слонимского сменил Геннадий Гор, разносторонне образованный, близкий в 1930-е годы к обэриутам писатель. Но наибольшее значение для Довлатова имел Израиль Меттер. Печатали его мало, но в литературных кругах ценили за смелость и вкус. Широко известен он стал благодаря сценарию фильма «Ко мне, Мухтар!». Сомневавшийся в своих писательских возможностях Довлатов получил он Меггера важное наставление: «Он сказал мне то, чего я не слышал даже от любимой тетки, а именно: что я с некоторым правом взялся за перо, что у меня есть данные, что из меня может выработаться профессиональный литератор, что жизненные неурядицы, связанные с этим занятием, не имеют абсолютно никакого значения и что литература – лучшее дело, которому может и должен посвятить себя всякий нормальный человек».

Меттера сменил Виктор Бакинский, который воспринимался Довлатовым скорее не как учитель, а как приятель.

Следующей ступенью инициации были семинары молодых писателей Северо-Запада, для тех, кто уже стоял на пороге вступления в Союз. Они проходили при Ленинградском доме советских писателей имени Владимира Маяковского и их участниками стали практически все перечисленные выше представители литературного процесса 1960-х годов. Фактически семинарами руководила Вера Панова, трижды лауреат Сталинской премии, живой классик советской литературы и при этом настоящий писатель. Участница объединения при издательстве «Советский писатель» Ричи Достян вспоминала: «В конце сороковых годов в Ленинграде было множество групп пишущей молодежи. Позже они будут называться объединениями. Была такая группа при газете «Смена», многолюдная и пестрая. Возможно, поэтому в ней задерживались ненадолго. ‹…› Мы кочевали из группы в группу, проникали на закрытые просмотры в Дом кино, на диспуты в университет и на всевозможные обсуждения в Союзе писателей. Здесь-то многие из нас впервые и увидели Веру Панову и сразу ощутили ее бархатную беспощадность».

Вера Панова особенно выделила из довлатовского поколения и назвала гением Рида Грачева, судьба которого в дальнейшем сложилась трагически.

Благодаря системе ЛИТО, существовавшей в Ленинграде в эту эпоху, все сколько-нибудь яркие литераторы, родившиеся в 1930-х – начале 1940-х годов перезнакомились, вступили в сложные соревновательно-дружеские отношения и, как выяснилось впоследствии, стали героями прозы Сергея Довлатова.

Дом Адамини

Марсово поле, 7

«Явились к Пановой в гости на день рождения крупные чиновники Союза писателей. Начальство. Панова, обращаясь к муху, сказала:

– Мне кажется, у нас душно.

– Обыкновенный советский воздух, дорогая!»

С. Довлатов «Соло на ундервуде»

Дом Адамини – ампирное здание, построенное архитектором Антонио Адамини, огромная трехэтажная трапеция его выходит на Марсово поле, Мойку и Аптекарский переулок. Во время войны дом пострадал от немецких бомб, был восстановлен, и с 1946 года квартиры в нем предоставлялись известным деятелям культуры и науки. Здесь жили ведущие писатели Ленинграда: Юрий Герман, Вера Панова, Леонид Рахманов, чья дочь стала впоследствии женой историка и летописца литературного поколения шестидесятников Якова Гордина. По соседству жила семья лауреата Сталинской премии Бориса Чирскова. Вход в их парадную находился со стороны Мойки, из-под арки нужно было свернуть направо. В том же подъезде, что и Чирсковы, имел квартиру Борис Соломонович Мейлах, специалист по взглядам классиков марксизма на русскую литературу. С ним жили его дети, Мирра и Михаил, – в будущем известный филолог и узник политлагерей. Их соседями была семья писательницы Нины Катерли.

В этом доме Сергей Довлатов бывал часто и был знаком со всеми вышеперечисленными персонажами, связанными с литературой. Юрия Германа и его сына, будущего знаменитого кинорежиссера, Довлатов знал с детства, поскольку его тетка Маргарита Степановна была редактором Германа-старшего. Алексей Герман со времен Театрального института особенно был дружен с кузеном Сергея, Борисом Довлатовым, работавшим на «Ленфильме». Германа и Бориса Довлатова даже принимали за братьев. Режиссер вспоминал: «Мы как-то снимали в Прибалтике и поехали с Борей за хворостом. В окне мясного склада сидела толстая литовка, которая выбросила Боре записку, мол, приходите на свидание, только без своего противного старшего брата. У нас были одинаковые рубашки, и она решила, что мы братья, – противный, конечно, я. Мы поехали на свидание на велосипедах, я должен был стоять и ждать, когда Боря добьется победы».

Довлатовы уже после появления дочери Кати гостили одно лето на даче Германов, и позднее у режиссера родилась идея взять Сергея и Бориса на главные роли в фильме «Хрусталев, машину!». Этому плану не суждено было осуществиться, зато уже в наши дни сын режиссера Алексей Герман-младший решил отдать дань этой многолетней дружбе домами и работает над мелодрамой о жизни Сергея Довлатова.

Дом Адамини. 1968 год

В 1960-е годы Довлатов был частым гостем в доме Чирсковых. Федора Чирскова из компании сверстников выделяло социальное положение – просторная «барская» квартира, именное кресло, закрепленное в Доме кино за его отцом, сценаристом «Валерия Чкалова», «Великого перелома» и «Хождения по мукам». Чирсков был однокурсником Довлатова по филфаку, подающим надежды писателем и незадачливым соперником Сергея за внимание Аси Пекуровской. В его квартире состоялась знаменитая дуэль Чирскова и Довлатова, из которой Чирсков вышел победителем. Несмотря на это, а может быть, именно поэтому, Ася бывала у Чирсковых каждую среду и играла в бридж с хозяином дома и с будущим чемпионом мира по шахматам Борисом Спасским. Довлатов терпеть не мог карточные игры, поэтому обычно приходил под конец вечера и с удовольствием пил чай с пирогами, которые пекла мама Чирскова. С молодых лет Федора Чирскова преследовала душевная болезнь. В его автобиографическом романе, «Маленький городок на окраине вселенной», опубликованном посмертно, изображен «тройственный союз», дружба-любовь трех молодых людей, в которых без труда угадываются сам автор, Сергей Довлатов и Ася Пекуровская. Довлатов, читавший опубликованный в 1985 году отрывок из романа, признавал, что его портрет вышел похожим: «Что касается Феди, то я прочитал в альманахе «Круг» его рассказ, в одном из персонажей которого, пошляке и большом засранце, с удовлетворением узнал себя».

Федор Чирсков Фото Б. Смелова

Параллельная линия повествования «Маленького городка» – постепенно настигающее главного героя безумие, видения космических «цветов зла», которые вытесняют на периферию сознания все любовные перипетии. В 1970-х Чирсков работал научным сотрудником музея Ф. М. Достоевского в Кузнечном переулке 5/2, и его приятельство с Довлатовым продолжалось вплоть до эмиграции последнего.

Наконец, с 1967 года началось близкое знакомство Довлатова с Верой Пановой. Ее сын Борис Бахтин, китаист, автор сценария фильма по роману Пановой «Спутники» и текста песни «На всю оставшуюся жизнь» на музыку Вениамина Баснера, был лидером литературной группы «Горожане», куда уже на ее излете он пригласил Сергея Довлатова. После того как Панову поразил инсульт, Довлатову предложили стать ее литературным секретарем. Он читал Вере Федоровне книги – Алексея Толстого, Томаса Манна, Михаила Булгакова, Чарльза Диккенса, за работу получал примерно сто рублей в месяц. Чаще всего Довлатов ездил к ней в комаровский Дом творчества писателей, но иногда бывал и в городской квартире. Сергей Донатович нелицеприятно отзывался о многих современниках, но про Панову не сказал ни одного дурного слова.

Рестораны «Крыша» и «Восточный»

Михайловская ул., 1

«Круг Тасиных знакомых составляли адвокаты, врачи, журналисты, художники, люди искусства. Это были спокойные, невозмутимые люди, обладавшие, как мне представлялось, значительным достатком. Они часто платили за меня в ресторане. Брали на мою долю театральные контрамарки. Предоставляли мне место в автомобиле, если компания отправлялась на юг».

С. Довлатов «Филиал»

В сталинское время обычный человек в ресторан не ходил. Там сидели челюскинцы, генералы, народные артисты и дипломаты. Официальный образ ресторана – злачное место, где собирается преступный элемент, а иностранцы вербуют шпионов. В середине 1950-х модная городская молодежь преодолела робость и вошла в крутящуюся дверь, за которой наблюдал строгий швейцар. Это было сродни поездке за границу. Накрахмаленные скатерти, искусная сервировка, любезные официанты, блюда, которые прежде можно было увидеть только в книге о вкусной и здоровой пище, а также вполне приемлемые регулируемые государством цены. Стипендия была 30 рублей, посещение ресторана с девушкой без особых роскошеств укладывалось в три. Порция зернистой черной икры – 1 р. 70 к., паюсной – 90 коп., куриный жюльен – 60 коп. Самое дорогое горячее блюдо, цыпленок табака, – 2 р. 75 к. Средний счет для компании из трех человек – 6 рублей.

Самые важные рестораны времен молодого Довлатова были расположены в главной в городе интуристовской гостинице – «Европейской». На первом этаже – ресторан «Восточный», в котором, казалось, ничего не изменилось с момента постройки в 1905 году: огромный витраж с Аполлоном, летящим на тройке по розовым облакам, концертная эстрада, отделенные барьерами от главного зала кабинеты. С 1908 года на мансарде гостиницы существовал ресторан «Крыша» с замечательным видом на площадь Искусств. В «Восточном» каждый вечер можно было увидеть одни и те же лица. Молодые художники Михаил Беломлинский (позже – главный художник детского журнала «Костер» и иллюстратор первого издания «Хоббита» Толкиена на русском языке) и Георгий (Гага) Ковенчук, с красавицами-женами Викой и Жанной, ленфильмовские режиссеры Венгеров и Минакер, фарцовщики Стальной, Железный, Хряпа, адвокаты, физики и молодая ленинградская литература: Валерий Попов, Андрей Битов, Глеб Горбовский, Владимир Марамзин, Сергей Вольф, Владимир Уфлянд, чуть позже – Иосиф Бродский. Типично высказывание Евгения Рейна о жизни в 1950-е: «Любил кабаки, любил выпить и закусить, причем вкусно, рано оценил всякие осетрины, салфеточную икру. Это когда салфетку смачивают в рассоле, заворачивают в нее свежую икру и стягивают, такая моментально просоленная икра – самая вкусная».

У входа в гостиницу «Европейская», 1975 год

Когда в Ленинград приезжали уже ставшие знаменитыми москвичи Евтушенко, Ахмадуллина, Аксенов, они сразу шли в «Восточный», зная, что встретят там коллег по цеху, да и вообще модных красивых молодых людей.

Довлатов появился в «Европейской», скорее всего, в 1960-м году, когда у него начался роман с Асей Пекуровской, которая нередко бывала с друзьями в гостиничных ресторанах. Хотя по сравнению с нынешними временами посещение ресторана действительно не было слишком обременительным для кошелька, но для Довлатова, у которого не было никакого постоянного источника дохода, оплата счета за себя и Асю представляла известную сложность. Приходилось или одалживать деньги, или испытывать унижение, оттого что расплачивался кто-то другой за столиком. Довлатов, с одной стороны, по складу характера не мог отказать себе и Асе в таком веселом и статусном времяпрепровождении, с другой – ежевечерне испытывал комплекс неполноценности, и это не могло не сказаться на его отношениях с первой женой, которая припоминала ему: «Застенчивый Сережа («якобы застенчивый?») иногда вводил разнообразие в свое вечернее меню, ловко подхватывая с пустующего столика, чей владелец нерасторопно задерживался с дамой на площадке для танцев, оставленный без присмотра трофей типа утиной ножки или бутерброда с паюсной икрой».

Джаз

Сергей Довлатов говорил: «Джаз – это мы сами в лучшие наши часы». Западный джаз можно было услышать в американских «трофейных» фильмах, у многих фронтовиков были привезенные из Германии пластинки. Подпольные мастерские изготавливали «джаз на костях», записи на рентгеновской пленке. Иногда люди озорничали: ставишь купленную на барахолке пластинку на патефон, и вдруг оттуда раздается: «Музыку хочешь слушать? Хрен тебе будет, а не музыка». Те, у кого были ламповые, в основном, трофейные радиоприемники, слушали финские радиостанции, радио «Люксембург» и, конечно, «Голос Америки», передачу Уиллиса Коновера «Голос американской музыки». Когда появились еще считавшиеся предметом роскоши большие катушечные магнитофоны, фанаты стали пытаться записывать музыку с радио. Типичным нонконформистским поведением старшеклассника в 1950-е годы была попытка завладеть школьной радиорубкой и вместо «Синего платочка» врубить какой-нибудь джазовый стандарт. Рассказывает в своих неопубликованных воспоминаниях соученик Довлатова по 206-й школе Михаил Гордин: «Когда к концу вечера учителя уезжали домой и дежурить оставались только старшеклассники, он [Сергей Довлатов] проникал в радиорубку и вместо разрешенных вальсов и танго запускал в эфир запретный американский джаз. Он уже тогда любил джаз самозабвенно. Пропаганда джаза была если не преступлением, то дерзким вызовом. И следствием этого покушения на советскую нравственность всякий раз была публичная головомойка. В большом рекреационном зале выстраивали линейкой вдоль стен все старшие классы. На середину зала выходил директор школы Первухин (человек с бритым черепом и недобрым гуттаперчевым лицом). Его прозвище Кашалот соответствовало и внешности, и педагогическим установкам. Из рядов выкликали очень высокого и тощего Сережу Мечика и минут пятнадцать всем нам растолковывали то, что заключала в себе сакраментальная советская формула: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст» ‹…›» Главная мелодия 1950-х – музыка к фильму «Серенада солнечной долины» Глена Миллера. У одного «чувака» с Невского, Лени Абрамсона, сына известнейшего в городе венеролога, была отдельная квартира, свой киноаппарат и пленка с этой кинокартиной. Вспоминает знаменитый джазмен Анатолий Кальварский: «Звук был не ахти какой, конечно, но самое главное, что мы слушали этот американский джаз. По вечерам собирались человек 10-12 и смотрели фильм. Каждый – раз по 50. Я его выучил наизусть. «Sun valley» блюз пели все стиляги, он стал гимном стиляг, это было опознавательным знаком».

