Нина Осмоловская

Семейная хроника

© Осмоловская Н. Н., 2016

Посвящается моим внукам, настоящим и будущим

Книга первая

И дольше века длится день

И полусонным стрелкам лень

Ворочаться на циферблате,

И дольше века длится день,

И не кончается объятие.

Б. Пастернак

Часть I

Глава I

Татьянин день

В доме было тихо. Ольга сидела за пианино и лениво наигрывала простенькие мелодии, которые учила в детстве. Она пыталась что-то сочинять, но это не увлекало, а главное, не отвлекало от одной навязчивой мысли, преследовавшей с раннего утра: «Приедет он или не приедет? А может быть, пришлёт записку с кем-нибудь из прислуги?»

Ольга встала, лениво потянулась и пошла в столовую; во всех движениях сквозила грациозность милой домашней кошечки. Часы пробили двенадцать раз. Был жаркий июльский полдень. В природе всё замерло в ожидании вечерней прохлады, только звенела в углу одинокая муха, рассказывая о своих печалях и радостях.

На столе ещё стоял самовар, не убранный после завтрака. Ольга налила себе чаю, взяла варенье. Свежесваренное, оно сохранило аромат лесной малины. Ягоды они собирали в лесу вместе с Борисом. Собственно, собирал их Борис и по одной ягодке нежно клал ей в рот, подобно заботливой маме-воробьихе, которая кормит своего воробышка. Борису нравилось смотреть на её губы цвета этих малиновых ягод, нравилось кормить, она представлялась ему совсем маленькой и беспомощной, тогда он чувствовал себя взрослым главой семейства. Ольга смеялась, ловила ягоды на лету. Наконец эта детская беспечность и весёлость утомили её. Она ждала от Бориса решительных действий, но он не понимал этого или делал вид, что не понимает.

Вдруг, вспомнив, что маменька давно ждёт их к обеду, девушка заторопилась домой. Борис что-то рассказывал ей по дороге, но она слушала невнимательно. Её не волновали проблемы, связанные с охотой, службой и прочими чисто мужскими заботами. Ей вдруг захотелось броситься в высокую траву, раскинуть руки и лежать так, глядя в небо, на необыкновенно лёгкие июльские облака. Бесконечная гладь влекла за собой. Хотелось узнать: «А что же там, в небесной вышине?» «Царство Божие» – так говорила ей няня. И Ольга представляла райскую картину: солнечная поляна, вокруг деревья, не привычные для сердца берёзы и сосны, а южные – оливы или кипарисы, звучит тихая музыка и люди в длинных белых одеждах медленно танцуют, играют на музыкальных инструментах. Но ей быстро становилось скучно от мыслей о такой идиллии, она легко возвращалась к своей жизни, радовалась, что может влюбляться, страдать и даже, если захочется, всплакнуть.

Маменька уже ждала их к обеду. Она была красива той увядающей красотой, которая появляется у женщин годам к сорока, когда все краски лица несколько теряют свой первоначальный блеск, но зато появляются новые, несущие в себе доброту, мягкость, житейскую мудрость. Черты лица и фигура Татьяны Николаевны заметно округлились, но это не портило впечатления, наоборот, хотелось прижаться к ней, спрятаться в складках платья и забыть все свои печали. В движениях и манерах женщины сквозила уверенность и одновременно усталость. Та легкая усталость от жизни, которая бывает лишь во второй её половине, когда человек уже прочно ощущает своё место в этом мире. Семейная жизнь давно катится по проторённому пути, дети выросли, а муж вряд ли может чем-то удивить. В таком возрасте и происходят у женщин самые бурные и страстные романы, которые и не снились молодым.

Татьяна Николаевна Воропаева была из небогатого, но очень древнего рода, что являлось предметом гордости её супруга Артёма Сергеевича Воропаева, так как его купеческому званию и богатству как раз не хватало этого дворянского шарма. Артём Сергеевич умел много и хорошо работать, поэтому быстро богател. Свой досуг он проводил по большей части в мужской компании, обсуждая выгодную сделку или политические события. Его так влекли эти деловые разговоры и переговоры, что он не представлял для себя другой жизни. Постоянно что-то покупал, продавал, помогал другим продать или купить, за что и пользовался законным уважением и почётом. Мужчина много ездил по другим имениям, любил попробовать у себя те новшества, что видел и одобрял у соседей. В молодости он охотно брал с собой молодую красавицу жену, но ей скоро наскучили соседские помещицы с их дочками и разговоры только о платьях, ценах и женихах.

Светские приличия требовали присутствия Татьяны Николаевны на балах у губернатора. Она тщательно к ним готовилась, шила необыкновенные наряды. Артём Сергеевич следил за тем, чтобы платья были дорогими и модными. Ему нравилось ловить восхищённые взгляды других мужчин, обращённые к его жене. Татьяна Николаевна, человек по натуре замкнутый и тихий, не любила ни этого парадного блеска, ни завистливых взглядов, но природная грациозность манер, переданная через многие поколения родовитых потомков, выделяли её из местной знати.

Когда она, держа под руку мужа, входила в зал, все невольно обращали на них внимание, будто неведомый ореол таинственности окружал эту пару. Многие мужчины в городе отдали бы свои состояния за честь быть рядом с этой необыкновенной женщиной. Её улыбка, приветливая и кроткая, не оставалась на лице дольше, чем положено этикетом. Она охотно танцевала с приглашающими мужчинами, но никому не отдавала предпочтения. Эта таинственная холодность возбуждала мужчин. Они бились об заклад, кому достанется в любовницы эта красотка, каждый старался придумать романтическую историю, которая произошла между ним и Татьяной Николаевной, но все понимали, что это было только хвастовство, стремление выдать желаемое за действительность.

Татьяна Николаевна была очень музыкальна, грациозна и в танцах отличалась от остальных дам. Поэтому любой кавалер, танцующий с ней, был как бы обрамлением этого цветка. Пока жена танцевала и ловила на себе восхищённые взгляды, муж, Артём Сергеевич, развлекался карточной игрой или обсуждал политические новости за рюмкой водки.

Мужчины наперебой пытались ухаживать за Татьяной, говорили комплименты. Женщине, конечно, нравилось это внимание. По молодости даже несколько раз показалось, что это была искренняя любовь. Но с годами она поняла, что является лишь лакомой добычей, и мужчины хотят только одного: завоевать её и потом часами обсуждать между собой, как они смогли добиться этой победы. После нескольких дней ухаживания ей становилось скучно, потому что все они были как будто по одному сценарию. Даже текст любовных записок был однообразен, словно его переписывали из тетради в тетрадь.

Надо сказать, что замуж Татьяна вышла по любви. Артём был старше на десять лет. Они встретились на новогоднем балу, куда вывела её маменька. Он не сводил с неё глаз, боялся подойти и пригласить на танец. В конце вечера, когда девушка проходила мимо, Артём только склонился в поклоне перед ней и маменькой. Он в то время уже был преуспевающим купцом, дела его шли в гору, удача сопутствовала во всём, и эта встреча с будущей женой – а то, что она станет его женой, он решил с той самой первой минуты, как только увидел красавицу Танюшу, – стала самой большой победой в его жизни.

Артём поселился в доме напротив. Часто его можно было видеть стоящим у окна, он ловил каждую минуту, чтобы взглянуть на любимую. Артём долго не решался прийти в дом своей будущей невесты. Друзья смеялись над ним: «Артём, сколько женщин в городе мечтают о тебе и твоём богатстве, а ты, как школьник, краснеешь перед одной». Их официальное знакомство состоялось на удивление просто и буднично: он приехал поздравить всё семейство по-соседски с Пасхой, оставил визитную карточку и подарки у швейцара, но мать Танюши, знавшая уже о необыкновенной застенчивости Артёма Сергеевича, предупредила прислугу, что если он придет с поздравлениями, немедленно проводить наверх.

После недолгого разговора с родителями девушки Артём признался в своей горячей любви к Танюше и просил её руки. Родители решили спросить согласия у дочери. Она вышла к столу, раскрасневшаяся от волнения и неожиданности всего происходящего. Ей давно нравился этот молодой человек, и она, втайне от маменьки, следила за всеми его передвижениями из своего окошка. Но ей он казался недосягаемым красавцем, и она могла лишь мечтать о замужестве с таким богачом, так как у родителей не было достаточных средств для приданого. Однако дело сладилось легко, и уже в начале лета молодые обвенчались и уехали в Танюшино родовое поместье.

Их жизнь с самого начала была похожа на сказку. Они были как две половинки, слившиеся в единое целое. Весь медовый месяц не разлучались ни на минуту. Танюшины родители не могли нарадоваться счастью единственной дочери. Но месяц закончился, Артёма ждали дела, пора было перебираться в город. Пока мужа не было дома, Татьяна не находила себе места, не могла ничем заниматься, ждала его, как верный пес ждет у двери своего хозяина. Когда он приходил домой, она выбегала на крыльцо, бросалась на шею мужу, оба весело хохотали и были так счастливы, как бывают только дети.

Известие о беременности жены вызвало неописуемый восторг у Артёма Сергеевича. Он завалил её подарками и цветами.

Беременность протекала тяжело, и Татьяна Николаевна только молила бога, чтобы он помог ей доносить ребенка. Артём Сергеевич мечтал о сыне, которому он передаст свое дело, а Татьяна Николаевна уверяла, что будет девочка, такая же красивая, как она. Осенью Татьяна Николаевна благополучно родила девочку, которую назвали Ольгой, в честь матери Артёма. Девочка родилась маленькой и слабой. Татьяна Николаевна днём и ночью не отходила от детской кроватки, выхаживая малютку. Артём Сергеевич, как только увидел дочь, понял, что это крошечное беспомощное существо он любит ничуть не меньше, чем свою Танюшу. Но это была уже совсем другая любовь. Он покупал дочери самые дорогие игрушки, а если она болела, приглашал лучших врачей. Девочка росла красивой и ласковой, очень похожей на мать.

Шли годы, но мечта о сыне не оставляла Артёма Сергеевича. Он возил Танюшу к врачам, лечил на водах, но ничего не помогало. Со временем Артём Сергеевич смирился и отдал всю любовь своим «крошкам», как он ласково называл девочек. Ольга тоже очень любила отца, он казался ей таким сильным и надежным. Он знал всё и обо всём. Представляя себе встречу со своим будущим избранником, она мечтала, что он будет так же красиво ухаживать за ней, как папенька за маменькой.

Ольга училась в гимназии не очень усердно. Из всех наук больше привлекали уроки литературы, рисования, музыки. Математику она не любила. Этот предмет пугал обилием цифр. Она с большим трудом пыталась выучить теоремы, и каждый экзамен приводил её в неописуемый ужас. Девочка боялась, что выгонят из гимназии, чем она очень огорчит любимого папеньку, и поэтому готовилась к экзаменам задолго и очень тщательно. Зато иностранные языки давались ей легко. Она свободно говорила по-французски. Из-за легкой картавости великолепно звучали слова, где надо было грассировать. Ольга ничем особенно не выделялась в классе, у неё не было близких подруг, со всеми она была ровной и тихой. Учителя любили её за спокойный нрав, за то, что она не причиняла им хлопот. Но было заметно, что девочка живет богатой внутренней жизнью, никого не впуская в свой мир. Только маменька была верной подружкой. С ней они могли часами обсуждать новости гимназической жизни, ходить в магазины, выбирать фасоны нарядов и заказывать их у модистки.

Когда Ольге исполнилось семнадцать лет, маменька стала подумывать о потенциальном женихе для дочери. Надо было обязательно выводить дочь в светское общество, иначе она могла просто упустить хорошую партию. Татьяна Николаевна всё чаще обсуждала с мужем проблемы взрослеющей дочери. Её пугала мысль, что рано или поздно дочь уйдет от них и будет любить кого-то ещё так же преданно и нежно, как она сейчас любит своих родителей, но, с другой стороны, матушка понимала, что нельзя остановить жизнь.

Они ходили в гости к подругам Татьяны Николаевны, у которых тоже были взрослые дочери и сыновья, но Ольга сидела тихо, почти не говорила, только слушала. Ей, как и маменьке, были неинтересны эти разговоры о моде, о нарядах, о молодых людях.

Скоро должен был состояться новогодний бал у губернатора, и все светские дамы только и жили в предвкушении этого праздника. Мать и дочь Воропаевы тоже готовились к этому событию, тем более что это был первый бал для Ольги. Она должна была впервые предстать перед теми потенциальными женихами, что приходили посмотреть и выбрать богатых невест. Она считала себя не очень красивой девушкой, этакой маленькой серой мышкой, и очень боялась, что придётся быть на глазах у сотни людей, говорить с ними, что-то объяснять, с кем-то танцевать. Ольга брала уроки танцев, и учитель очень хвалил её за грациозность и чувство ритма.

Маменька была озабочена выбором наряда для дочери, она остановились на нежно-розовом платье с открытыми плечами, украшенном маленькими розочками. Платье как нельзя лучше подходило Ольге. Когда она предстала в нём перед отцом, кокетливо играя веером, Артёму Сергеевичу показалось, что это его Танюша, так же как и двадцать лет назад, околдовала его красотой. У него, как у любого отца, появилось чувство ревности, что кто-то чужой может грубо сорвать этот нежный цветок или обидеть его обожаемую Оленьку. Ему стало жаль, что она уже выросла и перестала быть тем беспомощным ребенком, кого он носил на руках и баюкал в кроватке.

Татьяна Николаевна тоже очень тщательно готовилась к этому вечеру, она должна была вывести в свет свою дочь, быть рядом с ней, подчеркивать её красоту. Она сшила себе тёмно-коричневое платье из бархата, которое так красиво смотрелось рядом с нежно-розовым нарядом дочери и удачно обрисовывало фигуру женщины. Одним словом, это был удар по светским молодым людям их города.

Наконец настал долгожданный день. Бал был назначен на пять часов вечера. С утра маменька с дочерью очень волновались, и только Артём Сергеевич был совершенно спокоен, настолько он был уверен, что его «крошки» будут самыми красивыми. Они ехали по городу, шёл крупный снег, деревья стояли запорошенные. Ольге казалось, что всё это происходит словно не с ней и что обязательно должно случиться что-то необыкновенно хорошее.

Перед домом губернатора было множество колясок, и они всё пребывали и пребывали. Окна горели яркими огнями. На улице стояли толпы прохожих, желающих просто поглазеть на красиво одетых людей. В доме звучала праздничная музыка.

Папенька взял под руки своих девочек и повёл их в дом. Веселье было в разгаре. Работал благотворительный базар, где очаровательные молодые девушки продавали всяческие новогодние безделушки серьёзным молодым людям, называя цены, во много раз превышающие реальные. Ольга узнавала в этих весёлых продавщицах своих подруг, но когда и ей предложили принять участие в торговле – наотрез отказалась. Они прошли в танцевальный зал, там группами стояли дамы и кавалеры, неторопливо беседуя. Папенька подвёл жену и дочь к подруге Татьяны Николаевны и поспешно удалился в другую комнату, где мужчины вели серьёзные политические беседы.

Ольга огляделась вокруг, и перед глазами стало пестро от обилия красочных нарядов дам и военных мундиров молодых людей. Она впервые была в обществе, где столько мужчин, да ещё и красивых. Девушка ловила на себе их взгляды, понимала, что нравится им, краснела и волновалась ещё больше. В эти минуты ей больше всего хотелось спрятаться или убежать домой, заниматься каким-нибудь привычным делом. Но в то же время, она ощутила совершенно новые мысли и чувства, не испытанные ею до сих пор. Она поняла, как приятно – ловить на себе восторженные взгляды молодых людей. Её увлекал хоровод молодости, любви, веселья. Она поняла, как долго ждала этого мига, как копила в себе нерастраченную женскую силу и что сейчас она должна выплеснуть её, буквально всю, до последней капли, иначе она просто взорвется, лопнет, как мыльный пузырь. Она вдруг с ужасом подумала: «Что будет, если меня не пригласят на танец и придётся весь вечер вот так простоять рядом с маменькой?»

Ольга в тот вечер сделала для себя ещё одно открытие, сильно взволновавшее её. Она заметила, как мужчины смотрят на маменьку. Это была настоящая женская ревность – как можно смотреть так на маменьку, у которой есть любимый муж, и потом, она уже была немолода, как казалось Ольге с высоты её семнадцати лет. Ольга готова была умереть от тоски, от своего несчастья. Ей теперь казалось, что все смотрят на неё и обсуждают, какая она некрасивая, невидная в своём нелепом платье.

Спас положение, как всегда, Артём Сергеевич. Он подошёл к своим дамам с симпатичным молодым человеком и представил его:

– Георгий Малахов, поручик Семеновского кавалерийского полка.

Артём Сергеевич представил дам. Георгий сразу уловил настроение Ольги. Но вот словно солнце озарило её лицо, и глаза, лучистые и светлые, сразу ожили. Вот радость, наконец-то и её заметили, представили такому блестящему молодому человеку.

Георгий вежливо спросил у Ольги, на какой танец он мог бы её ангажировать, наверное, все танцы уже расписаны, но, может быть, для него найдется хотя бы один. Ольга кокетливо посмотрела на своего кавалера и с деланым равнодушием ответила, что вот именно следующий танец свободен и она может воспользоваться приглашением.

Следующей была мазурка. Ольга хорошо танцевала, и Георгию было с ней легко. Он уверенно вел её в танцевальном кругу, а военная форма и выправка выгодно выделяли его из круга штатских мужчин, поэтому в зале все невольно обратили внимание на эту пару.

Тем временем Татьяна Николаевна тоже не стояла возле дам. Её наперебой начали приглашать знакомые и незнакомые мужчины. Артём Сергеевич, довольный тем, что его девочки не скучают, а, наоборот, имеют бешеный успех, удалился со спокойной совестью играть в карты со своими приятелями. Все эти танцы, прыжки, ужимки были не для него, он предпочитал мужскую компанию.

Ольгу уже наперебой приглашали другие кавалеры, и она не отказывала. Танцевала она так грациозно, что, казалось, это большая красивая бабочка порхает по залу. Она только удивлялась, откуда берутся силы, будто она копила их все свои семнадцать лет.

Когда всех позвали к ужину, маменька уже не танцевала, она устала и стояла в компании своих знакомых. Ольга подошла к ним, все поздравляли с необыкновенным успехом, говорили комплименты, хвалили. Она была так довольна, что готова была разрыдаться, но теперь от счастья. Только одно новое неприятное чувство омрачало веселье – это чувство ревности к матери. Почему та пользуется не меньшим, а даже большим успехом, чем она? Но Ольга упрекнула себя за эти мысли, нехорошо так относиться к любимой маменьке, ведь она так рада за дочь, так любуется и гордится ею.

Георгия посадили рядом с Ольгой, и тот красиво ухаживал за девушкой. Ото всей этой новогодней кутерьмы, веселья, тостов и выпитого вина у Ольги закружилась голова, ей на мгновение стало плохо. Артём Сергеевич заметил бледность дочери, и, как только закончился ужин, они тихо, ни с кем не прощаясь, пошли к выходу. Ольге не хотелось уходить, было жаль, что закончилась эта сказка, она чувствовала себя Золушкой, которой надо скорее убежать с бала, чтобы не успеть превратиться в девушку-замарашку. С другой стороны, она понимала, что ей уже просто не хватит сил, чтобы продолжать веселье, поэтому она была вновь благодарна папеньке, который понял её и спас во второй раз за этот вечер.

Татьяна Николаевна тоже не хотела уходить с бала, но усталость брала своё.

Вернувшись домой, Татьяна Николаевна и Ольга быстро разделись и легли спать. Им снились красивые шумные сны с обилием танцев, развлечений и фейерверков.

Все проснулись поздно и поэтому завтракали около двух часов, весело обсуждая и вспоминая перипетии вчерашнего бала. Папенька рассказывал, какой фурор произвела на всех его любимая Оленька, даже сам губернатор обратил на неё внимание! Ольга будто вновь пережила все свои радости и страхи. Ей казалось, что она уже стала совсем другой и что от прежней тихой, застенчивой Оленьки не осталось и следа. Теперь это новая взрослая барышня, которую интересуют сверстники – молодые люди, и она уже не может жить вот так тихо, рядом с маменькой, слушаясь её во всем.

Словно появившаяся из куколки бабочка, Оленька поняла, что настало время, пробил час, она не сможет жить как прежде, в ней проснулась женщина, и она хочет страдать и бороться за своё счастье, за своё будущее.

Татьяна Николаевна смотрела на дочь и ещё не видела в ней больших перемен. Ей казалось, что успех дочери был несомненен, что не могло быть иначе и теперь Оленька должна найти хорошую партию, а она, мать, должна ей в этом помочь. За завтраком они обсуждали молодых людей, которые были на балу, спорили, кто из них лучше, как будто все они сделали предложение Оленьке и надо выбрать самого достойного.

Артём Сергеевич понял свою задачу: нельзя всё пускать на самотёк, от него во многом зависит судьба дочери. Очень важно, кого он приведёт в дом, и кто станет потенциальным женихом.

Жизнь постепенно входила в свой привычный ритм. Ольга училась. Маменька сидела дома в ожидании лета, чтобы можно было уехать в имение, «на волю», как любила она говорить.

В начале лета вновь был бал у губернатора, он назывался «сиреневым», потому что в это время вовсю цвела сирень. Весной Татьяну Николаевну одолевало какое-то душевное томление, всё труднее было оставаться в городе, хотелось в лес, к реке.

Ольга же, наоборот, ждала этого бала, ей хотелось вновь почувствовать свою силу, свою власть над мужчинами, играть с ними, как «кошка с мышкой». Снова они с маменькой шили модные платья, обсуждали, кто будет из молодых людей. Всё было так же, как на новогоднем балу, и вместе с тем совершенно по-другому, потому что Ольга была уже не та молоденькая стеснительная особа, а светская львица, готовая укусить каждого, кто обидит своим невниманием. Уже и взгляд у неё был совершенно другой, и манеры, и походка.

Георгий тоже был на балу, их полк всё ещё квартировал в городе. Они с Ольгой встретились как старые знакомые, долго беседовали, обсуждая произошедшие события. Он представил Ольге своих друзей по полку, они танцевали, беседовали и снова танцевали.

Татьяна Николаевна не узнавала свою дочь: из тихой, замкнутой девочки она превратилась в очаровательную обольстительницу, и делала это так игриво и незатейливо, как будто всю жизнь только этим и занималась. «Да, дочь стала уже совсем взрослой, скоро восемнадцать, а там и замуж пора отдавать», – подумала Татьяна Николаевна. Другого пути для дочери она даже не представляла. Ей не приходило в голову, что Ольга может поехать учиться дальше или пойти работать учительницей или фельдшерицей. Путь был только один – выйти замуж, рожать детей и заботиться о муже. Такой жизнью жила мать Татьяны Николаевны, сама Татьяна Николаевна, так же будет жить Оленька. Замужество должно быть обязательно счастливым, иначе просто быть не может.

В конце весны Ольга сдала выпускные экзамены в гимназии. Она была так рада, что закончила ученье, её даже не волновали оценки, главное, что теперь не придется зубрить математические правила, не надо вставать рано утром и отправляться в гимназию, не надо терпеть многих ненавистных ей учителей. Было, конечно, несколько преподавателей, с кем было жаль расставаться, но эта потеря была не столь велика. Близких подруг у неё не было, поэтому особой грусти ни она, ни маменька не испытывали. Был и выпускной бал в гимназии, но он мало волновал Оленьку, ей хотелось поскорее уехать в имение.

И вот наконец долгожданный отъезд. Когда на пригорке показался знакомый дом, Татьяна Николаевна с дочерью даже всплакнули от счастья, что они снова в дорогих сердцу местах.

Лето было удивительно жарким. Без дождей трава быстро сохла и желтела. В имении служил новый управляющий, которым Артём Сергеевич был очень доволен. Дела в имении с его приходом заметно пошли в гору, он заботился и о постройках, и об урожае. Сенокос в этом году начался раньше обычного, и всюду пахло свежескошенной травой. Татьяна Николаевна с Ольгой много гуляли, писали этюды, музицировали, охотно принимали гостей. У нового управляющего оказалось много знакомых в окрестных деревнях, и все с удовольствием приезжали навестить их. Будто светская жизнь из города перекочевала в имение. Как никогда, было шумно и весело. Студенты рассказывали о жизни в Москве и Петербурге, о проблемах, волнующих молодое поколение. Ольга слушала их с большим интересом, ей казалось, что она долго спала и только теперь начинает просыпаться и оглядываться вокруг, а там всюду жизнь: очень разная – то праздничная и богатая, то бедная и тяжёлая. Она увидела, что крестьяне трудятся и днём и ночью, чтобы вырастить для них урожай, а они могут позволить себе ничего не делать целыми днями. Но все эти мысли ненадолго задерживались в её милой головке. Она легко успокаивалась и думала, что у каждого своя судьба: кто-то рождается принцем, а кто-то – нищим.

В этом году они с маменькой с удовольствием наводили порядок в доме: расставляли по-новому мебель, вешали картины. Татьяна Николаевна увлекалась живописью, брала когда-то уроки рисования и теперь пробовала сама писать акварелью и маслом. Она обрамляла свои работы в красивые рамы, и от этого картины выглядели ещё привлекательнее.

Дом был старинный, двухэтажный, построенный ещё при бабушке Татьяны Николаевны. На втором этаже были хозяйские комнаты, внизу – огромная столовая, гостиная и помещения для прислуги. Вход украшали колонны, с обратной стороны открывалась большая терраса, ступени которой вели прямо в сад. За домом был разбит парк. Отец Татьяны Николаевны – большой любитель всякой иностранной экзотики – пытался выращивать самые диковинные растения, выписывая отовсюду семена и саженцы. Не все приживались, но он без сожаления бросал их и брался за новые. К крыльцу дома вела липовая аллея. Она была посажена при застройке, и её прохлада услаждала уже третье поколение жителей усадьбы. Недалеко от дома был пруд с зеркальной прозрачной водой. По его берегам рос лес. А дальше разбегались поля и перелески. Тихая и милая сердцу красота этих мест рождала мысли о вечном и прекрасном.

Вечером мать и дочь садились за рояль. Это был старинный инструмент, доставшийся Татьяне Николаевне в наследство от бабушки. Он был прекрасно настроен, и звуки получались чистые и живые. Мать и дочь вкладывали в исполнительское мастерство все свои нерастраченные чувства и эмоции. Если Ольга была как весна, как распускающийся цветок, то Татьяна Николаевна уже отцветала, как бабье лето с буйным, но коротким цветением красок. Обе жаждали любви, неизведанных сильных чувств. Они не обсуждали этого, но настолько тонко понимали друг друга, что даже в воздухе витал этот тонкий аромат любви. Мать и дочь и внешне были похожи: невысокого роста, хрупкого телосложения, с большими выразительными серыми глазами. Если бы не легкая полнота матушки, они скорее походили бы на двух сестричек.

Деликатность Татьяны Николаевны не позволяла ей докучать дочери расспросами. Ночью каждая из них, запершись в своей спальне, читала любовные романы: их было великое множество в домашней библиотеке. Они обе видели себя на месте героинь этих романов. Вместе с ними переживали, страдали и ненавидели. Не удивительно, что в такой восторженной обстановке любой мало-мальски симпатичный и умный мужчина смог бы показаться тем сказочным принцем, о котором так мечтали эти две барыни.

В один из дней папенька привёз с собой в гости молодого человека, представившегося как Борис Покровский. Ему было двадцать пять лет, он окончил юридический факультет Московского университета и начинал карьеру юриста. Борис был хорош собою, а главное, умен. Не надо говорить о том, что обе барыни влюбились в него с первого взгляда. Высокого роста, темноволосый, над верхней губой щетинилась аккуратная полоска усов. Глаза у него были удивительного бирюзового цвета. Он был как живое чудо, как видение из сказки, посетившее их в глухой обители.

Борис был ещё и прекрасный рассказчик, он не умолкал весь вечер, развлекая дам. Папенька был весьма горд собой, что привёз в дом такого блестящего молодого человека. Ольга как будто онемела. Она за весь вечер не сказала и двух слов, зато Татьяна Николаевна ловко вела светскую беседу, пытаясь узнать у Бориса как можно больше о его семье. Самым важным было то, что он не женат.

В беседе выяснилось, что он тоже известного, но обедневшего дворянского рода. Его родители живут в небольшом поместье недалеко от Татьяны Николаевны, а их дом в городе находится совсем рядом с их домом. Удивительно было только то, почему они не встретились раньше. А когда Татьяна Николаевна ещё выяснила, что их родственная линия глубокими корнями перекрещивается с родственной линией Бориса, то всем стало и вовсе спокойно на душе.

После ужина все расположились в гостиной. Мать и дочь привычно уселись за рояль, и зазвучала музыка. Двери в сад были открыты, и звуки будто выплывали из дома, тихо и нежно касались ветвей деревьев. Небо было усеяно звёздами, и лишь полная луна вносила в эту идиллическую картину элемент мистики.

Борис был в том лирическом расположении духа, которое бывает у молодых мужчин в обществе двух красивых особ. Да ещё после хорошего вина, в уютной домашней обстановке. Он удобно расположился в кресле, вытянув ноги, и застыл в мечтательной позе, закрыв глаза. Даже папенька, не вполне искушённый в музыке, понимал, что его «крошки» играют очень хорошо, и душа его наслаждалась отдыхом, семейным теплом и любовью к своим девочкам. Он устал за этот большой и тревожный день и теперь, убаюканный музыкой, тихонько похрапывал.

Усталость брала своё, и Борис тоже заснул там, где сидел, утомленный перипетиями дня.

Татьяна Николаевна остановилась. Ольга тоже перестала играть. Они увидели спящих мужчин и, не сговариваясь, рассмеялись, так забавна была эта картина: они стараются, исполняют трудные экзерсисы, а мужчины спят с милой улыбкой на устах.

Татьяна Николаевна разбудила мужа и отправила его спать. Борису постелили в комнате для гостей. Мать и дочь, пожелав друг другу спокойной ночи, тоже разошлись по своим спальням. Обе долго не могли заснуть, даже чтение не спасало их от мыслей о молодом барине.

Ольга, воспитанная матерью, была пронизана идиллическими фантазиями. Детство её прошло среди природы. Она любила уединение, и теперь все романтические мечтания обретали наконец материальную форму.

Этот юноша совершенно перевернул их жизнь. Весь ужас положения состоял в том, что влюбились в него обе – и дочь, и мать. Только дочь могла выражать свои чувства открыто, а мать боялась не только вслух произнести имя молодого человека, но даже подумать о нём ей было страшно. Этот пламень, вспыхнувший в обеих чувственных душах, разгорался пожаром.

Ольга любила Бориса со всем пылом молодой души, ей казалось, что во всём мире есть только один человек – это он. Вокруг него вертится земля, а её жизнь зависит только от одного – придёт он сегодня или нет. Всё остальное просто не имело смысла. Ей не хотелось есть, спать. Она была поглощена только одним – ожиданием Бориса.

Если он не приезжал, этот день просто выпадал из жизни, не стоило жить, радоваться, ведь возлюбленного не было рядом. Если он приезжал, то те минуты и часы, что они были вместе, казались целой жизнью. Она ловила каждое слово Бориса, всё было значительным и важным. То, о чём он говорил, девушка запоминала наизусть и могла повторить слово в слово даже с теми же интонациями.

Татьяна Николаевна видела перемены в дочери и понимала, что к ней пришла любовь и она, нервная и импульсивная натура, может просто заболеть от этого. Необходима была какая-то развязка. Если Борис не любит её дочь, то для неё всё это может кончиться просто трагедией.

Татьяна Николаевна поговорила с мужем. Артём Сергеевич тоже понимал, что дочь серьёзно влюблена, но ему казалось, что Борис – не самая подходящая партия для Ольги, ведь тот был недостаточно богат. Артём Сергеевич не строил серьезных планов в отношении него. Однако слова жены испугали, он тоже волновался за дочь и мечтал видеть её только счастливой.

В душе Татьяны Николаевны боролись самые разные чувства. С одной стороны, она понимала, что Ольга любит Бориса, но не знала, насколько его чувства серьёзны по отношению к дочери. Но главным было не это, её саму просто съедало чувство любви к этому молодому человеку. Она не понимала себя, не могла объяснить, как это случилось с ней, взрослой женщиной, которая любит своего мужа и горячо любима им. Но она, как молоденькая девушка, каждый раз ждала Бориса, так же как и дочь, считала дни, минуты, часы до его приезда. Когда юноша появлялся в их доме, её лицо расцветало в улыбке. Татьяна Николаевна была полна тем ощущением счастья и покоя, которое бывает только у очень любящих людей. Самое главное, что ни муж, ни дочь даже не подозревали о её состоянии. Они принимали всё это за волнения и заботы о дочери: мать хочет счастья для Ольги и готова сделать для этого всё, что в её силах.

Женщины в присутствии Бориса вели себя по-разному. Так, если Ольга сидела тихо, забравшись в кресло или на диван, и только смотрела да слушала своего любимого, внимая каждому его слову, то Татьяна Николаевна, наоборот, без умолку болтала на любую тему, лишь бы не иссяк разговор. Она умела так вести беседу, что любой человек мог раскрыть перед ней свои лучшие качества.

Борису нравилось рассказывать, так как обе хозяйки дома его заинтересованно слушали. Ему был приятен этот восторг двух женщин, внешне очень похожих одна на другую и таких разных по характеру и манере обращения с ним. Юноше было хорошо в этом доме, где царила атмосфера влюблённости. Он прекрасно видел, как загорались обе женщины, как они радостно бежали ему навстречу, как тепло и сердечно принимали его. Но сам он не испытывал серьезных чувств ни к Ольге, ни тем более к Татьяне Николаевне. Ему просто нравилось быть в центре внимания, он купался в любви, позволяя обеим женщинам восхищаться им. Борис не строил никаких матримониальных планов в отношении Ольги, он вообще мечтал жениться на очень богатой женщине, пусть там и не будет любви и это будет брак по расчету. Он хотел поправить денежные дела семьи, хоть немного порадовать родителей на старости лет спокойной и сытой жизнью, а главным его желанием было скопить хорошее приданое для младшей сестры, чтобы потом удачно выдать её замуж.

Таким образом, получалось, что желания и планы у всех были разные.

Неизвестно, сколь долго продолжалось бы такое положение дел, но, как всегда, ситуацию должен был поправить Артём Сергеевич. Он решил поговорить начистоту с молодым человеком и выяснить его дальнейшие планы. В один из приездов он заперся в кабинете с Борисом и попросил его решить для себя вопрос – или молодой человек оставляет их дом и больше не приезжает, или объявляет о своем намерении жениться и делает предложение его дочери, потому как эта двусмысленность положения просто губительна для Ольги, которая так сильно его любит. Борис был очень озадачен сложившейся ситуацией. Ему не хотелось терять дружбу с этой семьей, но и женитьба на Ольге не входила в его планы.

Ни мать, ни дочь не знали о разговоре мужчин, они по-прежнему жили в водовороте своих чувств, читали романы, музицировали, и эта общая любовь объединила их в желаниях.

Артём Сергеевич очень волновался, ожидая решения, которое примет Борис. Труднее всего было Борису. Он уже привык к этим двум таким разным и в то же время похожим друг на друга женщинам. Он понимал, что вряд ли где ещё найдет такое отношение со стороны и дочери, и матери. Но выбор, тем не менее, оставался за ним. Он решил поговорить со своими родителями. Пусть они примут решение, и если одобрят и дадут согласие на брак, то, юноше предстоит броситься «в омут с головой» и жениться, а если же, наоборот, будут отговаривать, то ему придется оставить гостеприимный дом Воропаевых.

Вечером, когда семья Бориса собралась на ужин, молодой человек решил начать разговор. Родители Бориса были люди очень разные и внешне, и по характеру. Отец, Николай Иванович, тёмноволосый, с карими глазами и пышными усами, с той молодцеватой выправкой, которая бывает у людей, посвятивших себя военному искусству. Голос у него был громкий, да и характер весьма суровый. Он привык командовать и дома, и в полку. Мать же, Наталья Дмитриевна, в противоположность ему была светловолосая, с голубыми глазами. Очень тихая и кроткая женщина, всю жизнь, втайне боявшаяся своего мужа. Сестра Бориса, Анастасия, очень походила на отца, имела такой же властный характер. Она была моложе брата на десять лет, ей только исполнилось пятнадцать, но она уже руководила всем в доме, и только мнение и желание отца было для неё законом. Борис же внешне и по характеру был больше похож на мать.

Наталья Дмитриевна очень любила свою семью, она посвятила мужу и детям всю свою жизнь, но к Борису она относилась теплее и сердечнее, чем к дочери. Он был ей ближе и по душе, и по характеру. Она чувствовала, что сын ей будет надёжной опорой на старости лет. Разговор за столом обычно шёл между отцом и дочерью. Все остальные молча слушали. Вдруг Борис неожиданно произнес: «А как бы вы отнеслись к тому, что я надумал жениться?» – спросил он, и вопрос повис в воздухе. Мать удивленно посмотрела на Бориса, в глазах появились слёзы, ей вдруг стало невыносимо жаль, что сын собирается уйти из дома и жить с другой женщиной. Отец тоже не без удивления взглянул на сына. «И кто же она, твоя избранница?» – строго спросил Николай Иванович. Борис тихо произнёс: «Ольга Воропаева». «Это же дочь купца Артёма Сергеевича Воропаева», – подтвердил отец. Все замолчали. Борис понимал, что в эту минуту решается его судьба, от воли отца будет зависеть вся его дальнейшая жизнь. Ему уже было жаль своей спокойной холостяцкой жизни, он ругал себя, что вообще начал этот разговор, но дело было сделано, слова произнесены, и оставалось лишь ждать приговора.

Отец откинулся на спинку стула. Ему было приятно, что сын оставляет за ним право решать, а не ставит перед фактом, мол, решил, женюсь, и всё тут, как делают теперь молодые. Хотя иначе и быть не могло, ведь это он так воспитал сына, вселяя в него чувство долга перед родителями.

Николай Иванович знал Артёма Сергеевича лично. Много слышал о нём хорошего, знал, что дела его идут в гору. Единственное, что смущало отца, это то, что Ольга была купеческого рода, а они всё-таки хоть обедневшие, но дворяне. Он сказал Борису, что хотел бы видеть его жену из дворянского рода, на что Наталья Дмитриевна заметила, что они приходятся дальними родственниками Ольгиной матери Татьяне Николаевне, а те из древнего дворянского рода, но, к сожалению, обедневшего и утратившего былую славу, но, тем не менее, семья их очень хорошая. Она знакома с Татьяной Николаевной, а их дочь Ольга ей давно нравилась, и она будет счастлива, если сын на ней женится. Высказав всё это, Наталья Дмитриевна даже испугалась своей разговорчивости. Муж строго посмотрел на неё и сказал: «Решение примем я и её отец и скажем свой ответ через два дня. Я должен узнать поподробнее об этой семье».

Анастасия захлопала в ладоши, она очень любила брата и радовалась, что тот нашёл свою судьбу и теперь женится. Ей казалось, что вопрос о помолвке уже решён, а значит, предстояло весёлое многолюдное событие в их доме. «А где вы будете жить? А сколько за ней дают приданого? А любишь ли ты её?» – вопросы сыпались один за другим. Отец сердито остановил дочь: «Я ещё не принял окончательного решения, и поэтому никаких обсуждений раньше времени».

Наталья Дмитриевна тихо постучала в комнату сына. Войдя, она присела на краешек дивана рядом с ним, обняла за плечи и тихо заплакала: «Сынок, а ты хоть любишь её?» – «Да, мама, она очень мне нравится, и семья такая хорошая, все ко мне добры и внимательны. Я думаю, что Ольга сможет сделать мою жизнь счастливой. Жаль только, что она не так богата, как мне бы хотелось. Я всегда мечтал жениться на состоятельной женщине и обеспечить вас на старости лет». Наталья Дмитриевна испуганно возразила: «Да что ты, сынок, жениться на богатой – это было бы так унизительно для тебя, все бы подчеркивали твою нищету и вечно упрекали бедностью. Ты – мужчина и должен быть главой семьи, а зажиточные никогда не простили бы твоё недостаточное благосостояние. Сынок, расскажи мне о ней, о родителях, о семье в целом». И Борис принялся неторопливо рассказывать.