Знамением времени стали самодеятельные музыкальные ансамбли, выступавшие на танцах. Это была смесь разрешенных советских танцевальных мелодий, американской музыки, такой как «In the mood» и «Moonlight serenade», и местного творчества. В Ленинграде был написан моднейший фокстрот «Вечер на Бродвее» и придуман знаменитый стандарт, музыка из кинофильма «Подвиг разведчика» с новыми словами «Там, где тихо саксы поют и где любовь продают, я повстречался с тобою». Ситуация с джазом начала меняться, еще когда Довлатов был школьником. В 1957 году состоялся знаменитый фестиваль молодежи и студентов в Москве, на который, в частности, пригласили оркестр Мишеля Леграна из Парижа. В 1958 году во Дворце культуры имени Горького группа музыкантов-любителей основала клуб «Д-58». Вначале ансамбль клуба назывался «Seven Dixieland», потом стал «Ленинградским диксилендом». Впрочем, в 1959 году, после вызвавшего невероятный ажиотаж отчетного концерта в ДК Кирова, клуб закрыли. К этому времени Довлатов уже был студентом. Джаз он слушал теперь в основном на радиолах приятелей или в ресторане «Крыша», где выступал коллектив солиста биг-бенда Алексея Канунникова. Джаз всегда радовал Довлатова. В рецензии на гастроли американского джазмена Оскара Питерсона в Таллинне обычно ироничный писатель на удивление вдохновенен: «Он творец, создающий на глазах у зрителей свое искусство. Искусство легкое, мгновенное, неуловимое, как тень падающих снежинок. Подлинный джаз – искусство самовыражения. Самовыражения одновременно личности и нации».

Гостиный двор

Невский пр., 35

Крупнейший Ленинградский универмаг, на четырех линиях которого – Невской, Садовой, Перинной и Зеркальной – торговали всем, что в советское время называлось промтоварами. В огромном универмаге всегда что-нибудь «выкидывали», то колготки, то финские костюмы, то тетрадки эстонского производства. Вечная толпа, нервные очереди. Отдельный сегмент, недоступный для простых смертных, – так называемая Голубая гостиная, куда пускают по специальным разрешениям. Вот что рассказывает тогдашний директор Гостиного двора госпожа Тушакова: «Это был достаточно большой зал, в котором были представлены все наименования товаров. Естественно, в основном это были дефицитные товары, и вот дипломаты имели пропуск в этот зал. По звонку они приезжали, и специальный коллектив их обслуживал. Доступ простых работников или работников универмага туда был, естественно, запрещен».

Гостиный двор. 1970-е

Кафе и кондитерская «Север»

Невский пр., 44

Существовавшее с довоенных времен главное ленинградское кафе «Норд» в связи с борьбой с космополитизмом в конце 1940-х было переименовано в «Север». В 1970-е годы окончательно оформился его интерьер. Это был огромный зал под цилиндрическим сводом, который шел от Невского до улицы Ракова (ныне – Итальянская). Традиционно это было место для семейных выходов. Для нескольких поколений ленинградских детей из интеллигентных семей – первое кафе в жизни. Меню с восхитительными названиями – «Профитроли в шоколадном соусе», «мороженое «Лакомка»». Кафе было знаменито кондитерским цехом. Москвич или провинциал непременно привозил из Ленинграда торт из «Севера» с белым медведем на коробке. Интеллигентные дамы обязательно заходили сюда перед театром и филармонией, чтобы полакомиться местными пирожными и купить гостинцы домой. Пили в основном сухие вина и шампанское. В 1963 году в кондитерской «Север» произошла важная для Довлатова встреча с его будущей женой Еленой Ритман. Они познакомились за несколько лет до этого, несколько раз сталкивались на улице. В интервью журналу «Огонек» она вспоминала: «Сергея забрали в армию, он приехал в отпуск и пошел со своим задушевным другом Валерием Грубиным в кафе «Север». Там сидела и я с друзьями. Выхожу позвонить – и сталкиваюсь с Сергеем. Встреча оказалась роковой. С нее начались наши отношения».

Кафе «Север». Фото Г. Копосова. Журнал «Огонек». 1961 год

Елисеевский гастроном («Центральный»)

Невский пр., 56

Елисеевский магазин – одно из немногих мест в городе, сохранившее свое предназначение с дореволюционных времен. Елисеевы торговали колониальными товарами, экзотическими фруктами, французскими винами, изысканными деликатесами. Вплоть до наступления эпохи тотального дефицита – примерно в середине 70-х – гастроном «Центральный» (как называли тогда Елисеевский) продолжал считаться дорогим и фешенебельным. Здесь обитатели комаровских дач покупали рижские шпроты, аппетитную ветчину ленинградского мясокомбината, «Саперави» и «Хванчкару». В позднебрежневское время ассортимент гастронома мало отличался от среднестатистического продуктового, но за счет масштаба, который был все-таки ближе к универсаму, в нем всегда можно было купить что-нибудь неожиданное. Поэтому народ толпился и в самом гастрономе, и в его филиале на Малой Садовой. Кроме того, сам его интерьер напоминал о временах сказочного изобилия, и дама, работавшая в Елисеевском продавцом, всегда имела высокий статус.

Со стороны Малой Садовой находилась кулинария магазина, где в конце 1963 года были поставлены одни из первых в Ленинграде эспрессо-машин «Omnia». Справа от входа находился отдел полуфабрикатов. Сюда за куриными кнелями, печеночным и селедочным паштетом, треской под маринадом стояли нескончаемые очереди. Слева от входа вдоль Малой Садовой располагался отдел «Большой выпечки», где висело строгое объявление: «Покупая пироги, просим предварительно их взвешивать». Продавались дрожжевые пироги с мясом, визигой, рыбой, а также бисквит с корицей. Выпечку поставляла кухня ресторана «Метрополь». Слева от входа располагался и кофейный отдел с выпечкой «по-малому», стояло два или три высоких столика. В кофейном отделе продавались волованы с курицей и осетриной и пирожки из слоеного теста, слоеные язычки и миндальные пирожные. Можно было купить треску под маринадом и попросить к ней тарелку и кусочек хлеба. 200 грамм рыбы стоили 20 копеек, маленькая чашка одинарного кофе – 5 копеек, двойного – 8, сахар – 2.

Место на Малой Садовой одинаково удобно расположено и для актеров Театрального института, и для будущих художников из Мухинского училища. Поблизости – места интеллектуального досуга, научные залы Публичной библиотеки на площади Островского и студенческий читальный зал на Фонтанке, напротив – Дворец пионеров с поэтическим клубом «Дерзание». Здесь последние шестидесятники – Иосиф Бродский, Анри Волохонский, Алексей Хвостенко – на короткое время пересекались с первыми семидесятниками – Владимиром Эрлем, Тамарой Буковской, Александром Мироновым.

Елисеевский магазин и Театр Комедии. Открытка из набора «Ленинград». 1963 год

С 1963 года на Малой Садовой концентрируется поэтическая группа, которая так и определяла себя – «поэты Малой Садовой». Называли они себя «хелекупты», местный аналог американских битников, писателей-дауншифтеров второй половины 1950-х годов: Джека Керуака, Аллена Гинзберга и Чарльза Буковски. Идеология группы выражена в строчках песни Алексея Хвостенко, самого значительного из хелекуптов:

«Пускай работает рабочий,

И не рабочий, если хочет.

Пускай работает, кто хочет,

А я работать не хочу.

Хочу лежать с любимой рядом,

Всегда лежать с любимой рядом,

И день, и ночь с любимой рядом.

А на войну я не хочу.

Елисеевский магазин. 1957 год

Пускай воюют пацифисты,

Пускай стреляют в них буддисты.

Пускай считают каждый выстрел,

А мне на это наплевать.

Пойду лежать на барабане,

На барабане или в бане.

Пойду прилягу на Татьяне,

Пойду на флейте завывать».

Дворец пионеров

Невский пр., 39

Ленинградский Дворец пионеров имени Жданова, самый большой в СССР, был основан в 1937 году. Для детей из интеллигентных семейств посещение одного из кружков дворца было едва ли не обязательным. Детская тема в Советском Союзе была своеобразным оазисом. Здесь был меньший контроль, не нужно было так лгать. Многие люди, не допущенные во «взрослые» структуры, занимались детьми. В Ленинграде искусство для детей было особенно ярким. До войны – это знаменитая детская редакция «Госиздата» во главе с Маршаком, два ТЮЗа, Александра Брянцева и Бориса Зона, детские фильмы по сценариям Олейникова и Шварца на «Ленфильме». И после войны, в самые глухие сталинские годы, занятия со школьниками оставались одной из немногих возможностей для самореализации.

Литературной студией Ленинградского Дворца пионеров, созданной еще до войны, в конце 1940-х годов, руководил Глеб Семенов, лучший поэтический наставник послевоенного Ленинграда. Учил он по преимуществу стихотворцев, говорил: «Я, конечно, не могу научить вас писать стихи, это только Господь Бог может, но если я сумею научить вас отличать плохие стихи от хороших, буду считать, что мы с вами не зря тратили время». Занятия проходили два раза в неделю. Один день – теория: рифмы, размеры, чтение классики. Другой – практические занятия, обсуждались сочинения студийцев. За неделю до этого стихи передавались двум рецензентам, на занятии автор их читал в полной тишине, затем выступали оппоненты, шло обсуждение, и, наконец, итоги подводил руководитель. Среди тех, кто занимался в студии (в старшей группе), оказались сохранившие о Семенове самые теплые воспоминания звезды ленинградской поэзии 1950-60-х годов Владимир Британишский и Александр Городницкий. Последний посвятил Семенову такие стихи:

«В оценке первых наших строк

Наставник был не в меру строг.

Тому причиною отчасти,

Что был он худ и невысок,

И с жёнами не слишком счастлив.

Мы все тогда его манерам

Невольно подражали. Он

Казался нам миссионером

Во тьме языческих времён».

Младшую группу вел поэт-фронтовик, вполне культурный, но гораздо более «советский» Леонид Хаустов. Перед студийцами выступали крупнейшие ленинградские искусствоведы Ефим Эткинд и Моисей Альтман. В соседних секциях занимались будущие приятели Довлатова – чемпион мира по шахматам Борис Спасский и прозаик Валерий Попов. Сам Довлатов посещал поэтическую студию Дворца пионеров в среднем школьном возрасте. В детстве Сергей был разносторонне одаренным ребенком: рисовал, лепил, вырезал из дерева. От матери унаследовал и музыкальный слух. Но, в конце концов, победила склонность к сочинительству. В то время о прозе он еще не помышлял, но его выдающиеся способности к версификации проявились рано. Известно несколько его шуточных стихотворений, написанных в школе и опубликованных в школьной газете. В «Ремесле» он пишет: «52 год.

Я отсылаю в газету «Ленинские искры» три стихотворения. Одно, конечно, про Сталина, два – про животных». «В 54-м году я стал победителем всесоюзного конкурса юных поэтов ‹…› Премии нам вручал Самуил Яковлевич Маршак».

Вечно нуждавшийся Довлатов вполне мог, если бы захотел, стать, например, успешным поэтом-песенником. Он, как известно, тонко чувствовал и умел имитировать пошлость, которая почти неотделима от эстрадного жанра, а потому легко работал в поэтике советской лирической песни.

Дворец пионеров со стороны набережной реки Фонтанки. 1960-е

На музыку Якова Дубравина Довлатов под псевдонимом Валерий Сергеев сочинил интимно-лирическое «Свидание с Ленинградом» для тогдашней звезды Ленконцерта Анатолия Королева. Песня звучала по всей стране. Кроме того, поэтику советской лирической песни Довлатов блестяще пародирует в «Иностранке»: «Концерты Разудалова проходили с неизменным успехом. Репертуар у него был современный, камерный. В его песнях доминировала нота сдержанной интимности. Звучало это все примерно так:

«Ты сказала – нет,

Я услышал – да…

Затерялся след у того пруда.

Ты сказала – да,

Я услышал – нет…»

Иронические стихи и эпиграммы Довлатов писал всю жизнь, но своим ремеслом все-таки считал прозу, ритмически отточенную и лаконичную, как поэзия.

Кафе-автомат

Невский пр., 45

В 1957 году открылось первое и единственное в Ленинграде заведение под названием «Кафе-автомат». Это было бистро с относительно богатым ассортиментом, включавшим ценимую знатоками солянку и такой деликатес, как сосиски с (неслыханное дело!) тушеной капустой. Ближайшее к Ленинграду место, где умели готовить подобное блюдо, был город Таллинн. Продавали в кафе и пиво, но больше всего манили посетителей собственно автоматы: огромные стеклянные шкафы, где на полках лежали разнообразные бутерброды. Положивший в прорезь 15 копеек наблюдал, как автомат как бы задумывается, потом начинает страшно трястись, производя механический шум. Затем открывалась стеклянная форточка, и можно было вынуть кусок булки с покоробившимся влажным (довлатовские эпитеты) куском сыра.

Кафе-автомат было глубоко идеологической институцией, поскольку согласно Хрущеву при коммунизме должно было царить изобилие.

С середины 1970-х годов в бистро, как и в других ленинградских местах общепита, стали заметны «недовложения», качество пищи резко ухудшилось и горожане начали называть кафе-автомат «Гастритом».

Кафе-автомат на углу Невского и Рубинштейна. Конец 1950-х

«Сайгон»

Невский пр., 49

В начале 1960-х годов на первом этаже под рестораном «Москва» открылся моднейший коктейль-холл, который завсегдатаи называли «Подмосковьем». Сам ресторан не принадлежал к лучшим в городе и посещался в основном командировочными и любителями танцев. В 1964 году в пространстве, вытянутом вдоль Владимирского проспекта, появился самый большой в городе кафетерий, где одновременно работало шесть кофе-машин «Omnia». По названию «горячей точки» того времени, столицы Южного Вьетнама, кафетерий получил это самоназвание. Вход в заведение был с угла Владимирского и Невского. Посетитель попадал на некоторое «плато», в котором размещался буфет, наиболее аристократическая часть кафетерия, где продавали коньяк и дорогие бутерброды. Здесь выпивали свои рюмочки не чуждые духовности молодые инженерши в лайковых черных пальто, книжные маклаки из букинистических магазинов Литейного, залетные фарцовщики. Заметной фигурой был, в частности, Константин Кузьминский, один из создателей и идеологов ленинградской «второй литературной действительности», приятельствовавший с Довлатовым.

От «плато» шло несколько ступенек вниз, там располагалась длинная стойка с восемью венгерскими эспрессо-машинами. К машинам тянулись змеи очередей. Постоянный посетитель имел привилегию выкрикнуть через головы стоящих в очереди: «Розочка, маленький двойной». К кофе полагалась упаковка из двух кусков железнодорожного рафинада. Пили эспрессо, стоя за круглыми столиками. В самом конце зала был небольшой кулинарный отдел от ресторана «Москва», где желающие, а их было немного, могли утолить голод куриными котлетами или люля-кебабом. «Сайгон» постепенно превратился в зал ожидания для следующего за довлатовским поколения беби-бумеров, появившегося на свет после войны. Они ждали чуда, праздника, возможности напечататься, выставить картину, сыграть рок-концерт. Но этого в их жизни так и не случилось: вот уж воистину «потерянное поколение». Довлатов бывал в «Сайгоне», но места этого не любил. Думается, что здешние культурные дервиши казались ему литературными лузерами, и он подсознательно опасался стать в «Сайгоне» своим и провести здесь остаток жизни.

Перекресток трех проспектов

Для многих поколений ленинградцев пересечение Литейного, Владимирского и Невского проспектов – своеобразное место слияния разных геометрических плоскостей. Рядом с проспектом расположилась целая агломерация важных для жизни заведений. Знаменитый «Сайгон» и относившееся к нему кафе-мороженое, которое завсегдатаи именовали «Придатком». В сторону станции метро «Владимирской» – буйный пивной бар «Жигули». Для тех, у кого завелась денежка, – рестораны «Москва», «Невский», «Универсаль». Чуть дальше по Литейному – безымянный шалман на углу с Некрасова и ресторан «Волхов», на углу Невского и улицы Маяковского – кафе «Ленинград». Два гастронома на Невском по диагонали друг от друга были известны городским старожилам как «соловьевские», по фамилии их дореволюционного владельца. Эти большие торговые заведения не только были главными продуктовыми магазинами для окрестных обитателей, но и обеспечивали здешних пьяниц «Солнцедаром» или «Гурджаани». На другом углу Невского и Литейного находился магазин парфюмерии, который в Ленинграде помнят по довоенному названию «Тэжэ», Трест жиров. На участке Невского от Фонтанки до площади Восстания – самая серьезная концентрация кинотеатров в городе: «Знание», «Титан», «Октябрь», «Колизей», «Художественный», «Нева», «Стереокино» – Довлатов был их частым посетителем.

Угол Невского и Литейного проспектов. Фото из журнала «Техника молодежи». 1977 год

В 1970-х большое значение имели два творческих союза со своими барами и ресторанами: Союз журналистов (Невский пр., 70) и Союз театральных деятелей (Невский, 86). По Литейному проспекту тянулись книжные магазины, главный из них называли по фамилии дореволюционного владельца Клочкова, за ним шли «Академкнига» и «Подписные издания». Почти на перекрестке Невского и Литейного располагалась остановка общественного транспорта. Ася Пекуровская описывает ее как своеобразный кабинет или салон Довлатова: «…угол Невского и Литейного ‹…› служил для обитателей Питера одновременно и Times Square, и Бродвеем, и Променадом Des Anglais, и Сандуновскими банями, не говоря уже о в последнее время плохо себя зарекомендовавшей Уолл-стрит. Здесь Сережа принимал знакомых, занимал в долг, расплачивался с долгами, перезанимал, готовился к экзаменам, сдавал их, высматривал красивых девушек, узнавал литературные новости, сочинял и публиковал стихи – в общем, проводил свой день в согласии со служебным распорядком всякого преуспевающего учреждения». До эмиграции Довлатова главным муниципальным транспортом остаются автобусы и троллейбусы. Отсюда троллейбусы 1-го, 7-го и 10-го маршрутов и автобус № 7 довозили его до Университета, а автобус № 22 двигался в сторону редакции газеты «За кадры верфям». До друзей на Литейном и редакции «Костра» можно было дойти пешком или доехать на трамвае 20-го маршрута.

Квартира Аси Пекуровской

Ул. Жуковского, 27

Первая жена Довлатова, в отличие от многих сверстников, имела пусть и скромное, но собственное жилище – квартиру в полуподвальном этаже на углу улиц Жуковского и Маяковского. В современном понимании это была квартира студия – кухня и спальня-гостиная. После того как их брак формально завершился, Довлатов и Ася продолжали видеться, а в 1970-м у Аси родилась дочь. Спустя три года из этой квартиры Ася и Мария Пекуровские эмигрировали в Америку.

В Ленинграде начала 1960-х в красавицу и умницу Пекуровскую были влюблены многие из окружения Сергея Довлатова. Пытался за ней ухлестывать Иосиф Бродский, какое-то время она была спутницей Василия Аксенова. Словом, в ее коллекции немало замечательных скальпов. Как и многие «шестидесятницы», она оказалась эмансипированной девушкой и мало подходила на каноническую роль жены писателя, особенно такого, как Довлатов, единственного и избалованного сына обожающей матери. В жизни Довлатова Пекуровская всегда была карамазовской Грушенькой, в то время как вторая жена Елена – Катериной Ивановной.

Маршрут 3

Поколение

1 – Квартира семьи Черкасовых. Кронверкская ул., 27.

2 – Дом журналистов. Моховая ул., 17.

3 – Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии. Моховая ул., 34.

4 – Квартира Людмилы Штерн. Наб. реки Мойки, 82.

5 – Квартира Игоря Ефимова. Разъезжая ул., 13.

6 – Ленинградское отделение Союза писателей.

И здесь же Дом писателей им. Маяковского. Шпалерная ул., 18.

7 – Редакция детского журнала «Костер». Таврическая ул., 37.

8 – Государственное экскурсионное бюро. Английская наб., 56.

9 – Адрес Валерия Грубина. 6-я Советская ул., д. 10, корп. 39, кв. 5.

10 – «Большой дом». Литейный пр., 4.

11 – Спецприемник ГУВД. Захарьевская ул., 6.

12 – Отдел виз и регистраций. Ул. Желябова (ныне – Большая Конюшенная), 29.

Валерий Попов в написанной им биографии Сергея Довлатова с некоторой долей ревности удивляется его невероятному успеху. Он, пишет Попов, «бежал в конце двадцатки» – имеется в виду группа сверстников-ленинградцев, вошедшая в литературу на рубеже 1950-60-х годов. Ахматова называла их представителями «бронзового века» (пушкинский – «золотой», блоковский – «серебряный»).

Кто-то заметил, что все великие русские писатели, начиная от Пушкина (1799) и заканчивая Львом Толстым (1828), а с ними Гоголь, Белинский, Герцен, Тургенев, Гончаров, Достоевский, Салтыков-Щедрин, Чернышевский теоретически могли быть рождены одной матерью. То же можно сказать и о поколении «бронзового века».

Между старшим из них, Виктором Конецким (1929), и младшим, Сергеем Довлатовым (1941) – 12 лет разницы. Конецкий был одногодком Виктора Голявкина, в 1930-м родился Борис Бахтин, в 1931-м – Глеб Горбовский, в 1932-м – Владимир Арро, в 1933-м – Александр Городницкий, год спустя – Владимир Марамзин, в 1935-м году – Рид Грачев, Сергей Вольф, Людмила Штерн, Яков Гордин и Евгений Рейн. В 1936-м – Дмитрий Бобышев, Анри Волохонский, Анатолий Найман, Виктор Соснора, Александр Кушнер. В 1937-м – Владимир Уфлянд, Андрей Битов, Лев Лосев, Игорь Ефимов. В 1939-м – Валерий Попов и Валерий Воскобойников. В 1940-м – Иосиф Бродский, Андрей Арьев и Алексей Хвостенко.

Говоря о заставшем войну поколении, невозможно не упомянуть принадлежащих к нему ленинградских художников Олега Целкова (1934) и его сверстника Михаила Беломлинского, режиссеров Илью Авербаха (1934) и Алексея Германа (1938), артиста Сергея Юрского (1935), танцовщика Рудольфа Нуреева (1938). Их творческая судьба складывалась так же сложно, как у их друзей-литераторов.

Наконец, завершающий этот список Сергей Довлатов родился в год начала Великой Отечественной войны.

Итак, действительно – конец забега.

В блокадном Ленинграде вообще мало кто родился – разве что друживший с Довлатовым поэт Олег Охапкин. Судьба поколения, открывающегося Охапкиным и Виктором Кривулиным (1944), сложилась совсем по-другому, чем у шестидесятников. Они рано поняли, что официальная «первая» культура для них – закрыта. Довлатов не стремился стать участником «второй культуры», созданной новой ленинградской волной 1970-х, центром притяжения которой был кафетерий «Сайгон».

Год рождения Сергея Довлатова имел в его судьбе важное, почти решающее значение еще и потому, что он практически не застал «оттепель», когда начал всерьез заниматься литературой, так что жизнь дала ему гораздо меньше шансов, чем тем, кто был на несколько лет старше.

В 1962 году, когда Сергей Довлатов отправился охранять лагеря в Коми, у Виктора Конецкого, Виктора Голявкина, Александра Кушнера, Виктора Сосноры уже вышли первые книги, а по сценариям Конецкого были поставлены два популярнейших фильма: «Полосатый рейс» и «Путь к причалу». Когда же Довлатов вернулся в Ленинград, участники «забега» оторвались еще больше. Вышло еще две книги у Виктора Голявкина, две – у Глеба Горбовского, дебютировал Владимир Арро, снова напечатался Виктор Соснора, увидел свет первый сборник рассказов Андрея Битова, были опубликованы повести и рассказы Игоря Ефимова и Валерия Воскобойникова, и они стали членами Союза писателей.

В 1968 году, как говорят в метро, «двери закрываются». Те, кто до этого времени напечатал свои первые сочинения, стали профессиональными советскими писателями. Кто не сумел – тот опоздал. К числу опоздавших (вместе с Сергеем Довлатовым) относятся Борис Бахтин, Евгений Рейн, Анри Волохонский, Дмитрий Бобышев, Анатолий Найман, Владимир Уфлянд, Лев Лосев, Алексей Хвостенко и Иосиф Бродский.

Важно сказать, что предугадать капризы советской власти никто заранее не мог. Поэтому путь, проторенный старшими братьями, долгое время казался единственно возможным. Еще десять лет Сергей Довлатов пытался войти в официальную литературу, догнать своих сверстников, все больше и больше отрывавшихся от него.

Кораблестроительный институт. Редакция многотиражной газеты «За кадры верфям»

Лоцманская ул., 3

Вскоре после демобилизации Сергей Довлатов поступил на работу в многотиражку Кораблестроительного института. Он был принят литературным сотрудником с окладом 88 рублей и прослужил в этой газете дольше, чем где бы то ни было в Ленинграде – с октября 1965-го по апрель 1969-го года.

Сергей Довлатов в редакции газеты «За кадры верфям». 1960-е. Фото Юрия Щенникова

«За кадры верфям» ничем не отличалась от других многотиражек, которые выходили в советское время в каждом сколько-нибудь крупном учреждении или предприятии. Газеты эти должны были доводить общие установки ЦК и обкома до трудящихся, разъясняя их на примерах жизни конкретного производственного коллектива. Неуклюжее название остряки «Корабелки» переименовали в «За дебри вепрям». Несмотря на всю его странность, газета выходит под этим названием и в наше время.

Карикатура Сергея Довлатова

Редакция находилась немного на отшибе от центра города, в романтической и захолустной Коломне. Неподалеку, на углу улиц Мясной и Псковской в подвальном этаже некоторое время в середине 1960-х жил друг Довлатова со студенческих лет Андрей Арьев, к которому Сергей Донатович наведывался в гости после работы прямо через окно.

Довлатов относился к своей работе ответственно, но без всякого пиетета, рассматривая ее как способ получить скромную зарплату: «Я работал в многотиражной газете. Получал около ста рублей. Плюс какие-то малосущественные надбавки. Так, мне припоминаются ежемесячные четыре рубля «за освоение более совершенных методов хозяйствования»…»

Первое появление юмористической рубрики «На полубаке»

Как вспоминает приятель Довлатова тех лет Леонид Копыловский, «газета «За кадры верфям» была по-своему забавной, но работать в ней, я думаю, было и тяжело, и неинтересно. Эта многотиражка, естественно, была еще более идеологизированной, чем другие. Ведь Кораблестроительный институт был закрытым. Писать приходилось об учебном процессе, о профсоюзных собраниях».

Довлатов публиковал заметки в газету под своей фамилией или под псевдонимом Д. Сергеев. Писал он, например, так: «Восемнадцатилетним юношей он добровольно пошел защищать Советскую Республику от контрреволюционеров и интервентов. Голодные, разутые, босые, плохо вооруженные красноармейцы не дрогнули, выстояли, не отдали врагу колыбель революции, Петроград». Некоторые материалы иллюстрировались рисунками автора. Чаще всего он писал в рубриках «Прочти эту книгу» или «Твои друзья книги», придумал юмористическую рубрику «На полубаке».

К последующей литературной славе бывшего сотрудника в газете отнеслись с энтузиазмом: в октябре 1994 года в холле перед редакцией на третьем этаже одного из корпусов Кораблестроительного института в память о Сергее Довлатове открыли доску, первую в Петербурге.

Квартира семьи Черкасовых

Кронверкская ул., 27

Дом на Кронверкской – весь в мемориальных досках. Здесь с предвоенного времени селились главные ленинградские начальники: секретари обкома, председатели горисполкома. Неслучайно в этом доме получила квартиру в 1944 году семья Николая Черкасова.

Черкасов – один из самых знаменитых советских артистов, четырежды лауреат Сталинской премии и однажды – Ленинской, народный артист СССР, обладатель двух орденов Ленина, любимый актер Иосифа Сталина. Черкасов сыграл особо почитаемых генералиссимусом исторических личностей: Александра Невского и Ивана Грозного.

В 1947 году в Кремле Черкасов и режиссер «Ивана Грозного» Сергей Эйзенштейн были приняты Сталиным, Ждановым и Молотовым. Иосиф Виссарионович высказал несколько соображений: «у вас опричники показаны как ку-клукс-клан»; «мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния»; «одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств». Николаю Константиновичу Черкасову было доверено впервые печатно обнародовать замечания Сталина ко второй серии «Ивана Грозного».

При всем при том, Николай Черкасов был и вправду великим артистом, интеллигентным и совестливым человеком. С довоенного времени семья Черкасовых дружила с семьей Мечиков. Особенно близкие отношения связывали Нору Сергеевну и Нину Николаевну Черкасову (Вейтбрехт), актрису Академического театра драмы имени Пушкина (Александрийского), где большую часть жизни работал ее муж.

Нина Николаевна познакомилась с Норой Сергеевной Довлатовой еще в Ленинградском институте сценических искусств. В 1929 году она стала женой Николая Черкасова, а с 1934-го работала с ним в одном театре. Черкасовы несколько раз принимали деятельное участие в жизни семьи Норы и Доната Мечика: Николай Черкасов способствовал тому, что Мечик был назначен руководителем Ленинградского районного драмтеатра, помогал семье во время и после войны.

Доходный дом на Кровенской, 27, где жила семья Черкасовых. Фото Алексея Пономарева

Андрей Черкасов, единственный ребенок в семье, родился так же, как и Сергей, в эвакуации и стал другом детства будущего писателя наравне с двоюродным братом Борисом. Они бывали друг у друга в гостях (Довлатов добирался на трамвае, Черкасов – на коллекционном западном автомобиле с шофером). Летом школьник Довлатов жил неподалеку от знаменитой дачи Черкасовых в Комарово (Нора Сергеевна специально снимала сыну комнату на лето).

В рассказе «Куртка Фернана Леже» Довлатов, прежде всего, пишет о социальном неравенстве, которое он ощущал у них в доме: «Нина Черкасова обладала всеми достоинствами и недостатками богачей. Она была мужественной, решительной, целеустремленной. При этом холодной, заносчивой и аристократически наивной. Например, она считала деньги тяжким бременем. Она говорила маме: «Какая ты счастливая, Нора! Твоему Сереже ириску протянешь, он доволен. А мой оболтус любит только шоколад…» Конечно, я тоже любил шоколад. Но делал вид, что предпочитаю ириски».

Андрей Черкасов, так же, как и его тезка Битов, учился в первой в стране лучшей в городе специализированной английской школе, расположенной в двух шагах от обыкновенной школы, которую оканчивал Довлатов.

После того как Андрей и Сергей получили аттестаты зрелости, отношения между ними стали менее близкими. Тем не менее, они продолжали время от времени видеться, оба рано женились. Андрей – на Варваре Ипатьевой, внучке академика, Сергей – на Елене Ритман, дочери моряка Балтийского пароходства.