На следующий день Николай Иванович отправился в город, чтобы встретиться с Артёмом Сергеевичем в его магазине. Несмотря на соседство, они раньше не поддерживали отношений, но теперь судьбе было угодно не только их ближе познакомить, но и породнить.

У Артёма Сергеевича был собственный большой магазин, где продавалась и готовая одежда, и всё для того, чтобы сшить её. Там можно было подобрать и обувь, и сумку, и перчатки, и кучу всяких мелочей, которые так интересовали женщин. Магазин находился на центральной улице, витрины были модно украшены, у входа красовалась огромная сверкающая вывеска. В просторном зале было уютно и прохладно, ноги утопали в ворсе дорогого ковра, кругом висели зеркала в золоченых рамах, на полу и на столах стояли красивые букеты из цветов.

Мужчина вошёл в магазин. Колокольчик на дверях мелодично известил о приходе покупателя. Навстречу заторопился молодой приказчик, любезно раскланялся и спросил, чем он может помочь. Николай Иванович строгим голосом попросил проводить его к хозяину. Приказчик поинтересовался, как представить. Николай Иванович лишь молча положил на поднос свою визитную карточку. Молодой человек предложил гостю сесть, а сам побежал наверх.

Артём Сергеевич неохотно оторвался от дел, прочёл визитную карточку, недоумённо пожал плечами, не зная, что его может связывать с Николаем Ивановичем Покровским, но затем вспомнил, что это отец Бориса, и велел проводить его наверх.

Они были едва знакомы, но встретились как два старых друга, тепло пожали руки, и Артём Сергеевич велел принести им по рюмочке водки и закуску. Николай Иванович оглядел кабинет хозяина. Всё в нём было добротно и аккуратно.

После первой рюмки начался обычный разговор двух отцов, которые счастливы соединить судьбы детей, раз уж так случилось, что они полюбили друг друга. В конце беседы договорились, что Николай Иванович с сыном приедут через неделю с официальным визитом просить руки Ольги, а там они решат и все проблемы, касающиеся свадьбы. Артём Сергеевич сказал, что лето молодые могут жить в имении Татьяны Николаевны, а зимой Николай Иванович заберёт их в свой дом. Свадьбу удобнее отпраздновать в сентябре, и много гостей приглашать не надо. Договорившись обо всём, расстались мужчины почти близкими родственниками.

Борис взволнованно ждал возвращения отца, он мучил себя вопросами. Правильно ли он всё делает? Так ли он любит Ольгу? А может быть, Николай Иванович передумает и запретит ему жениться?

Как только возле дома остановилась коляска и отец, тяжело ступая, спустился на землю, Борис понял, что дело сделано и он женится. Отец похлопал его по плечу и просто сказал: «С богом, сынок!»

Они прошли в дом, там уже накрывали на стол. Отец надел парадный мундир, все тоже были принаряжены и взволнованы. Николай Иванович встал, поднял рюмку коньяку и хорошо поставленным голосом произнёс: «Ну, что же, милые дамы и господа, дело сделано, пора уж и сыну обзаводиться своей семьей, я вполне одобряю его выбор, а мы получаем в семью ещё одну дочь. Так что Вы, матушка, Наталья Дмитриевна, готовьтесь к свадьбе сына». Наталья Дмитриевна счастливо заулыбалась, что всё так хорошо сладилось, её мальчик берёт жену из хорошей семьи, и они будут счастливы, а ей нарожают кучу внуков, которых она будет с радостью воспитывать.

Неделя пролетела быстро. Ольга и Татьяна Николаевна готовились к приезду Бориса так, будто от этого зависела вся их жизнь. Дом блестел, как начищенный самовар. Сад привели в порядок. Всё хозяйство выглядело так, будто приезжает сам государь-император.

Дамы долго выбирали, что надеть, как принять гостей. Ольга просто потеряла голову от волнения – неужели вот так решится судьба и Борис, который вчера был долгожданным гостем, станет теперь её мужем? В предстоящем замужестве пугало абсолютно всё: одно дело читать романы и видеть папеньку с маменькой, у которых всё просто и ясно, и совсем другое дело – Борис. Как они будут жить вместе? Будет ли он любить её так же пылко и страстно, как папенька маменьку? Она вдруг подумала, что юноша ни разу толком не говорил ей ничего о своих чувствах, а может, она просто всё придумала, и это как сон, как бред больного, пройдёт, и не останется ничего. Она плохо спала, всё чаще убегала в лес и там, сидя на берегу пруда, думала, думала, думала… Маменька успокаивала дочь, говорила, что всё так и бывает в жизни, всем страшно выходить замуж, но Борис очень верный и надёжный, что она будет за ним, как за каменной стеной.

Гостей ждали к обеду. Давно было составлено меню. Прислуга тоже волновалась, понимая, что это не совсем обычный визит. Ольга весь день сидела за роялем, не в силах ни ходить, ни стоять. Папенька надел парадный сюртук. Ольга была необыкновенно бледна, лишь яркие губы были заметны на лице, да и, конечно, глаза – они выражали всю гамму чувств и переживаний, наполнявших её. Татьяна Николаевна, наоборот, раскраснелась, выглядела как девочка, резво носилась из комнаты в комнату, отдавая поручения, и иногда казалось, что это к ней, а не к дочери едут сваты.

Артём Сергеевич сам встретил визитёров и повёл в гостиную. Борис как будто не узнавал этот дом, так все были серьёзны и строги. Сначала за столом воцарилась напряжённая тишина. Ольга сидела, опустив глаза, не говоря ни слова. Она сразу понравилась Николаю Ивановичу своей красотой и скромностью, именно о такой невестке он мечтал. Воспитанный в старых, устоявшихся традициях, он не любил новомодных штучек. Так сватались его отец, дед и он сам, и вот теперь пришёл черед сына.

Артём Сергеевич, как хозяин дома, предложил выпить за дорогих гостей, сказал, что очень рад видеть в доме Бориса и его отца и от всей семьи благодарит их за визит. Вскоре за столом начался обычный оживлённый разговор, всем казалось, что они уже давно знакомы. Николай Иванович с удовольствием беседовал с Татьяной Николаевной и Артёмом Сергеевичем. Ему нравилось, что Ольга не вступала в разговор, а лишь сдержанно отвечала, когда ей задавали вопросы.

Наконец наступил черед гостя произносить тост. Николай Иванович встал, откашлялся, все посмотрели на него внимательно. Он говорил долго, вспоминая историю своих родителей, и вот теперь настало его время, и он просит Артёма Сергеевича и Татьяну Николаевну выдать их дочь Ольгу за его сына Бориса.

Борис был взволнован не меньше, чем Ольга, но в этот момент он был просто уверен, что всё делается правильно и он давно любит эту хрупкую девочку, будет ей верным мужем и отцом их детям. После слов Николая Ивановича все встали со своих мест и принялись радостно поздравлять молодых и друг друга. Началось оживлённое обсуждение предстоящей свадьбы.

Ольга встала из-за стола, ей казалось, что она сейчас просто лишится чувств от счастья и торжественности момента. Борис извинился перед родителями, и они вышли в сад. Молча дошли до беседки. Вся увитая плющом, она была любимым местом их уединения.

Ольга прижалась к Борису, он ласково обнял её и принялся пылко и страстно целовать глаза, губы, волосы. Поток его чувств хлынул на неё, как вода, которую сдерживала плотина и которая теперь, вырвавшись на свободу, лилась огромной и полноводной рекой. «Ты любишь меня?» – спросила Ольга, отстраняясь от его поцелуев. «Да, милая, да, я люблю тебя и прошу стать моей женой». – «Хорошо, я согласна, – просто ответила Ольга, – но поклянись, что ты не обманешь меня, что всегда будешь рядом – и в горе, и в радости». – «Да, милая, да», – опять целуя её, твердил Борис. Они стояли, прижавшись друг к другу, и какая-то нервная дрожь передавалась от одного к другому. «Пусть эта беседка станет местом наших самых сокровенных разговоров, – сказала Ольга, – и когда тебе надо будет сказать что-нибудь очень важное, мы будем приходить сюда, и она будет как шкатулка с секретами». – «Хорошо, милая, а пока я говорю тебе в этой беседке, что безумно люблю тебя». Ольга немного успокоилась, ей казалось, что сегодняшний день – самый счастливый в жизни, таких больше уже не будет, и даже предстоящая свадьба не так радовала, потому что там придётся прилюдно выставлять напоказ свои самые сокровенные чувства.

Они долго бродили по саду, пока совсем не стемнело. Когда они вернулись в дом, на столе уже пыхтел самовар. Татьяна Николаевна разливала чай, говорили о видах на урожай, о погоде, о местных новостях. За чаем засиделись долго. Татьяна Николаевна с дочерью музицировали, мужчины слушали, безмятежно отдыхая. Все волнения улеглись, как бывает после шторма на море, когда наступает полный штиль.

Свадьба состоялась осенью, в конце сентября. Гостей было немного, молодых обвенчали в церкви, что была в имении Татьяны Николаевны. Все краски той поры были ещё яркими, но чувствовалось уже приближение холодов, и пронизывающий ветер как будто сулил молодым перемены в их жизни и судьбе.

Ольга была необыкновенно красива в белом подвенечном платье. Будто сама невинность ступила на землю. С Борисом они были удивительно красивой и нежной парой. Даже священник старался больше обычного. Хор пел с особым чувством, и Ольге иногда казалось, что она уже в царствие божьем, так ей было хорошо и спокойно.

Борис тоже испытывал умиротворенье. Ему жаль было расставаться с независимостью, но это было необходимо. Начинался новый период его жизни. Молодой человек смотрел на Ольгу и будто не узнавал её: какое-то неземное создание стояло рядом с ним, и это была его жена.

После венчания они вернулись в дом, где были накрыты столы прямо в саду. Гости уже ждали и приветствовали появление молодых. Пиршество продолжалось несколько дней. Всем было весело и уютно в этом доме.

Сыграв свадьбу, молодые отправились в своё первое путешествие в Италию на весь медовый месяц.

Татьяна Николаевна очень скучала. Не было и дня, чтобы она не написала письмо дочери и не вспомнила о ней и зяте. Родители Бориса несколько раз приезжали в гости к Воропаевым. Татьяна Николаевна делала ответные визиты, и теперь они уже с Натальей Дмитриевной беседовали о детях, смотрели их фотографии, вспоминали какие-то смешные моменты из прошлого.

Наталья Дмитриевна очень гордилась своим сыном, по её словам выходило, что лучше, нежнее, отзывчивее, чем её мальчик, нет никого на свете. Борис с отличием окончил университет, был начинающим юристом, и все пророчили ему блестящую карьеру адвоката. Матери мечтали вслух, как Борис добьется известности и станет знаменитым, а Ольга, милая и ласковая, будет рожать ему детей.

Прошёл месяц, дети вернулись, и жизнь постепенно входила в свою колею. Молодые жили в городе, в доме Николая Ивановича. Борис целыми днями был на службе, Ольга сидела дома. Она почти каждый день приходила в гости к родителям, ей не хватало домашнего тепла. Николай Иванович был крутого нрава, и все в доме подчинялись его воле и строгому распорядку, а Ольга не привыкла к такой жизни и с удовольствием убегала к маменьке. Та тоже очень радовалась приходу дочери, и они, как две подружки, весело болтали, музицировали, рисовали.

Борис тоже часто после работы заглядывал к своим новым родственникам. Ему нравилось, как Татьяна Николаевна радостно выбегала ему навстречу. В столовой начинались хлопоты: молодой барин приехал, надо было поласковее принять, повкуснее угостить его.

Ольга была более сдержанной, чем мать, она знала, что её время впереди. Ей принадлежала ночь, под покровом которой совершались все таинства любви. Она немного ревновала мать к Борису, уж очень откровенно та показывала радость при появлении зятя, но Ольга понимала, что Борис её, и только её.

Их отношения улеглись, как река после половодья. Борис понимал, что Ольга всегда будет ему верной и преданной женой, что с ней не стыдно будет поехать и на бал к губернатору и представить своим друзьям и коллегам. Иногда же ему становилось скучно от этого однообразия, не хватало новизны, интриги, пугало, что вот так жизнь будет перетекать изо дня в день. Борис теперь мечтал, что, сделав блестящую карьеру, он прославится в собственном городе, а потом его пригласят в Москву или Петербург.

Артём Сергеевич помогал зятю. У него было множество знакомых купцов, которым нужна была помощь юриста при заключении сделок, и он советовал обратиться к своему зятю, представляя его как опытного и знающего человека. Он уговорил Бориса заниматься банковскими операциями. В городе было несколько крупных банков, и он рекомендовал Бориса одному из своих знакомых директоров. Молодой человек пришёлся ему по душе, и дела Бориса резко пошли в гору. От клиентов не было отбоя. Внешность и умение вести дела располагали к общению с Борисом, ему доверяли клиенты, а это было на руку и директору.

Через несколько месяцев работы он взял в банке большую сумму под проценты и решил купить собственный дом. Ольга очень обрадовалась этой идее, ей давно хотелось иметь собственное гнёздышко.

Наконец, они нашли то, что хотели, – это был небольшой дом на одной из центральных улиц. Он требовал капитального ремонта и потому продавался недорого. Ольга сама руководила ремонтом. Она разбиралась не хуже папеньки, где и что дешевле и лучше купить для ремонта. Артём Сергеевич помогал ей деньгами и советами.

Через три месяца супруги праздновали новоселье. Приехали родители, сослуживцы Бориса, его университетские друзья, были и Ольгины подруги.

Она очень переменилась за это время, превратившись из тихой, скромной девушки в блестящую светскую львицу. В манерах и осанке появилось что-то новое: это была уверенность в себе и гордость за свой дом, свою семью. Она ходила от одной группы гостей к другой и была счастлива новой для себя ролью хозяйки дома. Артём Сергеевич радовался, как чудесно его дочь всё устроила, и как тепло и уютно в доме. Все гости пили за счастье в новом доме и за то, чтобы дом как можно скорее наполнился детскими голосами.

Татьяна Николаевна была в этот вечер несколько более задумчива, чем обычно. Ей нравился дом и всё в нём, но казалось, что теперь дочь будет реже приходить к ней, а главное, что больше всего огорчало, это то, что она теперь будет реже видеть зятя – своего любимого Бориса. Он сильно изменился за короткое время, что был женат на Ольге, приобрел внешний лоск и строгость манер. Это уже был не тот весёлый, бесшабашный мальчик, которого привез Артём Сергеевич к ним в имение, а солидный господин, буржуа среднего класса.

Татьяна Николаевна ловила себя на том, что она любуется им и любит его не материнской любовью, как положено ей, а совершенно другой – он всё больше волновал её как мужчина. Она любила запах его одеколона, хорошего вина, дорогих сигарет, которые он стал курить с недавних пор. Всегда аккуратно одетый и красиво причёсанный, он вызывал восхищение. Этого мужского лоска как раз не хватало её мужу, но зато он был в избытке у зятя. С мужем всё было просто и понятно – одним словом, буднично. Здесь же всё было необыкновенно и загадочно.

Она вернулась в гостиную, там горели все люстры, было шумно и весело. Гости танцевали. Музыканты играли вальс. Борис подошёл к Татьяне Николаевне и пригласил на танец. Она положила руку ему на плечо, он слегка прижал её к себе и повёл, кружа в вальсе. Его близкий и такой родной запах просто одурманивал. Она легко откинулась и танцевала, влекомая силой этого молодого человека, как маленькая послушная девочка. Он что-то говорил ей, дыша в самое ухо, но она даже не слышала, ей ничего не хотелось отвечать, а только вот так кружиться послушно в этом танце. Музыканты остановились, она продолжала держать его руку в своей, а глаза молили – пожалуйста, ещё, ещё! Он понял эту молчаливую просьбу и, не отпуская Татьяну, приглашал её снова и снова.

Ольга танцевала с другими гостями. От неё не ускользнуло, что мать несколько раз подряд танцует с Борисом, и стрелы ревности снова укололи её. Она пошла искать Артёма Сергеевича, чтобы тот сам развлекал свою жену, не оставляя её так долго одну.

Борис испытывал весьма странные чувства. Ему нравилась Татьяна Николаевна, но сегодня он понял, что эта женщина дорога ему не просто как мать Ольги. Это неординарная натура, в ней есть неведомая ему женская сила, которой не было в дочери, и что в ней сокрыто столько нерастраченной любви к нему как к мужчине. Это открытие просто напугало его. Молодой человек понимал, что может стать невольным камнем преткновения между матерью и дочерью. Борис убеждал себя, что Татьяна Николаевна лишь его родственница, а у него есть любимая жена, которая верна и преданна ему как никто другой. Но злой демон, сидевший в нём, говорил язвительно: «Надо быть совсем дураком, чтобы не воспользоваться любовью этой женщины, с ней ты узнаешь такие тайны страсти, о которых даже не подозреваешь». Но здесь же возражала добродетель: «Как ты можешь думать о таком, ведь эта женщина старше тебя и она мать твоей жены». Борис отбросил все эти мысли и решил, пусть всё будет, как есть, и он не собирается ломать жизнь обеим женщинам.

После новоселья молодые зажили своим домом. Ольга теперь каждую среду устраивала приёмы. Это было сродни модным тогда литературным и музыкальным салонам. К пяти вечера в дом приезжали гости, это были и представители делового мира, нужные для Бориса люди, и приезжие знаменитости, которые гастролировали в их городе, и просто друзья, которых становилось всё больше. В доме бывали и местные известные музыканты, и писатели, и поэты. Ольга тщательно готовилась к каждой такой встрече, продумывая всё до мелочей, чтобы гостям не было скучно.

Татьяне Николаевне тоже очень нравились эти вечера, она с удовольствием помогала дочери и никогда не упускала возможности приехать. Ей было интересно участвовать в беседах, переходя от одной группы гостей к другой, но больше всего ей было приятно общество Бориса. Она слушала его затаив дыхание, ей казалось, что всё, что он говорит, было правильно, и она искренне недоумевала, как кто-то другой может оспаривать его мнение.

Потом все шли ужинать, после ужина мужчины усаживались за карты, а дамы продолжали музицировать или обсуждать светские новости.

Борису нравилось, как Татьяна Николаевна слушает и смотрит на него. Её восхищение было удвоено и материнской любовью, и любовью просто женщины. Он всё чаще ловил себя на том, что ему хочется более интимных отношений с ней, хочется обнять, прижать к себе. Как только начинались танцы, оба не упускали возможности насладиться им вместе.

Татьяна Николаевна понимала, что влюбилась, влюбилась серьёзно и ничего не может с собой поделать. Её мучила совесть, она перестала спать по ночам, стала пить много снотворных таблеток. Артём Сергеевич, обеспокоенный её здоровьем и тем, что жена худеет и бледнеет, решил отправить Танюшу на курорт. Сама мысль о том, что она будет вдали от Бориса, приводила женщину в ужас.

Началась зима. Готовился очередной новогодний бал у губернатора. Прошёл всего год после первого выхода в свет Ольги, но как всё изменилось в жизни. Она стала уверенной в себе молодой красивой женщиной. Теперь она вошла в зал под руку с Борисом, все смотрели на эту новую блестящую пару с завистью. Как преобразилась эта тихая девочка всего за год! Теперь на вечерах у неё мечтало побывать всё светское общество города.

За ними шли под руку Татьяна Николаевна и Артём Сергеевич. Она похудела, синие круги лежали под глазами, и в самих глазах появился какой-то новый, сумасшедший блеск. Артём Сергеевич был очень обеспокоен здоровьем жены, он пригласил к ней лучших докторов, те поставили диагноз: истощение нервной системы – и посоветовали уехать куда-нибудь в глушь или на воды. Муж считал главной причиной нездоровья жены те волнения, что она пережила в связи с замужеством дочери. Она, такая чуткая и очень восприимчивая, должна была обязательно отдохнуть.

Татьяна Николаевна сама понимала, что надо найти какой-то выход из сложившейся ситуации, ведь долго так продолжаться не может. Эта страсть к Борису просто сожжёт её. Может быть, действительно лучше уехать, забыть обо всём, а со временем ей станет легче и она сможет побороть свои так неожиданно возникшие чувства. Её тревожили смутные предчувствия, что всё кончится плохо, ибо нельзя даже в мыслях обманывать мужа и дочь, так горячо любивших её. Она каждый день молила бога, чтобы он вразумил и освободил от этого дурмана.

Наконец Татьяна Николаевна поняла, что если она сейчас не уедет к себе в имение, то произойдет что-то страшное. Она спешно собрала вещи, и муж отвёз её в поместье, заранее предупредив управляющего, чтобы всё было готово к их приезду. Ольга тоже хотела ехать с матерью, но Татьяна Николаевна категорически отказалась, убедив дочь, что она должна быть рядом с молодым мужем. Труднее всего женщине было прощаться с Борисом. Она обняла его, вдохнув в последний раз до боли знакомый запах, пытаясь сохранить воспоминание о нём на все грядущие дни.

Всё шло своим чередом. В Ольгиной жизни ничего не изменилось. Артём Сергеевич много работал, а вечерами, скучая без жены, всё чаще наведывался к дочери. Борис тоже погрузился в работу, но каждый день ловил себя на мысли, что очень скучает без Татьяны Николаевны. Ему не хватало её восторженности, без неё он чувствовал себя как обиженный ребёнок, которым только что все восхищались, а через мгновение забыли. Он вдруг почувствовал в себе непреодолимую потребность видеть Татьяну Николаевну, видеть немедленно, говорить с ней.

Он решил ехать в имение. Оставалось только придумать под каким предлогом. Ольге он сказал, что едет по делам в усадьбу отца, благо что они находились рядом. Ольга обрадовалась и просила навестить мать. Она написала подробное письмо о своей жизни, о том, как скучает Артём Сергеевич, и отправила мужа.

Борис ехал по лесной дороге на санях, путь был неблизкий. Ямщик уговаривал выехать рано утром следующего дня, но Борис уже не мог ждать, неведомая сила влекла его.

Стемнело рано, где-то вдали выли волки, и от их воя становилось жутко и тяжело на душе. Подъезжали к имению они уже в полной темноте. В доме было тихо, только в гостиной горел свет.

Борис нетерпеливо позвонил. Татьяна Николаевна, услышав звонок, сама поспешила открыть, сердце её бешено колотилось, казалось, что должно произойти что-то неожиданное и радостное. Она увидела Бориса, бросилась ему на шею и завизжала от восторга, как в детстве, когда очень сильно чему-то радовалась. Борис тоже был рад, они стояли, тесно прижавшись друг к другу.

Горничная узнала Бориса, она с удивлением смотрела на господ. Всё выглядело так, будто это не тёща встречала любимого зятя, а молодая девушка после долгой разлуки увиделась с возлюбленным.

Наконец Татьяна Николаевна дала возможность Борису раздеться и повела его в столовую. Она быстро распорядилась, чтобы организовали ужин и принесли самое лучшее на стол.

Через несколько минут всё было готово. Гостя угощали соленьями, маринадами и разными наливками. У Бориса кружилась голова и от долгой дороги, и от выпитого, а главное, от близости Татьяны Николаевны. Она была необыкновенно хороша в тот вечер. Щёки раскраснелись, глаза горели, с губ не сходила счастливая улыбка. Она слушала Бориса и ничего не могла понять. Голова не просто кружилась, она вихрем летела в немыслимом хороводе чувств.

Борис долго и подробно рассказывал о новостях, отдал Татьяне письмо дочери и мужа, но она даже не взглянула на него, боясь упустить хотя бы миг из разговора с любимым. Борис снова купался в этом море чувств, ощущая свою власть над этой женщиной.

Было уже поздно, когда Татьяна Николаевна спохватилась, что, должно быть, Борис устал и хочет отдохнуть. Она велела постелить ему в комнате для гостей, на втором этаже, где находилась и её спальня. Прислуга спала на первом, поэтому никто не мог им помешать.

Борис знал расположение комнат, и, как только внизу затихли все шорохи и звуки, он, взяв лампу, тихо отправился в комнату Татьяны Николаевны. Дверь была не заперта. Она ждала его, боясь и одновременно желая этого. Женщина стояла посредине своей спальни в тонкой белой рубахе до пят и вся дрожала, хотя было тепло. Он приблизился к ней и погасил лампу. Теперь только яркая луна освещала их фигуры. «Не надо, – тихо прошептала Татьяна Николаевна. – Не надо, не делай этого, мы не простим себе никогда». Он прижал палец к её губам и, нежно обняв, стал покрывать лицо, грудь, руки торопливыми поцелуями. Татьяна Николаевна перестала противиться этому большому, сильному и теперь самому близкому для неё человеку.

Они проснулись поздно. Татьяна Николаевна лежала в постели и разглядывала Бориса. У него был вид маленького обиженного мальчика, он о чём-то досадливо говорил во сне. В женщине боролись два противоречивых чувства, как будто внутри спорили два разных человека. Один говорил: «Ну, теперь тебе жариться в аду, ты обманула и мужа и дочь, это страшный грех», на что второй резонно отвечал: «Зато ты никогда в жизни не испытывала подобного наслаждения и теперь будешь вспоминать об этом до конца дней». Победил второй голос. Татьяна Николаевна решила прожить отпущенные ей мгновения счастья, а там будь что будет.

Борис проснулся, удивлённо огляделся по сторонам, не сразу поняв, где он и что с ним. Он вспомнил минувшую ночь, сумасшедшую ночь любви, когда невольно сравнивал мать и дочь в моменты страсти, и сравнение шло явно не в пользу дочери.

Обедали поздно, около пяти часов, вновь всё было красиво и празднично. После обеда Татьяна Николаевна и Борис вышли в сад. Деревья стояли, запорошенные снегом. Влюбленные гуляли по липовой аллее, а вековые деревья под порывами ветра сбрасывали на них снег, и казалось, будто это свадебный хоровод снежинок.

Татьяна Николаевна говорила, что они просто сумасшедшие, но она никогда не забудет этих чудесных дней, завтра её именины – двенадцатого января – Татьянин день и она не представляет более дорогого подарка, чем тот, что сделал ей Борис своим приездом. Она была такая хорошенькая и молодая в своей шубке и капоре, что он обнял её и сказал: «Я хочу продолжения праздника, пойдем скорее наверх».

Там всё безумие прошедшей ночи повторилось с удвоенной силой. Иногда Татьяне Николаевне казалось, что она сейчас лишится чувств, но Борис был неотразим в своем искусстве любви. Время будто остановилось, казалось, что они вот так будут жить до самой смерти в тихой усадьбе, растворившись в этом новом чувстве, как будто вся их предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этой невероятной встрече.

Утром следующего дня Борис вспомнил, что по плану должен был ехать ещё в усадьбу к отцу, потому как там надо тоже обязательно появиться, да и вообще ему уже пора возвращаться в город, к жене. Татьяна Николаевна заплакала, как девочка, она понимала, что больше у них никогда не будет таких отношений. Теперь она должна всю оставшуюся жизнь вымаливать прощения за эти безумные ночи любви, подаренные ей судьбой!

Борис тоже испытывал чувство вины перед женой, терзался угрызениями совести, но, как любой мужчина, легко уговорил себя, что ничего страшного не произошло, в конце концов, у Татьяны Николаевны есть любящий муж, который ни о чем не догадывается, а у него есть любимая жена, и она с нетерпением ждёт его дома. А это всего лишь миг в его судьбе. Он также отчётливо понимал, что сильные чувства, как бабочка, летящая на свет, быстро сгорают, и он, вернувшись домой, скорее всего, забудет это милое приключение.

Татьяна Николаевна решила проводить Бориса до станции. В санях они сидели рядом, тесно прижавшись, накрытые тёплыми шубами, заботливо взятыми Татьяной Николаевной. Оба понимали, что это конец их любви, она исчерпала себя, они выпили этот бокал страсти до дна, и оба были рады, что всё обошлось без каких-то драматических событий. Борис уже думал о работе. Татьяна Николаевна тоже понимала, что их отношения не могут иметь продолжения. Её волновало только одно – как бы управляющий или кто-нибудь из прислуги не рассказал лишнее Артёму Сергеевичу, но до лета было далеко, а сейчас она может собраться и уехать, не дожидаясь приезда мужа.

Они ехали среди развесистых елей, запорошенных снегом, только лучи солнца играли, словно зайчики, по веткам деревьев. В воздухе, несмотря на зимний холод, уже чувствовалось дыхание весны, и это обновление природы было символом начала новой жизни. Сияющая белизна леса и всей природы будто и им возвращала чистоту и невинность.

На станции она поцеловала молодого человека в лоб. Борис сел в поезд, равнодушным взглядом окинул Татьяну Николаевну и уехал. Она стояла одна на перроне, потом медленно побрела к саням, ожидающим у станционного здания. Татьяна Николаевна была рада тому очищению души, которое наступило после отъезда Бориса. Как будто она долго и тяжело болела, а сейчас начинает поправляться, кризис миновал, и она счастлива, что осталась жива. Сил ещё мало, но она знает, что надо бороться, всё безумие прошедших месяцев закончилось, и она свободна от переполнявших мыслей и чувств. Она понимала, что это была даже не любовь, а безумная страсть, сжигавшая их обоих, а теперь всё позади и жизнь входит в нормальную колею.

Татьяна Николаевна ещё неделю прожила в имении, много гуляла, приводя в порядок мысли и чувства. Когда она поняла, что всё осталось в прошлом и она может спокойно вернуться к мужу, женщина собрала вещи и уехала в город.

Артём Сергеевич был очень рад возвращению жены. Она приехала похорошевшая, отдохнувшая, совсем как в былые дни. Он считал, что смена обстановки пошла ей на пользу и жизнь вновь вернулась в прежнее русло.

Через месяц Татьяна Николаевна поняла, что беременна. Эта мысль испугала её, привела в неописуемый ужас, как будто это было кара Господня за её поступок. Она не знала, что делать, что предпринять, как избавиться от этой свалившейся на неё ноши. Сначала ей казалось, что она ошиблась и это просто случайность, которая сама как-то пройдет. Татьяна Николаевна боялась признаться Артёму Сергеевичу. Они в последнее время редко виделись и спали в разных спальнях. И сейчас эта беременность могла показаться мужу, мягко говоря, странной и неожиданной.

Когда она оставалась одна, её нередко посещали мысли о самоубийстве, казалось, что это будет таким простым выходом из создавшегося положения. Она боялась пойти к врачу, потому что всё тут же стало бы известно супругу. Татьяна Николаевна нашла единственный выход из создавшегося положения – стала чаще приглашать мужа к себе в спальню. Артём Сергеевич решил, что Танюша скучает одна, ей не с кем поговорить. Она стала дожидаться его прихода поздно вечером домой. Сидела, слушала его рассказы о прошедшем дне, а потом в спальне любила его как когда-то в молодости, про себя моля о прощении.

Артём Сергеевич был счастлив, ему казалось, что они вновь переживают свой медовый месяц, как двадцать лет назад. Время шло. Беременность благополучно развивалась. Теперь и Артём Сергеевич начал замечать перемены в жене. Она похудела, часто выбегала из-за стола. Артём вновь обеспокоился здоровьем жены и вызвал к ней доктора Илью Соломоновича, который уже много лет лечил и его, и Танюшу, и Ольгу. Илья Соломонович поговорил с Татьяной Николаевной, осмотрел её и затем, войдя в кабинет Артёма Сергеевича, весело сказал: «Ну что же, Артём, поздравляю тебя, ты скоро опять станешь отцом». – «Как отцом? – От неожиданности Артём Сергеевич даже присел на диван: – Не ты ли, старый друг, говорил мне много лет назад, когда я мечтал о сыне, что мы уже не сможем больше иметь детей, и что же случилось теперь?» Тот пожал плечами и сказал, что науке известны и не такие чудеса, но факт беременности Татьяны Николаевны бесспорен, а как поступить дальше – решать им.

Доктор раскланялся и ушёл. Артём Сергеевич зашёл в спальню жены, обнял её и, всё ещё не веря в произошедшее чудо, сказал: «Таня, я так счастлив, ты даже не представляешь, но меня волнует только одно, не вредно ли это для твоего здоровья, ты уже не так молода». Татьяна Николаевна только улыбнулась мужу и успокоила его, сказав, что в её возрасте крестьянки каждый год рожают нормальных детей, да и что же теперь делать, если так случилось.

Жизнь вновь продолжила своё плавное течение. Татьяна Николаевна расцвела, тошнота уже не мучила, как раньше. Она много гуляла, ходила на выставки, слушала музыку. Артём Сергеевич боялся дышать на свою Танюшу, исполнял любой каприз, старался больше бывать дома, чтобы жене не приходилось скучать.

Никто из близких не знал, что они ждут ребенка, матушка скрывала это даже от Ольги. Лишь Борис, после их тайной встречи совершенно изменивший своё отношение к Татьяне Николаевне и редко бывавший теперь в их доме, обратил внимание, что она как-то изменилась, поправилась. Глаза её, и без того большие и выразительные, как бы смотрели в глубь души. Она будто жила своей жизнью, слушала и не слышала, постоянно думая о чём-то приятном, лишь одной ей ведомом.

Борис смотрел на Татьяну Николаевну и не мог понять, почему он вдруг стал равнодушен к этой женщине, которая всего лишь несколько месяцев назад вызывала в нём нечеловеческую страсть. Его же отношения с Ольгой были ровными и спокойными.

Однажды ярким, солнечным днём Борис с Ольгой сидели за столом, оживлённо обсуждая проблему летнего отдыха. Она как-то загадочно смотрела на него и долго ничего не отвечала на вопрос, куда бы ей хотелось поехать отдыхать. Ольга только тихо спросила: «Ты ничего не замечаешь?» – «Нет», – честно ответил он. Она прижалась к нему и на ухо шепотом, как о страшной тайне, сказала: «Борис, у нас будет ребенок!» Он вскочил, обрадованно посмотрел на жену, обнял её и спросил: «Ты не ошиблась, это правда?» – «Правда, правда, – смеялась Ольга – я уже была у доктора, и он тоже подтвердил этот диагноз. Скоро у нас будет маленькая девочка». – «Нет, мальчик, обязательно мальчик, – запальчиво ответил Борис. – Я хочу сына». «А я – дочь, – возражала Ольга. – Ну, да ладно, впрочем, и не важно, – остановила она мужа, – главное, что у нас будет ребёнок, поэтому проблема летнего отдыха будет решаться очень просто, мы уедем в имение к маменьке, а к осени вернемся в город, готовиться к родам».

Борис был счастлив и горд той радостью, которая бывает у молодых мужчин, узнавших о желанной беременности своей жены. Это значит, что Покровские могут продолжить свой род, а это едва ли не самая главная задача в жизни молодого поколения. Для них особенно важно, чтобы это был сын, но если рождается дочь, то любят её ничуть не меньше, а даже больше и горячее, чем сына. Молодой человек стал более чуток к Ольге, переживал за неё и жалел в периоды плохого самочувствия, которое бывает у женщин в начале беременности.

Для Ольги её новое состояние было и страшным и интересным. Она боялась и одновременно радовалась предстоящим родам. У неё будет маленькая дочка, которую она будет любить, лелеять, покупать ей платьица и игрушки. Ольга ушла с головой во все эти мысли и жила теперь только своими новыми впечатлениями и ощущениями. Гости уже не волновали её, свои музыкальные среды она отменила, сославшись на нездоровье. Единственный человек, с которым она торопилась поделиться своей радостью, была мать.

Ольга давно не виделась с родителями, и она поразилась переменам, которые заметила в матери. Татьяна Николаевна сильно располнела, мало двигалась. От той весело хохочущей и щебечущей с милым зятем маменьки не осталось и следа. Девушка обняла мать и сказала, что та скоро станет бабушкой, они с Борисом подарят ей внука или внучку.

Татьяна Николаевна очень обрадовалась, даже заплакала от охватившего волнения. Ольга долго рассказывала о своих новых ощущениях, советуясь с матерью, как ей теперь себя вести, что есть и что носить. Татьяна Николаевна была счастлива за дочь, желая, чтобы в её семье царили радость и покой.

Наконец, Ольга остановилась и, внимательно посмотрев на мать, спросила: «А что с тобой, почему ты так поправилась?» Теперь Татьяна Николаевна, хитро прищурившись, посмотрела на дочь и сказала: «А у меня для тебя тоже есть интересная новость – скоро у тебя будет брат или сестра!» Ольга даже раскрыла рот от удивления. «Вот это, да! – только и сумела она произнести. – Вот так мамулек, вот так сюрприз!» Она обняла мать и продолжала: «Я так рада. Ты даже не представляешь, как это здорово, мы будем вместе гулять с колясочками, вместе воспитывать детей, да они будут просто как брат и сестра, вот чудо!»

Дни текли, складывались в недели, месяцы. Наступило лето. Артём Сергеевич вывез своих «крошек» в имение. Они теперь опять были похожи на двух сестрёнок. Обе толстенькие, в свободных платьях. С той лишь разницей, что Татьяна Николаевна чувствовала себя очень плохо, отекала, её часто мучили боли в пояснице, от которых она не могла избавиться, и женщина старалась всё время прилечь где-нибудь в доме или в саду. Ольга же, наоборот, переносила беременность на удивление легко. Она много гуляла, старалась говорить и думать лишь о приятном.

Мужчины по очереди навещали их. Борис резко пошёл в гору по служебной лестнице – он теперь был самым крупным специалистом по юридическим вопросам в банке. Часто ездил в Москву и Петербург для оформления крупных банковских сделок со своими клиентами. Артём Сергеевич появлялся в имении чаще и каждый раз привозил кучу гостинцев и нарядов своим девочкам. Его беспокоило здоровье жены. Доктор говорил, что ребёнок слишком крупный для Татьяны Николаевны и что, скорее всего, придётся делать кесарево сечение, так как ей не справиться самой с родами. Зато дочь радовала его отменным самочувствием. Беременность очень шла ей: черты лица стали более женственными, движения плавными, речь и манеры неторопливыми. Часто их навещали и родители Бориса. Покровских тоже очень радовало, что скоро появится на свет их первый внук.

В город мать и дочь вернулись в сентябре. По срокам Татьяне Николаевне предстояло рожать к концу октября. Ольге же двумя месяцами позже, она готовилась сделать всем новогодний подарок.

Татьяне Николаевне становилось всё хуже, казалось, что этот ребёнок отнимает все силы, красоту, здоровье. Спать она могла уже только полусидя, никакие туфли не налезали на отёкшие ноги. Доктора очень беспокоились за её здоровье.

Схватки начались, как всегда, неожиданно и среди ночи. Обеспокоенный Артём Сергеевич послал за доктором. Илья Соломонович осмотрел Татьяну Николаевну и велел срочно везти в больницу. Ему не нравилось всё: и то, что ребенок слишком большой, и то, что почки отказываются работать, и то, что тонус матки не такой, какой бывает у двадцатилетних. Артём Сергеевич всю дорогу до больницы сидел рядом и держал жену за руку, уговаривая потерпеть, ведь совсем немного осталось мучиться. Ему уже и не нужен был этот поздний ребенок, если он причиняет такие невообразимые мучения Танюше.

В больнице Татьяну Николаевну переодели и отвели в палату. Артём Сергеевич остался ждать внизу. Доктор уговаривал его уехать, объясняя, что всё случится ещё не скоро, но Артём Сергеевич даже слушать его не хотел, он рвался к жене в палату.

Врач и акушерка осмотрели Татьяну Николаевну и единодушно решили, что надо делать кесарево. Операция продолжалась недолго, и на свет появился мальчик ростом двадцать дюймов и весом девять фунтов. Сестра спустилась вниз, где все ещё сидел Артём Сергеевич. «У Вас сын, замечательный большой и крепкий сын», – радостно сказала она. «Я хочу их видеть, пустите меня к ним», – требовал мужчина. «Нет, – строго сказала сестра, – сейчас нельзя, они оба отдыхают, доктор не велел Вас пускать, приходите вечером». – «А как Таня? Как она себя чувствует?» – «Слаба, – ответила сестра, – была сложная операция, большая кровопотеря, сейчас она спит». Артём Сергеевич шёл домой опьянённый. У него – сын! Танюша, такая молодчина, всё-таки родила ему сына! Теперь у него есть наследник, которому можно будет передать дела, он продолжит род Воропаевых. Артём Сергеевич поймал себя на мысли о том, что они с Танюшей даже не решили, как назовут малыша, ему бы хотелось назвать его Сергеем в честь своего отца.