Андрей рано стал доктором наук и принадлежал к компании молодых, блестящих успешных физиков, к которой Довлатов относился не без оттенка классовой неприязни. «Его окружали веселые, умные, добродушные физики. Меня – сумасшедшие, грязные, претенциозные лирики. Его знакомые изредка пили коньяк с шампанским. Мои – систематически употребляли розовый портвейн. Его приятели декламировали в компании – Гумилева и Бродского. Мои читали исключительно собственные произведения».

В 1964 году Николая Черкасова уволили из Александринки, а когда он умер, его вдову также выгнали из театра и заставили сдать награды мужа в театральный музей. Влиятельные знакомые стали реже навещать актрису, но с Норой Сергеевной Нина Черкасова, вплоть до отъезда Довлатовых в 1978 году продолжала оставаться близкой подругой. Сейчас квартира семье уже не принадлежит: в 2000-е годы Андрей Черкасов продал ее и уехал в эмиграцию.

Дом журналистов

Моховая ул., 17; Невский пр., 70

Довлатов познакомился с производственной стороной газетного дела в типографии имени Володарского еще до поступления в Университет и с официальной точки зрения в период жизни в Ленинграде был именно представителем прессы. В Союз писателей его так и не приняли, зато он принадлежал к Союзу журналистов. Довлатов получил членский билет в конце 1960-х, хотя к профессии в ее советской ипостаси относился с брезгливостью.

На весь Советский Союз насчитывалось всего две тысячи профессиональных журналистов. В творческий союз принимали тех, кто проработал в советской печати не менее трех лет, стаж Довлатова в «За кадры верфям» этим требованиям соответствовал.

С конца 1950-х до 1972 года Союз журналистов находился по адресу: Моховая улица, 17, прямо напротив Театрального института, а с 1972 по 1974 год – на Невском, 70. Дом журналиста был местом притягательным: хорошая библиотека, ресторан, куда всегда мог попасть член творческого союза, и где можно было встретить коллегу из многотиражек «За кадры верфям», «Знамя прогресса», «Красный треугольник» или приятеля по журналу «Костер».

Членство в творческом союзе давало определенные гарантии: часто менявший места работы Сергей Донатович всегда мог подтвердить свою профессиональную принадлежность.

Исключение Довлатова из Союза журналистов в 1976 году из-за публикации его произведений за границей сделало его гораздо более уязвимым.

Моховая улица

На Моховой, 34, находится главный театральный вуз города, тогда он назывался Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии. Театральный институт в конце 1960-х переживал мощный подъем. Под руководством Николая Акимова на художественно-постановочном отделении учились блестящие художники Олег Целков, Евгений Михнов-Войтенко, Михаил Кулаков, Юрий Дышленко и Алек Раппопорт. Гремели два студенческих спектакля, поставленных выпускным курсом Георгия Товстоногова: «Люди и мыши» по пьесе Джона Стейнбека и «Зримая песня» – шестнадцать крохотных этюдов на сюжет песни, подготовленных студентами актерско-режиссерского курса в 1966 году. Среди воспитанников этого курса были такие известные в дальнейшем мастера, как Борис Гершт, Ефим Падве, главный режиссер театра Музыкальной комедии Владимир Воробьев. В институте в то время учились Лев Додин, Наталья Тенякова, Алексей Герман, Евгений Шифферс, Кама Гинкас, Генриетта Яновская. Театроведческое отделение оканчивал кузен Довлатова Борис.

На Моховой улице Довлатов бывал часто, здесь, по воспоминаниям Людмилы Штерн, заканчивались их прогулки, посвященные обсуждению рассказов Сергея Донатовича. Они встречались на углу Невского и Литейного и направлялись в сторону Невы, заходя по пути в «Академическую книгу».

Прогулка заканчивалась в известнейшей в городе рюмочной (Моховая, 45), ныне закрытой. Этот характерный для Ленинграда тип питейного заведения отличался аскетизмом: стоячие места, скудный, но внятный ассортимент.

Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии. 1970-е

Главный напиток – водка в розлив, для дам – «Советское» шампанское. Закуска – бутерброд с килькой (рыбок было три, поэтому его прозвали «Сестры Федоровы», в честь знаменитого эстрадного трио), конфета «Кара-кум» полагалась к шампанскому. Точная доза водки определялась буфетчицей, которая почти всегда по неписаному правилу не доливала нескольких граммов («Без этого нельзя, порядок есть порядок», соглашается с этой социальной нормой герой «Заповедника» Михал Иваныч).

Знаменитая среди ленинградцев алкогольная точка описана в стихах Александра Городницкого:

«И в рюмочной на Моховой

Среди алкашей утомленных

Мы выпьем за дым над Невой

Из стопок простых и граненых –

За шпилей твоих окоем,

За облик немеркнущий прошлый,

За то, что, покуда живешь ты,

И мы как-нибудь проживем».

Квартира Людмилы Штерн

Набережная Мойки, 82

Вернувшись из армии, Довлатов решил стать профессиональным литератором, и все свободное от репортерской работы время посвящал написанию прозы. С самого начала он не был до конца уверен в своем таланте и нуждался в немедленном «фидбеке» от читателей. Свои рассказы поначалу показывал друзьям и старшим коллегам по цеху.

Среди первых критиков была и Людмила Штерн, которая познакомилась с Довлатовым на дне рождения Игоря Ефимова 15 ноября 1967 года и вскоре стала поклонницей и пропагандисткой его творчества. Штерн происходила из известной ленинградской семьи. Ее мать – ученица Гумилева, приятельница Маяковского, актриса и писательница Надежда Фридланд-Крамова. Отец Яков Давидович – профессор юридического факультета. В их буржуазной по тогдашним меркам отдельной квартире собиралось множество интересных гостей, на крышке большого концертного рояля устраивались реконструкции знаменитых исторических битв с оловянными солдатиками, за которыми любил наблюдать Иосиф Бродский.

Сама Людмила Штерн занималась геологией, – модная тогда специальность. Именно она устроила Бродского в его первую геологическую партию и оставалась его приятельницей всю жизнь.

Довлатов чаще виделся с Людмилой Штерн вне ее семейного дома, они встречались у общих друзей или у Довлатовых на Рубинштейна, 23, гуляли по городу, обсуждая его прозу.

Штерн была свидетельницей публичного дебюта Довлатова в Союзе писателей 13 декабря 1967 года, где он был принят вполне благосклонно, и триумфа на литературном вечере 1968 года.

В 1975 году семья Штерн эмигрировала. Их дружба продолжалась до смерти Довлатова.

Квартира Игоря Ефимова

Разъезжая ул., 13

«Мои рассказы попали к Игорю Ефимову. Ефимов их прочел, кое-что одобрил. Через него я познакомился с Борисом Бахтиным, Ыарамэнным и Губиным. Четверо талантливых авторов представляли литературное содружество «Горожане». Само название противопоставляло их крепнущей деревенской литературе».

С. Довлатов «Ремесло»

Игорь Маркович Ефимов в 1960-е годы – важная фигура среди молодых свободомыслящих ленинградских писателей. Человек практичный, трудолюбивый, чадолюбивый и малопьющий. Общепризнанный эрудит в области философии и истории, он не был склонен к богемному образу жизни. Обладал смелостью и здравым смыслом. Выпускник Политехнического института, Ефимов дебютировал романом «Смотрите, кто пришел» и в 1965 году стал членом Союза писателей, работал на Ленинградском радио и публиковался в журналах. У Игоря Марковича постоянно выходили новые книги, его пьесы шли на сцене ТЮЗа, и его официальная литературная судьба была не в пример удачнее судеб многих писателей поколения. В то же время, Ефимов был одним из организаторов коллективного письма в защиту арестованного Иосифа Бродского, ездил к нему в ссылку. Будучи членом Союза писателей, Игорь Ефимов писал и самиздат: острые публицистические произведения, само обнародование которых могло привести к аресту (впоследствии он опубликовал их в эмиграции).

Кухня коммунальной квартиры Игоря Ефимова и его жены литератора Марины Рачко была постоянным местом встреч сверстников по литературе. По соседству, на Большой Московской, жил Яков Гордин, на улице Правды – Анатолий Найман с первой женой Эрой Коробовой, которая впоследствии вспоминала о соседе Довлатове: «Мы жили в пяти минутах ходьбы друг от друга. От его дома на Рубинштейна нужно было повернуть направо, миновать Пять углов, затем – один квартал по Разъезжей и один по моей улице Правды. На этом пути Сергей износил, пренебрегая условностями и сезонами, не одну пару шлепанцев».

Ефимов на четыре года старше Довлатова, он был одним из главных советчиков писателя в его литературных мытарствах, высоко оценивал его прозу. «Тоже горожанин, пишет про город, тоже невероятно открыт иронии, всему смешному, тоже вглухую не печатается. Абсолютно тот же изгойский статус. Все сводило нас вместе».

«Горожане» Владимир Марамзин, Владимир Губин, Игорь Ефимов, объединившиеся по инициативе Бориса Бахтина в 1964 году, благодаря благосклонности всемогущей в те годы Веры Пановой собрали книгу рассказов, которая получила положительные внутренние рецензии, но на последнем этапе была отвергнута издательством «Советский писатель» и бытовала в самиздате. Тем не менее, участие в объединении состоявшихся прозаиков было для Довлатова лестно.

«Но тут сказалась характерная черта моей биографии – умение поспевать лишь к шапочному разбору. Стоит мне приобрести что-нибудь в кредит, и эту штуку тотчас же уценивают. А я потом два года расплачиваюсь. С лагерной темой опоздал года на два. В общем, пригласив меня, содружество немедленно распалось. Отделился Ефимов. Он покончил с литературными упражнениями и написал традиционный роман «Зрелища». Без него группа теряла солидность. Ведь он был единственным членом Союза писателей… Короче, многие даже не знают, что я был пятым «горожанином.»

С. Довлатов «Ремесло»

С 1971 года Ефимов начал писать в самиздате под псевдонимом Андрей Московит, а с середины 1970-х покинул группу «Горожане», которая вскоре распалась окончательно. В 1978 году он эмигрировал и через какое-то время создал в США собственное издательство «Эрмитаж».

Ленинградское отделение союза писателей

Шпалерная ул., 18

Ленинградское отделение Союза писателей было организовано в 1934 году, сразу после того как в Москве открыли вновь созданную всесоюзную профессиональную организацию. Писатели становились своего рода номенклатурными работниками, и для того чтобы попасть в официальную печать, необходимо было вступить в эту организацию.

Традиционно для этого нужно было пройти через молодежную секцию, получить рекомендацию на то, чтобы опубликовать свои первые опусы, потом, когда их накапливалось известное количество, двое членов союза давали рекомендацию новичку. Вопрос о присвоении официального статуса советского литератора решался вначале на соответствующей секции (поэзии, прозы, перевода и т. д.), затем – на общем собрании региональной организации (в нашем случае – ленинградской), и, наконец, утверждался в Москве.

При этом на каждом этапе перед голосованием членов союза собиралась партийная группа, которая решала вопрос о целесообразности вынесения данной кандидатуры на рассмотрение. Писатель – работа идеологическая, он должен отстаивать идеалы коммунистической партии, любить свою советскую родину, работать в поэтике социалистического реализма. Товарищи по союзу будут следить за своим собратом, предостерегать его от идеологических и эстетических ошибок, карать и поощрять.

Вступление в союз обеспечивает чрезвычайно высокий для советского интеллигента статус. Писатель работает дома, не ходит ни в какое учреждение и при этом не считается тунеядцем. Он выезжает на «декады» литературы в союзные республики, а иногда и в братские социалистические страны. Он может взять оплачиваемую творческую командировку для поездки, скажем, на рыболовецкий траулер в Мурманск, или к пчеловодам Грузии. Его, как правило, без особых проблем публикуют в газетах, журналах, альманахах, раз в несколько лет у него выходят книги.

У ленинградского Союза писателей были свои жилые дома: один из них располагался тогда на улице Ленина, 34-36, здесь во времена Довлатова жили Анна Ахматова, Федор Абрамов, Леонид Борисов, Виктор Конецкий, Вадим Шефнер. В другом писательском доме на Малой Посадской, 8, жили Алексей Пантелеев, Михаил Дудин, Евгений Шварц, Даниил Гранин. Самым знаменитым литературным адресом еще с 1930-х годов была «писательская надстройка» на канале Грибоедова, 9/2. Ее обитателями были Михаил Зощенко, Вера Кетлинская, Всеволод Рождественский, Михаил Слонимский, позже – семья Игоря Ефимова. При Довлатове появился еще один писательский дом на Новосибирской улице, где поселились Михаил Хейфец и Борис Бахтин.

В Комарово заслуженные писатели получали дачные участки или задешево арендовали государственные дачи. В этом же поселке с 1956 года располагался писательский Дом творчества с библиотекой, столовой, бильярдной. В бытность секретарем Веры Пановой Довлатов писал из Комарово Людмиле Штерн: «Дорогая, Дом творчества набит веселым, мохнатым зверьем с человеческими глазами. Среди писателей – довольно много однофамильцев великих людей. В частности, Шевченко и Белинский. Мне нестерпимо захотелось взглянуть на писателя по фамилии Белинский, и я зашел к нему как бы за спичками. Белинский оказался довольно вялым евреем с бежевыми встревоженными ушами».

Другие дома творчества, принадлежавшие Союзу писателей, находились в Переделкино, Ялте, Коктебеле, Пицунде, в латвийских Дубултах – при желании можно было попасть и туда. Дети писателей могли отдыхать в собственном пионерском лагере. Официальные литераторы не испытывали проблем с книжным дефицитом, их обслуживала специальная комната в книжной лавке Союза писателей.

Те же, кто сочинял, но не был членом Союза писателей, права на официальное признание не имели. Как справедливо спрашивала судья Савельева у подсудимого Иосифа Бродского в 1964 году, «Кто признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?»

Евгений Шварц, заставший писательскую организацию еще в сталинское время, в 1950-х характеризовал ее так: «Наше отделение союза похоже на Азовское море или Меотийское болото, как называли его древние. При небольшой величине, отличается оно сильными бурями, а в тихие дни идет незримое глазу болотоподобное человекоубийство. Не в переносном, а в прямом смысле. Физически, правда, не приканчивают, но подготовка к этому акту проводится со всей бессовестностью, со всей озлобленностью, на какую способны неудачники. И ты чувствуешь эту незримую работу, придя в союз, как чувствуешь сырость, подойдя к трясине». При Довлатове атмосфера в правлении ЛО СПП оставалась гнетущей.

Дом писателей – место межфракционной борьбы, выборы руководства союза всегда проходят в обстановке скандала. Он описан в прозе Сергея Довлатова как своеобразный серпентарий, где сплетничают, строят интриги, дерутся люди, почему-то называющие себя писателями.

«Шли выборы руководства Союза писателей в Ленинграде. В кулуарах Минчковский заметил Ефимова. Обдав его винными парами, сказал:

– Идем голосовать? Пунктуальный Ефимов уточнил:

– Идем вычеркивать друг друга».

«Соло на ундервуде»

В 1960-х Ленинградское отделение Союза писателей возглавлялось вначале Александром Прокофьевым, некогда подававшим надежды комсомольским поэтом, грубияном, пьяницей и антисемитом. Именно при нем Ленинградское отделение Союза писателей поддержало осуждение Иосифа Бродского.

В 1964 году после смещения Никиты Хрущева относительно либеральное крыло Ленинградского отделения Союза писателей тоже произвело переворот. В январе 1965 года руководить союзом стали Даниил Гранин и Михаил Дудин.

В конце 1960-х годов «вторая оттепель» заканчивается и к руководству Ленинградским отделением Союза писателей приходит верный слуга партии Олег Шестинский. Довлатов: «У поэта Шестинского была такая строчка: «Она нахмурила свой узенький лобок»». В 1975 году на смену Шестинскому приходит Анатолий Чепуров, бесцветный функционер, в жизни и поэзии – ученик Александра Прокофьева. В 1993 году здание Дома писателя сильно пострадало от пожара. Союз писателей переехал на улицу Звенигородскую, 22, а в восстановленном Шереметьевском дворце сейчас находится апарт-отель.

«Вторая оттепель»

К концу своего правления Никита Хрущев потерял популярность. Его ненавидели и сталинисты, и обложенные немыслимыми налогами колхозники, и страдающие от дефицита рабочие, и лишившиеся привилегий офицеры КГБ, и грубо сокращенные кадровые офицеры. У интеллигенции Хрущев вызывал чувство брезгливости агрессивностью, безвкусием и хамством. Руководство партии тоже тайно негодовало из-за его не всегда понятных реформ и рискованной внешней политики.

Сместив осенью 1964 года Никиту Сергеевича, новое партийное руководство во главе с Леонидом Брежневым сначала взяло курс на относительную контролируемую либерализацию. В журнале «Москва» появляется «Мастер и Маргарита», в «Новом мире» – «Театральный роман» Михаила Булгакова. Ослабевает кинематографическая цензура: на экраны выходят «Андрей Рублев» Андрея Тарковского и «Бриллиантовая рука» Леонида Гайдая, «Берегись автомобиля» Эльдара Рязанова, «Короткие встречи» Киры Муратовой, «Тридцать три» Георгия Данелия. Печатаются Александр Солженицын, Георгий Владимов, выходят первые сборники Василия Шукшина, «Затоваренная бочкотара» Василия Аксенова. Георгий Товстоногов ставит «Мещан», в Театре Комедии идет «Дракон» Евгения Шварца. Бродского досрочно выпускают из ссылки.

Именно в эти годы многие приятели Довлатова смогли пробиться в Союз писателей. Сергей Довлатов демобилизовался в 1965 году, в момент «пересменки» власти, когда наступило временное ослабление режима, и вплоть до рокового января 1968 года для него существовал вполне реальный шанс пробиться в официальную литературу.

Конечно, это потепление было сильно уменьшенным вариантом «оттепели». Спектакли и фильмы продолжали запрещать, новации допускались скорее в плане выражения, чем в плане содержания. Со страшным скандалом была закрыта выставка «такелажников» Михаила Шемякина, Владимира Овчинникова, Константина Кузьминского в Эрмитаже. Сняли директора Эрмитажа Михаила Артамонова. В августе 1968 года ввод советских танков в Чехословакию и последующая демонстрация на Красной площади показали: наступили новые времена, настоящий застой.

Дом писателей им. Маяковского

Шпалерная ул., 18

Дом писателей имени Маяковского, как и правление Ленинградского отделения Союза писателей, располагался на улице Воинова, которой в 1990-е годы вернули историческое название. До революции домом владел граф Александр Шереметьев, который заказал интерьеры у двух знаменитых петербургских архитекторов, Александра фон Гогена и Гавриила Барановского, убранство частично повторяло залы знаменитого Фонтанного дома Шереметьевых. В здании были парадная лестница, Готический и Мавританский залы, Красная, Золотая и Серебряная гостиные, где заседали творческие секции в узком составе, а также роскошный Белый зал для общих собраний, значительных творческих вечеров и выступлений. В Доме писателей была прекрасная библиотека, ресторан и биллиардная, которая считалась атрибутом отдыха творческой и номенклатурной элиты. Место это было модное. Попасть в «Дом Маяковского» можно было только членам союза писателей, людям, имевшим пригласительный билет или пришедшим в сопровождении членов союза.

Сергей Довлатов часто бывал в Доме писателей, связывая с этим местом свои надежды на официальное признание. Здесь в Красной гостиной он дебютировал в секции молодых прозаиков с чтением своих рассказов в декабре 1967 года. Обсуждение вел Игорь Ефимов. Мероприятие совпало с юбилейным вечером Генриха Гейне. Довлатов писал: «Поклонники Гейне собрались на втором этаже, мои – на третьем. Мои – клянусь! – значительно преобладали». Людмила Штерн вспоминала: «Выступавшие после чтения энергично хвалили молодого прозаика. Только один Борис Иванов под общее ворчанье пробормотал что-то неодобрительное. В конце вечера Довлатова окружили в коридоре тесным кольцом.

Дом писателей. Воинова (Шпалерная), 18. Из брошюры «Экскурсии по Ленинграду и пригородам». 1969 год

Он возвышался над всеми в рыжем своем пиджаке, растерянный и смущенный. Ни следа надменности и высокомерия».

Спустя месяц, 30 января 1968 года в Союзе писателей состоялся вечер творческой молодежи Ленинграда. Проводило его объединение экспериментальной прозы, инициатором был Борис Бахтин. На первом этаже одновременно открылась выставка картин художника-абстракциониста Якова Виньквецкого.

Литературную часть вел Яков Гордин, а Борис Бахтин заведовал обсуждением живописи. Среди выступавших были те, кто не состоял в Союзе. Вечер в Белом зале прошел с огромным успехом, люди, что называется, «висели на люстрах». Иосиф Бродский декламировал «Остановку в пустыне», читали свои тексты Игорь Ефимов, Владимир Марамзин, Татьяна Галушко, Валерий Попов, Владимир Уфлянд и Сергей Довлатов. Его рассказ «Чирков и Берендеев» был воспринят с восторгом.

«И вот герои летят над сонной Фонтанкой, огибают телевизионную башню, минуют пригороды. Позади остаются готические шпили Таллинна, купола Ватикана, Эгейское море» Земля уменьшается до размеров стандартного школьного глобуса. От космической пыли слезятся глаза.

Внизу едва различимы горные хребты, океаны, лесные массивы. Тускло поблескивают районы вечной мерзлоты.

– Благодать-то какая! – восклицает полковник.

– Халь только, выпивка осталась дома, – откликается Митя.

Но дядя уже громко выкрикивает:

– Братский привет мужественному народу Вьетнама! Руки прочь от социалистической Кубы! Да здравствует нерушимое единство стран – участников Варшавского блока!

– Бей жидов, спасай Россию! – откликается Митя…»

Ведущему трудно было модерировать вечер, так как публика плакала от смеха.

На следующий день три начинающих литератора – Валентин Щербаков, Николай Смирнов и Николай Утехин – написали письмо в ЦК КПСС, Ленинградские обкомы партии и комсомола. В своем обращении они назвали вечер в Доме писателей «хорошо подготовленным сионистским художественным митингом». О Довлатове они отзывались так: «Трудно сказать, кто из выступавших менее, а кто более идейно закален на своей ниве. Но чем художественнее талант идейного противника, тем он опаснее. Таков Сергей Довлатов».

Арьев и Довлатов. Публичное чтение рассказов в Союзе писателей. 1968 год. Фото Н. Шарымовой

1968 год – переломный. Заканчивается относительное потепление, наступившее сразу после прихода Леонида Брежнева, победа Израиля в шестидневной войне вызывает новый всплеск государственного антисемитизма. Руководство испугано начавшейся «пражской весной». Обостряется борьба между поддерживаемыми из-за кулис русскими националистами и либеральными литераторами. Ленинградский обком на сигнал от товарищей Смирнова, Щербакова и Утехина отреагировал оперативно. С должности председателя комиссии Союза писателей по работе с молодыми авторами сняли Веру Кетлинскую, уволили ответственного за проведение вечера заместителя директора Дома писателя. Как стало понятно впоследствии, этот вечер поставил крест на возможности официальной литературной карьеры Иосифа Бродского, Сергея Довлатова и Владимира Уфлянда.

Застой

В 1970 году первым секретарем ленинградского обкома ЦК КПСС становится Григорий Романов. Даже для времени застоя, наступившего после событий в Чехословакии, он считался одним из самыхконсервативных деятелей брежневского окружения, настоящим обскурантом. Ни о каких диссидентах в Ленинграде не могло быть и речи, инакомыслием считался любой шаг в сторону от проверенных идеологических и эстетических норм. Запрещали спектакли Георгия Товстоногова, из-за обвинения в гомосексуализме сняли главного режиссера ТЮЗа Зиновия Корогодского, положили на полку фильмы Алексея Германа. В 1974 году были арестованы писатели Михаил Хейфец и Владимир Марамзин. Их обвинили в составлении самиздатского собрания сочинений Иосифа Бродского. Знавший о работе над собранием знаменитый филолог Ефим Эткинд тоже вынужден был эмигрировать. Позднее Марамзин оказался во Франции, а Хейфец отбыл весь срок в лагере. При Романове в Москву вынуждены были уехать Аркадий Райкин, Сергей Юрский, Наталья Тенякова, затем – Татьяна Толстая. Начался и массовый отъезд ленинградских артистов и писателей на Запад. Невозвращенцами становятся знаменитые солисты театра оперы и балета имени Кирова Михаил Барышников и Наталья Макарова.

У писателей в этой новой цензурной ситуации три возможности: оставить надежды на публикации (Евгений Рейн становится киносценаристом научно-популярных фильмов, Анатолий Найман – переводчиком, Владимир Уфлянд – редактирует переводы на Ленфильме и пишет в детские журналы), эмигрировать или уехать в другой город, где больше шансов пробиться. По этому пути и пошел Довлатов в 1972 году, отправившись в Таллинн, но для него, как известно, это ничем не закончилось. В 1975 году он снова вернулся в романовский Ленинград.

Эмиграцию Довлатов, в отличие от многих коллег по цеху, считал для себя до последнего невозможной: кому нужен малоизвестный русский писатель за границей?

Создание «второй литературной действительности» выбрали писатели следующего после Довлатова поколения. Они постепенно начали организовывать самиздатские литературные журналы («Часы», «Обводный канал», «37»), устраивали квартирные выставки, филологические, философские, религиозные семинары, даже вручали за особые достижения учрежденную ими премию Андрея Белого.

Старшими по возрасту участниками этого движения были хорошо известные Довлатову поэт и художник Алексей Хвостенко, прозаик Борис Иванов, поэты Виктор Кривулин и Елена Шварц. Самыми известными стали, пожалуй, связанные с музыкой Сергей Курехин и Борис Гребенщиков.

В конце концов, Довлатов решается на еще один ход, чреватый арестом: в 1976 году передает свои рассказы для публикации в эмигрантской печати. В 1977 году американское издательство «Ардис», ориентированное на непубликуемых в Советском Союзе авторов, зарегистрировало копирайт, а в 1978 году издало «Невидимую книгу» Довлатова. Она вышла, когда Сергей Донатович уже находился в Вене.

Редакция детского журнала «Костер»

Таврическая ул., 37

«Раньше я, будучи гонимым автором, имел все основания ненавидеть литературных чиновников. Теперь меня самого ненавидели. Я вел двойную жизнь. В Костре исправно душил живое слово. Затем надевал кепку и шел в «Детгиз», «Аврору», «Советский писатель». Там исправно душили меня. Я был одновременно хищником и жертвой».

С. Довлатов «Ремесло»

В 1976 году Довлатова взяли на несколько месяцев работать редактором в детский журнал «Костер». Он подменял ушедшую в декретный отпуск сотрудницу. В Ленинграде в то время выходило два детских журнала, «Искорка» и «Костер». Названия, естественно, наследовали революционной ленинской печати, но остроумцы шутливо именовали «Костер» журналом имени Джордано Бруно, а Довлатов характеризовал его как «гибнущий журнал с инквизиторским названием».

«Костер» был открыт в 1936 году, сразу после разгрома созданного Самуилом Маршаком детского отдела Госиздата и уничтожения журнала «Еж», имевшего огромную популярность у читателей. Часть его редакции перешла в новое издание: в «Костре» публиковались произведения Евгения Шварца, Евгения Чарушина, самого Маршака, иллюстрировали журнал Николай Радлов и Владимир Конашевич. После ждановских репрессий журнал был закрыт на десять лет и возродился только с началом «оттепели».

В 1970-х редакция журнала помещалась в доходном доме А. С. Обольянинова, построенном знаменитым Алексеем Бубырем. Возглавлял журнал популяризатор биологии и океанологии, кандидат военно-морских наук Святослав Сахарнов. При нем в «Костре» сложился симпатичный коллектив, а популярность журнала вышла далеко за пределы Ленинграда – тираж превышал миллион экземпляров. Здесь печатались лучшие советские детские писатели – Виктор Голявкин, Виктор Драгунский, Юрий Коваль, а также те, кого не принимали из-за свободолюбия «взрослые» журналы: Владимир Герасимов, Евгений Рейн, режиссер Илья Авербах, Олег Григорьев, Булат Окуджава, Юз Алешковский. В частности, именно в «Костре» появилась «Баллада о маленьком буксире» Иосифа Бродского, его первая публикация.

В «Костре» подрабатывали художники Михаил Беломлинский, Светозар Остров и Георгий Ковенчук, отделом спорта и юмора заведовал Лев Лосев. Одну из рубрик вел Владимир Уфлянд: «Звездочет Хусейн, домовой Демьяша, лесовик Сиволапыч и Гном-Гастроном отправились в пеший туристский поход. Проходя лугом, они повстречали корову Пеструшку. Большой любитель животных, Демьяша попросил у коровы разрешения угостить ее букетиком травы. Пеструшка была польщена, но предупредила, что ест далеко не всякие виды злаковых травянистых растений, а только ежу, лисохвост, мятлик, пахучий колосок и рейгресс. Разборчивость коровы поставила Демьяшу перед трудной задачей. До этого момента он был уверен, что вся растущая на лугах зелень носит только одно название: трава обыкновенная. Помогите, ребята, Демьяше, найти среди других видов злаков те, которые охотнее всего кушает Пеструшка».

Слева направо: Святослав Сахарнов, Лев Лосев, Михаил Беломлинский (на заднем плане), Владимир Уфлянд в редакции журнала «Костер». Фото из архива С. В. Сахарнова

Довлатов оказался ответственным работником: внимательно читал десятки писем и рукописей, которые приходили от взрослых и малолетних читателей журнала, отмечал талантливых детей. Самому Довлатову удалось опубликовать в «Костре» написанный ради заработка рассказ «Мы с вами говорим на разных языках» о немецком коммунисте Фрице Маркузе, который сам впоследствии он оценивал скептически: «Напоминает худшие вещи средних профессионалов». Вскоре сотрудница журнала Галина Георге благополучно вышла из декрета, и Довлатов свое место потерял.