Днём его пропустили в палату к жене. Татьяна Николаевна была в забытье, у неё поднялась высокая температура, она бредила. Мальчик спал рядом в маленькой колыбельке. В кресле у кровати расположилась сиделка. Она только сказала Артёму Сергеевичу, что Татьяна Николаевна очень плоха, что она ещё не приходила в сознание после родов, она только просит пить и всё время зовёт какого-то Бориса. Артём Сергеевич сел рядом с женой. Она лежала, закрыв глаза. Рубашка была влажной от пота, на лбу лежало мокрое полотенце, которое заботливо меняла сиделка. Мужчина взглянул на малыша, он спал, забавно чмокая во сне. Он был светловолосый, маленький ротик и нос напоминали ему дочь, когда она была в таком же возрасте. Артём Сергеевич поднялся и вышел из палаты, чтобы пойти поговорить с доктором. Его беспокоило состояние жены.

Врач сидел в кабинете, листая истории болезни. Артём Сергеевич испуганно спросил, что с женой и что надо делать, чтобы ей помочь. Доктор объяснил, что беременность была очень тяжёлая, операция тоже сложная, она сопровождалась большой кровопотерей, и что они делают всё возможное для Татьяны Николаевны, но состояние остается очень тяжёлым. Артём Сергеевич просил: «Вызовите других врачей, сделайте всё возможное и невозможное, скажите, какое нужно лекарство. Я готов оплатить все расходы, только спасите жену». Доктор объяснил, что уже был консилиум и Илья Соломонович достал все необходимые лекарства, врачи борются за жизнь его жены. Доктор объявил также, что ребёнка они переведут в другую палату, мальчику нужна кормилица, потому что Татьяна Николаевна слишком слаба, она не может сама кормить ребенка. Артём Сергеевич попросил разрешения остаться с женой, доктор сказал, что рядом с ней опытная сиделка и она сделает всё лучше, чем взволнованный муж. Но он, уже не слушая, бежал по коридору к жене.

В момент возвращения Артёма Сергеевича малыш проснулся и заплакал, чмокая губами и требуя еды. Сиделка взяла его на руки и куда-то унесла. Мужчина ничего не понимал, он видел, что Татьяне Николаевне совсем плохо, и в отчаянии бегал из палаты жены к доктору, прося сделать что-нибудь. Потом обессилено упал в кресло и, как ребёнок, заплакал. Доктор усадил его в кабинете напротив себя и бесстрастным голосом объяснил, что у его жены отказали почки, что делается всё возможное, но надежды на спасение мало и надо готовить себя к худшему.

На рассвете, так и не придя в сознание, Татьяна Николаевна скончалась.

Артём Сергеевич вышел из больницы. Он брёл по улице в полной растерянности, не осознавая, что его любимой Танюши уже нет в живых. Он даже забыл о сыне, потому что тот явился невольной причиной гибели своей матери. Ему самому не хотелось жить, казалось, что всё перевернулось и он остался один, совсем один в этом мире. Не зная, что делать дальше, он пошёл к дочери.

Все заботы о ребёнке и хлопоты по организации похорон взял на себя Борис. Ольга пребывала в шоке после смерти матери. Её пугали собственные предстоящие роды, и она умоляла Бориса не оставлять её одну. Только уход за маленьким братом, который оказался волею судьбы у неё на руках, отвлекал от страшных мыслей. Мальчика назвали Сергеем, как того хотел Артём Сергеевич. Малышу нашли кормилицу и няню. Это был удивительно милый и спокойный ребенок. Ольга полюбила его как родного сына. Её умиляло отношение Бориса к этому малышу. Он с такой нежностью и любовью брал на руки этого ребенка, подолгу с восторгом смотрел на него, играя и беседуя о чём-то, только им двоим понятном. Ольге даже иногда казалось, что она улавливает сходство между маленьким Серёжей и Борисом.

Артём Сергеевич после похорон ни разу не взглянул на сына, как будто не мог ему простить смерти жены. Он поселился в доме у дочери, стал угрюм, забросил дела, всё время сидел в своей комнате, не желая ни есть, ни спать.

Ольга была обеспокоена здоровьем отца. Она пригласила Илью Соломоновича, и тот сказал, что должно пройти время, прежде чем Артём немного успокоится, а сейчас надо быть к нему очень внимательным и прощать все капризы. Ольга так и делала.

Большое горе, обрушившееся на их семью, не могло пройти для Ольги бесследно, и она к концу ноября, на месяц раньше назначенного срока, родила маленькую и слабую девочку, которую назвали Танюшей в честь бабушки. Жизнь постепенно входила в привычное русло. Хлопоты о детях захватили Ольгу целиком. Борису приходилось работать всё больше, чтобы не утратить привычного благосостояния. Постепенно и Артём Сергеевич возвратился к своим делам. Время брало своё.

Глава II

Москва златоглавая

Шёл крупный снег, он опускался на землю, ложился на деревья, дома, дороги. При свете фонарей улицы казалась сказочным видением. Как будто здесь только что проехала Снежная Королева вместе со свитой и оставила после себя этот шлейф из снежинок. Где-то вдали раздавался монотонный звук колотушки и скрип шагов по снегу – это бродил сторож.

Ольга сидела у окна, смотрела на реку, скованную льдом, на тихий пушистый снег и вспоминала родной дом, родителей. Ей хотелось заплакать от нахлынувших воспоминаний, но слезы были где-то глубоко в груди, а может, она просто их уже все выплакала. День был праздничный – отмечали крещение. Бориса не было дома. Он теперь подолгу пропадал на работе. Мог появиться и рано утром, и поздно вечером. Их отношения с Ольгой резко изменились. Супруг не вызывал у неё прежнего восторга, а он, никогда особенно и не любивший жены, вообще утратил к ней всякий интерес.

В родном N. Борис удачно продвигался по службе, в конце осени они переехали в Москву. Ему всегда хотелось жить в крупном городе, быть богатым, иметь собственный большой дом и ни в чём себе не отказывать.

Январь в тот год выдался на удивление холодным и снежным, в первых числах декабря лёг уже толстый слой снега, и стояли такие морозы, будто была уже середина зимы. В Замоскворечье, где они теперь жили, одноэтажные, уютные домики тесно прижимались друг к другу. По булыжной мостовой, расчищенной от снега, проносились извозчики с гиканьем и свистом. Около дома заливали каток, и Ольга с детьми с удовольствием каталась на коньках, а вечерами она читала им книжки. В печке трещали дрова, было тепло и уютно.

После продажи имущества в родном N. они смогли купить лишь скромный одноэтажный особняк на набережной Москвы-реки. Из прислуги с ними переехал Ольгина горничная Наташа, которая в доме теперь была ещё и кухаркой, и уборщицей. Старик Матвеевич тоже последовал за хозяевами, в его обязанности входила теперь вся мужская работа в доме: он был и сторожем, и садовником, и лакеем. О том, чтобы взять детям гувернантку не было и речи. Ольга сама занималась с ними и музыкой, и рисованием, учила их считать и писать. Дети радовали своей смышлёностью. Оба симпатичные, всегда хорошо и со вкусом одетые, на них даже прохожие на улице обращали внимание.

Сначала шум и суета большого города пугали Ольгу, но потом, пообвыкнув, она полюбила гулять с детьми по московским улицам. Больше всего им нравилось ездить на Тверскую. Они садились на извозчика. Тот, в огромном тулупе, только что спавший, как большой медведь, весь засыпанный снегом, вдруг просыпался и, весело покрикивая на лошадей, мчал пассажиров через мост, мимо Кремля. Там они заходили в Филипповскую булочную, где лакомились пирожными и покупали свежий хлеб для дома, или шли в Елисеевский магазин. Дети с восторгом смотрели на роскошные витрины и расписанный, как храм, торговый зал с огромными хрустальными люстрами, игравшими разноцветными огнями в цветных витражах окон. Ольга часто водила детей в театр и на художественные выставки. Хорошо воспитанные, они вели себя как взрослые, разглядывая внимательно картины или слушая пьесу.

В Замоскворечье было множество церквей. Ольге больше других нравилась «Всех скорбящих радости». Она часто ходила туда и брала с собой детей. Всем нищим на паперти они раздавали по копеечке. И потом, стоя в просторном церковном зале, женщина неистово молила бога, чтобы он вразумил Бориса и вернул его в семью, просила, чтобы господь научил её прощать мужа и любить его как прежде. Дети стояли рядом, притихшие и серьёзные, как будто в их детских головах тоже происходило какое-то таинство. Ольга посещала исповеди и причастия, соблюдала посты. Особенно ей нравились праздничные дни, когда церковный перезвон начинался где-то далеко за кремлевскими стенами и постепенно в этот в мелодичный хор включались всё новые и новые звонницы.

Птицы шумной гурьбой слетали с деревьев. Этот благовест напоминал ей о спокойной жизни в родном N., где всё было близко и знакомо. Душа наполнялась радостью, хотелось плакать, и Ольга не стеснялась своих слез. Они очищали душу, делали терпимее и к мужу, и к детям. Казалось, что все её несчастья скоро закончатся и опять начнется светлая и радостная жизнь.

Горничная Наташа тихо вошла в комнату. Она всегда жалела Ольгу, видя, как та переживает холодность и невнимание мужа, и пыталась всячески помочь барыне. Дети уже спали. Наташа напомнила Ольге, что сегодня все-таки праздник крещения и у них в деревне все в эти дни гадали. Они достали свечи, растопили их, превратив в жидкий воск. Надо было вылить его в воду и смотреть, какие фигурки получатся после того, как воск опять застынет. Это занятие увлекло обеих. Женщины фантазировали, представляя себе то медведя, то собаку, то петуха, и Наташа подробно рассказывала, что каждое из этих животных означает.

Ольга вспомнила, как они гадали в маменькином имении с помощью двух зеркал: если их выстроить в определенном порядке, поставив перед ними свечи, то можно заглянуть в будущее. Ей давно уже хотелось заглянуть туда, и сейчас волна любопытства захлестнула с новой силой. Ольга достала зеркала, зажгла перед ними свечи и стала пристально всматриваться в гладь. Сначала ей было забавно, но потом какой-то мистический ужас охватил её, показалось, что она видит Бориса и он, будто неживой, уходит куда-то вдаль, растворяясь и теряя очертания. Ольге стало жутко от дурных предчувствий, охвативших её. Внезапно одно из зеркал упало и, ударившись о стол, со звоном разбилось на мелкие кусочки. «Ой, барыня, – запричитала Наташа, – это нехорошо, я не знаю, что Вы там увидели, но примета это плохая». Ольга взяла себя в руки, она и сама испугалась не меньше горничной, но решила отбросить всю эту чепуху и просто забыть о своих страхах.

За окном уже светало. Вся прошлая жизнь, словно видение, проходила перед ней, и она не понимала, сон это или всего лишь воспоминания.

Артём Сергеевич очень тосковал без жены. Он несколько раз в неделю ходил на кладбище. Сидя у могилы Татьяны Николаевны, он о чём-то всё время с ней разговаривал.

Через год после смерти жены он тяжело заболел, простудившись в одной из долгих поездок, слег и больше не вставал. Похоронили его рядом с женой.

Маленького Серёжу воспитывали Ольга с Борисом. Все думали, что Серёжа и Танюша – двойняшки, да и Ольга перестала всем объяснять их родство. Дети воспитывались вместе и даже представить себе не могли, что они не брат и сестра.

Когда они переехали в Москву, там уже никто не знал тайны их семьи, тем более что дети были так удивительно похожи друг на друга и на Бориса. Ольга, когда впервые это обнаружила, гнала от себя всякие неприятные мысли.

Артём Сергеевич умер, так и не узнав тайны рождения сына. Однако Ольга во время одной из ссор с мужем открыто спросила у него, почему маленький Серёжа, по сути её брат, так удивительно похож на её собственного мужа. Борис в гневе признался, что был влюблен в её мать, что она тоже тайно любила его, после одной из страстных встреч забеременела, а после родила Сережу, поплатившись собственной жизнью за это безумие.

Ольга просто остолбенела, когда услышала рассказ мужа обо всём случившемся. Это известие потрясло больше, чем смерть матери. Она не могла понять, как же слепы были они с отцом, если ничего не видели и ни о чём не догадывались все эти годы. После шокирующего признания ей стал крайне неприятен и муж и светлая память о матери как-то исказилась. Ольга всегда считала мать небесно-чистым существом, а тут вдруг такая грязь – любовные отношения с собственным зятем, кроме того, обман преданно любившего её мужа. Ольга не могла простить Борису предательства: получалось, что он поддерживал отношения сразу с двумя женщинами, родившими ему детей практически одновременно. Борис понял, что совершил непростительную ошибку: не надо было говорить обо всём жене. Он не только выставил себя подлецом, но и осквернил память матери, открыв тайну, которую Татьяна Николаевна унесла с собой в могилу.

В Москве его продвижение по службе приостановилось. Нужны были серьёзные связи или большие деньги. Борис привык к помощи тестя, но тот умер, отец его был уже стар и слаб, мать тоже ничем не могла помочь. Бориса очень обижало, что он не был вхож в высшие светские круги московской знати. Ему тактично напоминали, что он пусть и хороший, но всё-таки провинциальный юрист.

Он мучился, не спал ночами, не зная, что предпринять. Злился на жену, считая, что она своим тихим, незаметным поведением не может привлечь к себе внимания нужных людей и помочь мужу сделать блестящую карьеру. Борису всегда казалось, что он достоин счастливой, богатой и беззаботной жизни. Не в меру честолюбивый, в сложившейся ситуации он не видел пути достижения своей цели. Переезд в Москву как будто превратил Бориса совершенно в другого человека. Ольга не узнавала его. Он приходил домой лишь утром, целыми днями пропадая по своим делам. Постоянно сердился на жену, считал каждую копейку, упрекал за любую мелочь. Управляющий имением Петр Яковлевич аккуратно переводил деньги Ольге на счет в московском банке, но Борис внимательно следил за ним и, если она снимала какую-то сумму, немедленно узнавал об этом, кричал на жену, требуя подробного отчёта об истраченных деньгах.

Московская жизнь резко отличалась от той, к которой Ольга привыкла в родном городе. Там в доме всегда было многолюдно, приходили друзья, собирались приезжие знаменитости. Здесь же всё Ольгино общество составляли дети и прислуга. Борис не часто выводил жену в свет. Ему казалось, что она слишком скромно одета, слишком скованно себя ведёт: сидит обычно где-нибудь в уголке и только внимательно слушает. А ей было просто скучно в обществе тех состоятельных стареющих дам, куда приводил её муж. Политика её не интересовала вовсе, в карты она не играла, а пустые разговоры о нарядах и ценах наводили смертельную тоску.

Незадолго до Нового года Борис получил приглашение на бал к генерал-губернатору Москвы, который проходил в его доме на Тверской. Это была высокая честь. Ольга тщательно готовилась к балу. Заказали дорогое красивое платье. Борис сначала переживал, что истратил столько денег, но когда увидел жену, понял, что с такой красавицей не стыдно появиться в светском обществе.

Они приехали на извозчике, остановились подальше от дома, чтобы было незаметно, что у них нет собственного экипажа. Ольга вспомнила свой первый бал в родном городе, глаза наполнились слезами. Казалось, с той поры, когда она молоденькой восемнадцатилетней особой приехала на такой же новогодний бал с папенькой и маменькой, прошло много лет.

Когда супруги вошли в зал, то от дорогих нарядов, обилия лиц, сверкающих драгоценностей у неё закружилась голова. На балу была не только дворянская знать, но и многочисленное купечество. Они стояли с Борисом растерянные, чувствуя себя чужими, никому не нужными.

Вдруг кто-то окликнул Бориса. Они сразу узнали купца Игнатьева – старого друга Артёма Сергеевича, который жил в их родном N. Он тоже перебрался в Москву. Игнатьев только разворачивал свои дела в Москве, и помощь Бориса была ему как нельзя кстати. Они долго обсуждали торговые проблемы, потом пошли в буфет выпить по рюмочке водки за успех общего дела. Ольга осталась одна. Ей вдруг стало так больно и грустно, что о ней просто забыли. Девушка готова была заплакать. Нестерпимо захотелось домой к детям, в привычную обстановку. Она решительно направилась к выходу, нашла свою шубу и уехала, даже не предупредив Бориса.

Тот не сразу заметил отсутствие жены, потому что после буфета был обильный ужин, и только утром, играя в карты, он вдруг вспомнил о ней. Борис закончил игру и поехал к себе. Он долго выговаривал Ольге, что та поступила некрасиво, неуважительно по отношению к нему, что другие могли бы о нём нехорошо подумать. После этого случая Ольгу он с собой не приглашал.

Дни медленно перетекали один в другой. Жизнь не привносила резких перемен в их размеренное течение.

Борис мало интересовался детьми, поэтому Ольга была для них и отцом, и матерью, и бабушкой, и дедушкой в одном лице. Они очень любили мать и старались её не огорчать. Зато те редкие часы, что Борис проводил с ними, вспоминались потом как самые счастливые и долго обсуждались чуть ли не по минутам.

Для Бориса самым большим событием года стал приём в члены Английского клуба. Он так гордился этим, что первое время почти все вечера проводил там. По уставу клуба туда не допускались женщины, даже уборщиками были мужчины. Борис же всегда предпочитал женское общество, потому что только женщины внимали ему с упоением и теплотой. Разговоры о политике мало интересовали. Он не состоял ни в каких партиях, не участвовал в акциях протеста. А когда, однажды выходя из трактира, случайно попал в толпу митингующих студентов, которые требовали свержения самодержавия, пытался всеми силами выбраться из неё. Но толпа неумолимо несла его. Он даже попал в околоток с другими участниками, но так испугался и так неистово объяснял свою непричастность к собравшимся, что его быстро отпустили.

Бориса не устраивала спокойная семейная жизнь. Ему всегда хотелось каких-то необыкновенных страстей и приключений. Из головы не выходила мысль, что только необыкновенно богатая женщина может сделать его счастливым. Он стал бывать в домах очень состоятельных людей. Их безграничные возможности возбуждали в нём огромную зависть. Представляя себя на месте хозяина дома, во сне и наяву, он ждал своего звёздного часа, твердо веря, что добьётся славы и богатства.

Постепенно круг его знакомых расширялся. Богатые стареющие дамы в беседах между собой выделяли этого молодого господина, отличавшегося галантностью и хорошими манерами. Он всюду появлялся один, и это создавало вокруг него дополнительный романтический ореол. Бориса не волновали молодые светские красотки, он старался сблизиться с женщинами среднего и даже старшего возраста, лишь бы они были очень богаты. Его не интересовали ни внешность, ни манеры – только деньги. Тем более что, служа в одном из крупных московских банков, он был в курсе размеров вкладов своих протеже.

О Борисе заговорили, его стали рекомендовать как опытного специалиста. Он помогал стареющим дамам грамотно вложить деньги и тем самым приумножить и без того солидный капитал. Да и дирекция банка была очень довольна тем, что количество вкладчиков неуклонно растет. Борису же от этих сделок доставались неплохие проценты, но ему казалось, что всё это ничтожно мало, что он заслуживает большего. Ему было непонятно, зачем этим старым «грымзам», как он называл про себя клиенток, столько денег. Казалось, что они тратят их на всякую ерунду – собачек, кошечек, которые живут в их домах лучше самого Бориса, да и многих из его знакомых. Если бы престарелые дамы отдали ему свои сбережения, уж он-то нашёл им достойное применение.

Борис часто посещал Купеческий клуб на Большой Дмитровке. Он там подолгу сидел с кем-нибудь из клиентов, обедая, как правило, за их счет телятиной, осетрами, расстегаями или поросятами. Ему нравился этот купеческий размах: вино текло рекой, шампанское искрилось в бокалах под звуки цыганских романсов.

Неуемная страсть к деньгам не могла провести молодого человека и мимо карточной игры. Он долгими часами просиживал за картами в ожидании крупного выигрыша, а иногда всю ночь, если заканчивались собственные деньги, мог смотреть, как играют другие. На рассвете все ехали дальше кутить или в «Эрмитаж» или к «Яру». Так могло продолжаться по несколько дней. Борису всегда казалось, что удача сопутствует лишь богатым, что деньги идут к деньгам и если бы он был очень богат, то везение никогда не оставляло бы его. За карточным столом нередко сидели и богатые женщины, они легко проигрывали огромные суммы и на следующий день приходили снова. Борис всегда лучше чувствовал себя в обществе представительниц прекрасного пола, нежели мужчин. Дамы боготворили его, пытаясь любыми способами завоевать внимание красавца. Он же всегда, с легкой полуулыбкой на губах, красиво одетый и галантный, готов был оказать им любую услугу. Играя в карты, он старался выбрать партнёршей женщину и тогда выигрывал больше, чем обычно.

Помимо карт Борис пристрастился к скачкам. На ипподроме у него было собственное место в ложе. Он знал в лицо всех жокеев и клички всех рысаков. Но ему редко везло. Он больше проигрывал, чем выигрывал, но эта страсть, этот азарт помогали ему жить. Однако подобные удовольствия требовали денег, и немалых, а того, что он зарабатывал, не хватало на все утехи, ведь надо было ещё содержать семью.

Бесконечные домашние проблемы в последнее время раздражали Бориса. Он придирался к Ольге по любому поводу. Тщательно смотрел все счета, обвиняя в том, что она слушком много тратит на еду и на свои наряды. Ольгу же раздражали эти бесконечные необоснованные придирки мужа. Она ждала наступления лета, чтобы супруг смог отправить их в имение.

После отъезда жены и детей Борис вдруг почувствовал себя молодым и свободным. Ничего не обременяло его, семья была далеко, никто не контролировал, можно было делать всё что душе угодно. Работы летом тоже было не слишком много – все его солидные клиенты уезжали на отдых.

В Дворянском клубе Борис ещё зимой познакомился с одной богатой старой графиней по имени Олимпиада Соломоновна. Она давно овдовела, детей у неё никогда не было. Борис вёл её банковские дела, а она, в свою очередь, была тайно влюблена в этого молодого господина. Это была худая некрасивая старуха с редкими волосами, сутулой спиной и множеством морщин на лице. Но она как будто не замечала своего возраста: носила открытые платья, без меры пользовалась гримом и пудрой. Но её деньги! Её богатства – они были как путеводная звезда для многих холостых мужчин любого возраста. Олимпиада Соломоновна понимала всё это и жила по принципу: «Хоть день, да мой». Она была достаточно сдержанной в своих тратах, но умела так заинтриговать мужчин своим богатством, что те не могли устоять перед ней. Попался на эту удочку и Борис.

Он сразу понравился Олимпиаде Соломоновне. Она навела о молодом человеке справки. Все отзывы были только положительными. Она прекрасно понимала, что Бориса интересуют лишь её деньги, но ей нравился этот красивый господин. Олимпиада Соломоновна, как молоденькая девица, легко влюблялась в очередного молодого человека, проводила с ним время, а потом так же легко забывала его и переходила к следующему. Борис не знал об этом, и ему казалось, что это именно та ситуация, которой он так долго ждал, и не воспользоваться расположением этой женщины было бы непростительно и глупо.

Они часто играли в паре за столом и поэтому легко перешли на «ты». Графиня просила называть её просто Липа. Борису была противна и слащавость, и игривость, не соответствующие её возрасту, но он знал, какой счёт у неё в банке, и мысли об этих миллионах согревали душу. Он думал, что сможет легко и непринуждённо очаровать эту старуху, жениться на ней, а потом, похоронив, жить себе припеваючи на её деньги. Его смущало только одно – несмотря на свой возраст, она была удивительно здоровой женщиной.

Борис теперь встречался с Липой не только в Клубе, их видели вместе и на балах у губернатора и на скачках. Липа охотно возила с собой Бориса в гости к своим приятельницам, но Борис и из этого умел извлечь пользу. Он заводил новых знакомых, которые быстро становились его клиентами. Мало кого из Липиных друзей удивляли их отношения.

Летом Липа решила ехать отдыхать на воды. Она выбрала Баден-Баден. Надо было поправить здоровье, укрепить нервы. Борис был свободен и на предложение поехать вместе охотно согласился. Там они много гуляли, она старательно пила воду и ходила на процедуры, назначенные врачом, а вечерами они подолгу сидели в игорном зале.

Борис, как азартный человек, очень пристрастился к рулетке. Эта игра завораживала его. Вечером они с Олимпиадой Соломоновной приходили в затененный зал, где мягкие ковры заглушали звук шагов, где не было часов, а шторы всегда были плотно задвинуты и только мягкий, приглушенный свет ламп, подвешенных прямо над игорными столами, освещал зал. Столы были покрыты зелёным сукном с нарисованными квадратами цифр, рядом крутился диск рулетки, и только слышен был голос крупье: «Ставки сделаны, господа, ставок больше нет». Все с замиранием сердца ждали, когда остановится шарик, чтобы посмотреть, на какую цифру выпадет счастье. Через минуту после подведения результатов вновь бесстрастный голос извещал: «Ставки сделаны, господа». И так весь вечер, не давая ни минуты на раздумья.

Всё большее число людей вовлекалось в этот азартный круговорот. Кто-то выигрывал и получал от крупье новые столбики с фишками и поздравления. Кто-то медленно проигрывал все имевшиеся у него фишки и менял деньги на новые столбики, чтобы вновь и вновь закрывать ими числа. Кто-то сидел и переписывал на бумажку все выпавшие номера, составляя только ему понятную таблицу из цифр, кто-то ставил фишки наобум, рассчитывая на удачу. Игра требовала много средств. Выиграть можно было, если закроешь сразу несколько цифр, но для этого надо было иметь и много фишек.

Борис не торопился начинать игру. Он подолгу сидел за столом или стоял, облокотившись, и смотрел, кто и как играет. Липа не очень одобряла азартные увлечения кавалера, своих денег у него было мало, и часто их приходилось одалживать у неё, пусть это и было слишком унизительно. Она давала деньги, но Борису приходилось выслушать столько нелестного в свой адрес, что в следующий раз ему уже не хотелось просить.

В зале подавали кофе, воду, напитки. Борис наслаждался наблюдением за играющими. Ему нравилась атмосфера игры, казалось, что где-то здесь, в недрах этого игорного стола, таится его удача. Он даже представлял её себе: такую веселую молодую девицу, розовощёкую, с фигурой крепостной девки, круглолицую и стройную.

Все посетители игорного зала были удивительно похожи друг на друга. Они не видели ничего вокруг, их интересовал только вертящийся круг рулетки и шарик. Они молили бога, чтобы он остановился на нужной им цифре, и они бы выиграли. Это был даже не азарт от получения денег, а возможность продолжить игру.

Здесь вершились судьбы людские. Один молодой человек, проиграв все казенные деньги, пустил себе пулю в лоб, так как не смог оплатить долг. Борис, зная свою горячность, играл мало, больше смотрел. Липе было скучно здесь, и она стала всё реже приходить в игорный зал, понимая, что выиграть редко кому удается, а проигрывать она не любила и не хотела. Поэтому Борис отдыхал один.

У него появилась даже знакомая дама, которая приковывала к себе взгляды всех мужчин на курорте, никто не мог пройти мимо, не оглянувшись на неё. Это была известная куртизанка, она приехала в сопровождении своего старого и очень богатого поклонника. Он разрешал ей приходить в игорный зал, хотя сам ни разу не поставил ни одной фишки. Они часто сидели с Борисом, когда девушка отдыхала от игры, пили кофе, разговаривали.

К тому моменту Борису смертельно надоела Липина назойливость, она днём не отпускала его ни на шаг от себя и с радостью пользовалась его услугами ночью, и Борис выбрал игорный зал, где мог хоть какое-то время не видеть Олимпиады Соломоновны. Он терпел все её капризы, безропотно сопровождал во время прогулок, ловя на себе насмешливые взгляды отдыхающих. Ведь их можно было принять не только за сына с матерью, но и за бабушку, гуляющую в обществе внука.

Борис тяготился этой ролью, понимая, как он жалок и смешон. У него есть семья, молодая, красивая и умная жена, дети, а он, как последний дурак, ходит за этой старухой. Он не раз заговаривал с Липой о замужестве. Его удивляло, почему при её деньгах, она оставалась так долго одна. На что Липа вполне резонно отвечала, что выйдет замуж только по очень большой любви и за очень достойного человека.

Однажды Борис прямо в лоб спросил у неё, а как она оценивает шансы его, Бориса, в каком качестве он видится ей прямо сейчас. Она лишь кокетливо улыбнулась и сказала: «Вы слишком торопитесь, молодой человек, а в моём возрасте женщине следует быть более осмотрительной». Через месяц Борис был уже готов бросить все свои матримониальные планы в отношении этой старухи и уехать домой к Ольге. Тем более что в последнее время он очень скучал по жене и детям, но Липа уговорила его остаться ещё, обещая ему все возможные на этом курорте развлечения. Время шло, деньги таяли, а дело не продвинулось ни на шаг.

В один из вечеров, когда они сидели на веранде, Борис обнял её и сказал: «Ну, вот что, дорогая Липа, или я уезжаю завтра в Москву, или ты осенью выходишь за меня замуж». Олимпиада Соломоновна удивленно посмотрела на Бориса и равнодушно сказала: «Молодой человек, Вы, наверное, не поняли чего-то важного в наших отношениях, здесь предложение делаю я, а не Вы, и я ещё не готова ответить Вам „да“ на Ваши чувства. Ведь вы же любите меня, любите страстно! Ну, говорите же, говорите, гадкий мальчишка!» Борис без особого энтузиазма продолжил объяснение, сказал, что он готов оставить семью и детей ради того, чтобы жениться на ней, но ему нужны гарантии, что она тоже любит его и согласится стать ему женой. Олимпиада Соломоновна с жеманной улыбкой сказала, что давно ждала от него этих слов, она согласна и будет безумно рада выйти за него замуж. Ей только непонятно, как он может говорить о свадьбе с ней, если он не свободен, у него есть законная жена. Вот осенью они вернутся в Москву, Борис разведётся с женой, а этот процесс совсем не скорый, и лишь тогда они опять вернутся к этому разговору. А пока ничего не может ему конкретно обещать, так как она, прежде всего, слабая и беззащитная женщина, и её так часто обманывали мужчины. К тому же Борис молод и красив, а она не так хороша собой, к тому же очень богата. Вероятно, его больше интересуют её миллионы, а не она сама.

Борис принялся уверять Липу, что он никакой не бандит и не легкомысленный мальчишка. Он – серьёзный человек, известный в городе юрист, и ему придётся оставить жену и детей, поэтому нужны хоть какие-то гарантии её любви. Олимпиада Соломоновна картинно прижала свои пальцы к его губам и сказала: «Ни слова больше, нельзя же так агрессивно атаковать женщину, она же не банковский вклад и не страховой полис, чтобы требовать от неё каких-то скучных гарантий».

Борис вернулся в Москву в конце августа, полный решимости развестись с Ольгой, чтобы потом жениться на Липе. Он ехал в имение, обдумывая предстоящий нелегкий разговор с женой. Он думал о своей семье, о родителях. Отец его, Николай Иванович, умер год назад от сердечного приступа, вскоре после свадьбы любимой дочери Анастасии. Анастасия вышла замуж очень удачно, по большой любви, за весьма богатого барина, так что ей не пришлось собирать крупного приданого, о чём в свое время заботился Борис. Девушка вела все дела в родном доме после смерти отца, не очень считаясь с интересами матери. Наталья Дмитриевна подолгу жила в имении у Ольги. Она очень любила внуков, и внуки тоже любили единственную бабушку, которая баловала их больше других. Борис понимал, что ему будет трудно объяснить и Ольге, и матери, почему он уходит из дому, а главное, почему он вдруг надумал жениться на старой, пусть даже и весьма богатой даме.

Коляска Бориса остановилась у ворот. Дети, увидев его, бросились навстречу, обгоняя друг друга. Они радостно повисли на шее отца, крича и призывая всех в доме радоваться вместе с ними. Сергей заметно вырос за лето, а Танюша ещё больше похорошела. Борис сразу после смерти Артёма Сергеевича оформил опекунство над Серёжей, и тот, ничего не подозревая, носил фамилию Бориса.

Этой осенью дети должны были пойти учиться в гимназию. Они наслаждались последними днями свободной жизни. Борис привёз им кучу игрушек и книг. Он вытаскивал разные коробки, к их огромному восторгу. С умилением смотрел на родные и дорогие ему лица и думал о грядущем презрении, которое ожидает его от жены и от собственных детей. Сейчас же все так радовались встрече. Дети не отходили от отца ни на шаг, перебивая друг друга, рассказывали местные новости, хвастались, что они уже ездили верхом, а маменька страшно за них боялась. Ощенилась его любимая собака, говорили о том, что они часто ходят в лес, а один раз даже заблудились, и теперь маменька их не пускает одних.

Ольга уже шла навстречу мужу. Она соскучилась без него, хоть они и стали часто ссориться в последнее время, но она считала, что это была просто усталость от работы. Она, как и дети, бросилась на шею мужу, обняла его и нежно поцеловала. Она сразу заметила, что он посвежел, загорел, но что-то тяготило его, он боялся смотреть ей в глаза.

Наталья Дмитриевна, счастливая, вышла из комнаты и тоже обняла сына. Она очень любила Бориса и, как любая мать, прощала ему все слабости и причуды. Женщины часто говорили о Борисе, их объединяла любовь к нему, и каждый раз они находили в нём новые положительные качества.

Бориса усадили за стол. Молодой человек был в том приятном расположении духа, которое бывает только по возвращении домой, где тебя ждут и крепко любят. Дети громко говорили, женщины пытались их успокоить, но Борис наслаждался всей этой кутерьмой, вызванной его приездом. За вечерним чаем, он рассказывал, что побывал на курорте, на водах. Ему пришлось сопровождать одну очень богатую и важную особу, и у него всего два дня, чтобы побыть рядом с близкими.

Ольга сидела на диване, прижавшись к мужу. Они так давно не были вместе, отдалившись в последнее время друг от друга. Ольга много раз анализировала события их жизни и винила себя в том, что муж стал менее внимателен и заботлив к ней и детям. Она считала, что была слишком нетерпима к его плохому настроению. Сейчас же, сидя рядом с любимым мужем, Ольга отдыхала, блаженствуя.

Было уже поздно, детей отправили спать. Они долго не хотели уходить, потому что ещё не все успели рассказать любимому папочке. Наталья Дмитриевна, устав за этот хлопотный и шумный день, отправилась к себе. Ольга и Борис остались одни в спальне. Борис не знал, как начать трудный разговор, вдобавок он так соскучился по настоящей женской ласке и любви, что просто забыл обо всех своих проблемах.

Эта ночь любви по силе своей страсти была сродни той, что он пережил зимой в этом имении с Татьяной Николаевной. Он проснулся поздно. Ольги не было рядом. Борис выглянул в окно: жена и дети весело резвились на лужайке возле дома, играя в чехарду с соседскими ребятишками. Ольга разрумянилась от быстрого бега и выглядела совсем как девочка. Борис невольно залюбовался ею и детьми. Может быть, и не надо менять ничего в жизни? – думал он теперь. Ведь он так любим этой женщиной, и стоят ли все богатства мира его собственной семьи? Он своими руками разрушает это счастье. Но мысли о богатстве, о тех миллионах, что лежали в банке на счету Олимпиады Соломоновны, и та жизнь, которая может быть у него, обладай он этим богатством, не давали ему покоя. Почему у Ольги нет такого состояния? Почему он поторопился, женившись на ней? Вот теперь он должен менять свою жизнь. По его мнению, выходило так, что все были виноваты в его проблемах, но только не он.

После завтрака дети позвали его купаться. Они все весело резвились в тёплой воде пруда, не подозревая о том, что так мучило Бориса. Серёжа научился плавать и старательно демонстрировал отцу свои успехи. Танюша весело плескалась у самого берега. Ольга с тихой радостью смотрела на детей и мужа, думая о том, что вот наконец-то счастье вернулось в их дом, и теперь всё у них будет хорошо и спокойно.

Был конец августа, жара уже спала. Солнце грело тепло и ласково. Но в воздухе уже чувствовалось приближение осени. Так бывает в конце лета, когда ещё всё расцвечено зеленью, но в порывах ветра, движении облаков по небу уже ощущаются те осенние ноты, которые так волнуют душу, напоминая о том, что всё хорошее и радостное так быстротечно и не за горами холодная зима, а там опять ожидание следующего лета. Ольга сидела в кресле на берегу, и в тот момент ей хотелось только одного: чтобы этот день никогда не кончался, чтобы всегда было лето и чтобы Борис вот так весело резвился с детьми.

Борис решил поговорить с Ольгой после обеда. Они шли по саду, взявшись за руки. Он вел её к той самой беседке, где они договорились всегда обсуждать самые главные проблемы своей жизни и где восемь лет назад он сделал предложение. Ольга села на скамью, нехорошие предчувствия одолевали её. Она видела ночью страшный сон и теперь боялась, что он сбудется. Это беспокоило и тревожило. Борис, стоя перед ней, начал свою речь издалека. Он говорил, что он слабый и плохой человек. Он не достоин ни Ольги, ни детей, что он часто не знает и сам, чего же он хочет от жизни. Ольга слушала, не перебивая. Борис подробно рассказывал о своих недостатках и наконец перешёл к главному, сказав, что очень виноват перед ней и детьми, но обстоятельства сложились так, что он должен оставить семью и уйти к другой женщине.

Ольга побледнела, но ничего не говорила. «Лучше бы она кричала, ругала меня», – думал Борис. Но Ольга только спросила: «Кто она?» Борис ответил: «Ты её всё равно не знаешь, но напрасно ты думаешь, что она молода, хороша собой. Оля, она всего лишь очень богата, а ты знаешь, я всегда хотел жениться на очень состоятельной женщине, я мечтал ни в чем себе не отказывать, купить огромный роскошный дом, ездить по всему миру, играть в карты – одним словом, ощущать собственную полную свободу и власть над другими людьми. Оля, только деньги могут дать эту власть. Я не смогу сам достичь таких высот, а помочь мне некому, остается только одна возможность – жениться на богатой». – «А как же я, как дети?» – тихо спросила Ольга. «Мы разведёмся, я устрою всё легко и быстро, я оставлю вам дом в Москве и ежегодную ренту, а взамен прошу у тебя только одного – собственной свободы».

Ольга слушала и ничего не понимала. Или она сошла с ума, или мир перевернулся. Только сегодня ночью они были близки, как могут быть близки только страстные любовники, а теперь муж говорит с ней о разводе. Он оставляет их ради какой-то старой и страшной женщины, которую она не знает и не желает знать. У Ольги кружилась голова. В этой жизни у неё кроме детей оставались только два близких человека – это Борис и Наталья Дмитриевна, и вот Борис хочет уйти, бросить, предать её. Ольга порывисто встала и сказала: «Детям я всё объясню сама когда-нибудь, не сейчас, а тебя я прошу рассказать всё Наталье Дмитриевне и сегодня же уехать в Москву». Она вышла из беседки и торопливыми шагами пошла к дому.

Разговор с матерью был проще и короче. Он сказал ей, что полюбил другую женщину и хочет жениться, а женитьба на Ольге была ошибкой в его жизни. Наталья Дмитриевна тоже не смогла скрыть своего удивления, но мать есть мать, она успокоила себя тем, что так Борису будет лучше, что мальчик и так переживает разлуку с семьей и не надо упрекать его ни в чем. Раз он так решил, значит, так надо. Она только благословила его и тихо заплакала.

Борис уехал, не дожидаясь ужина, он коротко попрощался с детьми, сказав, что у него много дел в Москве и скоро они опять увидятся, потому что им надо будет идти в гимназию.

После отъезда мужа Ольга заперлась у себя в спальне и два дня не спускалась вниз. Наталья Дмитриевна и дети очень беспокоились за неё, но она сказала, что плохо себя чувствует, что ничья помощь ей не нужна, она ничего не сделает с собой, что ей просто необходимо самостоятельно справиться со своей бедой. Дети ничего не понимали. Наталья Дмитриевна только сказала им, что родители поссорились и маменька тяжело переживает это, но скоро всё образуется.