Станция метро «Ломоносовская»

Довлатов с детства был неравнодушен к живописи, сам неплохо рисовал. Живя в Ленинграде, он был знаком с Михаилом Шемякиным, Яковом Виньковецким, Михаилом Беломлинским, любил бывать в художественных мастерских. В мансарде на «именинах хомяка живописца Лобанова» главный герой «Заповедника» встречает свою будущую жену Таню: «В мансарду с косым потолком набилось человек двенадцать. Все ждали Целкова, который не пришел. Сидели на полу, хотя стульев было достаточно. К ночи застольная беседа переросла в дискуссию с оттенком мордобоя. Бритоголовый человек в тельняшке, надсаживаясь, орал: «Еще раз повторяю, цвет – явление идеологическое!»… (Позднее выяснилось, что он совсем не художник, а товаровед из Апраксина двора.)»

В России Довлатов в основном рисовал для души, умел мастерить фигурки из проволоки и занимался художественной резьбой по дереву (из армии прислал родным вырезанную голову Хемингуэя), а когда эмигрировал в Америку, не надеясь найти литературной работы, отправился на ювелирные курсы.

Еще в конце 1960-х после службы в газете «За кадры верфям» Довлатов решил попробовать работать руками, чтобы уйти от идеологизированной журналистской поденщины и обеспечить, что называется, стабильный заработок. Через знакомых он попал в бригаду камнерезов, получавших заказы от Комбината живописно-оформительского искусства. КЖОИ помещался в бывшей (и нынешней) церкви Святого Исидора Юрьевского на проспекте Римского-Корсакова, 24, считался в Ленинграде местом «блатным»: между заказчиками и подрядчиками существовали договорные отношения, сметы, как правило, безбожно раздувались, что позволяло всем участникам процесса неплохо заработать.

В 1969 году Довлатов писал Людмиле Штерн: «Мы работаем с утра до вечера, на днях сдадим работу, несколько дней пробудем в мастерской на Пискаревке, оттуда я смогу тебе звонить, а потом уедем на неделю охотиться, после чего отправляемся в Баку, рубить некоего Амишада Азизбекова, одного из 26 неврастеников. На службе у меня все в порядке. Тружусь я с большим усердием, потому что хочу в течение года получить квалификацию резчика по камню, с которой я нигде не пропаду. После литературы это самая подходящая профессия…» Впрочем, в Баку Довлатов так и не отправился. Вплоть до отъезда в Таллинн в 1972 году он продолжал много писать и обивать пороги литературных журналов и издательств. В одном из писем он жалуется Донату Мечику: «Литературные дела по-прежнему беспросветны. «Аврора» № 7 публикует микроскопический рассказ, заплатив, однако, 25 рублей вместо ожидаемых 10. Иногда меня обнадеживают разные инстанции, но потом все рушится». Держаться на плаву помогали случайные журналистские или сезонные заработки.

«Ломоносовская», новая станция Невско-Василеостровской линии, была открыта в декабре 1970 года. Нынешний горельеф с изображением Михаила Ломоносова, украшающий торцевую стену, – второй по счету, он появился в 1985 году.

В создании первой мраморной скульптуры великого ученого непосредственное участие приняла бригада каменотесов, учеником которой числился Сергей Донатович. Коллега Довлатова по «Костру» Валерий Воскобойников вспоминал: «Довлатов работал на кладбище, ваял скульптуры вместе с каменотесами и промышлял также изготовлением памятников. Помню, однажды он звонит мне: «Валера, съезди на станцию метро «Ломоносовская» и посмотри на скульптурное изображение бабы. Это Михаил Васильевич Ломоносов – мы сваяли!»».

Уже уехав в Таллинн, Довлатов писал жене, часто бывавшей в то время на «Ломоносовской», чтобы они с Катей не подходили близко к скульптуре – она была очень плохо укреплена и могла упасть в любой момент. Вскоре уродливого Ломоносова сняли, зато история создания горельефа дала материал для остроумнейшего рассказа «Номенклатурные полуботинки».

Государственное экскурсионное бюро

Английская наб., 56

Мощная организация Государственное экскурсионное бюро находилась в помещении бывшей англиканской церкви на Английской набережной. ГЭБ принадлежала монополия на всю экскурсионную деятельность в Ленинграде и за его пределами. Сергей Довлатов здесь не работал, но использовал корпоративные автобусы как транспортное средство: на них было удобнее всего добираться из летнего Ленинграда в Пушкинские горы, где он провел туристические сезоны 1976-го и 1977-го годов, работая вместе с друзьями, Андреем Арьевым и Владимиром Герасимовым. Автобусы в этом направлении, как и в наше время, отправлялись от Гостиного двора.

Сергей Довлатов в Михайловском. 1976 год. Фото П. Г. Горчакова

Специальность экскурсовода отличалась тем, что в подавляющем большинстве случаев гид оставался наедине со своей аудиторией, и после первых прослушиваний его рассказ никто особенно не цензурировал. К тому же это была сдельная работа, позволявшая за три летних месяца заработать около шестисот рублей, что было почти в два раза больше, чем зарплата среднего инженера. С сотрудниками городского экскурсионного бюро Довлатов и его товарищи пересекались и в самих Пушкинских горах – с гидами и водителями автобусов, привезших туристов на турбазу «Березка», было проще всего получать и передавать письма из Ленинграда.

Последняя квартира Бориса Довлатова

Каменноостровский пр., 50

Борис Довлатов, сын Мары Довлатовой, наряду с Валерием Грубиным был ближайшим другом Сергея Довлатова. С раннего детства они росли рядом, Борис был старше на три года. «Это был показательный советский мальчик. Пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома. Я был младше, но хуже, и его неизменно ставили мне в пример».

Однако с детства Бориса Довлатова отличали неожиданные и иногда абсурдные поступки – так, он помочился из окна 206-й школы на директора, за что, естественно, был с позором изгнан. Как пишет Довлатов-младший, «Он был неосознанным, стихийным экзистенциалистом».

Кировский (Каменноостровский) пр., 50. 1960-е

Со временем разница в возрасте между братьями сгладилась. Борис стал необыкновенно привлекательным мужчиной, сердцеедом, смельчаком и авантюристом. Закончив с отличием театроведческое отделение Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, начал работать на «Ленфильме». Писал рассказы, участвовал в семинарах молодых авторов при ленинградском Союзе писателей.

Его блестящая карьера в первый раз была прервана арестом, когда обнаружилось, что в составе шайки, состоящей в основном из ленинградской золотой молодежи, он совершил двенадцать ограблений. По фальшивым удостоверениям таможенных сотрудников они осматривали автобусы «Интуриста» и воровали оттуда вещи: чемоданы, радиоприемники, магнитофоны, зонтики, плащи, шляпы и даже запасное колесо.

Довлатов загремел в тюрьму, освободился условно-досрочно, снова был принят на «Ленфильм», где его все обожали. «Его полюбили режиссеры, операторы и сам директор «Ленфильма» Звонарев. Более того, его полюбили уборщицы… Ему обещали в недалеком будущем самостоятельную картину. Шестнадцать старых коммунистов «Ленфильма» готовы были дать ему рекомендацию в партию».

Борис Довлатов был вторым режиссером на фильмах «Белое солнце пустыни» и «На войне как на войне», зарабатывал хорошие по советским масштабам деньги. Все изменилось после того, как на съемках фильма «Даурия» в Читинской области он в пьяном виде сбил пешехода насмерть, снова попал в колонию. Из тюрьмы Борис вышел глубоко больным человеком, стал много пить, у него началась волчанка, от которой пострадало лицо и стали хрупкими кости, часто лежал в больницах и много времени проводил дома, в квартире на первом этаже, выходившей окнами на внутренний двор. Этот двор был захламлен разнообразными отбросами из продовольственного магазина, дальше вдоль Карповки простирался пустырь с пивными ларьками (сейчас на его месте долгострой гостиницы «Северная корона»). В квартире на Каменноостровском (в советские годы – Кировском) проспекте у Довлатова часто собирались большие компании, хотя хозяин был известен непредсказуемостью и крутым нравом: мог нокаутировать зарвавшегося гостя даже из положения лежа.

Сергей уговаривал его с женой Аленой и дочкой Юлией эмигрировать, но Борис не решился. В «Наших» Довлатов сформулировал позицию брата так: «Все это не для меня, ведь надо ходить по инстанциям, надо всех уверять, что ты еврей. Мне неудобно. Вот если бы с похмелья раз – и ты на Капитолийском холме».

Довлатов был убежден, что, будучи поставлен в жесткие капиталистические условия, Борис бы не пропал и вполне мог преуспеть в Америке. Сергей Донатович как мог поддерживал оставшихся в Ленинграде и Таллинне родных, посылая на родину дубленки и джинсы, которые можно было продать. В квартире на Кировском проспекте Борис узнал по телефону о внезапной кончине младшего брата, а спустя полгода не стало и его.

Пивные ларьки

В 1970-е годы в Ленинграде было около семисот пивных ларьков. Эти типовые сооружения, напоминающие скворечники, довольно ровно распределялись по всей площади города, образуя сгущения у проходных больших заводов.

Для ленинградских окраин с их безликими многоэтажками ларьки были важнейшей градостроительной доминантой. Там не только пили пиво, но и, скажем, назначали свидания.

У пьющего городского обывателя мест для проведения досуга с приятелями почти не было. Можно было выпивать на скамеечке во дворе, пронести бутылку в столовую или расположиться на подоконнике в парадной. Большинство так и делало, но это было чревато скандалом. Рюмочные были относительной редкостью, в рестораны и пивные бары попасть было непросто, да и дорого. В результате именно пивной ларек можно было считать ленинградским вариантом английского паба.

Архитектура пивного ларька определялась ГОСТом: «Стены, пол и потолки ларьков, киосков и павильонов должны быть без щелей. Стены, столики, полки и стойки должны быть окрашены краской; прилавки, кроме того, должны были быть покрыты стеклом, мрамором, линолеумом или клеенкой. При наступлении темноты киоски и павильоны должны быть освещены».

Продавалось пиво одного сорта, «Жигулевское». Большая кружка (0,5 литров) стоила 22 копейки, маленькая (0,25) – 11 копеек. Несмотря на то, что в городе работало два пивных завода, выпускавших с десяток сортов пива, в ларьках выбора не было: хочешь пить – бери «Жигулевское». Зимой продавщица всегда спрашивала: «Вам подогреть?» Это был местный обычай, москвичи восхищались. Обычно пиво разбавлялось. Правила торговли гласили: «Распределение работников по местам стоянок торговли прохладительными напитками должно производиться лично директорами торгующих организаций или их заместителями».

Работа в ларьке считалась золотым местом. Дамы, наливавшие пиво – этакие прожженные тетки, умеющие отбрить пьяного, подавить скандал в очереди, знающие постоянных клиентов. Из семьи курской продавщицы пива вышел первый и последний вице-президент Российской Федерации Александр Руцкой.

Пивные ларьки открывались рано утром, закрывались часам к 9 вечера. Никогда нельзя быть уверенным: открыт ларек или на нем красуется лаконичное «Пива нет», поэтому поход за кружкой «Жигулевского» давал повод для длительной прогулки, и многие вполне достойные ленинградские джентльмены вели на этом пути высокоинтеллектуальные разговоры.

Классическое описание ларька содержится в рассказе Сергея Довлатова «Шоферские перчатки»:

«Пивной ларек, выкрашенный зеленой краской, стоял на углу Белинского и Моховой. Очередь тянулась вдоль газона до самого здания райпищеторга. Возле прилавка люди теснились один к другому. Далее толпа постепенно редела. В конце она распадалась на десяток хмурых замкнутых фигур. Мужчины были в серых пиджаках и телогрейках. Они держались строго и равнодушно, как у посторонней могилы. Некоторые захватили бидоны и чайники. Женщин в толпе было немного, пять или шесть. Они вели себя более шумно и нетерпеливо. Одна из них выкрикивала что-то загадочное:

– Пропустите из уважения к старухе – матери!..

Достигнув цели, люди отходили в сторону, предвкушая блаженство. Еа газон летела серая пена».

По команде «Повторить» пиво отпускалось без очереди, поэтому у окошка ларька всегда была давка и разговоры на повышенных тонах. Случались и мордобои, когда наглость «повторяющих» выходила за пределы разумного. Разливное пиво наливали и в емкости, принесенные клиентом с собой, чаще всего – в бидоны. Это нередко вызывало беспокойство очереди. Всем казалось, что пиво вот-вот кончится. Пить пиво можно было по-разному. Летом сидели на газоне, подстелив газетку, или чинно стояли так, чтобы рядом была какая-то горизонтальная плоскость, на которую можно было выложить заранее припасенную дефицитную воблу. Для 80 % клиентов на этом мероприятие и заканчивалось. Выделялись пьяницы, доливавшие в пиво водку, выпрашивающие мелочь. Как писал Довлатов: «Сколько же, думаю, таких ларьков по всей России? Сколько людей ежедневно умирает и рождается заново?»

«Довлатовских» ларьков было несколько: один находился прямо перед выходом из двора его дома, напротив нынешней мемориальной доски писателю. У Холодильного института на улице Ломоносова, 9а, стояло еще два ларька. По той же улице можно было дойти до площади Ломоносова и заправиться там. По словам современников, Довлатов с приятелями часто располагался у ларька рядом с цирком или рядом с тем, что описано в «Шоферских перчатках», на углу Белинского и Моховой.

Адрес Валерия Грубина

6-я Советская ул., 10

Валерий Грубин – самый близкий Довлатову человек в Ленинграде, с которым писатель в определенные периоды жизни виделся почти ежедневно. Спортсмен, чемпион Ленинграда по метанию молота, Грубин учился в Ленинградском инженерно-строительном институте, затем перевелся на филологический факультет ЛГУ. В дружеском кругу Грубин слыл умником, штудировал Людвига Витгенштейна, писал диссертацию о влиянии философии Канта на творчество Достоевского и некоторое время преподавал на философском факультете. За блестящее знание античных авторов друзья дали Грубину прозвище «тетя Хлоя», поражались и потешались над его органической неспособностью ругаться матом. Но ему, как и другим друзьям и персонажам Довлатова, не хватало воли и умения «устраиваться в жизни». Он поступил в аспирантуру философского факультета и пытался защитить как диссертацию свой, несомненно, талантливый диплом, даже не обновив список литературы.

«У Валерия Грубина, аспиранта-философа, был научный руководитель. Он был недоволен тем, что Грубин употребляет в диссертации много иностранных слов» Свои научные претензии к Грубину он выразил тан:

– Да х. и ты вы…шъся?!»

С. Довлатов «Соло на ундервуде»

Грубин принадлежал к тому характерному для Петербурга типу, главным девизом которого является выражение «давай завтра». Он был эрудирован, умен, дружелюбен, легок на подъем, вызывал всеобщие симпатии, но в отличие от Довлатова с его ущемленными литературно-издательскими амбициями, Грубин, уйдя из ЛГУ, не ощущал никакого комплекса неполноценности.

Как и Довлатов, он в 1970-х годах перебивался случайными заработками: работал в отделе социологических исследований Русского музея, в Зоологическом институте на Стрелке Васильевского, был тренером по волейболу. Грубин навещал Довлатова в Таллинне и сопровождал его в самых разных похождениях. Например, вместе они ездили в Подпорожье забирать из охотничьего хозяйства фокстерьера Глашу.

Довлатов хорошо понимал товарища и был уверен, что окажись Грубин в Нью-Йорке, он поселился бы в довлатовской семье на диване в гостиной. В эмиграции Довлатов не забывал своего друга, трогательно о нем заботился и «подкармливал» посылками. Он писал Андрею Арьеву: «Если получил или получишь какие-то деньги из «Васильевского острова», то ‹…› пойдите с Аней, Борей и Валерием в кооперативный ресторан «На Фонтанке». Я понимаю, что это с моей стороны звучит несколько по-барски, но, с другой стороны, этого-то я и добиваюсь».

После смерти Довлатова Грубин окончательно «выпал из обоймы» и умер в бедности в 1997 году.

Адмиралтейские верфи

Набережная Фонтанки, 203

Новый 1977 год Сергей Довлатов встретил на пароходе «Харьков», куда он устроился матросом после увольнения из «Костра» и безрезультатных попыток найти приличное место в редакциях городских газет. Пароход «Харьков», пришвартованный у так называемой Северной площадки судоремонтного завода, рядом с восстановленной в наше время часовней «Спас на водах», представлял собой плавучий склад и ремонтную базу. Судно пришло в Советский Союз по лендлизу и в 1960 году благодаря элегантной внешности даже стало местом съемок советского комедийного хита «Полосатый рейс». Работа матросом на «Харькове» была не слишком обременительна, предполагала суточное дежурство, оклад около ста рублей и трехдневный отдых. На пришвартованной рядом нефтеналивной базе шкиперами служили художники-нонконформисты Александр Коломенков и Эдуард Берсудский. Затем Довлатова перевели в 27-й такелажный цех, который располагался в южной части верфей, рядом с устьем Фонтанки. Здесь он стал работать на буксире, обслуживавшем корабли в Большом ковше. В феврале 1978 года Довлатов простудился, провожая жену и дочь в аэропорт, но участковый врач отказался подписывать ему больничный. В результате, несмотря на устную договоренность с коллегами, его сочли прогульщиком и уволили после беседы в парткоме, где прямо объяснили, что человеку, публикующему за границей пасквили на социалистический строй, не место на режимном оборонном предприятии.

Адмиралтейские верфи. 1970-е

Большой дом

Литейный пр., 4

С 1932 года Ленинградская секретная полиция (как бы она ни называлась – ОГПУ, НКВД, МГБ, МВД, КГБ) располагалась в здании, возведенном Ноем Троцким, Андреем Гегелло и Андреем Олем на месте сгоревшего в 1917 году Окружного суда. Если учесть, что в годы большого террора в Ленинграде было репрессировано около пятидесяти тысяч человек, то понятно, почему здание прозвали именно Большим домом. Бродский в «Петербургском романе» напрямую связывает судьбу литератора и адрес ОГПУ-КГБ: «И по Гороховой троллейбус не привезет уже к судьбе, Литейный бежевая крепость, подъезд четвертый КГБ».

Большой дом. Из книги «Мастера советской архитектуры». 1975 год

Комитет государственной безопасности всегда интересовался литературной средой, она была насыщена его агентурой. С 1971 года в составе КГБ было создано специальное Пятое управление, которое специализировалось на инакомыслии. Именно его сотрудники занимались и членами Союза писателей, и свободными литераторами.

Каждый этап карьеры писателя зависел от его оперативного дела: выход книги, ее содержание, поездки за границу, награждение премиями – все это осуществлялось руководством Союза после консультаций с товарищами из Большого дома.

Ходили шутливые слухи, что помещение Союза писателей (ул. Воинова/Шпалерная, 18) и Большого дома (углом он тоже выходил на Воинова/Шпалерную) соединял подземный тоннель.

Надо, впрочем, заметить, что многие неприятности в жизни Сергея Довлатова и его окружения были связаны не столько с КГБ, сколько с партийными органами, которые, собственно, и отвечали за «идеологию».

С 1967 года председателем КГБ СССР становится Юрий Андропов. Он провозгласил главным направлением работы органов «профилактику». Благодаря агентурным донесениям гебисты примерно представляли себе взгляды людей, оказавшихся в их поле зрения. Если те совершали «идеологические ошибки»: встречались с иностранцами, читали и писали самиздат, были активно религиозны или просто ругали советскую власть, с ними проводили беседы, предупреждали о последствиях, ставили на учет.

На следующем этапе, если до «клиента», что называется, «не доходило», его лишали разнообразных возможностей – не давали защитить диссертацию, выпустить книгу, встать на очередь в жилищный кооператив, добиться повышения в должности. Самые «отпетые» вообще лишались права на интеллектуальную работу.

Довлатов тоже отчасти принадлежал к «дворникам и сторожам», его последнее место работы – охрана парохода на Адмиралтейском заводе. Среди друзей Довлатова были и те, кого посадили по статьям 70 и 190 уголовного кодекса СССР («за распространение клеветнических сведений с целью подрыва Советской власти»). С 1960 по 1964 год сидел Кирилл Косцинский, писатель, а в прошлом – военный разведчик, старший товарищ Довлатова и Бродского, который эмигрировал одновременно с Довлатовым. В апреле 1974 года получил четырехлетний срок Михаил Хейфец, арестовали Владимира Марамзина. Тогда же были завербованы писатели из ближайшего окружения Довлатова, Валерий Воскобойников и Владимир Соловьев (это только те, кто впоследствии сам признался в работе на органы).

Нам ничего неизвестно о прямом интересе КГБ к Довлатову вплоть до его отъезда в Таллинн. Но его литературная карьера в Эстонии была прервана именно местными чекистами. Набор его книги в издательстве «Ээсти раамат», уже прошедшей корректуру, был рассыпан после того, как рассказы Довлатова были найдены при обыске у его знакомого Владимира Котельникова рядом с диссидентской литературой, и КГБ наложило запрет на публикацию сборника рассказов «Пять углов». Вновь Комитет государственной безопасности начал плотно заниматься Довлатовым в 1977 году, когда его рассказы были опубликованы на Западе.

Спецприемник ГУВД

Захарьевская ул., 6

«И наконец – Каляевский спецприемник, бывшая тюрьма на Шпалерной.

Подробности описывать не желав. Коротко скажу – в тюрьме мне не понравилось. Курить запрещено. Читать запрещено. Питание отвратительное. Спишь на голых досках. Но самое жуткое, что я там испытал, –

это было даже не хамство, а публичные физиологические отправления» Железная лохань посреди камеры внушала мне неподдельный ужас» Так выяснилось, что я – интеллигент».

С. Довлатов «Старый петух, запеченный в глине»

В 1978 году положение Довлатова выглядело безвыходным. Жена и дочка в Америке. О публикациях после известия о выходе его сочинений в «тамиздате» не могло быть и речи. С марта по август 1978 года Довлатов нигде не работает. Решение об эмиграции приняло за Довлатова государство.

Комитет государственной безопасности предпочитал не афишировать свою деятельность. Часто, особенно в случае с такими непохожими на среднего советского человека людьми, как Довлатов, действовали при помощи милиции.

В июле 1978 года Сергей Довлатов был задержан, обвинен в сопротивлении сотрудникам МВД и отправлен в Большой дом. Там вместе с главными управлениями милиции и КГБ и изолятором КГБ находился милицейский спецприемник, куда часто помещали задержанных и тех, кого суды приговаривали к пятнадцати суткам за мелкое хулиганство. Там было очень удобно вести «работу» с теми, против кого еще не возбуждено уголовное дело.

В письме Тамаре Зибуновой Довлатов рассказывал: «Меня поколотили среди бела дня в милиции. Дали подписать бумагу, что я оказывал злостное сопротивление, чего не было и в помине. Я подписал, хотя снова начали бить и вышибли передний зуб. Эта бумага с моей подписью, если они захотят, – 191-я статья. До пяти лет. После чего меня вызвали и отечески спросили: «Чего не едешь?». Я сказал: «Нет вызова. Да и не решил еще». Они сказали: «Не надо вызова»».

Проведя две недели в заключении, Довлатов вышел на волю и начал готовиться к отъезду. Вход в спецприемник – с Захарьевской улицы (ранее – Каляева), это заведение действует и сейчас.

Эмиграция

В 1967 году происходит очередная война между Израилем и его арабскими соседями, получившая название «Шестидневной». Ее результатом стал разрыв дипломатических отношений между СССР и Израилем и резкое усиление официального антисемитизма. В 1970 году группа Ленинградских евреев совершает попытку захвата пассажирского самолета, для того чтобы улететь в Швецию, а оттуда добраться в Израиль. В группу заранее был внедрен провокатор, всех повязали прямо на летном поле. Об этом Аркадий Северный сочинил песню «Решили два еврея похитить самолет». Ответом советской власти становятся, с одной стороны, жесткие репрессии против «сионистского подполья», с другой – решение открыть клапаны и позволить части еврейского населения эмигрировать.

В результате Советский Союз с 1970 по 1988 год покинуло «по линии еврейской эмиграции» почти 300 000 человек. Возможность уехать из Советского Союза привлекала не только обладателей «пятого пункта». Появляется поговорка «еврей не роскошь, а средство передвижения». При этом большая часть эмигрантов оказалась вовсе не в Израиле, а в США, где у людей, не воспитанных в иудейской традиции, было гораздо больше возможностей, и, что важно для гуманитарной интеллигенции, в огромном количестве университетов существовали кафедры славистики и действовали околоакадемические русскоязычные издательства.

При председателе КГБ Андропове в год по политическим статьям (70-й и 190-й) сажали примерно сто человек из 250-миллионного населения страны. Тому, кого по каким-то причинам неудобно было сажать, настоятельно предлагалось покинуть Советский Союз. Как говорили оперативники КГБ, выбирайте – поехать на Запад или на Восток. Большинство выбирало не Магадан, а Вену.

В 1970-е годы отъезд ленинградской интеллигенции становится если не массовым, то ощутимым. Первым за границу уехал Михаил Шемякин в 1971 году с помощью жены-француженки. Иосиф Бродский был выслан в 1972-м. Владимир Марамзин покинул СССР в 1975 году, Алексей Хвостенко – в 1977-м, Игорь Ефимов уезжает в 1978-м, Дмитрий Бобышев – в 1979-м. За границей оказываются и знакомые Довлатову писатели старшего поколения, Давид Дар и Руфь Зернова.

Решиться на эмиграцию русскому писателю было трудно. Уезжали – с концами. Было понятно, что знакомых и близких, оставшихся в России, покидаешь навсегда, и их, скорее всего, ожидают различные неприятности вследствие твоего отъезда. Взрослому человеку, как правило, не слишком хорошо знающему английский язык, предстояло как бы родиться заново, приспособиться к совершенно чуждой для него, непонятной цивилизации. Конечно, ситуация для «отъезжантов» постепенно менялась к лучшему, когда большая часть русской литературы оказалась по другую сторону Атлантического океана: Василий Аксенов, Александр Солженицын, Иосиф Бродский, Владимир Войнович, Георгий Владимов, Владимир Максимов, Игорь Ефимов, Лев Лосев, Александр Галич.

Самые важные для того времени произведения русской литературы печатаются в парижском журнале «Континент» и израильском «Время и мы», работает основанное четой американских славистов Профферов издательство «Ардис». Решающим шагом к эмиграции становится именно публикация на Западе, которая рассматривалась в СССР как явный криминал. Когда Сергей Довлатов передавал свои рукописи в США, он понимал, что идет ва-банк.

Тот, кто готовился навсегда покинуть СССР, не мог избежать двух географических пунктов в Ленинграде – отдела виз и регистрации (ОВИР) на улице Желябова (Большой Конюшенной) и рейса на Вену из аэродрома Пулково.

Отдел виз и регистрации

Большая Конюшенная, 29

Всякий советский человек, собравшийся за границу, пусть даже в дружественную Болгарию, обязан был проделать сложную бюрократическую процедуру – купить туристическую путевку или получить вызов из-за границы от родственника. Затем необходимо было получить рекомендацию так называемой «тройки», состоящей из дирекции предприятия, на котором трудился кандидат на выезд, парткома и профкома. Это не было простой формальностью: предварительный разговор не всегда заканчивался успешно для выезжающего.

После получения подписи «тройки», нужно было идти в райком. В райкоме заседала еще одна комиссия. Здесь человеку могли задать любой вопрос, проверяя его лояльность и подкованность в идеологических вопросах, например, спросить: «Кто сейчас является председателем Сомалийской коммунистической партии?».

Прощальная вечеринка по поводу отъезда Льва Лосева в США. Январь 1976 года

Только после этого человек мог отправляться в ОВИР. Это учреждение, формально подчинявшееся МВД, было зоной влияния чекистов. Человеку могли отказать без всякого объяснения причин на любом этапе. Поэтому даже те, кто очень хотел поехать в какую-нибудь Польшу или Чехию, часто таких попыток не делали, боясь унизительной неудачи.

Еще большие муки испытывали те, кто желал уехать на постоянное место жительства в Израиль. Тех, кто активно стремился к репатриации, последовательно исключали из всех общественных организаций, выгоняли с работы. Но это еще не значило, что государство их отпускает. Только оказавшись в положении парии, человек подавал документы на выезд. Ожидание ответа могло растянуться на месяцы, и его исход был не очевиден. Те, кого не выпускали, оказывался без работы, в состоянии полной неопределенности.

Но даже с полученным разрешением необходимо было обойти огромное количество инстанций: районная библиотека, ЖЭК, поликлиника – и, каждый раз называя причину запроса, добиться справки, о том, что ты им ничего не остаешься должен. Родители должны были писать разрешение на выезд детей, работодатель – выдать характеристику, что было проблематично, учитывая желание подчиненного сменить родину. Иногда государство требовало до отъезда заплатить за полученное высшее образование. Лишь пройдя все эти круги и получив желанное разрешение на выезд, можно было начинать паковать вещи, раздавать ненужное и устраивать отвальную, на которой прощались с родными и друзьями, не особенно надеясь их вновь увидеть.

Ситуация Довлатова, как, впрочем, и Бродского, была немного другой. Советская власть хотела, чтобы они уехали. Поэтому документы Сергею Донатовичу удалось оформить сравнительно быстро, хотя и ему нужно было соблюсти все необходимые формальности, в том числе, получить бумаги от остающейся в Таллинне с дочкой Тамары Зибуновой об отсутствии материальных претензий.

«Бегаю по инстанциям» Собирав документы. На каком-то этапе попадается мне абсолютно бестолковая старуха. Кого-то временно замещает. Об эмиграции слышит впервые. Брезгливый испуг на лице. Я ей что – то объяснял, втолковывал. Ссылаюсь на правила ОВИРа. ОВИР, мол, требует. ОВИР настаивает. ОВИР считает целесообразным… Наконец получаю требуемую бумагу. Выхожу на лестницу. Перечитываю. Все по форме. Традиционный канцелярский финал: «Справка дана /Ф.И.О./ выезжающему… И неожиданная концовка:…на постоянное место жительства – в ОВИР».