Через два дня Ольга спустилась к завтраку. Это была уже совсем другая женщина: взгляд её потух, был обращен куда-то внутрь себя, а на лице было выражение страдания и боли. Надо было что-то делать, как-то жить дальше, искать средства, чтобы учить детей, да и просто кормить семью. Ольга решила, что, если Борис так с ними поступил, надо просто вычеркнуть его из своей жизни.

Она переговорила с управляющим, подробно расспросила его о делах в имении, какие виды на урожай пшеницы и смогут ли они выгодно продать её. Она объяснила, что ситуация в семье резко изменилась и теперь ей придется содержать всех на собственные средства, ни на кого не рассчитывая. Петр Яковлевич выложил перед Ольгой все бумаги и начал подробно и понятно объяснять все тонкости ведения хозяйства. Порядок во всех бумагах был образцовый, и она поняла, что управляющий делал всё, что в его силах, чтобы приумножить их капитал. Он объяснил ей, что и как они могут сейчас продать, чтобы выручить больше денег.

Ольге было необходимо уехать на несколько дней в свой родной город. Детей она оставила с Натальей Дмитриевной.

Утром она пришла на могилу родителей, рассказала им о своем горе и долго и безутешно плакала, как будто они могли ей чем-то помочь или успокоить. С кладбища она шла уже уверенной походкой человека, знающего, что и как надо делать дальше.

Женщина встретилась с близкими друзьями отца, те охотно помогли и советом, и деньгами. Ольгу интересовало, сколько она сможет получить за дом в Москве и что она сможет купить на вырученные средства в родном N. Получалось, что можно будет купить неплохой дом в центре и еще останутся средства. Ей объяснили, что, поскольку дом в Москве покупал Борис на своё имя, им надо оформить ряд бумаг, чтобы перевести дом на неё. Ольга охотно вникала во все подробности, ей даже начинала нравиться эта новая жизнь. Нравилось решать все проблемы самой.

Она вернулась в имение совершенно другой: это была решительная, деловая женщина, которая сможет защитить себя и детей. Их отношения с Натальей Дмитриевной нисколько не изменились, несмотря на то что она была матерью её бывшего мужа. Она рассказала ей, что решила уехать из Москвы, купив дом в родном N., и предложила Наталье Дмитриевне жить с ними. Та сразу и охотно согласилась. Все вопросы с переездом надо было срочно решать, потому что детей ждала учеба в гимназии.

Приехав в Москву, Ольга потребовала от Бориса как можно быстрее перевести дом на её имя. Всё было сделано в течение двух недель, после чего она быстро и очень выгодно продала этот дом, к немалому удивлению Бориса. Он не ожидал от Ольги такой деловитости. Да и вообще он просто не узнавал свою жену. От прежней тихой, восторженной барышни не осталось и следа, перед ним стояла решительная женщина с твёрдым взглядом, умная и знающая все тонкости законов о продаже недвижимости.

Дело было сделано в рекордно короткий срок. В родном городе ей уже подобрали уютное жилье, оставалось только переехать. Все вещи были собраны. Ольга прошлась по пустым комнатам, прощаясь с домом, который так и не успел стать для неё родным и близким, и с той своей прежней жизнью, в этом месте проведённой. Для неё начинался совершенно новый этап, не на кого было больше надеяться, оставалось только рассчитывать на собственные силы и умения.

В сентябре дети пошли в гимназию. Танюша, – в ту самую, где когда-то учились Ольга и Татьяна Николаевна, а Серёжа – мужскую.

Ольга с упоением занялась благоустройством нового дома, в ней снова проснулась хозяйка. Она контролировала ремонт дома, обустраивала комнаты, будучи и архитектором, и дизайнером одновременно. В доме было тихо и уютно, он выходил окнами на небольшую малолюдную улочку. Около дома была лужайка и несколько плодовых деревьев. Во дворе детям сделали качели и построили маленькую беседку, где летом можно было пить чай.

Постепенно жизнь налаживалась. Ольга почувствовала какую-то внутреннюю свободу и раскованность, поняла, что сможет сама распоряжаться собственной судьбой и поставить на ноги детей.

Борис был удивлен той расторопности, с которой его бывшая жена всё организовала. Ольга отказалась от всякой материальной помощи с его стороны. Её долей в наследстве был только этот московский дом, больше им делить было нечего, потому что имение Татьяны Николаевны было завещано ей ещё до свадьбы с Борисом, а всё остальное они продали перед переездом в Москву.

Получалось, что больше ничего не связывало её с бывшим мужем. Борис только просил у неё разрешения хотя бы изредка навещать детей, на что Ольга ответила резким отказом, объяснив, что для неё будет слишком тяжело видеть у себя бывшего мужа. В доме она убрала со стен все его фотографии, Наталью Дмитриевну просила не упоминать о нем, а детям объяснила, что Борис уехал в очень далекую командировку и будет дома не скоро.

Пока оформляли развод, Борис то жил в Москве у своих приятелей, то снимал квартиру или номер в гостинице. Олимпиада Соломоновна знала о его разводе с женой, но замуж не спешила. Она как-то постарела за этот год, её стали одолевать болезни. Она разрешила Борису переехать к ней только через полгода, но их жизнь меньше всего походила на жизнь двух влюбленных. Липа строго контролировала все расходы в доме. Она экономила на еде, и Борис часто чувствовал себя голодным в её доме.

Положение мужчины в свете было незавидным. Все видели и понимали, что целью его предстоящей женитьбы были деньги, и только деньги. Многие смотрели на него с жалостью, другие просто осуждали за то, что он бросил двоих детей и красавицу жену ради этой старухи. Только Липа была довольна, она чувствовала себя молодой девушкой, одевалась в какие-то немыслимые наряды, выглядела смешно и нелепо, требуя, чтобы Борис был постоянно при ней.

Свадьбу назначили на конец декабря. Они должны были пожениться и уехать потом в Венецию – город всех влюбленных. Борис настаивал на заключении брачного контракта, но Олимпиада Соломоновна резонно спросила: а что он как будущий супруг вносит в копилку их совместного счастья? Получалось, что ничего, и поэтому вопрос сам собой отпал.

Липа хотела сначала устроить пышную свадьбу, но разум победил, она решила не бросать деньги на ветер. Гостей было совсем немного. Липа была в дорогом подвенечном платье с фатой, Борис – в строгом чёрном фраке. Это зрелище было нелепо, смешно и одновременно трагично. Красивый здоровый мужчина, а рядом накрашенная старуха с декольте, морщинистые руки скрывали длинные белые перчатки.

К счастью для Бориса, он мало знал Липиных друзей, а его приятелей на свадьбе не было и вовсе. Гости откровенно смеялись и злорадствовали, но Липа была так счастлива и так по-детски верила в свою неотразимую красоту, что гостям не оставалось ничего другого, как играть свои серьёзные роли в этом спектакле.

Прямо из-за свадебного стола «молодые» уехали в Италию. Борис вспоминал, что вот также восемь лет назад они с Ольгой ездили в своё свадебное путешествие. Он всё чаще думал о детях, ругал себя, но желание стать богатым пересиливало, и он возвращался к ненавистной Липе, выполняя все её прихоти.

Они остановились в недорогом отеле, экономили на всём. Липе было жаль попусту тратить деньги. У Бориса всё чаще было ощущение, что он женился не на миллионерше, а всего лишь на её экономке.

Вернувшись в Москву, Липа простудилась и заболела – сказалась перемена климата. Она долго и тяжело болела, не жалея денег на врачей и лекарства. Постоянно требовала, чтобы Борис находился рядом с ней. А он уходил утром на службу и возвращался как можно позже. Объяснял ей, что на работе много дел; она ругала его, обвиняла в невнимании, требовала, чтобы он не отходил от неё ни на шаг. Бориса это уже порядком раздражало, тем более что бывшие друзья открыто смеялись над ним. Его репутация несколько ослабла. Грела одна лишь мысль, что старухе недолго осталось жить на этом свете и он станет счастливым и богатым.

Олимпиада Соломоновна умерла весной. Это случилось ранним утром. Борис проснулся и сначала не мог понять, почему так тихо. Он зажёг лампу, подошёл к Липиной кровати, та неподвижно лежала. На лице была не то полуулыбка, не то полуусмешка. Борис испуганно отпрянул, он впервые видел так близко покойника. Он зазвонил в колокольчик, призывая прислугу, и выбежал из комнаты, не зная, что делать дальше. Как будто это он был виновником её смерти и сейчас его заберут в участок.

Послали за доктором. Доктор констатировал смерть, выписал все необходимые документы, прислал нужных людей, чтобы омыли и одели покойницу, позвал священника.

Все заботы по организации похорон пришлись на Бориса. Никто из родственников не помог ему ни деньгами, ни участием. У Липы было заранее куплено место на кладбище. Он знал, где она хранила эти документы, но всё остальное было для него большой проблемой. В чем хоронить, кого звать на поминки. К счастью, родственников приехало немного: были только племянник и племянница, которые много лет не виделись с тётушкой. Да несколько человек из прислуги, которые уже так давно жили у Олимпиады Соломоновны, что стали членами семьи. Бориса больше всего волновало завещание, оставленное Липой. Адвокат должен был его зачитать сразу после похорон в присутствии всех родных и близких покойной.

Люди собрались в гостиной, они сидели тихо в траурных одеждах, но без тени траура на лицах. Борис очень волновался, здесь, как в картах ва-банк, было поставлено всё – семья, дети, жена, надежда на успех, его будущее, наконец. Нотариус неторопливо развернул завещание, огласив, что все предыдущие не имеют силы, а значимо только это последнее, принялся читать. Из завещания стало ясно, что все деньги старуха завещала своему племяннику и племяннице строго пополам, дом и вся мебель достались любимой горничной и старику камердинеру, также пополам, а своему любимому мужу Борису она завещала двести рублей, чтобы он мог покупать цветы и класть ей на могилу, и свою неземную любовь.

Бориса чуть не хватил удар. Он больше истратил на эту старуху собственных денег, и теперь его просто обманули, надули, как последнего дурачка. Он потребовал ещё раз прочитать завещание, сам несколько раз внимательно перечитал документ, спросил, не оставались ли ещё какие-то бумаги, но нотариус лишь бесстрастно улыбнулся на все его призывы, объясняя: «Вы, батенька, и сам юрист, прекрасно знаете все наши законы».

Племянники не скрывали своей радости по поводу получения наследства. К Борису подошла только пожилая горничная и предложила оставаться в этом доме, пока он не подберет себе другого жилья. Борис был подавлен, потрясен. Его, как собаку, выбросили из дома. Все его надежды рухнули как карточный домик. Он вдруг понял, что остался один, без денег, без семьи и без жилья. От ярости у Бориса постоянно болела голова, он не мог есть, пить. Друзья боялись, что он тронется умом, и поместили его в хорошую клинику. Через две недели Борис вышел оттуда, немного успокоившись, с намерением начать новую жизнь.

Глава III

Последнее письмо

Почту принесли, как обычно, после завтрака. Внимание Ольги привлек большой пакет. Она разорвала конверт, руки почему-то дрожали. Улыбнувшись, она прочитала первые слова:

«Милый друг!

Я пишу это письмо и думаю о том, что сегодня исполнилось ровно девять лет, как мы впервые встретились с тобой. Это не круглая, но все-таки дата. Девять лет постоянной переписки, радостного общения, я не говорю о чём-то большем, что связывало нас. Я боялся признаться себе, а уж тем более тебе, что любил все эти годы только тебя одну, и, наверное, именно это чувство согревало мою душу, позволяло жить, писать, страдать, надеяться и верить, что когда-нибудь настанет день, я буду смел, а главное, свободен, чтобы сказать тебе о своей любви. Это слово слишком часто употребляется в литературе, оно затерлось, потеряло первоначальный смысл, утратило ту нежность, которая ему присуща. Я думаю, что любовь и дружба – это слишком сильные чувства и надо иметь огромный талант, чтобы любить или дружить. Мы талантливо дружили все эти годы, а сегодня я как бы подвожу некий итог нашим отношениям. Что изменилось во мне или в тебе? Я по-прежнему женат, по-своему люблю жену и детей и никогда их не оставлю, ты это прекрасно знаешь. Почему же вдруг именно сегодня я решил открыть тебе душу, не рассчитывая на взаимность с твоей стороны и ответные признания? Всё дело в том, что я ухожу на фронт и, может быть, не смогу больше писать тебе, да и ты не сможешь отвечать мне. Ты удивишься, испугаешься, расстроишься, будешь переживать за меня, но я делаю это вполне осознанно. Да, я совершенно не пригоден к военной службе, никогда не держал в руках оружие, плохо представляю, как люди воюют. Да, для меня совершенно противоестественно убивать. Я хочу давать жизнь: детям, книгам, картинам. Но я не могу сидеть в стороне и быть простым наблюдателем того, что происходит. Мне, как художнику, надо быть в гуще событий, чтобы лучше понять, что происходит со мной, с моей страной, со всеми нами. О моем решении вступить в армию не знает никто, даже моя жена. Я тебе первой пишу обо всём, потому что, когда ты получишь моё письмо, я буду уже так далеко, что никто и ничто не заставит меня переменить своего решения, поэтому моя сегодняшняя исповедь посвящена тебе, и только тебе, милый моему сердцу человек…»

Ольга отложила письмо. Она вспомнила свою первую встречу с Георгием. Прошёл год, как она уехала из Москвы, продав там дом.

Однажды, придя домой, она увидела за столом незнакомого молодого человека, который при первом же взгляде привлёк к себе внимание. Внешне он был некрасив, но черные глаза его горели каким-то нечеловеческим блеском. Он был высок и худощав. Ольге представился просто: «Георгий Новиков».

Он приехал в их город с друзьями-художниками. Они привезли свои работы на выставку и остались здесь ещё работать. За столом он увлечённо рассказывал о жизни в Петербурге, упомянув о том, что у него есть жена и маленький сын. Ольга весь вечер не сводила с него глаз. Это было как наваждение, как гипноз. Этот человек притягивал её, словно магнит.

Через несколько дней было открытие выставки, и она впервые увидела его работы. Сначала она ничего не могла понять, ведь его работы были так не похожи на картины, виденные ею ранее. Здесь не было привычных для сердца пейзажей и натюрмортов. Его живопись была необыкновенно яркой, декоративной. Сюжет не сразу становился понятен для зрителей, только приглядевшись, можно было вникнуть в суть. Картины будоражили душу, заставляли взглянуть на окружающую действительность другими глазами, призывали думать, рассуждать, философствовать. Георгий сказал, что его работы нравятся далеко не всем, но сам он получает колоссальное удовольствие от своего творчества.

Ольга неторопливо осматривала выставку, много было новых незнакомых имён, чьи работы заинтересовали её. Вечером она пригласила всех на ужин. Ольга уже пришла в себя после отъезда из Москвы, дом вновь был полон гостей. Здесь, как и в былые годы, собирались художники и музыканты, писатели и поэты. Было весело и шумно, гости много спорили, не слушая друг друга.

В то время в искусстве появилось новое направление – модерн, его приверженцы отрицали старую академическую школу, пытались найти свои пути и решения. Георгий очень аргументировано доказывал Ольге, что столь любимая ею реалистическая школа живописи давно устарела, что надо идти другой дорогой, пытаться не просто фотографировать действительность, а отражать её через призму собственного мировоззрения. Ей много было непонятно из его слов, но она слушала очень внимательно. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей интересно рядом с этим человеком, хочется поехать с ним на этюды и вообще пойти за ним на край света. Её испугала вспыхнувшая влюбленность. Она впервые после разлуки с Борисом вдруг почувствовала себя женщиной, ей показалось, что и Георгий проявляет к ней особый интерес, ему хочется объяснять и рассказывать что-то ей, и только ей.

В тот вечер они проговорили до утра. Гости уже давно разошлись по своим комнатам, они же сидели в гостиной у остывшего самовара и говорили, говорили, как будто давно не видевшиеся друзья, которые торопятся рассказать друг другу обо всех тех событиях, что произошли с ними до этой встречи. Георгий слушал внимательно, не перебивая, он вообще умел слушать.

Вернувшись в родной город, Ольга почувствовала необыкновенный прилив сил. Будто родные стены и впрямь помогали ей. Казалось, что все последние годы она просто спала безмятежным сном, а теперь проснулась и поняла, что жизнь продолжается. Ей приходилось самой решать массу проблем: как содержать семью, как приумножить капитал. Она не могла простить Борису его измены и поняла, что должна навсегда забыть этого человека. Лишь Наталья Дмитриевна, изредка напоминала ей о муже. Ольга была в курсе всех событий его жизни. Она знала, что он женился на богатой старухе и теперь ждет её смерти, чтобы завладеть деньгами. Ей было и больно, и обидно, что она любила столь ничтожного человека.

Борис ни разу не появился в их городе с самого переезда из Москвы. Он писал матери подробные письма, где разукрашивал свою жизнь самыми яркими красками. У Ольги сначала всё это вызывало лишь ярость, но потом, по прошествии времени, боль улеглась, душевные раны стали затягиваться, Множество новых дел отнимало всё свободное время, и она стала понемногу забывать Бориса. Но дети… они помнили и любили отца.

Ей всё труднее приходилось объяснять им, почему у их сверстников по гимназии есть и мама, и папа, и дедушка, и бабушка, а у них только мама и бабушка. Сначала Ольга говорила, что папа уехал в далёкую командировку. Они верили, бабушка читала им отрывки из писем, где он писал, что очень скучает по детям, матери, жене. Ольга просила через Наталью Дмитриевну, чтобы он не посещал их и не виделся с детьми, да и сам Борис не очень-то рвался к общению с ними.

Ольга активно занималась делами. В ней будто проснулись отцовские купеческие гены. Друзья отца охотно помогали ей. Оставшихся от продажи московского дома денег хватило на то, чтобы вновь выкупить отцовский магазин готового платья. Ольга училась и бухгалтерии, и умению вести дела. Столь ненавистная ей математика, которая так пугала в гимназии, стала теперь любимым занятием. Она заключила ряд удачных сделок, получила большие проценты. Дела в имении тоже шли хорошо и давали немалую прибыль. Будто сама судьба помогала ей.

За год на счету накопилась немалая сумма, и друзья отца предложили ей купить ситценабивную фабрику, самую крупную в городе. Ольга сначала отказалась – уж больно в плачевном состоянии было оборудование, да и само здание требовало ремонта, – но потом всё-таки решила рискнуть. В ней теперь горел огонь азарта. Однако это было не просто везение, а кропотливый ежедневный труд. Она с утра до позднего вечера была на фабрике. Сама вникала во все вопросы: где купить стройматериалы, откуда привезти станки? Ольга решила сразу расширять производство, а для этого нужна была хорошая техника. Директор банка, знавший отца, дал большую сумму под приемлемые проценты, и работа закипела.

Через полгода фабрику было не узнать. Продукцию охотно раскупали и в Москве, и в Петербурге.

Ольга мечтала о том, чтобы налаживать и заграничные связи. Она даже внешне изменилась: из маленькой, хрупкой, наивной девочки превратилась в требовательную и властную хозяйку, никому не позволяя обмануть или обидеть себя.

Однажды, вернувшись домой, она застала Наталью Дмитриевну в слезах. Испугавшись, что случилась беда с детьми, она нетерпеливо спросила: «Что произошло?» Наталья Дмитриевна рассказала сквозь слезы, что получила подробное письмо от сына, где он пишет о том, как его жестоко обманули, что его покойная супруга Олимпиада Соломоновна не оставила после смерти ничего ему в наследство, что он разорен, без денег, без дома, без семьи. Находится в полном смятении чувств и просит разрешения приехать к ним.

Ольга сначала даже обрадовалась такому повороту событий, ей так давно хотелось, чтобы судьба как-то наказала бывшего супруга за его жадность. Но теперь боль, обида и жалость перемешались в ней. Ведь это был не только муж, но и отец её детей. Наталья Дмитриевна умоляюще смотрела на Ольгу и просила: «Ну, ты видишь, мальчик так переживает, готов на коленях просить у тебя прощения, его жестоко обманули, разреши ему приехать». Ольга подумала, что это будет даже неплохо. Пусть бывший муж посмотрит на её успехи, да и дети давно его не видели. Главное же, ей самой хотелось увидеть Бориса, несмотря на ту глубокую рану, которую он нанёс. Тем более что это был единственный в её жизни мужчина, которого она когда-то искренне любила.

Борис приехал через неделю. Его трудно было узнать. Он похудел, глаза провалились, со щёк исчез былой румянец, да и весь его вид был жалок. Дети тоже не сразу подошли к отцу. Они стояли на расстоянии, не зная, как себя вести. И только Танюша первая бросилась на шею к отцу и радостно закричала: «Папочка, папочка приехал!» Наталья Дмитриевна ласково обняла сына, сквозь слёзы шепча: «Как же ты похудел, как жизнь измотала тебя!» Будто не он сам сотворил все эти беды.

Ольга смотрела на мужа и удивлялась, как она могла любить этого жалкого человека. Он теперь казался ей просто неудачником. Увидев Бориса, она поняла, что переболела своей любовью к нему, что она наконец избавилась от тех чувств, что мучили по ночам, когда она вспоминала того молодого человека, которого знала в юности.

Теперь перед ней стоял совершенно чужой человек, он ей был неинтересен. Совсем не хотелось что-то объяснять ему и доказывать. Она вдруг ощутила необыкновенное чувство свободы, будто сбросила с себя тяжкий груз, висевший камнем. Это как чемодан без ручки: и нести тяжело, и бросить жалко. Теперь было не жалко, она легко бросила этот ненужный «чемодан», и её охватило необыкновенное чувство радости. Она выжила, сама построила свою жизнь, сама подняла детей и даже преуспела в новой роли.

Ольга холодно поздоровалась с Борисом, даже не обняв его и не подав руки. Она предложила ему отобедать. За столом дети оживлённо рассказывали отцу о своей жизни. Серёжа с тихим восторгом смотрел на отца, он не знал, как ему себя вести.

С одной стороны, холодность матери пугала его, но он не мог толком понять, чем она вызвана, и, чтобы не обидеть её, старался тоже не показывать своего восторга от приезда отца. Танюша и Наталья Дмитриевна не скрывали искреннего восхищения и оживленно рассказывали о том, что произошло за это время.

О своей жизни Борис говорил очень коротко, что он был далеко, в другой стране, и ему там было очень плохо без них. Дети сказали Борису, что у маменьки теперь своя фабрика и дела идут в гору. Борис с нескрываемым восхищением смотрел на жену. Он был рад возвращению домой. Он понимал, что Ольга гордая, сразу его не простит, но время сделает своё дело, и если она не вышла замуж, значит, всё-таки любит его, а следовательно, у него есть шанс и он сможет вымолить у жены прощение.

Борис ждал вечера, чтобы поговорить с женой в более непринуждённой обстановке. Наконец дети отправились спать. Ольга велела постелить Борису в комнате для гостей. Наталья Дмитриевна ушла к себе. Ольга долго не ложилась. Она сидела в своем кабинете над бумагами: ей надо было срочно закончить кое-какие дела. Борис осторожно постучал. Ольга ждала его, ей тоже хотелось выяснить отношения и сразу поставить все точки над «i».

Борис вошёл. Он смотрел по сторонам, впервые увидев жену в рабочем кабинете, среди бумаг. Ему даже сначала показалось, что это не она, а какая-то другая дама сидит над ворохом документов, настолько это было непривычно. Борис сел на диван и начал разговор с того, что он конечно же безумно виноват перед женой и детьми, но сейчас он раскаялся, да и жизнь весьма жестоко наказала его… и, может быть, они смогут начать всё сначала. Вдруг она опять полюбит его так же, как прежде.

Ольга смотрела на Бориса и думала, сколько времени она ждала его, сколько трудностей и бед ей пришлось пережить, сколько слёз было пролито в подушку, и сейчас, глядя на Бориса, она счастлива, что не узнает в нём своего бывшего мужа, все чувства остались там, в прошлом. Нельзя дважды выйти замуж за одного и того же человека.

Борис робко обнял жену, пытаясь её поцеловать, но она резко отстранилась и сказала холодным тоном: «Борис, я счастлива, что пережила свою любовь к тебе, ты совершенно чужой для меня человек, я не хочу начинать всё сначала: обманув меня однажды, ты можешь сделать это ещё не раз. Я не хочу быть опять твоей женой; что же касается детей, ты можешь изредка навещать их, я не вправе тебе отказать, а сейчас уходи». Борис попробовал ещё раз прижаться к жене, но её поведение, взгляд были столь красноречивы, что ему стало не по себе. Он быстро вышел из кабинета.

На следующее утро Борис уехал в Москву. Ольга была рада отъезду мужа. Приняв решение, она считала, что поступила правильно. Она была уверена, что Борис сумеет устроить свою жизнь, он ещё молод и красив, а на свете оставалось ещё так много богатых женщин.

Ольга опять вернулась к письму…

«…Я в деталях помню все дни и часы, которые мы были рядом. Особенно нашу первую совместную поездку. Был теплый осенний день, солнце светило ярко, но в воздухе уже чувствовалось приближение холодов. Ты сидела такая смешная с мольбертом под большим зонтиком и напоминала мне яркую бабочку, невесть откуда взявшуюся на этой осенней поляне. Я бросил свой этюд и принялся писать тебя такой, какой мне представлялась сама любовь: тихая, нежная, печальная девушка с большими, серыми, выразительными глазами. Меня покорило в тебе всё, и сразу ты стала моим кумиром, моей музой, моим божеством на долгие годы. Я боялся не то чтобы обнять, а даже прикоснуться к тебе. Я понимал, что ты не можешь быть ничьей женой или любовницей, ты святая, а святые не бывают ни женами, ни подругами. Моё восхищение увеличивалось с каждым днём нашего знакомства. Чем больше я тебя узнавал, тем больше понимал, как несовершенен мир и как совершенна ты. Ты удивительно умеешь слушать, не перебивая, ты просто внимаешь каждому слову или сидишь рядом, может быть думая в эту минуту о чём-то, только тебе известном.

Твои картины, возможно, были не очень талантливы, но в них всегда ощущалось столько душевного тепла, что они невольно привлекали к себе взгляд, даже на фоне работ известных мастеров. А твои музыкальные и литературные вечера! Ни один модный салон в Петербурге никогда не сравнится по искренности и теплоте приёма с твоими вечерами, где каждый чувствовал себя как дома, мог приехать и подолгу жить у тебя со своими друзьями, и ты никогда не требовала ни платы, ни поощрений. Мои друзья были влюблены в твой дом, а я же был влюблен в тебя. Я рвался в ваш город при любом удобном случае. Мои картины, написанные там, пронизаны светом любви к тебе. А твои письма, я читал их и улыбался, вспоминая твоё милое лицо, твою улыбку, твою привычку чуть высовывать язык, когда ты что-то увлечённо делала: писала, или шила или музицировала. Это было от старания, от желания сделать всё хорошо. Я храню все твои письма и, чтобы не скомпрометировать тебя, взял их с собой на фронт, а может быть, мне просто приятно перечитывать их раз за разом, вспоминая в деталях все наши встречи, или же они просто будут моим талисманом и смогут уберечь от пуль и снарядов.

Меня всегда удивляло, как в тебе уживаются два совершенно разных человека – чистая юная творческая натура и деловая женщина, хозяйка крупной фабрики. Я всегда ревновал тебя к этой фабрике. Мне хотелось, чтобы ты бросила все свои заботы и оставалась всегда с нами – и мыслями, и душой. Но я понимал, что у тебя дети, они требуют внимания, заботы, средств для своего развития и воспитания…».

Ольга отложила письмо. Она снова думала о детях.

Дети росли. Серёжа отлично учился, проявлял интерес к математике. Танюша была гораздо слабее и в знаниях, и в прилежании. Ей, как и Ольге, больше нравилось музицировать, рисовать, читать стихи. В ней рано начал проявляться актерский талант. Она выступала на всех праздниках, которые были в гимназии. Да и дома по вечерам устраивала небольшие спектакли. Сама была режиссёром, актером и костюмером. Серёжа отказывался играть в спектаклях. Она приглашала подруг и друзей.

В доме всегда было многолюдно. Днём приходили в гости дети. Наталья Дмитриевна отдавала им всё свободное время. Она была в восторге от внуков, и всё, что они делали, казалось ей блестящим. Наталья Дмитриевна искренне переживала во время Таниных спектаклей, хлопала громче всех и дольше всех. Сама не раз выступала на сцене, играя мужские и женские роли. Сережа также был активным зрителем. Он, как и бабушка, не скрывал своего восторга от способностей сестры.

Вечером к Ольге приходили друзья и подруги. У них часто гостили известные музыканты, писатели, актеры, приезжавшие на гастроли в город. Никому не было тесно. Даже если хозяйки не было дома, все устраивались в столовой, пили чай, оживленно беседовали. Кто-то играл на рояле, кто-то читал свои стихи. Обсуждали и политические новости, потом постепенно от политики опять переходили к искусству. В доме всегда кто-то гостил. Посещали дом и родственники знакомых, и знакомые родственников. Наталье Дмитриевне стоило больших трудов накормить всех, самовар ставили по несколько раз. Прислуга жаловалась на свою тяжёлую долю, но никто не просил расчёт.

Маленькая Танюша не пропускала в театре ни одного детского спектакля, да и приходившие к ним в гости артисты с удовольствием занимались с этой талантливой девочкой, давая ей короткие уроки мастерства.

У Ольги было много знакомых молодых людей. Все знали, что она разведена с мужем, и ей не раз предлагали и дружбу, и любовь, даже несколько раз делали предложение. Но Ольга очень боялась, что её опять обманут, и, когда видела, что отношения выходят из рамок просто дружеских, старалась или их вовсе прекратить, или объяснить молодому человеку, что она не собирается выходить замуж.

Всякий раз, пытаясь самой себе объяснить, почему она отказала очередному поклоннику, Ольга говорила, что не слишком-то сильно влюблена в него, а без горячей и пылкой любви не сможет жить с этим человеком. Может, в ней оставалась еще нерастраченной любовь к Борису, а может, его измена так больно ранила нежную душу? Все эти вопросы оставались без ответа.

Тем не менее ей нравились ухаживания мужчин, нравилось быть в центре внимания, нравилось, что дом всегда полон людей. Это давало ей ощущение полноты жизни. В деловом мире у неё тоже было множество партнеров. Им импонировала эта властная женщина, с ней можно было вести серьёзные дела. Она не давала пустых обещаний, а всё, что обещала, выполняла в срок, чего требовала и от других. Ольге так хотелось, чтобы рядом был сильный и преданный мужчина, за которым можно спрятаться как за каменной стеной, и тогда она с огромным удовольствием сложит с себя все эти трудные мужские обязанности и опять станет нежной и преданной женой.

Дела на фабрике шли неплохо, капитал рос. Ольга вкладывала деньги в развитие производства, и скоро продукция стала известна за границей. Ольга и сама часто ездила за рубеж, и у неё бывали иностранные заказчики. Она приобретала опыт. Даже начавшееся революционное движение не пугало. Митинги и забастовки были не столь частыми у неё на фабрике, потому что она старалась сделать труд рабочих по возможности не столь обременительным. Всегда прислушивалась к просьбам о введении разных социальных уступок. Пыталась внести в однообразную и тяжёлую работу какой-то элемент заинтересованности самих рабочих в результатах своего труда. Устраивала праздники для их детей, ввела премиальную оплату труда. На фабрике был комитет из самых авторитетных рабочих, которые вместе с ней решали вопросы быта и условий труда. Хозяйка всегда вникала в их экономические требования и, если они не шли вразрез с интересами производства, охотно воплощала их в жизнь.

Рабочие любили Ольгу. Она часто сама оставалась с ними в цехе, если надо было выполнить срочную работу, обращалась к ним всегда уважительно и на «Вы». Всё своё свободное время она отдавала фабрике. Свет в окнах кабинета часто горел далеко за полночь.

Ольге всё чаще хотелось за бездной проблем спрятать своё личное, сокровенное. Поэтому письмо Георгия произвело на неё очень сильное впечатление. Она, втайне от себя, была давно влюблена в этого человека, но не могла позволить себе и думать об этом, потому что он был женат, у него были дети. Как она могла оторвать его от семьи? Она сама была в роли брошенной жены и понимала, как это горько.

Она не могла читать дальше, слезы, помимо воли, текли из глаз. Как же она была слепа, если не смогла разглядеть рядом с собой человека, столь преданно и нежно любившего её! Почему ей суждено в жизни только терять? Почему он уходит на фронт, где его могут убить, и они никогда больше не увидятся? Ей хотелось кричать, звать на помощь, пытаться вернуть всеми доступными способами. Хотелось сесть и написать: не делай этого, не уходи! Она посмотрела на конверт, обратного адреса не было. Это письмо было из вечности, а какой обратный адрес у вечности, разве кто-нибудь знает об этом?

Какая трудная ей выпала судьба! Одного человека она любит, но он её бросает. Другой любит её, но она не может соединить с ним свою жизнь, потому что он женат! Одни препятствия на пути. Почему другие женщины легко и быстро устраивают свою жизнь? Её же путь труден и тернист. Ольга опять принялась за письмо…

«…Я всегда ценил твой талант так незаметно и по-доброму помогать молодым художникам и актёрам. Понимая толк в живописи, ты всегда с удовольствием покупала картины известных и совсем молодых художников. Я вспоминаю твой уютный дом, его стены, увешанные картинами.

Мне нравилось смотреть на тебя, как ты вспыхивала от радости, когда хвалили твои работы! Я был на всех благотворительных выставках, которые ты устраивала в своём городе, тем самым давая возможность жить и работать не только мастерам, но и начинающим. У тебя в доме часто гостили и писатели, и поэты, всегда было многолюдно, гости охотно знакомились друг с другом. Особенно мне нравилось, когда ставили домашние спектакли, где рядом с профессионалами были заняты и актёры, далекие от искусства. Это мог быть кто-то из прислуги или друзей-художников, и, конечно, в каждом спектакле играла твоя Танюша. Она довольствовалась любой ролью, даже самой маленькой, но само сценическое действо так захватывало её, что, глядя на игру, нельзя было оставаться равнодушным. В Танюше так много от тебя – та же мечтательность, идиллическая восторженность, влюбчивость. Кажется, что она восхищается всеми актерами, с которыми играет в спектакле. Меня всегда удивляло, откуда у этой маленькой девочки, живущей в провинциальном городе, такой талант. Ей удавались и комедийные, и драматические роли. Все пророчили ей блестящее будущее.

Серёжа – совсем другой. Его всегда больше интересовали серьезные мужские разговоры за столом, он так внимательно слушал, как будто мог, будучи ребёнком, осмыслить политические события. Он мечтал о карьере юриста. Строгость его поведения была вызвана тем, что он рано стал единственным мужчиной в доме. Ты сама охотно советовалась с ним и делилась своими проблемами.

Было удивительно, как ты всё успеваешь: и руководить фабрикой, и воспитывать детей, и ездить на этюды, и быть просто красивой и умной женщиной! Как тебе всё это удавалось совмещать, и главное, что ты во всём находила удовольствие. Это ещё больше подкупало и располагало к тебе. Моя любовь росла с каждой нашей встречей. Я не мог найти в тебе ни одного изъяна. Ты была само совершенство!..»

Ольга опять отложила письмо…

Борис почти не сообщал о себе никаких вестей. Он больше не приезжал ни разу, только писал матери, что вновь женился. На этот раз был составлен брачный контракт. Писал, что доволен судьбой, что новая жена хоть и старше, но очень его любит и она богата, то есть осуществилась всё-таки его мечта.

Наталья Дмитриевна лишь раз была в Москве, но новая невестка не слишком была рада её приезду, и она заторопилась к своим. Она всегда любила Ольгу как родную дочь, хотя её собственная дочь Анастасия жила с богатым мужем и у неё было трое детей, но бабушку Наташу не приглашали в гости, а быть содержанкой у собственной дочери не хотелось.

Наталья Дмитриевна восхищалась своими двумя внуками, жила их проблемами и интересами и была вполне довольна судьбой. С родными детьми не сложились отношения, зато невестка любила её как родную мать. Наталья Дмитриевна была единственным человеком, который связывал Ольгу с прошлым, она была из той, прежней, такой беззаботной и легкой, жизни, когда были живы родители, и она купалась в их любви к себе, а сейчас только Наталья Дмитриевна могла как-то ободрить и поддержать.

Дети оканчивали гимназии, надо было учить их дальше. Летом они уехали сдавать экзамены в Москву. Сергей поступал в университет на юридический факультет, а Танюша – в школу-студию при МХАТе. Ольга поехала вместе с детьми. Она очень волновалась за них, переживала, как они устроятся в Москве, как будут жить без неё. Но больше волновало, как она будет жить без них.

В Москве они остановились у Ольгиной подруги, которая была замужем за крупным промышленником. Своих детей у неё не было, и она с радостью согласилась на то, что дети будут жить в их доме. Серёжа блестяще выдержал все экзамены. Танюша тоже, к немалому удивлению Ольги, поступила в студию при МХАТе. Ольга и радовалась безумно, и переживала, ведь впервые дети разлучатся с матерью и будут жить собственной, взрослой жизнью. Их могут обмануть, обидеть. Кто же теперь будет их жалеть и заботиться о них? Возвращаясь домой, она проплакала всю дорогу, вспоминая их испуганные, серьёзные лица на перроне вокзала.

Дома ждала верная Наталья Дмитриевна. Они теперь обе загрустили от того, что дом их осиротел, не было слышно звонкого Танюшкиного голоса, не было шумных сборищ, того буйства фантазии, которое бывает только у молодых.

Постепенно жизнь вернулась в свою колею. Опять собирались друзья, приезжие, иногда хозяйка даже не знала всех гостей по именам. Всё чаше говорили о забастовках и митингах. У Ольги на фабрике тоже было неспокойно. Она видела, что многие недовольны своим положением, выставляя на митингах не только экономические, но и политические требования. Ольга пыталась идти навстречу рабочим, понимала, что люди должны трудиться в нормальных условиях, но они были по разные стороны баррикад, и в ней видели, прежде всего, собственника и эксплуататора.

Дети учились хорошо. Приезжали на каникулы и рассказывали матери о жизни в Москве. Борис, благодаря связям, стал известным в городе юристом. Он помогал сыну, обещая ему после окончания университета хорошее место. Танюша тоже делала определённые успехи, она уже участвовала в нескольких спектаклях и говорила только о великих артистах, рядом с которыми ей посчастливилось играть на сцене.

Ольгу пугала обстановка в городе, в стране. Ей казалось, что мир рушится, земля уходит из-под ног. Она чувствовала, что грядут какие-то события, резкие перемены в судьбе. Когда дети уезжали, ей было особенно одиноко. Шла мировая война, на фабрике выпускали сукно для солдатских шинелей. Она всё чаще слышала, как у знакомых детей забирали на фронт. Видела, как матери читают сводки и как стали приходить первые похоронки.

В свой приезд в Москву она просила Бориса о встрече. Ольга умоляла его помочь детям, особенно Серёже, – боялась, что его могут забрать на фронт. Их отношения с Борисом теперь носили дружеский характер, объединяли забота о детях, общие страхи и волнения. Он сказал только, что счастлив в своей новой семье, а она порадовалась, что наконец-то он нашёл себя.

Рабочие на фабрике всё чаще бастовали. Ольга понимала, что крах неизбежен, но она в каком-то слепом упрямстве не хотела ни о чем думать, ничего предпринимать. Да и что, собственно, она могла предпринять, когда столько судеб рушилось вокруг? Знакомые говорили, что надо бежать, пока не поздно, за границу, но она продолжала надеяться на чудо. Будто всё само пройдет и опять вернется та спокойная и мирная жизнь, которая была раньше.

Наталья Дмитриевна вообще не могла ничего понять из того, что происходило вокруг. Она только умоляла Ольгу не бросать её и говорила, что пойдет за ней куда угодно.