С. Довлатов «Соло на IBM»

Аэропорт «Пулково»

24 августа 1978 года вместе с Норой Сергеевной и фокстерьером Глашей Довлатов взошел на трап самолета, направляющегося в Вену. Его отъезд подробно описала провожавшая его Эра Коробова: «Сквозь его [зала ожидания] стекла мы получили несчастную возможность еще долго видеть тяжело мающегося ожиданием Сережу, отрешенную и растерянную Нору Сергеевну, его маму, и понурую Глашу, маленького фокстерьера, которую я знала «со времен ее ранней юности» (по определению ее хозяина) и вплоть до того момента, когда за ними задраили дверь самолета. ‹…› Сергей поднимался к самолету спиной, с руками, поднятыми высоко над головой, помахивая огромной бутылью водки, уровень которой за время ожидания катастрофически понизился; двигался медленно, задерживаясь на каждой ступени. Вторым был тот пограничник, который настойчиво и неловко подталкивал Сергея, и тот, пятясь, как-то по частям исчезал в проеме дверцы. На наших глазах прощальный лихой жест превращался в панический, опасность – в комическую, и все вместе – в довлатовский литературный эпизод (в прозу его так и не вошедший)».

Хронология

Довлатов – дошкольник

3 сентября 1941 года – Сергей Донатович Довлатов-Мечик родился в Уфе, где его мать Нора Сергеевна Довлатова оказалась во время эвакуации.

Июль 1944 года – семья Доната Мечика и Норы Довлатовой возвращается из Новосибирска в коммунальную квартиру на улице Рубинштейна, 23.

9 мая 1945 года – трехлетний Сережа Довлатов смотрит праздничный салют с балкона Александрийского театра.

Сережа Мечик-Довлатов на Новогодней елке. 1947 год

Жизнь страны

Московский парк Победы. 1950-е

7 октября 1945 года – заложены Приморский и Московский парки Победы.

27 января 1946 года – торжественное открытие Музея обороны Ленинграда.

21 августа 1946 года – публикация постановления ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»».

7 июня 1947 года – Вера Панова награждена Сталинской премией 1-й степени за роман «Спутники».

21 апреля 1948 года – Вера Панова награждена Сталинской премией 2-й степени за роман «Кружилиха».

Довлатов – школьник

1948-1958 годы – Сергей Довлатов учится в средней школе № 206 Куйбышевского района Ленинграда, над которой шефствует расположенная на другом берегу Фонтанки типография им. В. Володарского.

Похороны Сталина. 9 марта 1953 года

Кадр из фильма «Бродяга». 1954 год

«Автово». Фото В. Куприянова. 1955 год

Жизнь страны

Февраль 1949 года – начинается борьба с «космополитами» в Пушкинском доме.

15 февраля 1949 года – начало «Ленинградского дела».

Июль 1949 года – арест братьев Григория и Матвея Гуковских.

Август 1949 года – Николай Акимов вынужден покинуть Театр Комедии.

30 июля 1950 года – матчем ленинградских команд «Зенит» и «Динамо» открыт стадион им. Кирова.

29-30 сентября 1950 года – в Доме офицеров проходит закрытый процесс по «Ленинградскому делу».

5 марта 1953 года – смерть Иосифа Сталина.

Май 1953 года – премьера первого советского мюзикла «Весна в ЛЭТИ».

23 июня 1953 года – Михаил Зощенко заново принят в Союз писателей.

1 сентября 1954 года – восстановлено совместное обучение мальчиков и девочек в общеобразовательных школах.

23 сентября 1954 года – в кинопрокат выходит индийский фильм «Бродяга».

5 ноября 1955 года – открыта первая ветка Ленинградского метро от «Площади Восстания» до «Автово».

Н. С. Хрущев. 1956 год

Довлатов – студент

1958-1959 – Довлатов работает в цехе цинкографии типографии им. В. Володарского и готовится к поступлению в университет.

1959 год – поступление на финское отделение филологического факультета ЛГУ им. А. А. Жданова, знакомство с Асей Пекуровской.

1962 год – регистрация брака с Асей Пекуровской.

Лето 1962 года – двадцатилетний Довлатов отчислен из университета за неуспеваемость.

5 февраля 1956 года – на XX съезде КПСС Хрущев произносит секретную речь, разоблачающую злодеяния Сталина.

13 мая 1956 года – руководитель Союза советских писателей Александр Фадеев кончает жизнь самоубийством.

Октябрь 1956 года – студенты Технологического института Е. Рейн, А. Найман и Д. Бобышев выпускают газету «Культура».

7 ноября 1956 года – первый после смерти Сталина политический арест в Ленинграде, задержан поэт Михаил Красильников.

21 декабря 1956 года – публичное обсуждение выставки Пикассо в Эрмитаже.

Жизнь страны

14 февраля 1960 года – турнир поэтов в ДК им. Горького.

12 апреля 1961 года – полет Юрия Гагарина в космос.

Довлатов – солдат

Июль 1962 года – в составе части Ленинградского военного округа направлен в военизированную охрану исправительно-трудовых лагерей Коми АССР.

Май 1963 года – Довлатов переведен в часть, расположенную в Ленинградской области. Как женатый человек, он получает возможность часто брать увольнительные и видеться с родными.

Сергей Довлатов в армии

Август 1965 года – демобилизация и возвращение в Ленинград.

Жизнь страны

1962–1970 годы – первый секретарь Ленинградского обкома КПСС – Василий Толстиков.

18 ноября 1962 года – в журнале «Новый мир» № 11 опубликован «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына.

1963 год – открывается станция метро «Невский проспект».

Ст. м. «Невский проспект». 1960-е

13 января 1964 года – арест Иосифа Бродского.

Сентябрь 1964 года – открывается кафетерий при ресторане «Москва», который получил неофициальное название «Сайгон» и стал местом встреч представителей непризнанной культуры.

14 октября 1964 год – Хрущев снят со всех постов и отправлен на пенсию.

1965 год – «переворот» в Ленинградском отделении Союза писателей: «реакционного» Александра Прокофьева сменяют «либеральные» Михаил Дудин и Даниил Гранин.

Довлатов – журналист

Октябрь 1965 года – апрель 1969 года – Довлатов работает литературным сотрудником газеты Ленинградского кораблестроительного института «За кадры верфям».

Июнь 1966 года – родилась дочь Екатерина.

Июль 1966 года – регистрация брака с Еленой Довлатовой.

16 декабря 1967 года – в Доме писателей им. Маяковского впервые состоялось публичное чтение и обсуждение рассказов Довлатова.

30 января 1968 года – проходит вечер творческой молодежи Ленинграда, в котором Довлатов принимает участие наряду с Иосифом Бродским, Владимиром Марамзиным, Яковом Гординым, Борисом Бахтиным, Владимиром Уфляндом, Валерием Поповым.

Жизнь страны

Сентябрь 1965 года – Иосиф Бродский возвращается из ссылки.

1965 год – создание Пятого главного управления КГБ, ответственного за борьбу с «идеологическими противниками».

1967 год

1967 год – открывается станция «Маяковская».

5–10 июня 1967 года – «Шестидневная война» между Израилем и его арабскими соседями.

7 ноября 1967 года – с помпой отмечается 50-летие Октябрьской революции, крейсер «Аврора» снимается с вечной стоянки и швартуется на месте исторического залпа.

В редакции «За кадры верфям». Фото Ю. Щенникова

Довлатов – писатель

Ленинград

1968 год – Довлатов работает литературным секретарем Веры Пановой, каждый день ездит в Комарово и в дорожные часы утром и вечером работает над своим первым романом.

1968–1969 годы – первые публикации в журналах «Аврора» и «Крокодил».

1969 год – работа в бригаде камнерезов.

Конец 1969 года – поездка в Курган по приглашению бывшего университетского товарища, журналиста Вячеслава Веселова, публикации в газетах «Советское Зауралье» и «Молодой Ленинец».

Жизнь страны

Август 1968 года – войска СССР и его союзников входят в Чехословакию и подавляют «Пражскую весну».

5 ноября 1969 года – Александр Солженицын исключен из Союза писателей.

1970-1983 годы – Ленин градский обком КПСС возглавляет Григорий Романов.

22 апреля 1970 года – столетний юбилей Владимира Ленина, начало массового распространения анекдотов об Ильиче.

24 декабря 1970 года – «самолетное дело» о попытке угона «кукурузника» с целью перелета в Швецию заканчивается двумя смертными приговорами.

1971 год – первый самостоятельный фильм режиссера Алексея Германа «Проверка на дорогах» запрещен к прокату.

1971 год – начало «третьей волны» эмиграции.

Таллинн

1972–1975 годы – Довлатов живет в Таллинне, работает в редакциях газет «Моряк Эстонии» и «Советская Эстония», набор его первой книги «Пять углов» в издательстве «Ээсти раамат» уничтожен по указанию КГБ.

1974 год – публикации рассказов в журналах «Нева» и «Юность».

Памятная доска С. Довлатову в Таллинне

Сентябрь 1975 года – у Довлатова и его подруги Тамары Зибуновой в Таллинне рождается дочь Александра.

Март 1975 года – возвращение Довлатова в Ленинград.

22-30 мая 1972 года – визит президента США Никсона в СССР. Начало разрядки в отношениях СССР и Запада.

Июнь 1972 года – Иосиф Бродский уезжает в эмиграцию.

1973 год – открыт аэровокзал «Пулково-1», откуда Довлатов позже отправится в эмиграцию.

1974 год – в Париже начинает выходить русскоязычный журнал «Континент».

13 февраля 1974 года – Александр Солженицын выслан из СССР.

Апрель 1974 года – арест Михаила Хейфеца.

Июль 1974 года – арест Владимира Марамзина.

Осень 1974 года – выставка 23-х художников на квартире Константина Кузьминского на Конногвардейском бульваре.

22-24 декабря 1974 года – выставка «неформальных» художников в ДК Газа.

Журнал «Юность», 1974 год

Ленинград – Пушкинские горы

1976 год – временная редакторская работа в журнале «Костер».

Май 1976 – сентябрь 1977 года – сезонная работа экскурсоводом в Государственном музее-заповеднике «Михайловское».

1977 год – в журнале «Континент» публикуется рассказ о лагерной службе «По прямой».

Январь 1977 – март 1978 года – служба матросом на Адмиралтейских верфях.

Февраль 1978 года – Елена Довлатова с дочерью эмигрируют в США.

18 июля 1978 года – Довлатов арестован и задержан на 15 суток за хулиганство.

24 августа 1978 года – Довлатов вместе с матерью Норой Сергеевной покидает Ленинград.

9 мая 1975 года – в честь 30-летия Великой Победы открыт памятник героическим защитникам Ленинграда на площади Победы.

14 декабря 1975 года – демонстрация на площади Декабристов (Сенатской) под лозунгом: «Декабристы – первые русские диссиденты».

7 мая 1976 года – генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу присвоено звание Маршала Советского Союза.

Июнь 1976 года – первый номер ленинградского самиздатского журнала «Часы».

Лето 1978 года – Борис Гребенщиков и Майк Науменко записывают магнитоальбом «Все братья – сестры».

Эмиграция

1978 год – в издательстве «Ардис» выходит «Невидимая книга» Сергея Довлатова.

1979 год – в «Ардисе» опубликован английский перевод «Невидимой книги» Сергея Довлатова. Начинается сотрудничество с журналами «New-Yorker» и «Partisan review». С 1979 года проза Довлатова издается в переводах на многие иностранные языки.

1980-1982 годы – Довла тов возглавляет газету «Новый Американец».

1981 год – в семье Довлатовых рождается сын Николас.

24 августа 1990 года – Сергей Довлатов скончался в Нью-Йорке в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Обложка сборника рассказов «Наши». Weidenfeld & Nicolson, New York, 1989

Обложка сборника «Компромисс». New York: Algred A Knopf, 1983

Обложка повести «Зона». Alfred A. Knopf, New York, 1985

Сноски

1

С итал. Quisisana – букв.: здесь поправляются.

2

Курдонёр (фр. cour d'honneur – «почётный двор») – ограниченный главным корпусом и боковыми флигелями парадный двор перед зданием.

3

«Перевести это слово довольно трудно. Кинто – не хулиган, не пьяница, не тунеядец. Хотя он выпивает, безобразничает и не работает… Может быть – повеса? Затрудняюсь…» С. Довлатов «Наши».

Content

Л. Я. Лурье, С. Л. Лурье
Ленинград Довлатова. Исторический путеводитель

Предисловие

Маршрут 1 Вокруг улицы Рубинштейна

Район улицы Рубинштейна

Дом петербургской купеческой управы Ул. Рубинштейна, 23, кв. 34

Мечики и довлатовы

Ленинградское дело

Борьба с космополитизмом

Квартира Евгения Рейна Ул. Рубинштейна, 19

Квартира Губаревых, толстовский дом Ул. Рубинштейна, 15-17

Квартира Довлатовых Ул. Рубинштейна, 22, кв. 29

«Слеза социализма» Ул. Рубинштейна, 7

Школа № 206 Наб. реки Фонтанки, 62

Шпана

Типография им. В. Володарского Наб. реки Фонтанки, 57

Маршрут 2 Невский проспект

Оттепель. Начало

Филфак ЛГУ Университетская наб., 11

Невский проспект

Агентство воздушных сообщений. Центральные кассы «Аэрофлота» Невский пр., 7-9

Фарцовка

Магазин «Берёзка» Невский пр., 7-9

«Лавка художника» Невский пр., 8

Ателье мод («Смерть мужьям») Невский пр., 12

Рюмочная при гастрономе «Ленмясорыбторг» Невский пр., 18

«Котлетная» Невский пр., 15/59

Пирожковая № 1 «Минутка» Невский пр., 20

Ленинградский дом моделей одежды Невский пр., 21

Кафе-мороженое («Лягушатник») Невский пр., 22

Ресторан «Кавказский» Невский пр., 25

Пивной зал Набережная канала Грибоедова, 20

Дом книги Невский пр., 28

Лито

Дом Адамини Марсово поле, 7

Рестораны «Крыша» и «Восточный» Михайловская ул., 1

Джаз

Гостиный двор Невский пр., 35

Кафе и кондитерская «Север» Невский пр., 44

Елисеевский гастроном («Центральный») Невский пр., 56

Дворец пионеров Невский пр., 39

Кафе-автомат Невский пр., 45

«Сайгон» Невский пр., 49

Перекресток трех проспектов

Квартира Аси Пекуровской Ул. Жуковского, 27

Маршрут 3 Поколение

Кораблестроительный институт. Редакция многотиражной газеты «За кадры верфям» Лоцманская ул., 3

Квартира семьи Черкасовых Кронверкская ул., 27

Дом журналистов Моховая ул., 17; Невский пр., 70

Моховая улица

Квартира Людмилы Штерн Набережная Мойки, 82

Квартира Игоря Ефимова Разъезжая ул., 13

Ленинградское отделение союза писателей Шпалерная ул., 18

«Вторая оттепель»

Дом писателей им. Маяковского Шпалерная ул., 18

Застой

Редакция детского журнала «Костер» Таврическая ул., 37

Станция метро «Ломоносовская»

Государственное экскурсионное бюро Английская наб., 56

Последняя квартира Бориса Довлатова Каменноостровский пр., 50

Пивные ларьки

Адрес Валерия Грубина 6-я Советская ул., 10

Адмиралтейские верфи Набережная Фонтанки, 203

Большой дом Литейный пр., 4

Спецприемник ГУВД Захарьевская ул., 6

Эмиграция

Отдел виз и регистрации Большая Конюшенная, 29

Аэропорт «Пулково»

Хронология

Сноски