Ольга продолжала читать письмо:

«…Сегодня, вспоминая все события тех лет, я думаю о том, как изменилась жизнь. Мы познакомились в тысяча девятьсот восьмом, а сейчас тысяча девятьсот семнадцатый. Революция всё переместила, всех перемешала. От нашей спокойной прежней жизни остались только воспоминания и письма. Так удивительно читать сейчас твои письма о милых сердцу пустяках. Не наша вина, что жизнь раскололась и теперь есть два непримиримых лагеря, и надо выбирать своё место в строю. Я выбрал. Я иду защищать старую, привычную для меня жизнь. Может быть, я не прав, история рассудит нас, поставит всё на свои места, но сегодня я иду именно в белую армию и буду бороться, не жалея сил, за светлую жизнь, за будущее своих и твоих детей. А пока я нежно целую твои руки. До встречи, любимая. Я боюсь говорить тебе „прощай“, потому что страстно хочу жить, хочу увидеть это будущее и хочу, чтобы ты увидела его. Береги себя и детей! Целую твои письма!

До свидания, твой Георгий».

Ольга отложила письмо, слезы душили её. Казалось, что это послание было как завещание с того света. Она ругала себя, что не позволяла себе любить этого человека. Всё время боялась собственных чувств, боялась быть естественной, а теперь она ничего не может вернуть, не может даже ответить влюблённому на это теплое и нежное письмо, потому что писать было некуда. Где он сейчас? А может быть, уже убит? Эта мысль привела в ужас! Что делать, как жить? Она понимала, что жизнь раскололась на две половинки и надо выбирать свой путь.

После провозглашения советской власти в их городе Совет рабочих на фабрике объявил ей и всему начальствующему составу, что фабрика теперь принадлежит народу, а им, господам, здесь не место. Всё произошло так быстро и буднично, что Ольга даже не успела осмыслить происходящее. Она только не могла взять в толк, как же ей теперь жить дальше и что делать. Но разворачивающиеся события подсказывали только одно решение – надо всё бросить и уехать к детям. Из имения пришло горькое известие о том, что убит управляющий Петр Яковлевич, имение разграблено, а дом сожжён. Ольге было нестерпимо жаль и управляющего, и тот дом, и ту жизнь, которой они все там жили. Но колесо истории было неумолимо. Оно жестоко размалывало человеческие жизни. Брат воевал против брата, сын – против отца. Все перемешалось, выбилось из привычной колеи.

На следующий день, собрав самые необходимые вещи, Ольга с Натальей Дмитриевной выехали в Москву, к детям.

Глава IV

Дороги, которые мы выбираем

В Москву! В Москву! В Москву!

До Москвы добирались неделю. Если раньше, сев на поезд, они через десять часов были уже в Москве, то теперь дорога так измотала их, что Наталью Дмитриевну пришлось сразу с вокзала везти в больницу – сама идти она уже не могла.

На их долю выпало столько испытаний за этот нелёгкий путь, что было ощущение, будто они попали в чужую, незнакомую страну, а всё происходящее было страшным сном. Ольга была моложе и выносливее, чем Наталья Дмитриевна, но и ей приходилось нелегко.

Билеты на поезда уже давно не продавали. Каждый приходящий на станцию состав осаждали толпы людей. Её и Наталью Дмитриевну силой втолкнул в вагон какой-то красноармеец, иначе они никогда бы не сели в поезд. Они уже несколько дней жили на вокзале, пытаясь уехать. Все вели себя так, будто это был последний поезд, который увезёт их в новую хорошую жизнь. В вагоне было жарко. Им удалось найти место и сесть на скамью. Над головой свешивались чьи-то грязные, пахнущие потом ноги. Все проходы были заполнены стоящими людьми. В первый момент Ольге стало дурно, голова закружилась от духоты и смрада, но она была одержима одной мыслью: к детям, в Москву, во что бы то ни стало, Дети там одни. Их жизнь в опасности! Они беспомощны перед новым режимом.

Она и представить себе не могла, что дети как раз готовы к этой новой жизни, а вот она и Наталья Дмитриевна не имеют представления о том, что произошло в стране. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, видя, что многие хотят уехать. Значит, это правильное решение, и надо хоть как-то обустроиться в тяжёлой и долгой дороге.

То, что путь будет долгим, они поняли сразу. Поезд часто останавливался, подолгу стоя на станциях или просто на переездах, пропуская встречные, чаще всего военные или товарные, поезда. Всё новые и новые люди пытались влезть в поезд, некоторые сидели на крышах. Духота и смрад мучили людей больше всего. Разбили несколько оконных стекол, дышать стало немного легче, но ночами было холодно.

Женщины надели на себя все теплые вещи, которые успели захватить. Ольга прижимала к телу свёрток с деньгами и документами. Деньги она в последний момент успела получить в банке. Это была совсем небольшая сумма, но их могло хватить на первое время. Она боялась даже думать о них, не то чтобы достать, понимая, что, как только узнают о том, что у неё с собой деньги, их тут же украдут, а женщин ещё, чего доброго, убьют.

Запасов продовольствия хватило на два дня. Воду им приносил знакомый красноармеец, который втолкнул их в вагон и теперь взял над ними негласное шефство. Он сумел хоть как-то организовать их нехитрый вагонный быт. Ведь кроме того, что необходимо было есть и пить, надо было еще ходить в уборную. Это было самым сложным. На их счастье, в вагоне была уборная, но до неё надо было пройти полвагона, да и в ней тоже ехали люди. Опять помогал Вася, так звали их нового покровителя и друга. Он каждый раз прокладывал им путь, как ледокол, просил на время выйти пассажиров из уборной, потом они возвращались на свои места, и самым удивительным было то, что места дам не занимали, наверное, боялись Васи. За время пути они познакомились со многими попутчиками.

Ольга объясняла всем, что она учительница. Едет в Москву к детям и мужу, а Наталья Дмитриевна её свекровь. Их одежда за время пути приобрела столь плачевный вид, что они теперь мало отличались от толпы. Рядом с ними сидела простая деревенская женщина с девочкой шести лет, которую звали Настя. Первое время она сидела тихо, глядя вокруг широко открытыми от ужаса глазами, ничего не говорила, а только тихо плакала, вытирая слезы концами завязанного на голове платка, но потом освоилась, познакомилась со всеми и принялась активно помогать Васе и одному старичку Ивану Даниловичу в наведении порядка в вагоне. Мать девочки ехала в город на заработки, не имея ни денег, ни адреса, где остановиться. Мужа забрали на фронт. В деревне начались беспорядки, и она решила, что в городе ей будет легче и спокойнее.

По вагону всё время двигались люди. Кто-то входил, кто-то выходил. Все громко разговаривали. То и дело вспыхивали споры и ссоры. Кто-то отстаивал интересы революции, активно призывая встать на защиту прав рабочих и крестьян. Кто-то пытался с ними спорить, утверждая, что при царе-батюшке в России таких беспорядков не было, и надо ещё посмотреть, какая она, жизнь, будет при новых коммунистах-товарищах. Так получалось, что молодёжь была на стороне революции, а старики, то ли в силу своей мудрости, то ли в силу возрастного консерватизма, всё больше ратовали за царя-батюшку.

В вагоне было много красноармейцев. Они уже отвоевали своё и ехали в город за той красивой жизнью, что им обещали в окопах. Люди устали от дороги, от грязи, холода и голода. Им хотелось выплеснуть на кого-нибудь накопившуюся злобу, поэтому то и дело вспыхивали ссоры, доходившие до рукопашной, но бои скоро прекращались потому, что места для них просто не было.

На некоторых станциях к вагону подходили женщины, предлагая что-нибудь из съестного. Пассажиры протягивали в окно руки за хлебом или картошкой, обменивая продукты на деньги или вещи. Ольге тоже посчастливилось поменять вещи на продукты. И они с Натальей Дмитриевной наслаждались давно забытым вкусом и запахом еды.

Чем ближе они подъезжали к Москве, тем оживлённее становилось в вагоне. Все понимали, что скоро они приедут, осталось немного, зато там, в Москве, их ждёт счастливая жизнь.

Наталья Дмитриевна очень тяжело переносила тяготы их дорожной жизни. Её продуло, поднялась температура, она вся пылала от жара. Вася достал ей каких-то таблеток, но они мало помогали. Наталья Дмитриевна надрывно кашляла. Все отворачивались от неё, боясь заразиться. Ольга не знала, что делать. Она совсем растерялась в этой новой жизни, и, если бы не помощь Василия, их могли бы просто высадить с поезда.

Вот наконец и пригороды Москвы. Ольга вздохнула с облегчением. Она понимала, что в Москве их никто не встретит, никто даже не знает об их приезде, но там они будут все вместе.

Рано утром седьмого дня пути поезд медленно подходил к перрону Киевского вокзала. Город встретил их шумом, суетой. Несмотря на столь ранний час, на вокзале было многолюдно.

Вася видел, что Наталье Дмитриевне совсем плохо. Он вышел из вагона и велел Ольге ждать его, а когда через несколько минут он появился вновь, рядом шли два санитара с носилками. Они молча положили Наталью Дмитриевну на носилки и понесли к выходу. Ольга ничего не понимала. Она только бежала за санитарами, боясь потерять их из виду. Василий на ходу объяснил, что это карета «скорой помощи» и их сейчас отвезут в больницу. Вася попрощался, дал Ольге на всякий случай адрес брата, к которому он ехал, и убежал.

Наталья Дмитриевна дышала с трудом, кашель совсем замучил её, она лежала, совершенно безучастная к окружающему. Ольга сидела рядом в машине, не понимая, куда их везут. Она смотрела в окно и не узнавала Москву. Мимо проезжали грузовики с красноармейцами. То и дело раздавались глухие выстрелы. На улицах жгли костры, у которых грелись взрослые и дети. Ольга привыкла видеть московские бульвары и улицы с неспешно прогуливающимися по ним мамашам с детьми, парочками влюблённых или шумными студентами.

Сейчас же город будто спрятался, насторожился, ожидая, что же будет дальше.

Их привезли в больницу. Ольга долго не могла понять, где они находятся, и только по расположенному напротив Сухаревскому рынку поняла, что их привезли в Шереметьевскую больницу. В приёмном отделении Наталью Дмитриевну переодели, положили на другую каталку и куда-то повезли. Ольга бросилась за ней, но ей сказали, что родственников не пускают, что пациент будет в отделении терапии, а завтра вечером ей можно принести передачу.

Ольга, оставшись одна, вдруг почувствовала такую острую жалость к себе и к Наталье Дмитриевне, что, бросив чемодан, вся в слезах побежала за каталкой, умоляя взять её с собой. Она жалобно просила, обещала, что будет совершенно бесплатно ухаживать за всеми больными, на ходу придумала, что раньше была прекрасной сиделкой. Санитар устало посмотрел на неё, махнул рукой и пообещал поговорить с доктором.

Они приехали в отделение. В палатах мест не было. Коридор тоже весь был заставлен кроватями. Кто-то стонал, кто-то разговаривал, кто-то ел, сидя в постели.

Наталью Дмитриевну положили на кровать в коридоре. Ольга присела на краешек стула рядом с ней. Санитар позвал к ним доктора. Это был пожилой седовласый мужчина с бородкой клинышком, с добрыми глазами, которые смотрели поверх очков. Ольга объяснила ему, что они приехали сегодня утром из N., что у Натальи Дмитриевны никого нет, кроме неё, а у неё, кроме Натальи Дмитриевны, и что она просит разрешить ей ухаживать за свекровью. Антон Семёнович, так звали доктора, посмотрел долгим испытующим взглядом и разрешил ей остаться с условием, что она будет ухаживать и за другими больными, что платить ей нечем, но кормить её будут и даже могут выделить место за ширмой, где она может спать. Работать она будет в качестве сиделки и подчиняться во всем старшей сестре Тамаре Павловне.

Антон Семёнович долго и внимательно слушал Наталью Дмитриевну через трубочку, прикладывая её то к груди, то к спине больной, заполнял анкетные данные в истории болезни. Он объяснил Ольге, что делать и где для этого взять всё необходимое, и пошел в дежурную комнату.

Ольга огляделась вокруг. Несмотря на большое количество больных, было чисто, уютно, пахло хлоркой. Женщина была так счастлива возможности наконец расслабиться, вытянуть уставшие ноги.

Наталья Дмитриевна заснула сразу, как только доктор отошёл. Она блаженно улыбалась во сне – наверное, ей снился родной дом. Ольга вспомнила, что оставила чемодан с вещами в приёмном отделении. Она быстро сбегала за ним и, довольная тем, что он никуда не делся, спрятала его под кровать.

К ней подошла молоденькая медсестра в длинном платье с белым фартуком и в белой косынке с красным крестом. Они познакомились. Даша, так звали медсестру, была очень рада неожиданной помощнице. Девушка повела Ольгу в маленькую комнатку, где отдыхали медсестры в редкие минуты между уколами, процедурами и перевязками. Здесь Ольге выдали такую же форму. Она помылась, переоделась и выглядела теперь такой же юной, как Даша. Та подробно объяснила Ольге, как надо умыть больного, перестелить постель, где взять тряпку и ведро, как надо делать уборку.

Ольга слушала внимательно и не переставала удивляться той перемене, которая произошла с ней за такой короткий срок. Как могло случиться, что из богатой владелицы фабрики она превратилась в уборщицу? Это было вполне сказочное превращение, только не Золушки в богатую принцессу, а наоборот. Но Ольга была просто счастлива этой возможности работать. Физический труд помогал ей забыть обо всех тяготах и невзгодах, но мысли о детях неотступно крутились в голове. Надо было на следующий день поехать разыскать их. Ольге хотелось увидеть и Бориса, чтобы обсудить с ним дальнейшие планы.

Обед был скромный, но очень вкусный. Ольге казалось, что она уже забыла вкус горячей пищи. Она помогла Даше раздать еду. Тяжёлых больных кормила с ложечки. Последней была Наталья Дмитриевна. Она ела, закрыв глаза, будто боялась, что это только сон.

Покормив всех больных, Даша позвала Ольгу в сестринскую, где они спокойно доели остатки больничной еды. После обильного обеда Ольге захотелось спать, глаза слипались, но отдыхать было некогда: надо было делать уколы, ставить градусники, мерить давление и делать кучу неотложных дел. Ольга работала до позднего вечера.

Когда все заснули, они с Дашей тоже прилегли на кушетке в коридоре. Ольга только вытянула ноги и сразу погрузилась в тяжёлый сон. Но чей-то жалобный голос позвал: «Няня, милая, дайте пить». Она встала, выполнила просьбу и снова легла. Сон мигом охватил её. Ей снились дом, дети, которые бегали, весело кричали и звали поиграть вместе с ними. Впервые за эти долгие тяжёлые дни улыбка озарила уставшее лицо.

Даша разбудила её на рассвете: надо было сделать много самых разных дел до прихода следующей смены. Ровно в девять утра появилась старшая сестра Тамара Павловна. Это была высокая крупная женщина средних лет, с волевым лицом. Доктор ей уже всё рассказал об Ольге. Она окинула её строгим взглядом и сказала: «В пятой палате грязный пол и раковина немытая. Почему?» Ольга пыталась что-то виновато объяснить, но та не слушала. Тамара Павловна объявила, что Ольга может работать сутки через сутки, платить ей пока ничего не будут, но она может питаться вместе со всеми и ночевать в больнице в те ночи, когда нет её дежурства. Тамара Павловна ещё раз объяснила Ольге её обязанности и пошла в обход по отделению, на ходу отчитывая сестёр за какие-то нарушения. Так же строго она разговаривала и с больными.

Ольга подошла к Наталье Дмитриевне. Та сидела в кровати, свесив ноги и расчёсывая волосы. Она чувствовала себя гораздо лучше. Выспалась, поела, и теперь для полного счастья не хватало только встречи с сыном и внуками. Ольга объяснила ситуацию и сказала, что сегодня она свободна и едет искать детей и Бориса. Они обнялись как будто прощались не на несколько часов, а на всю жизнь. Ольга быстро вышла из отделения.

Она знала, что дети жили в квартире подруги на Арбате. Остановила извозчика и велела ехать по указанному адресу. Сердце бешено колотилось. Она боялась, что дети куда-нибудь переехали.

Вот показался знакомый дом. Зайдя туда, она вбежала по лестнице на третий этаж, позвонила в дверь. Долго никто не подходил. Наконец испуганный женский голос спросил: «Кто там?» Ольга торопливо представилась. Дверь распахнулась, на пороге стояла её Танюша, похудевшая, повзрослевшая. На ней была тёплая кофта, поверх неё шаль, а на плечи накинуто пальто, на ногах обуты стоптанные валенки. Ольга прижала к себе дочь и расплакалась, громко, жалостно, по-бабьи. Будто вся скопившаяся в ней за это время тоска прорвалась наружу. Таня тоже плакала, по-детски прижавшись к матери. «А где Серёжа?» – спросила Ольга. «Он в университете, у них там сегодня митинг, – сказала Таня. – Проходи, мамочка, рассказывай, как ты, где бабушка? Мы так волновались за вас».

Ольга долго рассказывала дочери обо всех событиях. Они пили чай, чтобы хоть как-то согреться, в комнате было очень холодно. Таня в свою очередь рассказывала, что она уже играла в спектаклях, что у неё почти всё получается, её хвалят, но сейчас она на распутье – не знает, что делать дальше. Режиссер собирается уехать во Францию и зовет её с собой. Таня сказала, что видела отца, он тоже собирается в Париж вместе с женой. А Серёжа не собирается уезжать, он весь охвачен революционным движением, поддерживает его. Сейчас занимает высокий пост в университетском студкоме и слышать не хочет о том, чтобы куда-то уехать.

Ольга слушала дочь и не понимала, как её нежный, ласковый Сережа мог вот так сразу принять революцию, да ещё активно участвовать во всех событиях. Ей пришла вдруг в голову страшная мысль, что его могут убить или ранить в какой-нибудь стычке. Желание немедленно увидеть сына было столь велико, что они с дочерью быстро оделись и поехали в университет.

В университетском коридоре было шумно. Все бежали куда-то, а на бегу громко переговаривались, или стояли, собравшись в кучки, и слушали кого-то из ораторов, яростно призывавших что-то крушить или, наоборот, кого-то защищать. Ольга оглохла ото всех этих криков и призывов. Она не знала, куда идти, где искать сына. Попробовала остановить двух студентов и спросить их о Сергее, но они ничего не поняли и побежали дальше по своим делам. Расписания занятий нигде не было видно. Они с Таней брели по коридорам, заглядывая в аудитории.

На дверях одной из них висела табличка «Студком». Таня заглянула туда и увидела за столом Сергея. Тот удивился и обрадовался, увидев сестру. Он извинился перед товарищами и вышел в коридор. Ольга бросилась на шею к сыну, обняла его, прижалась и расплакалась. Будто она была не матерью, а, наоборот, маленькой и беззащитной девочкой, искавшей утешения в нём, таком большом и надёжном.

Сергей заметно вырос и возмужал за последний год. Ему уже исполнилось восемнадцать лет. Внешне он был очень похож на Бориса: та же полоска усов над верхней губой, серые выразительные глаза и такая же ямочка на подбородке. Сергей был высокого роста, широкоплечий, от всей его фигуры веяло настоящей мужской силой, надежностью. Хотелось спрятаться за его спиной и жить, не зная никаких проблем и печалей. Юноша очень обрадовался, увидев мать. Их всегда связывала какая-то незримая сила. Они очень скучали вдали друг от друга, ощущая буквально физически эту разлуку. Сергею хотелось поговорить с матерью, но дела требовали его присутствия на собрании. Он извинился перед близкими, они договорились, что встретятся через два часа дома и обо всем потолкуют.

Ольга впервые за последние дни почувствовала себя счастливой от сознания того, что она не одна, дети рядом, и что есть кому ей помочь и на кого положиться. Теперь оставалось только встретиться с Борисом, рассказать ему о Наталье Дмитриевне, попросить у него материальной помощи для матери и детей. Они в последние годы очень редко виделись с Борисом. Их встречи были случайны – у кого-то в гостях или на светских приемах.

Ольга никогда не просила у него денег, а сам он их никогда не предлагал. Обоих устраивали такие отношения. Дела у Ольги шли неплохо в последние годы, и судьба мужа не слишком её тревожила. Сейчас, если бы не огромное желание Натальи Дмитриевны видеть сына и не события последнего года, так переменившего их судьбы, Ольга не стала бы разыскивать Бориса.

Танюша спешила в театр, и они договорились собраться дома вечером, чтобы сеть и обо всем поговорить. Она, к сожалению, не могла поехать с матерью, подробно объяснив, куда и как проехать, чтобы найти отца, и быстро убежала, так как уже опаздывала.

Ольга была знакома с последней женой Бориса. Это была очень миловидная француженка, уже вполне обрусевшая. Софи – так её звали – была старше Бориса на пять лет, но смотрелась очень моложаво, и эта разница совсем не была заметна. У неё была взрослая дочь от первого брака, которую звали Полина. Софи, миниатюрная брюнетка, выглядела словно фарфоровая статуэтка. Грациозная, с точёной фигурой. Хотелось взять её на руки и играть, как с куклой. Она хорошо говорила по-русски, лишь лёгкий акцент выдавал в ней парижанку. Полина же, не в пример матери, была высокой, но, как и мать, стройной девушкой. Отец её, первый муж Софи, был русский барин знатного дворянского рода. Он погиб на поле сражения на Кавказе, оставив красавицу жену с дочкой на руках.

Андрей Георгиевич был очень богат, и потому Софи с дочерью привыкли к красивой, сытой жизни. У них был собственный большой дом в Замоскворечье. Софи после смерти мужа долго тосковала, и все её внимание сосредоточилось на дочери. Они были очень дружны с Полиной и, несмотря на разницу в возрасте, всегда были как две неразлучные подружки.

Софи смогла дать дочери хорошее образование. Та училась в Германии, а потом во Франции. Они много путешествовали вместе. Полина хорошо говорила на нескольких европейских языках, разбиралась в музыке, литературе, неплохо пела. С ней было интересно поговорить, она много читала, и её знания касались разнообразных областей искусства. Взрослые удивлялись энциклопедичности склада её ума. Когда Полина стала взрослой девушкой, Софи поняла, что дочь очень скоро может уйти от неё, выйти замуж, её долей останется только одиночество и старость.

Полина росла замкнутой девушкой, круг общения был очень узок. Кроме маменьки у неё была ещё одна подруга, с которой она делилась своими девичьими тайнами. Молодых людей Полина не слишком уважала, они казались ей напыщенными петухами. Ей нравилось в одиночестве писать стихи или играть на рояле. Ей не нужны были зрители или слушатели. Она больше всего любила маменькино общество и больше всего ценила её советы. Полина сохранила светлую память об отце, ей всегда не хватало его внимания и заботы. Ей казалось, что если бы был жив папенька, то жизнь была совсем другой – яркой, праздничной. А теперь им с маменькой осталось только оплакивать смерть Андрея Георгиевича. Ей даже одно время хотелось уйти в монастырь, но Софи, узнав о её желании, пришла в ужас от мысли, что она может лишиться ещё и любимой дочери.

Софи часто задумывалась о будущем дочери, пыталась знакомить её с молодыми людьми, мечтала выдать дочь замуж, найти ей достойного, любящего мужа. Но Полина и слышать не хотела о замужестве, её пугало то, что она превратится в курицу-наседку, погрязнет в домашних делах, а ей так хотелось найти себя в чём-то значимом и серьёзном. Полина мечтала продолжить образование во Франции. Она сумела убедить мать, что ей это просто необходимо. Софи неохотно согласилась. Она попросила свою сестру присматривать за Полиной в Париже, и та обещала писать Софи подробные письма о жизни дочери.

Оставшись одна, Софи совсем загрустила, но её веселый нрав не позволял ей долго печалиться. Она всегда пользовалась успехом у мужчин, и только ревность дочери не позволяла ей устроить личную жизнь. Теперь же строгой Полины не было рядом, и жизнь Софи приобрела совершенно иной характер. Она была выгодной невестой во всех отношениях. Деньги, которые оставил ей муж, делали её одной из самых богатых невест в Москве, к тому же, если прибавить красоту лица, фигуру и весёлый, мягкий характер, получалось, что трудно найти более желанную супругу, чем она. Единственной помехой для замужества, как она сама считала, был её возраст – Софи было уже далеко за сорок. Она понимала, что ей может составить партию или вдовец, или человек почтенного возраста. На более молодых мужчин она даже не обращала внимания.

С Борисом они познакомились на балу в Дворянском собрании. Он сразу приметил эту миленькую француженку. Навёл справки у друзей, кто она, и решил, что это его судьба. Борис действовал не спеша. Он тоже был немолод, разбит переживаниями последних лет, да и болезни стали одолевать его. Он теперь часто ездил на воды, чтобы поправить здоровье. Софи не сразу обратила внимание на Бориса. Он казался ей слишком молодым и расчётливым. Она понимала, что многие сначала смотрят на её счет в банке, а потом на неё, но эта ненавязчивость и даже холодность Бориса в самом начале их отношений задевала больше всего.

Софи не понимала его равнодушия. Ей хотелось завлечь его, соблазнить, заставить страдать, а потом бросить. Он же приходил, садился где-нибудь в сторонке, не привлекая к себе особого внимания, и слушал беседы гостей, будто и не замечая присутствия хозяйки. Софи играла с ним как «кошка с мышкой»: сначала легонько трогала его лапкой, а он будто недоумевал, откуда такая честь – быть замеченным самой хозяйкой. Она всегда сажала его за столом рядом с кем-нибудь из незамужних дам, но так, чтобы могла видеть и его, и собеседницу и при необходимости корректировать их отношения.

Борис был глух ко всем этим уловкам, при этом прекрасно понимая, что, если он как-то изменит своё поведение, его шансы сразу упадут. Он понимал, что немногое может предложить Софи: рядом с её богатством его капитал выглядел просто смешным. Правда, сам он был ещё красив, в волосах прибавилось седины, в нём появилась какая-то байроновская задумчивость и лиричность. Многим женщинам хотелось обласкать его, прижать к себе и пожалеть. Он понимал, что его загадочность притягивает, а его холодность, невнимание и пренебрежение к хозяйке возбуждали ещё больший интерес к нему.

Так не могло продолжаться бесконечно, это просто наскучило бы даме. И в один из дней Борис решил открыться, он попросил Софи дать шанс ему и поговорить с ней наедине.

За окном цвела весна. На улице светило яркое солнце. Они шли по набережной Москвы-реки. Он осторожно взял её руку в свою. Их отношения походили на любовь двух гимназистов, будто им всего по пятнадцать лет и не было за плечами обид, унижений и горечи разлук. Они вспомнили, что можно вот так беззаботно гулять по набережной и болтать какую-ту ерунду, не заботясь о том, что о тебе подумают другие. Они шли, не видя ничего вокруг, в этом мире не существовало больше никого. Им казалось, что они так давно не виделись и им так много надо рассказать друг другу. Будто их жизнь до этой прогулки была сном, наваждением, а теперь они проснулись, открыли глаза, увидели друг друга и удивились, тому, как много их объединяет.

После этой встречи Борис стал приезжать каждый день. Он уже не скрывал своей любви. Окружающие видели, что этот роман подходит к своей кульминации. Дамы судачили о том, что скоро свадьба; мужчины понимали, что им уже не надо продолжать борьбу, их участь решена. Борис теперь не отходил ни на шаг от Софи. Им было хорошо вместе, спокойно, уютно. Не надо было хитрить и лицемерить перед окружающими. При этом Софи вполне устраивали такие отношения, ей вовсе не хотелось выходить замуж. Казалось, что, наоборот, замужество всё испортит, что не будет уже таких романтических отношений. Да и Борис не торопился делать ей предложение. Он понимал, что это может быть некстати и всё испортит. Его не смущала ни разница в возрасте, ни то, что у неё была взрослая дочь.

Закончилась весна, наступило жаркое лето. Приехала Полина. Она поступила в Парижский университет и теперь собиралась провести каникулы в Крыму, в имении матери. Борис впервые увидел Полину на вокзале, куда они приехали встречать её. Первое впечатление при знакомстве у обоих было негативным. Борис сразу не понравился Полине. Она уловила какую-то фальшь в его отношениях с матерью. Увидела в нём ловеласа, желающего заполучить их деньги. Бориса же раздражала её учёность. Ему казалось, что женщина должна заниматься семьёй, мужем, а не серьёзными науками.

Мать же гордилась успехами дочери. Софи понимала, что они просто ревнуют её друг к другу. Они оба придирались к каким-то мелочам, пытались найти негативные стороны. Борис упрекал Софи в том, что она стала к нему совсем холодна, всё свободное время проводит с дочерью. Трудно сказать, чем бы это закончилось, если бы Софи не приняла самое мудрое решение: она объявила всем, и в первую очередь дочери, что выходит замуж за Бориса, ей надоела двойственность их отношений. Они уже не дети и надо что-то решать.

Дочери она объяснила всё очень доходчиво: та уже взрослая, живет самостоятельной жизнью и может сама в любой момент выйти замуж, а мать останется одна. Сказала, что любит Бориса, и он её любит, и что через две недели свадьба, а потом молодые уедут в Италию.

Полина целый день проплакала, не выходя из комнаты. Ей казалось, что мать предала её, бросила ради этого молодого хлюста, но потом смирилась с решением матери и первая поздравила их с Борисом. Мужчина был очень рад, что одержал такую крупную победу. Он даже не верил в свое счастье, просыпался, щипал себя за ухо, пытаясь уверовать, он ли это и не приснилось ли ему всё.

Все расходы по проведению свадьбы взяла на себя Софи. Гостей пригласили немного. Праздновали в «Славянском базаре», с цыганами, шумно и весело. На следующий день молодые уехали в Италию.

Их брак был крепким и стабильным. Софи была умной женщиной и понимала, как надо себя вести, чтобы не обидеть ни дочь, ни мужа. Она умело лавировала между ними и старалась, чтобы первое время они виделись как можно реже. К Борису она относилась как к старшему сыну. Любила его любовью зрелой женщины, понимая, что это чувство последнее в жизни. Её советы очень помогали Борису в продвижении по службе. Она знакомила его с нужными людьми, вводила в круги московской знати. И вскоре у Бориса уже не было отбоя от именитых клиентов, желавших, чтобы именно он вёл их дела.

Политическая обстановка в стране тем временем накалялась. Борис не хотел понимать того, что происходило, ему хотелось, как страусу, засунуть голову в песок, чтобы ничего не видеть и не слышать. Его дела налаживались, капитал рос, он выгодно женился. Теперь можно было реально увеличивать доходы.

Борис, как мог, противился всем новым веяниям и настроениям, царившим в России. Он ненавидел этих «товарищей», как их теперь называли, ненавидел люто, как только можно ненавидеть людей, которые стремились отнять у него богатство. Ему было безумно жаль той счастливой жизни, которая налаживалась у него в последние годы, а теперь кто-то пришёл и может всё это разрушить. Борис считал царя изменником России. Все новшества и революции творились, как он считал, с его попустительства. Надо было действовать более агрессивно, чтобы остановить всё то безумие, которое навалилось на Россию. Но все выступления Бориса звучали только для жены или в обществе близких ему людей. Мужчине казалось, что кто-то другой должен решить его проблемы, а он в это время будет сидеть в своём теплом доме и разглагольствовать о политике.

Революцию он встретил как приговор прежней жизни, как конец тому счастью, за которое он так неистово боролся. Он призывал своих знакомых объединиться и выступить на борьбу с произволом, но всё это были только разговоры. Теперь Бориса занимал один вопрос: как ему уехать во Францию и по возможности вывезти весь капитал? Он считал, что оставаться в России опасно по многим причинам. Софи тоже понимала, что отъезд неизбежен, и искала любые возможности, чтобы уехать. Полина, к счастью, была уже в Париже.

Ольга приехала по знакомому адресу. Она застала Бориса дома. Они поспешно складывали вещи, отбирая всё самое ценное и необходимое. Борис в этой кутерьме и думать забыл и о детях, и о матери.

Ольга позвонила, дверь открыла Софи, потому что горничная ушла на митинг. Они были знакомы, и Софи знала, что Ольга должна прийти к ним. Ольгу пригласили к обеду. Софи теперь готовила сама. С продуктами было совсем плохо, и на столе был только суп и хлеб. Но и это по тем временам было сказочным угощением.

Борис бегло расспросил Ольгу о детях, о матери. Сказал, что через два дня у них поезд в Париж. Он долго жаловался, что так мало багажа можно взять с собой, сетовал на то, как много приходится оставлять здесь, но тем не менее не предлагал взять что-нибудь для детей или для матери. Борис слушал рассказ Ольги невнимательно, его интересовали совершенно другие проблемы. Он просил Ольгу взять на себя все заботы о Наталье Дмитриевне, а он при первом же случае постарается выслать деньги и лекарства. Ольга же просила его только об одном: чтобы он нашёл время повидаться с матерью, она его очень ждет. Борис увещевал Ольгу позаботиться о детях, будто она без его советов не знала, что необходимо делать, говорил о том, что надо всем уехать в эмиграцию. Здесь же страна без будущего и ничего хорошего их не ждет.

Ольга поняла, что ей лучше уйти. Они холодно попрощались. У Ольги было тоскливо на душе. Ей казалось, что они больше не увидятся. Было жаль себя, своей потерянной жизни. Женщине хотелось вот так же бросить всё и уехать неизвестно куда, где была бы счастливая, красивая жизнь. Но время неумолимо диктовало свои законы. Надо было возвращаться к детям.

Она шла по Арбату и не узнавала прежних улиц и домов: везде было темно, грязно. Шёл холодный, мокрый снег. Будто и в природе происходили какие-то необратимые перемены. Ольга думала, как жить дальше… Что предпринять? Где искать убежище? Жизнь снова ввергала её в водоворот, и надо было приспособиться к новым обстоятельствам. Опять никого не было рядом с ней, кто мог бы спрятать, защитить ото всех проблем и невзгод. Не было у неё любящего и заботливого мужа, и снова надо было самой становиться мужественной, чтобы пережить и помочь близким вынести все тяготы нового времени.

Ольга позвонила в знакомую дверь. Дети были уже дома. Она рассказала им об отце, что он уезжает и их призывает последовать его примеру. Этот вопрос не раз обсуждался братом и сестрой, поэтому они заговорили сразу, и каждый утверждал своё. Таня была согласна с отцом и говорила, что ничего хорошего их здесь не ждёт и надо ехать, тем более что все знакомые уезжают. Сергей же, наоборот, уверял, что грядёт новая, замечательная жизнь, надо поддержать революцию, и этот строй привнесёт в их судьбы массу новых возможностей. Ольга также понимала, что ехать им некуда. Никто и нигде их не ждёт. Да, оставаться небезопасно, но и срываться. Бог знает куда тоже не стоит. Она решила занять выжидательную позицию. Тем более что и выбирать было не из чего. Борис их не мог взять с собой. Куда им еще податься? Никуда. Поэтому надо оставаться здесь, устраиваться в этой новой жизни. Они теперь опять все вместе. Сережа стал вполне взрослым, и женщины должны ему подчиняться как самому здравомыслящему члену семьи.

Быстро стемнело, в городе был введен комендантский час. Надо было спешить, чтобы успеть в больницу.

Ольга вернулась туда в восемь вечера. Сестры раздавали ужин. Она быстро переоделась и стала помогать девочкам, хотя это было не её дежурство. После ужина она сидела с Натальей Дмитриевной и подробно рассказывала о событиях дня. Сказала, что дети выросли, учатся. Наталья Дмитриевна внимательно слушала, ей стало лучше, температура спала. Она походила скорее на девочку-подростка: маленькая, с коротко стриженными волосами. В последнюю очередь она робко спросила про Бориса. Ольга подробно рассказала о встрече с бывшим мужем, о его планах. Наталья Дмитриевна задумалась, ей стало невыносимо грустно, казалось, что она уже никогда не увидится с сыном.

Ольга ушла – надо было помочь сделать перевязки. Привезли с фронта новую партию раненых. Все лежали в коридоре, стонали, просили о помощи, звали к себе. Наталья Дмитриевна не спала. Она переживала рассказ Ольги о сыне, о внуках. Ей хотелось увидеть всех. Она знала, что внуки обязательно приедут, а вот приедет ли Борис – очень сомневалась. Казалось, что, если были бы силы, она сама могла съездить и навестить всех, но понимала, что пока ей трудно дойти даже до конца коридора.

Наталье Дмитриевне в последнее время снился каждую ночь один и тот же кошмарный сон: Борис ещё совсем молодой, мечется в огне и никак не может выскочить из горящего дома, зовет её, просит о помощи, а она ничего не может сделать, стоит как вкопанная, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и только в ушах звенит его крик о помощи. Наталья Дмитриевна чувствовала, что Борису тяжело сейчас. Он должен принять решение. Новая жизнь раздавила его. Он никогда не сможет найти себя в служении этим «мужланам», как называла про себя Наталья Дмитриевна новых хозяев жизни. Наверное, он выбрал правильный путь, раз уезжает из России. Но как там сложится его жизнь? Ведь он такой чуткий и ранимый! Наталья Дмитриевна думала и о дочери, она давно не получала никаких вестей от Анастасии, но за неё она почему-то была спокойна. У той был отцовский крутой характер, и она могла постоять за себя, чтобы там ни случилось.

Ольга тоже не могла заснуть. События сегодняшнего дня переполнили её. И снова мысли о детях, особенно о Серёже – он стал такой взрослый и самостоятельный и, как ей показалось, колючий. Он не будет искать компромиссов в жизни – либо чёрное, либо белое. Она боялась за его жизнь. Но в то же время понимала, что он взрослый мужчина и вправе принимать решения сам. Надо было убедить хотя бы Таню уехать с отцом в Париж, но он не особенно-то предлагал взять с собой дочь.

А что же делать ей самой? Как ей жить в этих новых условиях? У неё нет ни денег, ни дома, ни профессии. Наталья Дмитриевна рано или поздно поправится, и надо будет искать работу и жильё. Ольга начинала привыкать к своей новой роли медсестры, но у неё не было ни навыков, ни образования. У неё вообще не было никаких дипломов. Она представила себе, что напишет в анкете в графе «профессия» – «фабрикант». Вот будет забавно!

Ольга смотрела на раненых с жалостью и состраданием. Она понимала, что им ещё труднее. Они оторваны от дома, от привычной жизни, устали от грязи и постоянного страха, что в любую минуту их могут убить. Их так радует даже малейшая возможность побыть в человеческих условиях, поспать на чистом белье, поесть горячую пищу. Ольга старалась быть внимательной и ласковой со всеми, не отдавая кому-то предпочтения. Ей нравилось помогать, облегчать страдания, у неё всё получалась как бы само собой, будто всю свою жизнь она только этим и занималась.

Многие раненые уже узнавали её, звали к себе, просили помочь написать письмо домой. Она не отказывала, в свободное время садилась у кровати и писала под их диктовку нехитрые послания близким. Солдаты стеснялись писать о своей нежности и любви, она добавляла эти слова от себя. Ольга никогда не смеялась над их наивными чувствами, а, наоборот, завидовала их простому счастью. Вот где-нибудь в простом деревенском доме прочтут и обрадуются весточке от сына, мужа или отца!

Иногда ей казались эти простые слова давно забытыми, будто уже сто лет ей никто не говорил о том, как он её любит и ждёт, и она сама уже целую вечность не признавалась никому в своих чувствах. Ольга вспоминала свою жизнь, и ей казалось, что всё то, что было раньше, было не с ней, а с кем-то другим, а она просто прочитала об этом в книге. Она думала, какая же ей досталась нелегкая судьба, сколько раз ей приходилось начинать свою жизнь заново, и вот сейчас она опять на распутье, решает, что делать дальше. А ведь ей тридцать девять лет, много это или мало? За спиной опять ничего, и надо начинать с нуля, идти учится или работать, но куда и кем? Ольга не боялась учиться, её не страшила никакая работа, пугал только этот хаос в стране. Ей хотелось, чтобы всё закончилось, и они могли бы вернуться домой, чтобы зажить опять спокойно все вместе.

Ольга заснула с улыбкой на губах. Ей снились дом, дети, все были счастливы и жили ожиданием какой-то большой радости.

Утром приехали Серёжа с Танюшей. Увидев бабушку, Таня, не сдерживая радости, бросилась к ней, обняла, поцеловала и начала быстро, как в детстве, расспрашивать, не дожидаясь ответов: «Как ты себя чувствуешь? Как ты жила всё это время? Чем тебя лечат? Скучала ли ты без нас?»

Сергей был сдержан. Он чувствовал себя взрослым, и ему не к лицу были все эти ахи и вздохи. Наталья Дмитриевна прижала внуков к себе и заплакала. Сергей очень напоминал ей молодого Бориса. Такой же высокий, тёмноволосый, с голубыми глазами. Ольге и самой казалось, что это молодой Борис стоит рядом с ней.

Наталья Дмитриевна плакала от радости, что увидела внуков и они опять вместе. Она спросила Серёжу, может быть, он сможет достать машину и отвезет её к Борису, она очень хотела увидеть сына. Серёжа спешил по делам, но, перед тем как попрощаться, сказал, что они теперь будут видеться чаще, и пообещал бабушке исполнить её просьбу. Таня осталась с Натальей Дмитриевной, а Ольге надо было заступать на дежурство.

Прибыла вновь большая партия раненых, и Ольге поручили помочь хирургам в операционной. Она шла туда и очень боялась, что вдруг сделает что-нибудь не так или упадет в обморок от страха. Ведь у Ольги не было каких-то специальных знаний. Её счастье, что она всё быстро схватывала и понимала.

Ольгу позвали к операционному столу. Шла операция: молодому солдату ампутировали ногу. У него была гангрена. Ольга уже знала, что от этой болезни можно умереть. Доктор делал всё очень быстро и профессионально. Он давал короткие указания ассистирующей сестре. Ольгу поставили рядом с сестрой, она должна была научиться так же быстро помогать хирургу.

Всё шло хорошо до того момента, как доктор взялся за пилу. Этот звук, резкий и скрипучий, навсегда остался в памяти, потому что это было последнее, что она видела и слышала, прежде чем потерять сознание.

Очнулась Ольга уже в предоперационной. Было тихо. Пахло нашатырём. Ей казалась, что прошла целая вечность. Санитары вынесли что-то завёрнутое в простыню. Доктор продолжал свою работу. Ольга, покачиваясь, вышла из операционной.

Молоденькая медсестра стала успокаивать Ольгу, говорила, что ничего страшного не произошло, все так начинают. Она и сама тоже падала в обморок. Ольге казалось, что она никогда не сможет перебороть себя и вообще больше не подойдет даже близко к операционной.

Она сняла с лица маску, расстегнула халат и пошла к старшей сестре Тамаре Павловне. Та обняла её и сказала: «Девочка моя, тебе надо обязательно учиться, из тебя получится хороший врач, но не всем дано быть хирургами, тебе суждено быть хорошим терапевтом, а с твоим умом ты ещё и профессором станешь». Её слова ободрили Ольгу. Она вернулась к своей привычной работе, где всё было понятно и знакомо, но идея стать врачом уже не покидала её. Она думала: а почему бы и нет? Она сможет работать и заниматься по вечерам. Жизнь продолжается, надо приобретать профессию, нужную в новой жизни, а профессия врача нужна во все времена и при любом строе.

Вечером приехал Сергей, он был не один: привёз с собой Бориса. Они были похожи как две капли воды.

Борис обнял мать. Сергей отошел в сторону, чтобы не мешать им говорить. Они долго стояли, обнявшись, и оба плакали. Борис не стеснялся слёз. Им казалось, что эта встреча последняя и больше они не увидятся никогда. Сейчас, стоя рядом с матерью, Борису больше всего хотелось остаться здесь, в России, и чтобы всё было как прежде.

Он сел на стул возле кровати и принялся рассказывать, что уезжают они завтра, вещи собраны. Дорога предстоит трудная. Он не знает, что может случиться в пути и что ждёт его там, во Франции. Он говорил, что им тоже надо уехать, что здесь оставаться опасно, но тем не менее не предлагал матери уехать с ним, он только обещал писать и присылать деньги с оказией, но будет ли эта оказия, и сам толком не знал.

Наталья Дмитриевна смотрела на сына и не слышала, о чём он говорит. Она запоминала его черты, звук его голоса. Она спросила только, любит ли его Софи. Борис ответил, что да, очень, у них теперь есть дочь Полина, он уже привык к ней и даже подружился. Борис смотрел на Ольгу. Она не переставала поражать его своей силой и выдержкой. Он прекрасно понимал, что оставляет на неё и детей, и свою мать. А Ольга думала о том, что Борис совсем не изменился за эти годы, что он умеет красиво говорить, но не предлагает никаких конкретных путей решения их семейных проблем. Он убегает, прячется, спасает жизнь, а им желает, как всегда, рассчитывать на себя и свои силы. Советует уехать и оставляет здесь, в России, больную мать на попечении невестки. Приглашает Танюшу в Париж, но сам не знает, где он будет жить. Ольга поняла, что все её проблемы так и останутся с ней, как, впрочем, и было уже в течение многих лет. Ей придется самой принимать решения и воплощать их в жизнь.

Борис посмотрел на часы и заторопился. Ему надо было успеть сделать кучу дел перед отъездом. Он знал, что оставляет мать в надежных руках. Они обнялись с Натальей Дмитриевной. Борис сказал коротко всем «до свидания» и быстро, не оглядываясь, пошёл к выходу. Наталья Дмитриевна осенила его вслед крестным знамением и тихо сказала: «Храни тебя, Господь», понимая, что больше они уже никогда не увидятся.

Глава V

Семейная тайна

П оезд в Париж уходил в восемь часов вечера. На перроне было многолюдно. Этот состав отличался не только внешней изысканностью, но и своими пассажирами. Провожающие плакали, а отъезжающие стояли с виноватыми лицами, будто им несказанно повезло, и они ехали последним поездом в прежнюю, счастливую и спокойную жизнь.

Отправление поезда задерживалось, и отъезжающие волновались – вдруг в последний момент поезд отменят и они останутся?

Борис и Софи стояли в окружении немногочисленных друзей и знакомых. Ольга не пошла их провожать, вместо себя она отправила детей. Софи тихо беседовала с Татьяной, рассказывая, как их найти в Париже. Борис отвёл Сергея в сторону. «Мне надо сказать тебе что-то очень важное. Я понимаю, что это не самое подходящее место для подобных разговоров, но я хочу, чтобы ты узнал об этом именно от меня, и ещё я боюсь, что другой возможности поговорить у нас не будет», – тихо сказал Борис сыну. Он говорил взволнованно, охваченный тревогой за своё чадо. Он мечтал видеть его продолжателем своего дела, но сын выбрал другой путь, более сложный. Перед ним стоял не робкий мальчик, которого он привык видеть в детстве, а взрослый мужчина с собственным мировоззрением. Их жизненные пути расходились сейчас в разные стороны, как две колеи.

Борис смотрел на сына и видел в нём себя. Он начал разговор именно с этого сходства. «Тебя никогда не удивляло, что мы с тобой очень похожи?» – спросил он Сергея. «Удивляло, – простодушно ответил Сергей, – но я никогда об этом не задумывался». В двенадцатилетнем возрасте, когда Сергей узнал от друзей подробности появления на свет детей и быстро подсчитал, что разница в три месяца между его днём рождения и Таниным никак не может сделать их родными братом и сестрой, он попросил Ольгу объяснить ему это явление. Ольга тогда ему рассказала, что он не сын её, а брат, а его мама, Татьяна Николаевна, умерла сразу после родов, и Ольга воспитывала его всю жизнь не как брата, а как своего родного сына, не делая никакой разницы между ним и Танюшей.

Это открытие так потрясло маленького Серёжу, что он несколько дней ходил сам не свой. Он попросил фотографию Татьяны Николаевны, долго рассматривал её, и с тех пор носил постоянно в медальоне, который висел у него на груди. Он был шокирован открытием, что его мать умерла, дав ему жизнь, ведь получалось, что за его жизнь она заплатила своей. Серёжа испытывал вину перед матерью, ему казалось несправедливым, что судьба так жестоко обошлась с ней.

Ольга видела смятение в душе маленького брата и с тех пор никогда больше не возвращалась к этой теме. Серёжа продолжал жить с мыслью, что он и Таня – брат и сестра. Он считал Ольгу своей матерью и всегда называл её мамой. А теперь Борис хочет открыть ему ещё какую-то тайну. Сергей видел, что тот очень волнуется, не знает, как и с чего начать.

«Видишь ли, сынок, – продолжал Борис, – наше сходство не случайно, всё дело в том, что я твой настоящий отец». Юноша этого уж никак не мог ожидать. Всё, что угодно, только не это. Он знал, что его родители умерли, что Ольга воспитала его, но что Борис его отец… Эта новость была как взрыв бомбы.

«Я ничего не понимаю, – растерянно сказал Сергей, – ты, наверное, что-то путаешь, этого просто не может быть». – «Нет, может, – упорствовал Борис. – Ты будешь презирать меня, осуждать, может быть, даже проклинать, но постарайся понять. Я был молод тогда и любил сразу двух женщин – Ольгу и Татьяну Николаевну. С твоей матерью у нас была чистая, возвышенная любовь, и её плодом явился ты, а Ольга была моей законной женой, и в положенный срок у нас родилась дочь – Татьяна».

Сергей был просто убит этой новостью. «А как же Ольга смогла простить тебя, если она всё знала, как же Артём Сергеевич жил с таким камнем на душе?» Борис развел руками и сказал: «Жизнь, сынок, такая вещь, что иногда в ней возникают коллизии, которые не придумает ни один фантаст. Поэтому я и прошу у тебя прощения за всё то, что случилось, но я ни в чём не виноват перед тобой, ты родился от большой и чистой любви. Только Татьяну Николаевну наказала судьба, а Ольга, чистая душа, воспитала тебя как сына и никогда не делала разницы между тобой и Танюшей. Артём Сергеевич умер, так и не узнав тайны рождения сына. Он был уверен, что ты – его родной сын».

Серёжа молчал. В его голове всё перевернулось. Он почувствовал в тот момент и отвращение к матери, которая пошла на эту мерзкую связь с собственным зятем, и к Борису, он был в этот момент ему просто ненавистен, а себя он видел несчастным плодом чьей-то грязной страсти. Больше всего ему было жаль Ольгу, которую предали и мать, и муж.

Юноша не мог больше находиться рядом с Борисом, он быстро попрощался и попросил ничего не говорить Тане. Схватив сестру за руку, он потащил её к выходу. Таня не понимала, что произошло между отцом и сыном. Она только уговаривала Сергея попрощаться с ним и с Софи по-человечески, ведь скоро поезд уже отправится, и они тогда уйдут. Но Сергей упрямо вел её прочь, объясняя на ходу, что у него ещё много важных дел.

Сергей не спал всю ночь. Он думал о словах отца. Ему казалось, что он не может жить дальше, неся на себе печать чего-то нечистого и нечестного. Он видел себя материальным воплощением чьей-то грязной похоти. Хотел спросить Ольгу, как же она пережила эту грязь и оскорбление. Ему не терпелось увидеть её. Он оделся и помчался в больницу к матери.

В приёмном отделении его долго не пускали. Он показал свои документы, сказал, что у него очень срочное дело. В терапии было темно и тихо. Все уже спали. Дежурная сестра дремала, положив голову на руки. Она сонно посмотрела на Сергея, спросила, что случилось. Он прижал палец к губам и шёпотом сказал, что разыскивает Ольгу Воропаеву по очень важному делу. Медсестра проводила его.

Ольга спала, едва заметно улыбаясь чему-то во сне. Она открыла глаза, увидела Сергея и испуганно спросила: «Что случилось? Что-нибудь с Танюшей?» – «Нет, нет, всё в порядке, просто мне надо с тобой поговорить, – сказал Сергей. – Отец мне рассказал, кто мои родители. Собственно, кто моя мать, я знал, теперь узнал, кто отец. Я хочу только спросить тебя: как ты смогла простить эту измену?»

Ольга внимательно смотрела на сына. Она никогда не видела его таким расстроенным и взволнованным. «Понимаешь, дорогой, не всегда в жизни всё так легко и просто, кроме белых и черных красок существует и множество других оттенков. Ты молод и не можешь понять и простить свою мать, но я, как женщина, поняла и потому простила её, а вот мужу до сих пор не могу забыть этой измены, наверное, поэтому мы и не вместе. Тебе сейчас очень трудно, но, уверяю, пройдёт время, боль и обида улягутся, и ты сможешь всё спокойно взвесить и понять. Прошу тебя только об одном – не осуждай свою мать, она родила тебя в огромной любви для хорошей и счастливой жизни, ты не дитя порока, как, наверное, себя представляешь, а плод огромной чистой любви. Бог и без того наказал твою мать. Она рано ушла из жизни, и мне кажется, что ты не можешь упрекнуть меня и Бориса в том, что мы были невнимательны к тебе или чем-то обидели. Мы воспитывали вас с Танюшей, не делая между вами никакой разницы. А может быть, я любила и жалела тебя больше, зная о твоём происхождении. Сейчас я смотрю на тебя и вижу того Бориса, каким он был много лет назад. Он был такой же красивый, стройный и умный. Что же удивительного в том, что моя мать, романтичная женщина, влюбилась в него? Ты стал взрослым, мой мальчик, ты сам будешь любить, будешь любимым, и дай Бог тебе пережить такой же силы страсть, какую пережили твои родители. Хорошо, что Борис сам рассказал тебе всю правду». Сергей обнял Ольгу и сказал: «Бедная ты моя. Как же тебе было тяжело! Сколько ты пережила унижений! Я клянусь тебе, что никогда не предам тебя, не обману, не брошу. Ты всегда будешь для меня образцом нравственности и человечности. Ты – моя настоящая мать, ты воспитала меня, научила самому главному в жизни – доброте и любви к людям, я преклоняюсь перед тобой». Ольга заплакала от его слов.

Они никогда не были так близки друг к другу, как в эти минуты. Долго сидели обнявшись. Утро уже пробивалось сквозь шторы. Начинался новый день.

Глава VI

Революционный романтик

Последние события не укладывались в голове Сергея. Он, будто в кадрах кинохроники, вспоминал прошлую жизнь, и теперь многое ему виделось совершенно в другом свете. Сергей воспитывался женщинами. Отец рано ушёл от них. Мать, сестра и бабушка составляли его общество. Друзей у него было немного. Он был по натуре скрытен и легкораним. Узнав, что мать и отец рано умерли, считал Ольгу и Бориса своими родителями. Борис всегда был приветлив и ласков с сыном. В те редкие часы, когда они встречались, подолгу беседовали, обсуждая важные проблемы мироздания. Сергей считал отца своим кумиром, наделял его фантастическими способностями, старался во всём походить на него. Даже свою будущую специальность – юриспруденцию – он выбрал потому, что отец был юристом. Но встречи с отцом случались всё реже.

Сергей рано начал читать, он увлекался разными философскими течениями, читал книги, совершенно не подходящие ему по возрасту. Ольга пыталась запретить, но он всё равно убегал, прятался в саду, читал запоем и потом спрашивал у отца ответы на волновавшие его вопросы. Сергей жил в вымышленном, придуманном им самим мире. Он редко дрался с мальчишками, предпочитал улаживать споры мирным путем.

Мальчик рано научился красиво говорить, умел убедить своих противников. Поэтому карьера юриста как нельзя больше подходила ему. Он всегда хотел быть защитником для матери и сестры. Сверстницы не обходили его своим вниманием. Интеллигентный, воспитанный мальчик, да ещё хорош собой! Он всегда был душой компании. Эта идиллическая жизнь, когда у него было всё, о чем может только мечтать мальчик в его возрасте, отнюдь не испортила его. Он оставался таким же чутким и отзывчивым, как его мать.

Ольга очень любила его и баловала, как могла. Отъезд из дома и учёба в университете стали первым серьезным испытанием в его жизни. Раньше его мало интересовало, как и чем живут его сверстники, теперь он понял, что его жизнь резко отличалась от жизни многих его друзей, которые жили в нужде, голоде.

Он стал посещать разного рода политические кружки, внимательно слушал о тех проблемах, о которых раньше не имел понятия. Новые идеи переустройства мира потрясли и увлекли его. Он узнал о жизни простых рабочих, о тяжёлом крестьянском труде. Раньше это не касалось его. У маменьки была фабрика, там работали обычные люди, маменька как-то пыталась облегчить им жизнь, а теперь получалось, что она была жестоким эксплуататором их труда.

В стране зрели революционные события, нельзя было оставаться в стороне от них. Надо было выбирать, с кем и по какую сторону баррикад ты стоишь. Сергей безоговорочно для себя принял революцию. Он упивался этой идеей переустройства мира, созданием коммунистических устоев в стране. Ему казалось, что это так естественно – свобода, равенство, братство. Сказывалось влияние тех литературных опусов, которые он читал о французской революции, о якобинцах. Он представлял себя, по меньшей мере Робеспьером или Маратом.

Сергей много читал Маркса, Ленина, с чем-то был согласен, с чем-то нет. Не раз слышал выступления Ленина с трибуны. Этот человек просто завораживал его своим умением убеждать слушателей. Сергей верил ему, что наступит такое время, когда не будет бедных и богатых, не будет произвола и насилия, а будет красивая жизнь для всех и для каждого. Весь свой молодой студенческий пыл, свои ораторские способности Сергей теперь отдавал делу служения революции. Он убеждал, что все трудности сегодняшнего дня временные. Его выступления были полны оптимизма и молодого задора. Он многих сумел увлечь, за ним шли, ему верили. Сергей стал заметной фигурой в студенческом движении.

Несмотря на все тяготы Гражданской войны, занятия в университете продолжались. Многие из его друзей-студентов уходили добровольцами на фронт. Но чувствовалось, что войне скоро настанет конец. Везде говорили о мире, о хлебе, о свободе.

У Сергея было множество друзей и среди творческой молодежи, благодаря Танюше он был знаком с молодыми художниками, артистами, поэтами, музыкантами. С удовольствием читал и слушал Маяковского, Есенина, Северянина. Что-то ему нравилось, что-то он отрицал.

Таня училась в театральной студии, и Сергей часто бывал в театре, где они играли свои спектакли. Молодость и красота Сергея обращали на него внимание многих молодых актрис. После спектакля они весёлой гурьбой шли к кому-нибудь домой. На ходу продолжая обсуждать нерешённые вопросы, которые остались после спектакля.

Сергей знал, что нравится женщинам, но не пользовался этим. Ему было приятно, когда на него с восхищением смотрели и внимательно слушали. Он мог говорить весь вечер. Глаза горели, и он был похож на римского императора, ведущего в бой своих солдат. Но вскоре ему надоедало это слепое поклонение, и он легко менял подругу жизни, каждый раз решая про себя, что теперь это именно то, что он искал всю жизнь.

«Актрисульки», как он ласково называл Таниных подружек, отличались от его серьёзных сокурсниц, но и те любили Сергея преданно и нежно, как может любить только женщина.

Сергей не вступал в партию – он боялся, что его не примут из-за дворянского происхождения. В студкоме, куда Серёжу выдвинули ещё в самом начале революции, он работал в продовольственной комиссии. В те годы в голодной Москве очень трудно было найти продукты, чтобы накормить и студентов, и преподавателей. Он добился того, чтобы часть зарплаты преподавателям платили продуктами, тогда они могли хотя бы не умереть с голода. В аудиториях было холодно, сидели в пальто. Но среди молодёжи царил удивительный дух энтузиазма и оптимизма. Революция всколыхнула всех и вся, перевернула устоявшийся мир, и каждому надо было выбирать, с кем ты.

Не все было легко и гладко в отношениях Сергея с однокурсниками. Некоторые считали его выскочкой, чужаком, подхалимом. Он отличался по происхождению, по воспитанию и по манерам поведения. Были студенты, которые не приняли революцию и ушли сражаться в Белую гвардию. Они осуждали Сергея за отступничество, за измену идеалам, царю и Отечеству, как они говорили. Получалось, что он – чужой среди своих и свой среди чужих.

Сергею было трудно ещё и потому, что не с кем было посоветоваться. У отца была другая семья, они редко виделись. Сергей знал, что тот не принимает революцию, презирает всех этих рабочих и крестьян, ненавидит новый строй, мечтает уехать куда-нибудь за границу, чтобы спастись от этого кошмара. Бегство отца в Париж он расценивал как предательство семьи, страны, дела революции. А теперь ещё, узнав тайну своего рождения, Сергей не переставал думать об этом. Он то упрекал мать за её поступок, то винил Бориса. Но чем больше он думал об этом, тем отчётливее понимал, что никто ни в чем не виноват. Жизнь непредсказуема своими изгибами и поворотами.

После всех раздумий он решил простить и мать, и Бориса. Он только по-прежнему восхищался Ольгой, её удивительной судьбой. Как эта маленькая, изящная женщина смогла воспитать одна двоих детей, создать фабрику, управлять ею, а потом, всё потеряв, начать жизнь сначала, найдя в ней новое место.

Сергей рассказал Тане о своих переживаниях и поделился тайной своего рождения. Для Танюши рассказ брата явился полной неожиданностью. Но она, как истинная женщина и актриса, сразу расценила всё по-своему и сказала: «Серёжа, ты – самый счастливый человек в мире, ты родился на гребне совершенно сумасшедшей страсти, ведь о таком можно только мечтать. У тебя в крови бурлит необыкновенная любовь, ты должен радоваться, что всё так случилось. Жаль только Татьяну Николаевну, она поплатилась жизнью за свою любовь. Но как это всё романтично! Какой сюжет для пьесы! Я даже представляю себе все мизансцены».

Серёжа всегда удивлялся Таниной способности всё расставлять по местам. Будто в этой хорошенькой головке был необыкновенный механизм, позволяющий видеть только главное и отбрасывать второстепенное. И сейчас Танюша принялась описывать ситуацию, казавшуюся ему трагической и неразрешимой, как некий романтический рассказ. И ему всё представилось совершенно в другом свете. И так всегда, Таня находила что-то хорошее в любой ситуации и предлагала радоваться тому, что случилось. Так, если разбивалась чашка, она говорила: «Это к счастью, и теперь будет повод купить новую, а то эта уже надоела». Свои неудачи в учёбе она тоже очень легко переживала, считая, что для актрисы совсем не обязательно уметь хорошо считать, это будет делать за неё кто-то другой.

Вечером они, как всегда, отправились в гости к Таниным друзьям. Было морозно, хотя близился конец зимы и в воздухе уже неумолимо пахло весной. Казалось, что кончится холодная, голодная зима и начнётся новая, счастливая жизнь. Больше всего эти молодые создания страдали от постоянного чувства голода. Хотелось только одного: хоть раз наесться до отвала. Танины друзья снимали меблированные комнаты рядом со студией. Это была шумная, постоянно галдящая компания. Полуголодные, плохо одетые, но всегда весёлые, они яростно спорили, отстаивая свою точку. Эмоции выплескивались, переливались через край. Обсуждали новые стихи Сергея Есенина, кто-то говорил о поэзии Владимира Маяковского, кто-то яростно ругал Демьяна Бедного.

Поскольку все говорили разом, то постороннему казалось, что это просто сумасшедший дом, где каждый ораторствует, не слушая другого. На самом же деле у каждого выступающего была своя маленькая аудитория, и этого было вполне достаточно. Танюша сразу же включилась в этот нескончаемый спор, переходя от одной группы к другой. Она спорила, отрицала, негодовала, приводила веские аргументы. Серёжа сидел в стороне, ему не хотелось сегодня ни с кем спорить, он только молча слушал.

Наконец ораторы как-то разом устали и замолчали. Все вдруг вспомнили, что с самого утра ничего не ели, и неплохо было бы перекусить. Собрали деньги, у кого что было, и послали двоих за провизией. Те вскоре вернулись, держа в руках серый батон хлеба и даже бутылку красного вина. Это был уже целый пир. Все раскраснелись, не столько от выпитого вина, сколько от молодого задора, который витал в воздухе, от жажды новой жизни, от радости перемен, от ощущения, что впереди их ждёт что-то невероятно интересное, а главное, что всех объединяло, это ощущение свободы жизни, свободы творчества, свободы создания чего-то своего, нового. Предлагалось откинуть всё старое, академическое и начать с нуля. Обсуждались новые спектакли, предлагались какие-то фантастические сценарии, в итоге молодые люди договорились пойти на последнюю выставку художников «Мира искусства». Сергей тоже искренне верил, что нет сегодня страны интереснее, чем его Россия. Пусть они сейчас живут бедно, но очень скоро настанет и другая жизнь.

Глава VII

Любовь

Прошло семь лет. За эти годы Сергей окончил университет, работал в наркомате иностранных дел. Его приняли в партию. Танюша поступила в Малый театр. Это была огромная творческая победа. Она исполняла маленькие второстепенные роли, но рядом на сцене были такие корифеи, как И. Ильинский, А. Остужев, Е. Шатрова, М. Царев. Они вызывали у неё благоговейный трепет и творческий восторг. Татьяна училась у них каждому слову и жесту. Играли «Ревизора», «Горе от ума», пьесы Островского. Замуж она не вышла, хотя претендентов было много, но она всё ждала своего «принца». Ольга училась на сестринских курсах, потом поступила в медицинский институт и сейчас оканчивала его, готовилась стать врачом-терапевтом. Наталья Дмитриевна сидела дома и занималась их нехитрым хозяйством.

Серёжа сделал блестящую карьеру. Он был доволен собой, работа его была интересной и важной. Ему дали отдельную квартиру, и они жили теперь все вместе в сером многоэтажном доме на берегу Москва-реки, напротив Кремля. Дом этот так и назывался – Дом на набережной. Сергей получал неплохое жалованье и фактически содержал всю семью. Он не был женат. Серёжа теперь стал статным, красивым молодым мужчиной. Знал и свободно говорил на нескольких иностранных языках, участвовал в международных переговорах. Одно обстоятельство мешало его дальнейшему продвижению по службе – это дворянское происхождение. Будучи по натуре человеком тонким и чутким, он улавливал ту фальшь, которая была в отношении к нему со стороны части коллег, вышедших из рабочей или крестьянской среды. Они завидовали его манерам, блестящей эрудиции, умению говорить, вести себя. И при каждом удобном и неудобном случае пытались это подчеркнуть.

Сергей понимал важность своей работы. Он видел, как страна выбирается из тьмы, открываются новые крупные заводы и фабрики. Теперь уже многие иностранные фирмы были заинтересованы в сотрудничестве с Россией, а его непосредственной задачей было отстаивать интересы своей страны. Эту работу он делал честно и добросовестно, чем и заслужил уважение крупных руководителей. Жил Сергей замкнуто. После работы – а она, как правило, заканчивалась поздно ночью – ехал домой, а рано утром снова спешил в наркомат. Изредка, в выходные дни, они с Ольгой отправлялись в театр на Танюшины спектакли.

В конце августа Танюша объявила, что театр собирается на гастроли в Ялту, и она при желании может взять с собой и мать, и брата. Они смогут приехать к ней, потому что гастроли будут продолжаться месяц. К тому же им всем давно надо отдохнуть. Ольга недавно защитила диплом и стала доктором. Её распределили в одну их московских больниц, и впереди был целый месяц отпуска. Сергей тоже смог выкроить неделю для отдыха, и они все вместе отправились в Крым.

В вагоне было шумно и весело. Молодежь сосредоточилась в плацкартном вагоне, «старики» ехали в купе. У тех было спокойно и чинно. Все сидели по своим купе, устав от известности, и вспоминали прошлое. Молодёжь веселилась вовсю. На станциях к вагону подходили люди, дарили цветы, приветствовали любимых актеров. Приносили пакеты с провизией, дыни, арбузы, фрукты. Была середина августа, когда природа и погода радуют и благоприятствуют отдыху.

Поезд прибыл в Симферополь, там были первые театральные спектакли. Через два дня поехали дальше в Ялту. «Стариков» везли на автомобилях, молодёжь разместили в двух автобусах. По горным перевалам ехать было и страшно, и весело. Много пели, говорили, спорили. В Ялте всех расселили в гостинице «Ореанда». В дороге Сергей познакомился со всей гастрольной труппой. Он очень понравился Таниным подружкам. Все старались завоевать его симпатию и расположение. Таня поселилась в одном номере с матерью. Сергей – рядом в одноместном.

Рано утром бежали купаться в море. Вставали в семь утра, когда на пляжах ещё пустынно и только одинокие группки отдыхающих подставляли солнцу белые спины. Было ещё прохладно, дул легкий морской ветерок. День только начинался, солнце не пекло, а только нежно ласкало тело. На море был полный штиль, на небе – ни облачка. Песок – влажный после ночной прохлады. Хотелось скорее броситься в воду и плыть, плыть, не видя границ. Впереди виделось только небо и море, и было непонятно, то ли небо купается в море, то ли море постепенно перетекает в небо.

Сергею казалось, что он в гордом одиночестве борется с морской бездной. Не хотелось ни о чем думать, кроме вечности моря и скоротечности человеческой жизни. О том, что и после него море будет так же ярко сверкать на солнце, а миллионы других людей так же беззаботно плыть навстречу небу.

Горные отроги, амфитеатром спускались к Ялте, защищали город от дождей и холодных ветров, поэтому здесь почти всегда было тепло и солнечно. После купания артисты с аппетитом завтракали, потом шли репетировать. После обеда опять шли на репетицию и вечером играли спектакль.

В любую свободную минуту убегали к морю, с шумом и гиканьем кидались в воду, брызгались, резвились, как дети.

Пока вся труппа была занята на репетициях, Ольга с Сергеем много гуляли по окрестностям. Они любили ходить «царской тропой» из Ялты в Ливадийский дворец. Сам дворец был закрыт и стоял заброшенный, но парк благоухал всеми ароматами ялтинского лета. Стояла удивительная погода, море было тёплым, температура воды и воздуха была одинакова, примерно двадцать три – двадцать пять градусов. Не было уже того июльского зноя. Зелень в парке пестрела неброскими мазками, которые бывают в конце лета, когда днём жарко, а вечером и ночью уже чувствуется приближение осени.

Сергей беззаботно лежал на пляже, вечером они должны были пойти на премьерный спектакль. Все волновались, ждали крупное начальство. Их игру должны были смотреть и приезжие знаменитости, отдыхавшие в то время на курорте.

Давали «Бесприданницу» Островского. Ларису играла молодая актриса, недавно принятая в труппу, но уже снискавшая славу и признание. Актриса была примерно того же возраста, что и её героиня. Она вложила в исполнение роли всё свое мастерство, ту горечь и обиду молодой красивой женщины, не принятой и не понятой холодным обществом из-за её бедности. Зал слушал и смотрел затаив дыхание. Сергей тоже был заворожён игрой актрисы, и он уже не видел разницы между Ларисой и её исполнительницей. Он видел только мечущуюся душу. Особенно девушке удавались романсы, которые звучали по ходу пьесы. Сергею стало жаль Ларису, и ему так захотелось сделать её счастливой, чем-то порадовать, приласкать. Ему мечталось о том, что он женится на Ларисе, и они будут идти с ней по жизни, вот так, взявшись за руки, до самых последних дней. Он поймал себя на мысли о том, что в последнем акте он едва удержался, чтобы не вскочить с кресла и не выбежать на сцену, чтобы спасти бедную девушку.

После спектакля Сергей прошёл за кулисы, поздравил всех и, конечно, дольше всего изливался в своих чувствах перед главной героиней. Таня познакомила их. Героиню звали Наташей. Все были приятно возбуждены, понимали, что спектакль прошёл на ура. Публика и начальство были довольны. Актеров долго не отпускали со сцены. Все помещения гримёрных были завалены цветами.

Сергея быстро оттеснили от Натальи. Её поздравляли коллеги и люди из публики. Она стояла раскрасневшаяся. В руках были огромные букеты цветов. Актриса не успевала их складывать, и гора росла прямо на глазах. Наконец Наталья освободилась от всех поздравлений и приветствий и, усталая, ушла к себе в гримёрку.

Сергей пошёл поздравить сестру, она тоже участвовала в спектакле. Таня с восторгом повторяла только одну фразу: «Серёжа, это такой успех! Такой успех!»

Потом был весёлый ужин в ресторане. Сергея тоже пригласили. Он сидел в конце стола, старательно ухаживал за дамами, но все мысли и чувства его принадлежали только одной – Наталье. Она сидела во главе стола рядом с режиссёром. На ней было красивое вечернее платье, и она совсем не была похожа на ту страдающую бедную Ларису, которой была только что на сцене. Сергей осторожно спросил Татьяну, как давно у них в труппе Наталья и почему он раньше её не видел. Таня рассказала, что она приехала совсем недавно, позже, чем основная труппа. Она в театре всего несколько месяцев, но своим талантом сумела покорить всех – и актёров, и режиссёров. Она замужем уже два года за известным театральным критиком, муж помогает делать ей карьеру, детей у них нет.

Сергей весь вечер не сводил глаз с Натальи. Он не ел, не пил, не танцевал, а только смотрел какими-то безумными глазами на эту необыкновенно красивую женщину. Ему нестерпимо хотелось оказаться сейчас рядом с Наташей, танцевать с ней, не отпускать от себя ни на шаг, сделать для неё всё, что та только пожелает. Наталья же, окружённая многочисленными поклонниками, будто и не замечала этого пристального взгляда, обращенного к ней.

На самом деле она тоже выделила его из числа своих поклонников и вовсе была не прочь пококетничать с Сергеем. Она видела его замешательство, понимала, что он всерьёз влюбился или в неё, или в её героиню, бедную, страдающую Ларису. Она знала, что мужчины нередко отождествляют актрису с их героинями.

Наташа понимала, что он не из тех мужчин, которые будут беззастенчиво кокетничать с любой актрисой, здесь всё гораздо серьезнее. Её тоже тянула к Сергею какая-то неведомая сила. Она, как маленькая хищная кошечка, отправилась на охоту за добычей. Наталья подсела к столу рядом с Сергеем. Позволила ему налить шампанское в фужеры. Они выпили за сегодняшний успех, за будущее процветание театра. Сергей пытался что-то говорить, но Наталья приложила палец к губам и сказала, что она безумно устала и больше всего ей хочется, чтобы кто-нибудь похитил её с этого вечера и увёл к морю, где можно просто погулять.

Сергей, ни минуты не раздумывая, взял её за руку и решительно повёл к выходу. Вечер был в разгаре. Гости занимались друг другом, и никто не заметил ухода молодых людей. Только от Танюши не ускользнуло, что брат сбежал вместе с Натальей. Её это и радовало, и огорчало. Она радовалась, что наконец-то брат, кажется, влюбился, и огорчалась тому, что Наталья была замужем, а она знала и видела жизнь многих актрис, которые заводили массу любовников. Ей было обидно, что и её брат может стать одним из них.

На улице накрапывал мелкий дождь. Сергей снял пиджак, накинул его на плечи Наталье, затем взял девушку на руки, как маленькую, и понёс, чтобы она не намочила ноги. Она обняла его за шею, прижалась, и в этот момент действительно чувствовала себя маленькой, беззащитной крохой. В прошлой жизни ещё никто не носил её вот так на руках. Она доверчиво касалась своей щекой щеки Сергея, и только капли дождя скользили по их лицам. Любимый бережно нёс её к морю.

Дождь прекратился. Молодые люди нашли тихое, уединённое место, сели на камнях и долго смотрели на воду. Говорить ни о чем не хотелось. Будто всё самое главное было уже сказано, а они были знакомы много-много лет и успели поговорить обо всём на свете. Солнце медленно поднималось над морем. Яркие лучи пробивались откуда-то снизу, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Начинался новый день. Это был словно символ их зарождающейся любви.

«Наташа, – тихо сказал Сергей, – пусть это будет первый день нашей совместной жизни, твоей и моей. Мы с этого рассвета начнем другой отсчёт времени. У меня в жизни ещё ни разу не было таких рассветов и рядом такой женщины, как ты. Я понял, что такое блаженство. Теперь я знаю, что рай – это когда ты рядом, причём совершенно не важно, в Москве это или в Ялте. Сейчас мы одни на всём белом свете, я – Адам, а ты – Ева, единственная и прекрасная женщина на земле. Ты – само совершенство. Я не хочу ничего знать о твоей прошлой жизни, её просто не было до нашей встречи. Ты – моя женщина и навсегда останешься только моей. Я никому тебя не отдам».

Наталья молча слушала. Ей не хотелось говорить, нарушать эту идиллическую картину. Хотелось только верить этому молодому человеку и действительно пойти за ним на край света. В этот момент казалось, что она тоже начинает новую, необыкновенно яркую жизнь. Она забыла о муже. Тот был намного старше её и никогда не говорил таких красивых слов. А здесь рядом молодой, сильный, страстно любящий мужчина! Сергей опять поднял на руки и понёс её к гостинице. Остаток ночи она провела в его номере.

Татьяна утром долго рассказывала матери об ужине, о том, что Сергей, кажется, влюбился в Наталью, и даже о том, что они вернулись в гостиницу лишь рано утром. Ольга отнеслась к этой новости спокойно. Она была рада, что у сына курортный роман с актрисой. Она считала, что он и без того ведёт слишком замкнутый образ жизни, ни с кем не встречается и до сих пор ещё не был ни в кого серьёзно влюблен. А вспыхнувшее в нём чувство так естественно, ведь вокруг море, горы, солнце и много красивых женщин!

Таня вовсе не разделяла материнского оптимизма. Она слишком хорошо знала брата и видела, что его чувства серьёзны, но сомневалась, что Наталья сможет ответить ему тем же. Во-первых, она была замужем за известным человеком, пусть и много старше, но он помогал ей делать карьеру и вообще лепил из неё Галатею, как Пигмалион. Талантливых актрис много, но в театр на главные роли берут далеко не всех. И во-вторых, она слишком хорошо знала закулисную жизнь актрис – как они легко заводят отношения и с другими актерами, и с богатыми покровителями из публики. Как хрупки те семейные узы, что связывают браки актёров и актрис. Она знала и неровный, взбалмошный характер Натальи, рано узнавшей успех и решившей, что она уже всего достигла в жизни. Сама Татьяна считала, что надо ещё много работать, чтобы стать мало-мальски известной актрисой, а тем более великой! Ей казалось нечестным вот так прятаться за спину мужа или покровителя, добиваясь ролей в театре, она верила, что только сама, собственными силами добьётся успеха. Пусть это будет и нелёгкий путь.

Конечно, Тане нравились восторги публики, внимание мужчин, цветы, подарки. Какой творческий человек сможет обойтись без всех этих атрибутов театральной жизни! Татьяна всегда считала, что не надо смешивать семью и работу. Она чётко видела свою цель – добиться успеха, стать известной, а семья могла только помешать ей. Девушка была хороша собой, имела множество поклонников, но для серьёзных чувств они не подходили, поэтому вопрос о замужестве пока оставался открытым.

Сергей же влюбился всерьёз. Он не пропускал ни одного спектакля с участием Натальи. Все в труппе уже знали об их чувствах. Молодые люди любили уединиться где-нибудь на берегу, часто уходили вдвоём в горы, много путешествовали по побережью.

Когда несколько дней не было спектаклей, и вся труппа отдыхала, они вдвоём отправились в Форос, где была дача Максима Горького и куда приезжали многие знаменитые люди, где пел Фёдор Шаляпин. Рядом располагалась дача известного купца Кузнецова, с которым Сергей был знаком ещё в юности, но сам хозяин уехал, а в доме теперь работал санаторий. Они договорились с директором и остались там ночевать. Вечером влюблённые долго бродили по знаменитому парку, заложенному ещё Екатериной II. Днём поднимались в горы, где на высоте пятиста метров стояла церковь, построенная в тысяча восемьсот девяносто втором году тем самым купцом Кузнецовым в честь спасения царской семьи во время крушения поезда, везущего их в Крым.

Сергей и Наталья стояли в церкви, тесно прижавшись друг к другу. Службы не было, церковь была заброшена, но в тот миг им казалось, что будто неведомая сила соединяет их.

Потом они долго спускались вниз по обрывистым кручам. Сергей умолял Наталью после приезда в Москву развестись с мужем и выйти за него. Зачем ей нужен этот старик, которого она не любила и замуж вышла лишь по стечению обстоятельств?

Наталья слушала его и молчала. Она не хотела обидеть этого милого и так нежно любящего молодого человека. Но она не могла ответить на его чувства с той же искренностью, понимая, что их влюблённость может остаться здесь в горах, а по приезде в Москву каждый будет продолжать привычную жизнь, лишь изредка вспоминая это романтическое приключение. Она невольно ловила себя на мысли, что ей нравится Сергей, предыдущая жизнь была ошибкой, а сейчас тот момент, когда всё можно исправить. Но Наталье трудно было принять какое-то конкретное решение.

Вечером, гуляя по парку, они набрели на маленький ресторанчик над морем. Посетителей не было. Столики стояли прямо под открытым небом. Из ресторана доносилась тихая музыка. Молодые люди сели за столик. Официант принёс шампанское. Слышно было только шум прибоя, который не заглушала тихая музыка. На небе блестели звёзды, и ярко светила огромная луна. Зазвучала танцевальная музыка, Сергей пригласил Наталью. Крепко обнявшись, они медленно двигались в такт мелодии. Редкие прохожие с завистью смотрели на эту красивую влюблённую пару.

Огни прогулочных катеров виднелись вдали как отражение мерцающих звёзд. Их переполняло ощущение счастья, неземной радости, будто они прилетели на несколько мгновений с другой планеты и скоро опять вернутся домой. Казалось, что есть только море, луна, звёзды и они вдвоём в этом мире, а впереди у них долгая жизнь. Сергей молчал, Наталья тоже не хотела нарушать тишину. Она медленно танцевала, положив голову ему на грудь, их руки сплелись в нежных объятиях. Казалось, что этот танец теперь станет для них символом любви на все оставшиеся годы, и если захочется вспомнить о чём-то приятном, то они поставят пластинку с этой мелодией и будут, так же нежно прижавшись друг к другу, снова и снова танцевать этот удивительный танец.

Прошла неделя. Сергей дал телеграмму на работу о том, что просит ещё продлить отпуск. К счастью, ситуация там была благоприятна, и ему разрешили остаться. Он пробыл с труппой весь месяц.

Гастроли подошли к концу. Несмотря на плотный график спектаклей, все отдохнули, загорели, были полны энтузиазма и желания поскорее открыть театральный сезон в Москве. Говорили о предстоящих премьерах, строили грандиозные планы.

Сергей взял два билета в купе, они ехали вдвоём с Натальей. Все уже привыкли к их отношениям и ничему не удивлялись.

Наташа пока не давала никаких обещаний. Она только сказала, что при первой возможности поговорит с мужем и будет просить у него развод. Сергей очень бережно относился к чувствам Натальи. Он понимал, что не стоит на неё давить, решение она должна принять сама. Возлюбленная представлялась Сергею нежным цветком, который может просто сломаться от всех проблем, и ему сейчас лучше лишь терпеливо ждать.

Они простились в вагоне, потому что на перроне Наталью уже ждал муж. Сергей помог ей вынести вещи. Наталья быстро представила его мужу, но тот был так рад встрече с женой, что даже не обратил внимания на Сергея. Он обнимал Наталью, радостно здоровался с другими артистами, расспрашивал, как прошли гастроли. Сергей быстро прошёл вперед. Он догнал мать и сестру, взял их вещи, и они поехали домой.

По приезде жизнь вернулась в прежнее русло. Работа захватила Сергея целиком. Он с удвоенной энергией принялся за дела. Ольга работала в больнице, Таня целыми днями пропадала в театре.

Наталья Дмитриевна хранила домашний очаг. Она сильно постарела за эти годы, очень скучала по сыну. Письма от него приходили крайне редко. Он иногда присылал небольшие посылочки для матери и детей. Писал, что вполне счастлив, нашёл работу в Париже. Раньше они жили в имении Софи в пригороде, а теперь перебрались в Париж. Полина окончила университет, и её дела пошли в гору. Она поддерживает всю семью. Борис писал, что скучает по России, очень бы хотел их всех повидать, но боится ехать. Он очень радовался за детей, приглашал Сергея, если он будет в командировке в Париже, обязательно навестить их, оставил адрес. Борис прислал матери фотографию, где они были сняты с Софи: сытый улыбающийся буржуа и маленькая француженка. Наталья Дмитриевна только молила бога о том, чтобы у них всё было хорошо.

Она часто думала о судьбе дочери Анастасии. Уже несколько лет дочь не подавала о себе никаких вестей, и Наталья Дмитриевна не знала, жива ли дочь и что стало с её семьей. У неё была только фотография дочери с мужем и маленьким сыном десятилетней давности. Она знала, что зять сражался на стороне белогвардейцев, а жив он или нет, было неизвестно. Но каждый раз в церкви ставила свечку за их здравие.

Наталья Дмитриевна мечтала о том дне, когда вся семья вновь соберётся вместе за одним столом, и все будут рассказывать о своей жизни. Она исправно ходила в церковь и молила Бога дать счастье всем близким. Но больше всех она любила и боготворила в этой жизни Ольгу. В ней всегда жило восхищение этой женщиной, прошедшей такой трудный жизненный путь, но не сломавшейся, не согнувшейся, несмотря ни на что. В семьях редко уживаются невестка и свекровь, а у неё с невесткой отношения были теплее, чем с родной дочерью.

Ольга тоже любила и уважала Наталью Дмитриевну и считала её второй матерью. Она ухаживала, когда та болела, а теперь, став врачом, не уставала лечить и была готова сделать всё, что в её силах, чтобы та жила долго и счастливо.

Ольга в сентябре вышла на работу в больницу в качестве врача-терапевта. Она очень волновалась, как её примут коллеги, сможет ли она правильно ставить диагнозы и назначать лечение. Чувство долга и ответственность всегда были ей свойственны, наравне с любовью и уважением к больным, что вкупе делало её просто незаменимой во врачебной профессии.

Она много читала, думала о каждом больном, внимательно прислушивалась во время обхода к мнению профессоров, а природный ум и смекалка помогали ей в профессиональном росте. Она часто брала ночные дежурства, потому что ночью поступали, как правило, самые тяжёлые больные и надо было самой решать, какой поставить диагноз. От своих коллег она отличалась и возрастом, и характером. Больные уважали её, считали грамотным и знающим врачом, верили ей безоговорочно, и она не могла обмануть их доверие. Ольга Артемьевна лечила больных, тщательно взвесив все данные, досконально расспрашивала анамнез, внимательно обследовала, никогда не отмахивалась от жалоб больных, не считала это капризом.

Ольге было уже за сорок, но замуж во второй раз она так и не вышла. На работе в основном окружал женский коллектив, знакомиться где-то на стороне она не умела и не хотела. Поэтому целью жизни были работа, дети и Наталья Дмитриевна.

Временами Ольге так хотелось выйти замуж, но она считала, что муж должен обладать массой достоинств и иметь исключительные человеческие качества, поэтому пока никто из знакомых мужчин не дотягивал до этого уровня. Требовательная к себе, она была очень требовательна и к другим. Ольга понимала, что дети выросли и скоро устроят свою личную жизнь, заведут свои семьи. Наталья Дмитриевна стала стара, и, когда свекрови не станет, Ольге придётся коротать время в одиночестве. А ей так хотелось спрятаться за чью-то широкую спину, возложить на мужа свои проблемы, а самой стать снова маленькой и беззаботной. Какой же женщине не хочется, чтобы за ней ухаживали, дарили цветы, любили, заботились? Ей часто виделось во сне, как они с мужем чинно, под ручку, прогуливаются по московским улицам перед сном или обсуждают обычные домашние радости. Но такой мужчина всё никак не встречался на пути, и поэтому она ждала, запрятав поглубже в тайники души нерастраченную женскую нежность и любовь.

Ольга всегда жила по принципу: или всё, или ничего, не признавая в жизни компромиссов, и чем становилась старше, тем острее это ощущала. В тех мужчинах, что окружали на работе, она видела лишь слабых существ, о которых надо постоянно заботиться, выслушивать их жалобы и стоны на нелегкую жизнь, казалось, что лучше быть одной, чем нянчить всю жизнь какого-нибудь стареющего мальчика. Ей приходилось многого добиваться в жизни самой, и сила её характера отпугивала мужчин. Она казалась им холодной и недоступной, а зачем было бороться за эту сильную женщину, когда вокруг так много слабых и нуждающихся в защите?

У Ольги даже внешность изменилась после стольких лет борьбы за своё место в жизни. Она одевалась неярко, стараясь не привлекать к себе внимания, носила удобную обувь на невысоком каблуке, юбки и блузки спортивного покроя. Короткая стрижка, быстрая, стремительная походка придавали ей и внешнее сходство с мужчинами.

Ольга не любила ни ресторанов, ни застолий, предпочитала семейное общение. Многие из коллег пытались подружиться с ней, но ей были скучны женские разговоры о фасонах платьев, о магазинах, местные сплетни. Ей не нравилось кого-то обсуждать или осуждать. Она жила по принципу – не судите, да не судимы будете.

Зато женщина резко оживлялась, когда шло обсуждение больных, особенно если попадался какой-нибудь необычный случай. Она всегда имела собственную точку зрения, но не торопилась её высказывать, ожидая, когда скажут другие. Её мнение всегда было несколько неожиданным и, как правило, верным. За это её уважали и коллеги, и руководители. Профессия увлекала Ольгу и заполняла всю жизнь. Среди пациентов было множество мужчин её возраста, среди них были и неженатые, но ей и в голову не могло прийти, что можно построить личные отношения со своими пациентами. Она могла совершенно бескорыстно ухаживать за ними и, если вдруг течение болезни осложнялось, не отходила ни днём ни ночью. Сама давала лекарства, мерила температуру. Больные ценили и эту заботу, и эту теплоту, понимали, что Ольга всё делает по доброте душевной, и старались, чем можно, помочь ей. Какова же была обоюдная радость, когда тяжёлый больной поправлялся, и, провожая его домой, они с Ольгой вместе плакали от счастья, будто это она дала новую жизнь этому человеку.

Не все коллеги на работе понимали её порывы, многие считали, что она просто не доверяет медперсоналу и старается всё делать сама, другие думали, что этим она зарабатывает среди больных авторитет и всё её поведение – лишь выставление себя на показ. Ольга не обращала внимания на эти пересуды, она мало с кем дружила в больнице, предпочитала иметь друзей на стороне.

Среди врачей, работавших вместе с ней, было много молодых женщин, которые считали её синим чулком, и лишь старики уважали за добросовестный труд и каждый раз приводили в пример, чем ещё больше раздражали молодых коллег.

Неудивительно, что при таком характере было трудно с кем-то познакомиться, а тем более завести роман. Наталья Дмитриевна ругала Ольгу за то, что она ушла в работу с головой. Говорила, что она ещё молода и красива, что пора устроить личную жизнь. Танюша тоже старалась помочь матери, знакомила со своими взрослыми коллегами, но часто эти встречи не имели продолжения, и Ольга вновь и вновь выбирала работу.

Когда она дежурила по ночам, больные старались принести ей что-нибудь покушать из того, что им передавали родные. Она сердилась, не хотела брать, но те находили возможность оставить все эти домашние дары, и утром всё отделение с удовольствием поглощало их.

После возвращения Сергея в Москву срочные дела занимали у него всё свободное время. Он смог позвонить Наталье только через неделю. К телефону подошёл муж и долго, строгим голосом расспрашивал о том, кто звонит и зачем. Наконец она взяла трубку. Её нежное: «Алле, я вас слушаю», – буквально лишило его сил продолжать разговор. «Это я», – наконец сдавленно произнес Сергей. «А я думала, что ты уже забыл обо мне. Я всю неделю как сумасшедшая бросаюсь к каждому телефонному звонку, а ты всё не звонишь!» – «Прости, дорогая, но у меня было столько работы, что сил хватало только добраться до дома и заснуть!» Наталья молчала в трубку, наверное, муж был рядом и мешал ей говорить. Тогда Сергей, прижав трубку к уху, зашептал: «Я люблю тебя, люблю нежно, я не могу жить без тебя. Я хочу только одного в этой жизни, чтобы ты стала моей женой, ты слышишь?» – «Слышу, конечно, слышу, – отозвалась Наталья, – извини, я не могу долго говорить, мы собираемся в гости, и муж ждёт меня. Ты приходи завтра в театр, у нас спектакль, и мы потом обо всём поговорим». Она положила трубку.

Сергей сидел на диване и думал о том, как несправедливо устроена жизнь. Почему он не встретил Наталью два года назад, когда она была ещё свободна, а сейчас столько преград на пути к счастью! Прав ли он, что вмешивается в чужую семейную жизнь? Будет ли Наталья счастлива с ним? Ведь у него и характер несладкий, и работа, отнимающая массу времени, да и Натальин муж вряд ли захочет так просто отдать ему свою жену. Все эти мысли путались в голове, но молодой человек уже знал главное – Наталья будет с ним, он во чтобы то ни стало добьётся этой женщины.

На следующий день Сергею неожиданно предложили поехать в загранкомандировку в Париж, это было двойной радостью: во-первых, посмотреть Париж, а во-вторых, навестить отца и его семью. Их переписка почти прекратилась, и он давно не получал никаких вестей от Бориса. Одно только его расстраивало – что он не сможет целый месяц видеться с Натальей. Зато привезет ей оттуда всяческих подарков.

После спектакля Наталья сидела одна в грим-уборной и думала о своей судьбе. А судьба её, надо сказать, складывалась вполне удачно. Она была из простой рабочей семьи. Ей всегда нравилась та «красивая жизнь», о которой она читала в романах. В детстве она любила наряжаться в мамины платья и туфли, представляя себя то помещицей, то богатой графиней. Стоя перед зеркалом, Наташа могла часами произносить монологи, вычитанные из французских романов. Эти романы были в огромном количестве у их соседки по коммуналке Аглаи Спиридоновны, и та охотно давала их читать девочке.

Наталье так нравилось это лицедейство, что вскоре она стала устраивать целые спектакли на кухне, приглашая на них всех соседей. Те с удовольствием смотрели и слушали талантливую девочку. Она приглашала на сцену и других детей, но их игра рядом с Натальиным актерством была просто смешной подделкой.

Во дворе её звали артисткой. Она была красива, и внимание сверстников всегда было ей приятно и интересно. Ребята наперебой ухаживали за ней, но она рано поняла все преимущества слабого пола перед этими грубыми юнцами и умела вести себя с ними как светская львица, то приближая, то отгоняя от себя какого-нибудь из кавалеров.

Сразу после школы она достаточно легко поступила в театральную школу-студию при МХАТе. Ей помогло и пролетарское происхождение, и красота, и несомненные способности. Училась она легко, всё давалось без особого труда. Она порхала по жизни, как большая красивая бабочка, легко перелетая с цветка на цветок, никогда не задумываясь о том, что будет завтра. Главное было хорошо прожить сегодня. Её охотно приглашали в спектакли на маленькие роли, даже несколько раз снимали в кино. Это были фильмы, где мечты обретали реальность, где бедные Золушки превращались в богатых принцесс.

На последнем курсе она познакомилась со своим будущим мужем. Это было на приёме в честь высоких гостей, где она среди других дарила присутствующим цветы и подарки. Наталью представили ему как подающее надежды молодое дарование, и маститый критик с первого взгляда влюбился в эту красивую девушку, а позже стал её мужем.

Его статьями тогда зачитывалась вся театральная Москва, от него зависело окончательное решение театральных корифеев, будет ставиться тот или иной спектакль или нет. Его боялись и в то же время уважали, но с его мнением считались абсолютно все. Для него эта любовь к юной актрисе была как лебединая песня. Он оставил ради Натальи жену, с которой прожил тридцать лет, и двоих детей. Приближалось его пятидесятилетие, и Наталья была самым дорогим подарком к юбилею.

Нельзя сказать, что она без памяти влюбилась в своего будущего мужа, но ей было приятно, что он выбрал именно её, нравились такие славные старомодные ухаживания, да ещё и творческий союз давал ей возможность играть ведущие роли в театре, сниматься в кино. Об этом могли только мечтать многие талантливые актрисы. Ей нравилась та богемная жизнь, в которую ввёл её супруг. Это было как осуществление давнишней мечты. Он же объяснил друзьям своё решение тем, что устал от всех тягот и забот, ему нужна новая муза, молодая и красивая, которая бы вдохнула в него жизнь и дала новые силы.

Жена молча выслушала его монолог, собрала вещи и жестко сказала, глядя ему в глаза: «Ты для меня умер». Он долго не рассуждал над своим поступком. Новая страсть так захватила его, что он был подобен поезду, который мчится под откос и уже не может остановиться.

Первые месяцы с молодой женой они жили в гостинице, потому что квартиру, мебель и вообще все вещи он оставил жене и детям, взяв с собой только одежду. Потом они получили маленькую квартирку на окраине города.

Нельзя сказать, что Наташина жизнь после замужества стала более весёлой и интересной. Работа в театре и семья – вот главные развлечения, которые составляли её жизнь. Они изредка принимали у себя гостей, ещё реже сами ходили в гости. Мужу нужно было уединение, он уставал в редакции от разговоров, проблем, поэтому дома ему хотелось только тепла и покоя. Наталье же хотелось совсем другого – ей нужна была яркая, красивая, богемная жизнь. Нужен был успех, восхищение поклонников. Она любила шумные сборища, где можно было блеснуть своей красотой и эрудицией. Муж быстро уставал от этой суеты и мишуры, с возрастом он прекрасно отличал, где истинное восхищение, а где фальшивка.

У Натальи было много поклонников, и муж ревностно следил за тем, как и с кем она проводит время, он понимал, что разница в возрасте не играет ему на руку. За два года совместной жизни Наталья уже успела устать и от постоянного контроля супруга, и от бесконечных жалоб на здоровье, от его хандры и вечного недовольства собой и окружающими. Она уже начала тяготиться их отношениями, и только боязнь повредить своей, так хорошо начавшейся карьере удерживала её от развода.

Получалось, что искренние и такие нежные чувства Сергея, как зёрна, упали на плодородную почву. Она видела, что Сергей – человек надёжный, за ним можно спрятаться как за каменной стеной и жить беззаботно, не зная проблем. А главное, он был моложе мужа, в нём была масса нерастраченной любовной энергии, которую он был готов полностью отдать ей. Поэтому Наталья всерьёз задумывалась над тем, не изменить ли свою жизнь радикально. Но, как в любой ситуации, здесь были свои плюсы и минусы. С одной стороны, молодой, красивый, сильный мужчина, достаточно состоятельный, чтобы обеспечить ей ту красивую жизнь, о которой она мечтала, с другой – карьера. Она прекрасно понимала, что, расставшись с мужем, потеряет ту силу и власть в театре, которую ей обеспечивало удачное супружество. Да ещё, чего доброго, вообще могут выгнать из театра. О том, что муж ради неё бросил семью, детей, она совершенно не думала. Это были его проблемы. Её волновал только один вопрос: как бы ни ошибиться, не проиграть, сесть не на тот стул? Не хотелось упускать ни одного из них.

Можно было бы, конечно, оставить мужа, а Сергея сделать своим любовником, но он вряд ли бы согласился на эту роль. Он по природе максималист – или всё, или ничего. Наталье не хотелось и так явно обманывать мужа. В своих раздумьях она просто зашла в тупик и решила не принимать никаких решений, пустить всё на самотёк.

В дверь негромко постучали. «Войдите», – позвала Наталья. На пороге стоял Сергей с огромным букетом жёлтых роз. Она давно привыкла к цветам, которые приносили поклонники, но такого ещё не видела. Сергей обнял её и принялся целовать с такой страстью, которая пугала. «Едем, едем скорее, мне необходимо видеть тебя, говорить с тобой, я так скучал», – быстро говорил Сергей. «Куда же я поеду? – капризничала Наталья. – Сейчас муж должен заехать за мной, мы едем в гости к режиссёру». – «Придумай что-нибудь, сошлись на головную боль, усталость после спектакля», – умолял Сергей.

Наталье совсем не хотелось, чтобы муж и Сергей встретились здесь и сейчас. Она поспешно отправила его к выходу, обещая что-нибудь придумать. Она попросила Татьяну помочь. Та встретила мужа Натальи в фойе и долго объясняла, что её вызвал к себе директор театра, им надо срочно обсудить ряд важных вопросов, и что она освободится часа через два. Муж удивился срочности этой встречи, но легко дал уговорить себя и уехал домой один. Татьяна знала, к кому на свидание едет Наталья, и вовсе не радовалась тому, что является тайной сводницей брата и подруги. Ей хотелось для Сергея совсем другую женщину, но раз уж судьба так сложилась, и она ничего не может изменить, то, наверное, будет разумнее не мешать их отношениям.

Сергей привез Наталью в маленький гостиничный номер. Она не любила гостиниц. Не любила этот фальшивый быт, боялась, что в любой момент кто-то может помешать им. Казалось, что её счастье какое-то ворованное. Наталья видела в этих отношениях только торопливость и небрежность. Но Сергей был столь пылок и неотразим в своих чувствах, что она быстро забывала обо всём, и они уже, как две птицы в одном полёте, отправлялись в неведомую страну любви, не видя и не слыша ничего вокруг.

Поздно вечером он отвез её домой, сказал, что уезжает на целый месяц в командировку в Париж и привезёт оттуда много красивых вещей, а она должна за это время решить, с кем она будет жить дальше – с мужем или с ним.

Этот месяц много решил в их отношениях. Сергей не просто скучал, он тосковал, не находил себе места, считал дни, когда вернётся домой и увидит наконец свою Наташу.

В Париже у него было много встреч – и официальных, и неофициальных. Ему удалось разыскать Бориса, увидеть Софи и Полину. Он был полон впечатлений от их жизни. Полина закончила Сорбонну и теперь работала в одной из фирм, вышла замуж. Все были счастливы. Но молодого человека даже не радовала встреча с отцом, так хотелось поскорее вернуться домой.

Сергей провёл ряд серьёзных переговоров и с помощью Полины заключил важные сделки. Приходилось обдумывать каждое слово, продумывать каждую деталь одежды, он ведь представлял свою страну, и ему надо было убедить богатых буржуа, что с Россией можно и нужно сотрудничать.

В редкие свободные минуты Полина сопровождала его в походах по магазинам и музеям. Он и в Москве редко выбирался за покупками, а здесь просто растерялся. Обилие красивых дорогих вещей угнетало его. После долгих поисков они купили роскошное платье для Натальи, оно было длинное, облегающее, переливающееся несколькими цветами, это было платье для королевы. К платью подобрали сумочку и туфли. На этом все денежные средства Сергея закончились. Полина поняла его замешательство и купила всем небольшие подарки на свои деньги. Сергей был ей благодарен за помощь и поддержку. Они расстались как брат и сестра.

Борис обещал писать, он передал небольшую посылку для Танюши, Ольги и Натальи Дмитриевны.

Прилетев в Москву, Сергей прямо из аэропорта позвонил Наталье. Они договорились о встрече. Наталья весь месяц мучительно думала, взвешивала все «за» и «против». Когда Сергея не было рядом, ей было спокойно и умиротворённо с мужем. Она успешно играла в театре, ей предложили ещё одну главную роль, и сценическая судьба складывалась вполне успешно. Триумф льстил ей, и казалось, что это только её заслуга, ведь она талантлива и красива и мало кто в театре может сравниться с ней.

Муж очень любил Наталью, старался потакать всем её капризам. Одевал в дорогие, красивые вещи, старался, чтобы она ни в чём не нуждалась, был заботлив и нежен. Их отношения были спокойные и ровные. Сергей же вносил в жизнь сумятицу и неразбериху. Но в то же время она скучала без него, ей хотелось вновь и вновь ощутить его страсть, и поэтому на предложение Сергея о встрече она тут же ответила согласием.

Они встретились в той же гостинице, где были перед отъездом Сергея. Ему казалось, что они не виделись целую вечность. Его любовь была как поток, прорвавший плотину и хлынувший на неё со всех сторон. Время останавливалось, все проблемы исчезали. Были только любовь и страсть. Те чувства, ради которых люди шли на костёр, совершали подвиги и безумства.

Для Сергея существовала одна женщина в этом мире, его богиня красоты, любви – Наталья. Он любил её каждой клеточкой своего тела, каждой мыслью, каждым словом. Он даже не мог представить её в объятиях мужа или какого-либо другого мужчины. Сергей был уверен, что Наталья любит его так же сильно и преданно и что ни для кого больше нет места в её сердце. Молодой человек опять начал разговор о том, что им необходимо быть вместе, иначе эта сила любви просто погубит его. Он, как деревянная лодка, может разбиться в щепки от мощного океанского шторма.

Он умолял Наталью уйти к нему. Ей нравилось это обожание и слепое поклонение, нравилась её безумная власть над этим человеком. Ей так не хотелось разрушать этот сказочный мир. Сейчас, на пике отношений, она купалась в его любви, этой неземной нечеловеческой страсти.

Сергей достал подарки. Наталья отлучилась и, нарядившись, вышла к нему. Она была удивительно красива в новом наряде. Сергей смотрел на неё, будто явившуюся ему в сказочном сне. Наталья была так хороша, что он даже ненароком подумал, а имеет ли он вообще право любить эту женщину.

Она взглянула на часы. Надо было возвращаться к мужу. И она вновь почувствовала себя Золушкой, которой нужно успеть до полуночи вернуться домой. Сергей лежал на кровати, обиженный и возмущённый. Будто до сего момента они играли в каком-то спектакле, а теперь он закончился и надо было перевоплощаться и ехать по домам. Он всегда чувствовал себя в этот момент опустошенным и раздавленным. Каждый раз ему казалось, что Наталья так же далека от него, как и раньше. Она переоделась и сидела рядом молча, чувствуя и понимая, что виновата перед Сергеем, и одновременно злясь на него за эту двойственность ситуации. Она не любила чувствовать себя виноватой и поэтому считала, что Сергей вносит сумятицу в их жизнь, а теперь ещё заставляет её принимать решение, менять свою жизнь, когда её и так всё устраивает.

Иногда Сергею хотелось позвонить супругу Натальи и по-мужски обсудить с ним сложившуюся ситуацию, объяснить, как он любит и дорожит Натальей, но боялся, что тот просто не захочет с ним разговаривать.

Отношения продолжались, ситуация не разрешалась. Но выход, как всегда, нашёлся неожиданно, и совсем не тот, о котором предполагали наши влюблённые.

Любовь этих двоих, конечно, не могла оставаться незамеченной другими. У Натальи было слишком много завистников в театре. Одна из актрис открыто ненавидела её, считая, что у той нет ни ума, ни таланта. Проследить место их встреч с Сергеем не представляло большого труда, тем более что они проходили в одной и той же гостинице, даже номер был постоянным. Уговорить портье пройти к ним – тоже несложно.

Дальше всё развивалось, как в водевиле: завистница позвонила мужу Натальи, тот не поверил, но она настаивала. Место и время встречи она знала точно. Доехать туда было делом нескольких минут.

Финальная сцена выглядела по-театральному бурно. В дверь постучали, Сергей открыл, муж вошёл. Наталья, правда, не упала в обморок от неожиданности, но была к этому близка. Сергей был в полной растерянности. Он даже не успел открыть рот, чтобы что-то сказать. Муж тоже молчал, багровея от ярости. Наталья стояла бледная как полотно. Всё завершилось буквально через минуту. Муж вышел, хлопнув дверью.

Наталья разрыдалась, Сергей пытался её успокоить, но потом сходил в ресторан, принес шампанское, фрукты, шоколад. Наташа сидела, повернувшись к окну. Сергей встал перед ней на колено и театрально произнёс: «Наташа, это, наверное, сама судьба решила всё за нас, наступил конец неопределенности. Я делаю тебе официальное предложение руки и сердца, стань моей женой! Пусть наша прежняя жизнь останется где-то далеко. Сегодня мы начинаем новую, интересную, я обещаю тебе, именно интересную жизнь. Клянусь любить тебя все годы так же крепко, как и сегодня! У нас с тобой будет много детей, а они порадуют нас внуками. Наш род будет крепнуть из поколения в поколение. Ты согласна?»

Наталья уже поняла, что другого пути у неё нет. Надо выходить замуж за этого необыкновенного человека. Ей уже было не жаль мужа. Она, как и Сергей, стояла на пороге новой жизни, уверенная, что всё изменится к лучшему. Противиться судьбе не имело смысла, и она тихо сказала: «Да, я согласна стать твоей женой».

Сергей налил в фужеры шампанское. Они выпили. Он произносил тосты. Наташа слушала молча, боясь, что всё это может как-то неожиданно закончиться.

Развод оформил муж. Наталья сразу же переехала жить к Сергею. Теперь они жили все вместе в двухкомнатной квартире в доме на набережной. Молодым освободили комнату поменьше, а женщины переехали в гостиную.

Их отношение к Наташе было разным и неоднозначным. Наталья Дмитриевна приняла её сразу и безоговорочно. Она считала, что Сергей нашёл для себя прекрасную жену, и лучше трудно было бы что-то отыскать. Ольга, с одной стороны, была рада, что сын счастлив, наконец-то устроил свою семейную жизнь, но, с другой стороны, ей не нравилось, что их отношения начинаются с развода, ведь Наталья была несвободна, и теперь несчастлив и страдает её муж, а ей и самой было знакомо это чувство. Ольга в мечтах видела свою невестку тихой и скромной девушкой, какой сама была когда-то в юности. Но выбор был сделан, и ей оставалось только приспосабливаться к новой роли свекрови.

Татьяна же сразу невзлюбила свою новую родственницу. Она знала Наталью лучше остальных. Видела её вздорный характер, понимала, что та просто играет с Сергеем, а тот влюблен всерьёз и надолго. Татьяна трепетно относилась к вопросам семьи и брака. Она видела, как живут многие из коллег-актрис, и вовсе не хотела, чтобы брат связал свою судьбу с одной из них. Она знала, что частые гастроли, которые разделяют семью на несколько месяцев, совсем не служат укреплению брачных уз. Видела, как много соблазнов подстерегает молоденьких хорошеньких актрис со стороны богатых поклонников, как трудно бывает удержаться от того, чтобы не потерять голову от хвалебных речей или банкетов по поводу удачного спектакля.

Ей казалось, что брату нужна другая женщина – серьёзная, любящая, которая бы ухаживала за ним, была ему и другом, и женой. Наталья не подходила для этой роли, она сама постоянно требовала внимания, заботы, часто капризничала или замыкалась в себе и переставала разговаривать со всеми, обидевшись по какому-то пустяку.

Сергей любил её преданно и нежно, со всей страстью первой пылкой любви. Казалось, что ему всего пятнадцать лет и это его первая юношеская любовь. Ему нравилось исполнять все её капризы. Он относился к жене как к маленькой избалованной девочке и любил нежной, бескорыстной любовью. Он видел, как относятся к Наталье и мать, и сестра, понимая, что всем вместе им будет очень трудно ужиться, поэтому через короткое время снял небольшую квартирку рядом с их домом, и они с Натальей переехали туда.

Наталья Дмитриевна почти каждый день приходила к ним, помогала убирать, готовить. Наталье было трудно справиться одной с хозяйскими проблемами. Сергей же много времени проводил на работе, поэтому помощь Натальи Дмитриевны была как нельзя кстати. Наташа вся была поглощена работой.

Каждый день репетиции, почти через день спектакли. К счастью, после развода с мужем её жизнь в театре практически не изменилась.

Муж не устраивал скандалов, не пытался вернуть её, о нём не было ничего слышно, будто он перестал существовать вовсе. Наталье казалось, что и не было никогда их брака, всегда рядом с ней был только один человек – Сергей. Она тоже по-своему любила его. Но в браке всегда один любит, а другой позволяет себя любить, так вот она позволяла и делала это с видимым удовольствием. Ей нравилось, что Сергей так внимателен к ней. Он каждый день приходил домой с каким-нибудь маленьким подарком. Пусть это был цветок или несколько конфет, но каждый раз он торжественно вручал этот скромный сувенир, и оба радовались, как дети.

Возлюбленный приглашал её в ресторан, когда ей этого очень хотелось, покупал наряды, если она об этом просила. Она никогда не спрашивала, сколько всё это стоит, раз он мог купить, значит, цена была приемлемой. Её не волновало, хватит ли денег до конца месяца, об этом должен был заботиться Сергей. Ей никогда не приходило в голову, что сбережения можно откладывать на «чёрный день». Она жила одним днем, одним моментом. Ей было хорошо, и это главное, а что будет завтра, да и будет ли оно вообще, это должно интересовать других, но не её.

Сергей много работал. Их семейные расходы увеличивались с каждым днём, потому что Наталье постоянно хотелось одного, другого, третьего, и всё это было совершенно необходимым для жизни. Сергею приходилось теперь ещё и подрабатывать, он в совершенстве владел иностранными языками и брал на дом переводы.

Его колоссальная работоспособность помогала ему и в профессиональном росте. В наркомате его ценили не только как специалиста-международника, но и как отличного дипломата. Он, как никто другой, мог удачно провести важные переговоры, уговорить сотрудничать, что было важно для развивающейся страны. А любовь только помогала ему. Сергею казалось, что у него выросли крылья, что он может горы свернуть, что все его успехи так или иначе связаны с Натальей. Она принесла ему счастье и удачу в этой жизни.

Единственное, что огорчало Сергея и его домочадцев, это то, что у Натальи не было детей. Ольга мечтала о внуках. Наталье Дмитриевне хотелось дожить до правнуков. Татьяне же хотелось, чтобы были продолжатели их рода. Только Наталья сохраняла полное равнодушие, её вполне устраивало такое положение вещей. Дети, как она считала, будут только помехой и в работе, и в семейном счастье с Серёжей. Сам Сергей не любил разговоров на эту тему и всегда старался уйти от этих женских, как он считал, проблем.

Наталья обращала на себя внимание на всех банкетах, встречах, приёмах, куда её охотно приглашали. Ей нравилось внимание мужчин, смотревших на неё с немым восторгом. Она преображалась в эти минуты, кокетничала, бросала многообещающие взгляды или вдруг становилась холодна и неприступна. Она будто оттачивала свое женское мастерство и кокетство. Сергей часто бывал в отъезде, её приглашали одну, и множество поклонников буквально осаждали своим вниманием и желанием заполучить в качестве любовницы или содержанки. Но она всякий раз умела найти выход из самой щекотливой ситуации и сохранить за собой имидж недотроги и загадочной женщины.

Мужчинам нравилось охотиться за ней, как за добычей, но это была очень хитрая и осторожная добыча. Будто любовь Сергея опутала её невидимой пеленой. Мужчин это интриговало и удерживало подле неё, а ей только этого и было надо. Если она выезжала куда-нибудь, то вокруг всегда были друзья и подруги, и пробиться сквозь эту стену, чтобы остаться с ней наедине, было просто невозможно. Поэтому у Сергея, никогда не было повода обвинить жену в неверности. Да ему это никогда и не приходило в голову. Он сам был бесконечно верен Наталье и был убеждён, что она тоже верна ему.

Наталью пригласили сниматься в кино. Это так увлекло, что она с головой ушла в новые заботы и проблемы, связанные со съёмками. Теперь и её подолгу не было дома. Она не оставляла театр, приходилось совмещать спектакли и съемки. Они виделись с мужем нечасто, но каждый раз эти встречи были столь восторженны и волнующи, будто они встретились впервые. Сергей не обманул – его любовь крепла и росла, как полноводная река, вплетая в свое русло множество мелких ручейков и притоков.

Когда в свободное время они собирали друзей, их маленькая квартирка вмещала несчетное количество людей. Всем было интересно и тепло в этом доме. Ольга тоже любила бывать у них. Атмосфера их гостеприимного дома напоминала ей былые годы в родном городе. Только время и люди были другие. Сергей очень любил, когда в доме были визитеры. Он отдыхал в атмосфере праздника и каждый раз восхищался собственной женой, не переставая ухаживать за ней. Когда они танцевали, казалось, что вокруг никого и ничего не существует. А окружающим думалось, что эти двое только вчера встретились. Казалось, что их счастью не будет конца.

Жизнь всей семьи как-то устоялась за последние годы. Сергей был счастлив с молодой женой. Ольга уже примирилась со своим одиночеством, жила работой, втайне надеясь, что дети подарят ей внуков, и тогда её любовь сосредоточится на них. Наталья Дмитриевна сдала за последние годы, часто болела. Ольга трогательно ухаживала за ней, лечила. Но Наталья Дмитриевна становилась всё слабее, у неё уже не было сил выходить из дома. Она догорала, будто свечка. Ольга каждый день уговаривала лечь в больницу. Там обследуют, возьмут анализы, но Наталья Дмитриевна упорно отказывалась и говорила: «Олюшка, я уже стара для больницы, а умереть я хочу дома, в своей постели, среди близких мне людей».

Так оно и случилось. В одну их тёмных ноябрьских ночей она заснула и больше не проснулась. Ольга утром зашла в комнату разбудить её. Она лежала на кровати, глаза были закрыты, в комнате не было слышно ни единого звука. Ольга испугалась, принялась тормошить свекровь, думая, что та просто крепко заснула. Но она не подавала никаких признаков жизни.

Похоронили Наталью Дмитриевну на тихом московском кладбище. Ольга не смогла сообщить Борису о смерти матери. Переписка была невозможна, а посылать весточку с оказией было уже поздно. Да и вряд ли он смог бы приехать.

Со смертью Натальи Дмитриевны жизнь Ольги стала совсем одинокой. Будто кто-то лишил семью важного элемента механизма. Всем не хватало этого любящего, внимательного и всепрощающего человека. Она любила всех искренне и бескорыстно, понимая слабости и недостатки каждого из членов семьи, и прощала их. Умела тихо и ненавязчиво помочь, сделать «нудные» домашние дела, не ссорилась и старалась как можно меньше привлекать внимания к себе, считая, что у всех и так множество своих проблем.

Наталья Дмитриевна для Ольги была той нитью, которая связывала с прошлым, казавшимся ей сегодня нереальным, сказочным сном. Таня и Сергей тоже тяжело переживали смерть бабушки. Она столько лет была тайной поверенной во всех их делах. Ей можно было поведать и о сердечных тайнах, и о трудностях на работе. Она умела выслушать, успокоить и дать дельный совет. Так Ольга с Татьяной остались одни в своей квартире.

Ольгу очень беспокоило, что дочь не может и не хочет устроить свою личную жизнь. Ей было уже за тридцать, все подруги были давно замужем и воспитывали детей. А она, красивая, умная, талантливая, оставалась одна. Ольга часто говорила с дочерью о замужестве, уговаривала, что не надо ждать «принца», а надо просто оглядеться вокруг, ведь так много красивых и умных мужчин рядом с ней. Вон сколько поклонников увивается, и какие среди них блестящие партии.

Но Танюша и слышать не хотела об этом. Только бабушка знала её тайну, да и она теперь унесла с собой в могилу. Только ей как-то раз в порыве отчаяния она рассказала, что давно и преданно любит одного человека – давнишнего Серёжиного друга. Но он женат, у него двое детей, а главное, он даже не подозревает о её чувстве. Они всегда были только хорошими друзьями.

Андрей учился вместе с Сергеем, они долгое время работали вместе. Татьяна прекрасно знала его жену, они все праздники отмечали вместе. Скольких же сил ей стоило скрывать ото всех, а главное, от Андрея то, что она любит его. Любит так сильно, что никто другой даже в сравнение не идет с её любимым, но любовь обречена, и она умрёт вместе с нею.

Наталья Дмитриевна ругала Танюшу, говорила, что нет смысла вот так мучиться, надо найти другого человека, разрубить этот узел. Она уже не девочка, сколько можно страдать. Но Татьяна, несмотря на внешнюю хрупкость, обладала таким же сильным характером, как и Ольга. Она была бескомпромиссна в решениях.

Всю свою нерастраченную женскую ласку, силу чувств она вкладывала в актёрское мастерство. Её талант рос с каждым годом. Режиссёры и критики отмечали её игру. Но актерские рамки стали слишком тесны, и Татьяна всё чаще пробовала себя в режиссуре. Сначала она была помощником режиссёра на одном из спектаклей. Потом ей разрешили самой поставить пьесу. Эта работа так увлекла, что не оставалось ни времени, ни сил на поиски любимого.

У Ольги тоже не складывалась личная жизнь. Ей казалось, что все те чувства, что ей были отпущены свыше, она уже испытала, истратила на Бориса и теперь оставалось только доживать свой бабий век. Хотя возраст и приближался к пятидесяти годам, но внешне она выглядела на тридцать пять. Стройная, миниатюрная женщина, она была похожа на фарфоровую статуэтку. Рядом с дочерью и сыном она выглядела скорее как старшая сестра, и тем, кто не знал их семью, в голову не могло прийти, что она мать. Так они и жили. Мать и дочь в ожидании счастья и сын, наполненный этим счастьем за всех остальных.

Прошло пять лет. В жизни семьи не произошло каких-то резких перемен. Все они преуспели в делах. Татьяна стала успешным режиссёром. Работала в небольшом театре, ставила спектакли. Зал был всегда полон. Они часто выезжали на гастроли и везде имели шумный успех. Она так и не вышла замуж, но зато теперь у неё был близкий друг, который не отпускал от себя ни на шаг, всегда был рядом, трогательно заботился о ней. Володя, так звали друга, взял на себя и все домашние проблемы. Его финансовые возможности позволили пригласить домработницу, которая готовила, убирала, стирала, ходила по магазинам. Нюра была простая деревенская женщина, она жила у них в квартире и, к радости хозяев, добросовестно ухаживала за хозяйством.

Ольга получила должность заведующей отделением в больнице. Она дни и ночи проводила на работе. Татьяна пропадала или в театре, или на гастролях. Сергея тоже повысили по службе. Наташа кроме игры на сцене теперь ещё и снималась в кино. Все жили своей жизнью и будто не видели или не хотели видеть того, что происходит вокруг.

Лишь Сергей понимал и реально видел все проблемы, зреющие в стране. Он знал, что забирали многих из его товарищей, с кем вместе они начинали ещё в семнадцатом году. Он очень переживал в последнее время, плохо спал, постоянно был в страхе за мать, сестру, жену. Это ожидание чего-то непоправимого стало невыносимым.

Ему не раз намекали и на его дворянское прошлое. Он видел, как у них в наркомате незаметно исчезали сотрудники. И никто не спрашивал, где они и что с ними стало. Усилилась всеобщая слежка, надо было подробно докладывать, с кем и о чем ты говорил. Все боялись сказать лишнее слово, чтобы кто-нибудь не расценил это превратно. Нюра, уже освоившаяся в доме и знавшая всех жильцов, по вечерам шёпотом рассказывала Ольге, что вчера приезжали в чёрной машине люди в кожаных пальто и забрали хозяина из двадцатой квартиры, на следующий день был кто-то другой.

Всё происходило тихо – ни криков, ни стрельбы. Люди будто ждали, что за ними придут, их увезут, и знали, что за этим последует. У каждого уже был заготовлен чемоданчик со сменой белья, будто они ехали в командировку. С членами их семей через короткое время происходило то же самое. Никого это не удивляло, никто не пытался противиться такому положению дел.

В начале января Сергей должен был уехать в очередную загранкомандировку. Он всегда уезжал из дому без особой радости. Но в этот раз необыкновенная тоска давила душу. Хотелось прижаться к матери и чтобы она, как в детстве, гладила его по голове и говорила: «Всё будет хорошо, Сережа, всё будет хорошо».

Прощаясь с Натальей, у него даже слезы выступили на глазах, почему-то возникло чувство, что они больше никогда не увидятся. Сергей ехал в Париж, предстояла встреча с отцом, и только грядущая радость общения с ним настраивала его на спокойный лад.

Дни бежали в своем привычном ритме. На рассвете одного из январских дней раздался неожиданный звонок в дверь. Нюра, набросив шубейку, пошла открывать. В прихожую, резко отстранив её, вошли два человека в кожаных пальто. Один из них закрыл Нюре рот, другой прошёл в комнату и велел всем быстро одеваться. Никто не проронил ни слова. В квартире произвели обыск. Все вещи вытащили из шкафов, книги разбросали по полу. Женщины сидели на стульях в пальто, как на вокзале, смотрели на всё это и молчали. Только Нюра тихо всхлипывала. Закончив обыск, сотрудники велели Нюре оставаться в квартире, а Ольгу с Татьяной повели к машине.

За окнами начинался новый день. На календаре было 25 января 1937 года. Это был день всех студентов – Татьянин день.

Глава VIII

Ссылка

У Ольги мучительно болела голова. Она болела уже целую неделю, не переставая ни на минуту, ни днем, ни ночью. Она уже не знала, когда была ночь и когда начинался день. В камере было холодно и сыро. От влажных стен веяло могилой. Иногда казалось, что её уже похоронили и никто не догадывается, что она ещё жива.

Сначала она пыталась считать, читать про себя стихи, вспоминать прежнюю жизнь, но потом уставала, забывала начало, мысли путались, и она всё больше ощущала, как разум покидает её. О том, что она в тюрьме уже неделю, она знала по количеству вызовов к следователю. Каждый день, примерно в одно время – точного часа она не знала, – дверь камеры шумно открывалась, и её грубо выталкивали в коридор и вели под конвоем в кабинет следователя.

Тот был одет в серый костюм, несвежую белую рубашку, узел галстука был ослаблен. Он смотрел красными от усталости глазами поверх очков, и в этом взгляде читалось явное превосходство над ней. И только в глубине этих глаз она видела искорки затаённого глухого животного страха. Следователю надо было допрашивать Ольгу, это называлось снимать показания. Ему было страшно от того, что если вдруг он ошибётся или проявит хоть малейшую слабость к этой женщине, то его тоже будут допрашивать, а может быть, и пытать.

Он работал в НКВД всего лишь первый год и ещё не успел привыкнуть ко всем тем ужасам, с которыми ему пришлось здесь столкнуться. Что-то человеческое, живое ещё оставалось в его душе. Иногда ему хотелось убежать, спрятаться, не видеть этих кошмаров. Первое время они снились ему каждую ночь, но потом жена стала давать ему успокоительные таблетки, и, когда его охватывал страх, он уже не переживал его так сильно.

Каждый день он уговаривал себя, что перед ним враги народа, что хорошие, честные люди сюда не попадают. Весь народ строит светлое будущее, а некоторые отступники не хотят строить со всеми и пытаются внести сумятицу, разброд в чёткие ряды, и таких людей надо вырывать, как сорную траву. Он смотрел на Ольгу и пытался себе представить её жизнь.

Сам следователь был из простой рабочей семьи, учился на рабфаке, работал на заводе. Год назад на завод пришла разнарядка в НКВД. Его пригласили в партком, сказали, что доверяют очень важное дело, и он должен оправдать доверие партии. Выбора не было, никто не спрашивал, согласен он или нет. Его поставили перед фактом, и теперь надо было соответствовать.

Ольга невидящим взглядом уставилась в угол. Сначала она ещё пыталась объяснить, что всё происходящее было ошибкой, что её сын Сергей не враг народа и не иностранный шпион, что он честный, добрый, уважаемый человек. Но никто не слушал. Она – мать, значит, заинтересована в том, чтобы скрывать от правосудия ошибки своего сына. Да и как в дворянской среде мог вырасти честный работник, если она сама владела фабрикой и на глазах сына эксплуатировала трудящихся?

Потом Ольга уже перестала что-то объяснять. Она молчала. Следователь начинал кричать, требуя подписать бумаги. Она не подписывала, тогда её били, но физическая боль не заглушала душевную. Били по лицу, по животу, по спине. Она падала на пол, и последнее, что откладывалось в памяти, это жесткий каблук кованого сапога конвойного солдата. Её грубо выталкивали в соседнее помещение, обливали водой, чтобы она пришла в себя, и отводили в камеру до следующего допроса.

Ольга ничего не знала о судьбе детей и Натальи. Она молила бога, чтобы он вразумил Сережу остаться в Париже и не возвращаться в Россию. Её пугала судьба дочери и Натальи. Это были молодые и красивые женщины, и с ними могли сотворить всё что угодно. Радовало лишь то, что Наталья Дмитриевна не дожила до этих дней.

В камере Ольга немного приходила в себя. Есть она не могла, да и ту похлёбку, что приносили, трудно было назвать едой. Она только жадно пила воду, как будто с каждым глотком пыталась вернуться к жизни. Её всё чаще посещали мысли о самоубийстве, но она не знала, как это сделать здесь, в камере, где в глазок за ней постоянно присматривал надзиратель и где был только тощий матрац, брошенный на пол, деревянный стол, прибитый к стене, да ещё параша, которую не выливали ни разу за то время, что она находилась в тюрьме.

Чтобы не сойти с ума, Ольга вспоминала в подробностях все дни своей жизни. Она думала о них в разной последовательности. Иногда начиная с рождения и до сегодняшнего дня, иногда наоборот. Она пыталась вспомнить даты, подробности всех событий. Это отвлекало, позволяло немного забыться. Одиночество было самым страшным испытанием. Она разговаривала с кусочком неба, которое было видно в тюремное окошко. Иногда луч солнца скользил по камере. Она устало поднимала голову, здороваясь с ним.

Звуки в камере были глухие. Слышен был только шум голосов, но разобрать слова было невозможно, да ещё доносились шаги конвоя по коридору. Иногда звучала громкая матерная брань. Ольга радовалась любым звукам, это напоминало, что она ещё жива. Глаза плохо видели. Они распухли от слез, потом от синяков и шишек, которые оставались после каждого допроса. Ей не хотелось открывать глаза. Она сидела, пытаясь погрузиться в свой привычный мир.

На восьмой день в комнате следователя за столом кроме него сидели ещё два человека, старше по возрасту и, видимо, по званию. Все были в штатском. Ольгу поставили перед ними. Она на секунду представила себе, как она выглядит в рваном, грязном платье, с непричёсанными волосами, разбитым лицом. Ей были глубоко неприятны эти люди. Не хотелось ни их жалости, ни участия. Хотелось только, чтобы поскорее всё закончилось и наступил какой-то конец, пусть самый страшный. Она уже не боялась смерти. Даже если расстреляют, это будет облегчение, наступит конец всем мытарствам.

Следователь зачитал приговор. Она услышала только последнюю фразу, что её приговорили к двадцати пяти годам лишения свободы по статье пятьдесят восьмой, как врага народа, без права переписки. И она будет переведена из тюрьмы в лагерь.

Ольга только спросила, может ли она узнать о судьбе близких. Ей ответили резким отказом.

После зачтения приговора Ольгу отвели уже в другую часть тюремного здания. Когда конвойный открыл перед ней дверь новой камеры, Ольга увидела огромное помещение, похожее на казарму. В два ряда стояли нары, в конце комнаты было большое зарешёченное окно. У двери стояла параша. Все нары были застелены одинаковыми синими одеялами, подушки были без наволочек. В камере была только одна женщина в сером платье, с косынкой на голове. Она сидела за столом и что-то писала. Ольга обрадовалась чистоте и хоть какому-то уюту, который был здесь.

Конвойный подвел Ольгу к нарам, стоящим у двери. Бросил ей одеяло и подушку и молча вышел. Ольга села на нары и тихо заплакала. Это были слезы радости. Она снова была среди людей. Осталась жива. Про то, что ей дали двадцать пять лет лагерей, она старалась не думать. Казалось, что это страшная ошибка и её должны исправить, что её оправдают, и они опять все будут вместе.

Женщина в сером платье подошла к Ольге, села рядом, не говоря ни слова. Ольга спросила, как её зовут, где все и что с ними будет дальше. Женщина смотрела куда-то вдаль, блаженная улыбка застыла на лице. Она не произнесла ни слова.

Ольга ещё раз громко спросила, как зовут, та опять ничего не ответила. Они сидели рядом, но Ольге казалось, что их разделяет огромное расстояние, и женщина в сером платье, будто пришелец с другой планеты, совершенно не понимает происходящего, а главное, и не собирается ничего понимать, а просто продолжает пребывать в какой-то своей прежней жизни и улыбаться только ей одной известным мыслям.

Вскоре в камеру вернулись с работы все обитательницы. Стало шумно от разных женских голосов. Они обсуждали сегодняшний день, о чём-то споря. Ольга забралась подальше на нары и сидела тихо, стараясь быть незаметной. Вдруг одна из женщин увидела её, подошла поближе. Встала напротив, уперев руки в широкие бока, и грубым голосом, сопровождая через слово свою речь отборным матом, спросила: «Ну что, новенькая, небось по 58-й статье, сразу видно, что тухлая интеллигентка».

Ольга вдруг вся ощетинилась. В глазах появилась та злость, которая копилась всё это время, а может быть, просто сработал инстинкт самосохранения. Ей показалось, что если она сейчас не даст достойный отпор этой наглой грубой бабе, то вся её последующая жизнь здесь превратится в сплошной кошмар. Пусть уж всё закончится сразу, и если ей суждено умереть, то пусть убьют здесь и сейчас. Ольга встала, сделала шаг вперёд, гордо подняла голову и, глядя прямо в глаза, твёрдым голосом сказала: «За что я здесь, знают только следователь и суд, который приговорил меня сегодня к двадцати пяти годам лишения свободы по 58-й статье. И если вы посмеете хоть пальцем меня тронуть, то вам придется очень худо».

Ольга проговорила эти слова и сама удивилась своей смелости, а главное, она не знала, что сказать дальше, если бы стали спрашивать, а чем же она может напугать эту наглую командиршу. Но что-то во взгляде и словах удивило и поразило нападавшую, и она отошла в сторону, потеряв всякий интерес к Ольге. Все в камере называли эту женщину «Мать». Она руководила всеми, все её боялись, и ответ Ольги удивил, а многих просто восхитил. Близкое окружение стало роптать, что это за нахалку привели к ним в камеру и почему она смеет так разговаривать. Но Мать лишь устало махнула на Ольгу рукой, сказав, что ещё будет время разобраться, что это за птица, и не таких обламывала тюрьма. Она шла в глубь камеры, на ходу со злостью раздавая затрещины всем, кто попадался под руку.

Наступила ночь. В камере было темно, лишь в самой глубине горела неяркая лампочка, освещая небольшое пространство. В самом освещённом месте на нарах сидела Мать и играла в карты ещё с тремя подругами. Остальные лежали на нарах, почти все спали, лишь некоторые о чём-то беседовали между собой. Ольга не могла заснуть. Рядом с ней оказалась та самая женщина в сером платье, которую она увидела первой в камере. Она задала ей несколько вопросов, но та опять молчала. Ольга решила, что женщина или глухонемая, или тронулась умом и ни с кем не хочет разговаривать.

В камере погасили свет. Сон всё не шел. Теперь среди множества людей она чувствовала себя ещё более одинокой. Так бывает в незнакомой компании, где все знают друг друга и весело обсуждают лишь им известные эпизоды, а ты сидишь, глупо улыбаясь и делая вид, что тебе это интересно. Как будто невидимая стена возникла вокруг неё. А может быть, её уже и не существует в реальном мире. Только кажется, что она живет, ходит, а на самом деле она просто невидимка, есть только душа, а тела нет. Ей стало ещё хуже, чем в одиночке. Она опять тихо заплакала, глотая слезы.

Вдруг чей-то шёпот вернул к жизни. С верхних нар на неё смотрела женщина и тихо спрашивала: «Как тебя зовут? Откуда ты?» Ольга так же шёпотом назвала себя. «А меня зовут Пелагея», – представилась женщина. Ольга так обрадовалась этому вниманию, что даже вскочила с кровати. «Тише, тише, – испуганно зашептала Пелагея. – Если мы сейчас кого-нибудь разбудим, нам несдобровать. Я сама здесь недавно и тоже не могла понять, почему нам не разрешают общаться друг с другом. Новеньких держат в полной изоляции несколько дней, чтобы они поняли своё место и стали просто пешками, бессловесными, как рабы». Есть здесь несколько человек, которые неусыпно следят за всеми и докладывают Матери и конвойным о том, что говорят и что делают заключённые. И ей тоже придется худо, если услышат, как она разговаривает с Ольгой. Эта изоляция будет продолжаться до тех пор, пока Мать не подойдет сама к ней и не начнет говорить, до этого момента ни одна женщина не должна с ней общаться.

Ольга лежала молча, стараясь не подвести свою новую приятельницу. Та быстро заснула. В камере было душно. Слышался надсадный кашель. Он начинался в разных концах камеры, и казалось, что кашляют все, как будто эпидемия охватила камеру. В помещении было накурено, курили почти все. Ольга профессионально определила, что это не просто бронхит, а скорее пневмония или туберкулез. Ей хотелось помочь им всем, объяснить, что нужно сделать, но никому не нужны были её врачебные советы.

На следующее утро всех выстроили в коридоре и повели под конвоем. Никто не знал, куда и зачем их ведут. Все шли молча, заложив руки за спину. Привели их в медицинский кабинет. Всех заставили раздеться догола. Врач, молодая женщина с каким-то звериным, нечеловеческим лицом, подходила к каждой по очереди, заглядывала в рот, смотрела глаза и приставляла трубку фонендоскопа то к груди, то к спине, требуя или глубоко дышать, или не дышать вообще. Все молча и послушно, как куклы, выполняли команды. Потом всех голыми привели в баню. Это было огромное помещение с душевыми установками, под каждой из них мылось по нескольку женщин. Ольга была счастлива от того, что она может наконец-то помыться. После стольких дней пребывания в грязи, духоте ей так хотелось смыть с себя все эти ужасы, будто вода уносила и все её проблемы. Тело дышало и заново рождались надежды, что всё в конце концов образуется и она проснётся от этого ужасного сна. Наступит опять прежняя беззаботная жизнь.

Она стояла под душем и смывала грязь прошедших дней. Будто она прожила целую жизнь в этой тюрьме. Немного успокаивало лишь то, что вокруг было множество таких же женщин, как и она. Значит, не только с ней произошла эта жуткая ошибка, она коснулась и других. Женщины были разного возраста, национальности и общественного положения. Рядом с отпетыми преступницами, совершившими не одно убийство, были юные и нежные существа, которых пригнали сюда невесть за что. Они не понимали того, что происходит и за какие грехи их так жестоко наказывают. Были и пожилые женщины, и совсем старухи.

Ольге всегда казалось, что перед болезнью и старостью все люди одинаковые. Оказалось, что они одинаковы и перед бедой. Общее несчастье сплачивало и одновременно разделяло их. Здесь, как и в той мирной жизни, была четкая иерархическая лестница, были подчиняющие и подчиняющиеся. Было заметно, что главенствовали самые наглые и отъявленные бандиты. Интеллигенция жалась в стороне, пытаясь спрятаться, раствориться, сделаться незаметной, будто её и нет вовсе. Тех, кто сидел по пятьдесят восьмой статье, называли политическими, тех, кто попал сюда за воровство, убийство и другие преступления, называли уголовниками. Они отличались друг от друга даже при беглом взгляде. Не надо объяснять, что им доставались лучшие места, лучшие пайки. Они могли горлом выдрать различные привилегии.

В раздевалке, где всем выдавали одинаковые арестантские одежды, висело зеркало. Ольга взглянула на себя и отпрянула, на неё смотрела старая, седая женщина, с провалившимися глазами, со следами кровоподтеков на лице, большая часть зубов была выбита. Она вдруг подумала: а сколько же ей лет? Казалось, что не пятьдесят семь, а сто семь. Она будто за эту неделю прожила сто жизней. Увидела столько горя, сколько не видела за всю свою прежнюю жизнь. Её старые проблемы показались ей просто смешными по сравнению с тем, что случилось с ней теперь.

Всех переодели, выдали телогрейки, сапоги, теплые косынки и вывели на улицу. За воротами тюрьмы их ждали грузовые крытые автомобили. Вызывали пофамильно, сажали в машину и, когда автомобиль заполнялся, вызывали следующих. На улице зимний день клонился к закату. Только над крышами домов светилась розовая полоска солнца. Снег искрился и розовел в его лучах. Ольга будто в последний раз видела и этот снег, и этот город. От белизны и красоты слезились глаза. Но она смотрела, смотрела сквозь слезы, будто стараясь на всю жизнь запомнить этот день. Она прощалась со своим прошлым, с близкими. Нестерпимая тоска сжала сердце, предчувствие чего-то страшного, непоправимого охватило её. Словно жизнь уже закончилась, душа покинула её, а тело везут неизвестно куда. Она, Ольга Воропаева, пятидесятисемилетняя женщина, врач по профессии, исчезла из этой жизни, её больше не существует, а теперь есть только политзаключенная под номером двадцать семь ноль восемьдесят три, которой суд присудил двадцать пять лет заключения в лагере строгого режима. Получилось она сможет выйти на свободу только в восемьдесят два года. Зачем тогда жить эти двадцать пять лет? Зачем ей нужна будет свобода, когда она станет старой и беспомощной?..

Машины вдруг разом остановились. Женщинам приказали выходить по одной. Ольга легко спрыгнула с машины и огляделась. Они стояли на перроне одного из московских вокзалов. Было уже темно. Всех опять пересчитали и быстро погрузили в товарные вагоны. Поезд тронулся, протяжно завыл гудок машиниста, извещая о начале пути.

В вагоне все сидели прямо на полу. Кое-где валялась солома, грязные лохмотья. В каждом вагоне ехали солдаты из охраны, которые, напившись водки, развязно предлагали самым юным и красивым из заключённых свою любовь. Потом они уже и не предлагали, а просто хватали свою жертву и тянули её в угол вагона, где, не стесняясь никого, делали своё дело, вставали, отряхивались и пили дальше. Никто не роптал и не сопротивлялся. Все происходило в полной тишине, слышны были только пьяные окрики солдат, если жертва делала что-то не то или не так.

Ольга сидела, закрыв глаза. Было холодно. От этого физического холода стыла и душа, и мысли, словно льдинки, бились в голове. Только бы не озвереть самой от всего, только бы сохранить хоть частицу человечности! Сейчас это волновало больше всего. Кормили один раз в день и очень скудно. Удивительно, но есть не хотелось. Не хотелось и говорить, и что-то делать, чему-то противиться.

Через несколько дней пути поезд остановился на маленькой, запорошенной снегом станции. Ольга даже не знала, где они находятся. Только по скудной растительности и необозримым просторам и по тому морозу, что встретил их, она поняла, что их привезли куда-то на север. Станция была без названия, да и станцией это назвать было трудно. Никакого станционного здания не было и в помине. Стояла просто будка путевого обходчика, да рядом с ней была проложена санная колея.

Всем приказали выходить из вагонов. Женщины с трудом спрыгивали на землю. Многие от слабости и болезней уже не могли стоять или ходить. Других выносили на носилках и складывали в стороне. Ольга поняла, что их уже не повезут никуда. Вагон с женщинами чередовался с мужским. Все испуганно озирались по сторонам, не понимали, куда и зачем их привезли. Рядом с вагонами стояли крытые грузовики. Всех опять построили перед вагонами и провели перекличку. Она посмотрела на рядом стоящую женщину, и ей показалось, что она раньше где-то её видела. Ольга тихо спросила, кто она и откуда. Та только улыбнулась ей какой-то неземной улыбкой, и лишь по этой улыбке Ольга вспомнила, что это та самая «женщина в сером», которую она увидела впервые, войдя в общую камеру.

Их вновь погрузили в машины и теперь уже долго везли по тряской заснеженной дороге. Машины шли с трудом, часто буксовали. Мужчины выходили, толкали грузовик сзади, и караван снова отправлялся в путь. Мороз был столь силен, а их одежда настолько призрачна, что Ольге, как и всем, хотелось только одного: поскорее добраться куда-нибудь в тепло. Она задремала, ей снился красивый сон, что она дома, греется возле печки. Ей радостно и спокойно. В камине потрескивают дрова, и льется тихая, печальная музыка. Это Танюша играет на пианино, а может быть, и не Танюша, а она совсем молоденькая играет с маменькой в четыре руки Шопена.

Машины вдруг разом остановились. Она проснулась от резкого толчка. Вставать не хотелось. Хотелось лишь вот так сидеть и видеть сладкие сны. Всех высадили и повели в длинный барак, рубленный из огромных круглых бревен. Вокруг был лес. Стояла первозданная тишина. Слышался лишь лай собак.

Конвойные опять провели перекличку, пересчитали заключенных и повели в барак. Там было тепло и сухо. Пахло свежесрубленными досками. В центре огромной длинной комнаты стояла печка, в ней потрескивали дрова, рядом стоял стол, на котором дымился самовар. Женщины, обгоняя друг друга, бросились к печке. Обняли её со всех сторон, стараясь хоть как-то согреться. Другие протягивали руки к горячему самовару. Ольга стояла в стороне, радуясь тому, что наконец закончился долгий путь и можно немного согреться и отдохнуть. В жизни появилась какая-то определённость.

Их привели в женский барак. Там также была огромная комната, посреди которой стояла печка и большой стол, по краям в два ряда были нары. В одном бараке с Ольгой опять оказалась «женщина в сером». Её соседство успокаивало, она была словно родная. Всем раздали одеяла и приказали ложиться спать. Через мгновение в комнате не было ни одного человека, кто бы ни спал.

Утром Ольга вышла на крыльцо. Солнце ещё не поднималось, но на горизонте была полоска яркого неба. Она поняла, что находится за Северным полярным кругом, а сейчас полярная ночь. Вокруг были необозримые просторы земли, ей казалось, что она где-то на самом её краю. С другой стороны прямо к избам подступал высокий еловый лес. Ольга пошла вперёд. Не было видно никаких ограждений. Да и кому придёт в голову, бежать из такой глуши. Да и куда было бежать… Ольге вдруг стало страшно. А вдруг здесь пройдет вся её жизнь, и она уже никогда не увидит ни родных, ни близких людей. Она шла вперёд, пока грубый мужской голос не окликнул её: «Куда идешь, стерва? А ну, давай назад к бараку». Ольга нехотя вернулась.

Всех собрали за столом и объявили, что здесь им предстоит прожить двадцать пять лет, это место их ссылки. Находятся они на берегу Белого моря. Будут жить в деревнях у местных жителей, а работать на лесоповале. Кормить их будут один раз в день, во время работы, и только тех, кто будет работать. Убежать отсюда невозможно. В лесу полно диких зверей. А реки и море судоходны лишь летом. Переписка с близкими запрещена. Раз в неделю им надо являться сюда в пересылочный пункт и отмечаться у участкового.

Ольга слушала и не понимала, что она успела сделать такого, что её сослали в эту глушь. В чем её вина? Почему она родилась для такой жизни? Почему ей выпало на долю столько страданий и несчастий? Но успокаивала лишь одна мысль – пусть она возьмет на себя страдания своих близких, а им пусть будет легче. И если в такой глуши живут люди, значит, и она сможет как-то приспособиться.

Днём её и ещё нескольких женщин привезли на отдалённый хутор, расселили в домах, объявили, где живёт их бригадир. Сказали, что ежедневно к восьми утра за ними будет приезжать машина и отвозить на работу, вечером привозить обратно. Остальное время в личном распоряжении. Завтра у них выходной. Ольгу поселили в старом деревянном одноэтажном доме. В нём жила старуха, которая почти не видела и плохо слышала. Звали её Ксения. Она не помнила, сколько ей лет. Судя по морщинистому лицу и сутулой фигуре, ей можно было дать и семьдесят, и восемьдесят, и все сто лет.

Она жила вдвоем с внучкой Верой. Девочке было четырнадцать лет. Родители погибли, она их почти не помнила. Лишь на стене висела фотография всей семьи десятилетней давности. Отец, Василий Иванович, настоящий рыбак с бородой, совсем ещё молодой, обнимал жену, Надежду Марковну, которая держала на руках маленькую Верочку. Фотографию сделал один из приезжавших сюда геологов, он квартировал в их доме.

Верочка была высокой, крепкой девочкой. Училась она в соседней деревне, там была восьмилетняя школа. Девочка была удивительно смышлёная, много читала. Она и физически была очень крепкой, могла легко сделать любую мужскую работу в доме. Больше всех на свете она любила бабушку, трогательно ухаживала за ней, мыла, кормила, стирала, готовила. Они не могли прожить друг без друга и часа. Верочка подробно рассказывала бабушке о том, где была, что видела, что случилось в соседней деревне.

Ольге отвели маленькую комнатку – «светелку», как называла её Верочка. В ней были узкая железная кровать, стол, два стула и этажерка с книгами. В небольшое окно были видны море и широкая полоса берега.

Ольга села на кровать. Силы оставили её. Хотелось только одного – расстаться с этой жизнью, уйти из неё любыми способами. Она в этом мире постоянно была чужой, никому не нужной. Будто неведомая сила пыталась постоянно вытолкнуть из этого водоворота жизни, лишить самых близких людей. Сначала умерли родители, потом ушёл муж, теперь Бог отнял у неё и дочь, и сына, и невестку. В этих горьких мыслях она и не заметила, как заснула.

Ольга проспала девятнадцать часов. Верочка не раз заходила в комнату, смотрела, жива ли их новая постоялица. Девочке было и страшно, и интересно. Ей объяснили, что Ольга Воропаева – враг народа и надо держаться от неё подальше и не слушать крамольных речей. Но девочке было непонятно, почему эта невысокая худенькая женщина с такими добрыми глазами была врагом и что же она такое сделала. Верочка сидела рядом, смотрела, как тихо всхлипывает во сне эта немолодая женщина, и хотелось прижаться к ней, уткнуться в колени, как когда-то в детстве к маме, и рассказать о своей судьбе.

…Прошло долгих четыре года. Жизнь постепенно налаживалась. Ольга привыкла к суровой прелести этих мест. Здесь жили удивительные люди: сильные духом, мужественные, крепкие, немногословные. Мужчины весной уходили на рыбачий промысел. Ольга не уставала любоваться их красотой и силой. Они могли сделать любую работу, касалось ли это рыболовства или работы на лесоповале. Могли сложить дом, смастерить мебель, так сварить уху, что ни один самый прекрасный повар не сравнился бы с ними.

Осенью Ольга с другими женщинами ходила на болото за ягодами или в лес за грибами. Их здесь было великое множество. Казалось, что вся земля усыпана плодами. Когда она уставала, то просто ложилась на землю и собирала их лёжа.

Сначала было странно, что в дни летнего солнцестояния солнце не заходит за горизонт. Оно освещало удивительные красоты этих нетронутых человеком мест. Вдоль морского берега стояли огромные валуны. Будто неведомые пришельцы разбросали их здесь с какой-то целью. Море не зря называлось Белым. Оно замерзало только километров на десять от берега, дальше вода стояла вперемешку со льдинами. Судоходство было невозможно, и деревенька была надолго оторвана от Большой Земли.

Лето было коротким. Множество комаров досаждало своими укусами. Самыми красивыми временами года здесь были осень и весна. Осенью надо было заготовить запасы на зиму. Удивительная красота этих мест завораживала. Деревья утопали в золоте. Рядом с огромными елями и соснами, что росли в лесу, были и причудливые карликовые березы, которые цеплялись своими корнями за мерзлую землю. Вокруг было множество озёр и рек. Огромные лесные пространства будто ограждали эти места от всего мира.

Весной бескрайняя морская гладь отражалась в небе. В лугах расцветали травы. Нехитрые лишайники и мхи расстилались по берегам. В глубине были луга, поросшие высокой и сочной травой, множество ягеля и толокнянки, целые поля лечебных трав. Ольга научилась собирать и лечить этими травами. За эти годы она и внешне стала похожа на жителей этих мест. Могла сделать любую деревенскую работу и работала на лесоповале не хуже мужчин. Все удивлялись, откуда в этой маленькой худенькой женщине столько жизненных сил! Ольга очень привязалась к Верочке, и та полюбила её как родную мать. Она учила Верочку всему, что знала сама. Ольге приходилось часто лечить больных. Её врачебный авторитет стал уже непререкаем в этом глухом краю. К ней ехали за помощью из самых отдаленных деревень. Ей пришлось открыть даже небольшую амбулаторию.

Верочка помогала во всем. Внимательно слушала и схватывала всё на лету. Ольге приходилось делать и небольшие операции, и самой принимать роды. Начальство само не раз пользовалось её помощью, и вскоре ей разрешили не ездить на лесоповал, а работать в маленькой больничке. Ей выделили старый дом, где она устроила небольшой стационар. Помогали старик фельдшер из местных жителей и акушерка из таких же, как Ольга, политзаключённых. Чистота и порядок в их маленькой «больничке» были образцовые.

Жизнь продолжалась. Люди знакомились, сходились, образовывались семейные пары, рождались дети. Официальных браков никто не заключал, ссыльным не разрешалось создавать семьи, но беда сплачивала людей сильнее, чем все юридические узы. У Ольги тоже была своя семья – Верочка, старуха Ксения и она.

Среди ссыльных было много интеллигентных людей – художников, литераторов, актёров, педагогов. Все они кроме работы на лесоповале ещё успевали заниматься и творчеством. В их маленьком деревенском клубе звучала и музыка, и стихи, ставились даже небольшие пьесы. Верочке очень хотелось стать знаменитой… Она мечтала о славе. О том, как она станет известной художницей или актрисой или просто передовиком производства, но обязательно знаменитой, и её фотографию напечатают в газетах, и Ольга и бабушка будут ею гордиться! Но как было выбраться из этой глуши? Она понимала, что надо учиться.

Верочка окончила школу и поступила в техникум лесного хозяйства в районном центре. Она теперь жила в общежитии и скучала по родному дому. Ей было тесно и душно в городе без дорогих сердцу просторов. Ольге уже разрешили выезжать в райцентр, и она при каждом удобном случае навещала Верочку. Верочка занималась в самодеятельном хоре, они ездили по деревням с концертами. Везде их тепло принимали, и Верочке казалось, что вот они – слава и успех нашли её.

В июне сорок первого года были выпускные экзамены. Верочку оставили работать в леспромхозе их городка. Ольга радовалась, что они будут рядом, и Верочка сможет навещать их. К двадцать первому июня Верочке сшили красивое светлое платье на выпускной бал. Высокая, стройная, темноволосая, в новом платье и туфельках на небольшом каблучке, она была самой красивой выпускницей. Ольга сидела в зале, когда всем вручали дипломы. Она заплакала от умиления, когда Верочка вышла на сцену и кроме диплома ей вручили ещё и почетную грамоту за участие в самодеятельности.

Потом был концерт и танцы. Когда Верочка, кружась в вальсе, проносилась мимо Ольги, ей казалось, что это она, семнадцатилетняя барышня, танцует на своем первом балу в Дворянском собрании. Молодые люди наперебой приглашали Верочку. Успех кружил голову, вот оно начало новой и такой счастливой жизни! Она так часто видела себя в мечтах вот такой красивой, вальсирующей обольстительницей. Все молодые люди от неё без ума, но она любит лишь одного – самого достойного! Всё впереди! Жизнь безгранична! Её ждет любимая работа и много, много счастья!

Разошлись лишь на рассвете. Счастливые, улеглись спать. Разбудил всех громкий крик в коридоре: «Война, война! Вставайте скорее! Немцы напали на нашу землю!» Ольга испуганно вскочила. Она ничего не понимала. Какая война? Почему с немцами? Ведь они недавно подписали мирный договор с Германией. Все в напряжении слушали сообщение по радио.

Ольге вдруг стало нестерпимо страшно. Жуткий холод леденил душу. Она, потерявшая всю семью и привязавшаяся к чужой девочке, как к своей дочери, теперь больше всего боялась потерять и её.

Потекли рабочие будни. Мужчин забирали на фронт. Охрана заметно убавилась. Ольга несколько раз писала заявление районному начальству с просьбой отпустить её на фронт. Писала, что она – врач, её опыт и знания могут пригодиться стране. Ей нечего терять, и в шестьдесят один год она вполне может лечить и выхаживать раненых. Вдруг она на фронте встретит своих детей или узнает что-нибудь о них? Да и как можно было отсиживаться здесь, в глуши, когда Отечество в опасности? Она внимательно слушала вести с фронтов. Когда немцы подходили к Москве, очень переживала: а вдруг дети сейчас там и им угрожает реальная опасность?

В этой глуши ей трудно было представить себе тот масштаб событий, который происходил в стране. Работы становилось всё больше, с уходом мужчин на фронт всё легло на хрупкие женские плечи. В начале тысяча девятьсот сорок второго года Верочка приехала в деревню неожиданно среди дня, чем очень напугала Ольгу. У неё тревожно забилось сердце от предчувствия чего-то страшного. Верочка села рядом с Ольгой, обняла за плечи и сказала спокойным голосом: «Я ухожу на фронт, не могу оставаться здесь, в тылу, когда там идут такие тяжёлые бои. Ты только не плачь! Береги бабушку. Я буду часто писать». Ольга заплакала, прижалась к Верочке, будто не Верочка её приемная дочь, а она, Ольга, маленькая девочка, которую надо успокаивать.

У Верочки была повестка, на следующий день её должны были уже отправить на курсы медсестёр и потом сразу на фронт. Они проговорили до утра. Спать не хотелось. Ольга просила Верочку, если вдруг она попадет в Москву, узнать что-нибудь о её близких. Она написала адреса всех знакомых. Уговаривала беречь себя, зря не геройствовать, ведь Верочка – это последнее, что у неё осталось в этой жизни. Да и как она могла уберечь, спасти её в этой страшной войне… Ольга уже не плакала, она только смотрела на Верочку, будто стараясь запомнить лицо, голос, манеры.

Утром они простились, не зная, увидятся ли ещё когда-нибудь. Верочка обняла бабушку, та тихо плакала, понимая, что вряд ли они встретятся. Ксения уже не вставала, и только забота и уход Ольги поддерживали в ней тлеющую жизнь.

После отъезда Верочки Ольга жила только ожиданием писем от неё. Казалось, что даже память о собственных детях как-то отдалилась. Они часто вспоминали и во всех подробностях обсуждали с Ксенией, какая замечательная у них Верочка и как хорошо им было всем вместе.

Шли дни, они складывались в месяцы. Письма с фронта приходили редко. Верочка в них подробно описывала свою жизнь. В одном из писем призналась Ольге, что нашла на фронте свою любовь. Писала, что он – врач-хирург и они в одном медсанбате уже целый год. Она теперь опытная операционная сестра, а он – великолепный хирург. Они очень любят друг друга, но не расписаны, потому что нет у них сейчас такой возможности. Он очень красивый и старше её. Из простой семьи. Любит, заботится, как может. Вот бывает и так – кругом страшная война, а она счастлива со своим Андреем, только очень боится потерять его. Иногда бывает такая бомбёжка, что и медсанбату тоже достается. Но она верит, что война скоро кончится, они приедут домой и будут жить все вместе, а Ольга – нянчить внуков.

Ольга прочитала письмо и заплакала. Как жаль, что она не может увидеться с Верочкой, познакомиться с Андреем. Пугало и то, что Верочка так близко к передовой, а пули не разбираются, куда лететь. Ольга продолжала писать письма с просьбой отправить на фронт, но ей отказывали, теперь она писала ещё на московский адрес детям, потому что ей наконец разрешили вести переписку, но все письма были безответными.

Из деревни забрали на фронт всех мужчин, приходили уже и первые похоронки. На лесоповале работали теперь лишь женщины да немногие из заключённых-мужчин, которые тоже всеми силами рвались на фронт. Многие из заключённых умерли, не выдержав испытаний и болезней. Ольга теперь тоже работала и на лесоповале, и в своей маленькой больничке. Её часто вызывали и ночью. Иногда приезжало за ней начальство из райцентра и везло куда-нибудь на отдаленные острова, где в строгой изоляции содержались заключенные. Она лечила их, старалась подбодрить каждого, как могла, помогала им, привозила лекарства, газеты, нехитрые гостинцы, а главное, свою доброту и внимание.

Однажды Ольгу привезли к тяжелобольному заключённому. Это был мужчина лет сорока, хотя по виду ему можно было дать и все восемьдесят. Седая щетина на лице, ввалившиеся безжизненные глаза. Ольга его выслушала, посмотрела горло, померила температуру. Она уже спокойно могла ставить диагноз и без рентгена, и без анализов. Это был случай тяжелой пневмонии. Ольга попросила охрану разрешить ей самой ухаживать за этим человеком. Видно было, что, если его до сих пор не расстреляли и не оставили умирать в камере, значит, это не простой заключённый.

Ольге разрешили остаться в лазарете. Она ухаживала за всеми больными, но Вадим, так звали мужчину, был почему-то дороже всех. То ли уход, то ли лекарства помогли, но Вадим пришёл в себя, лихорадка спала, и он теперь уже мог сидеть в кровати и разговаривать. Они беседовали при каждой возможности, будто жизнь возвращалась к Вадиму с этими рассказами. Он безоговорочно доверял Ольге. Давно забытое материнское тепло исходило от неё.

Вадим рассказал, что долгое время работал в наркомате, занимал там довольно высокий пост, но кто-то написал на него донос, и его забрали. Долго держали в московской тюрьме, били, допрашивали, а потом привезли сюда. Ольга очень хотела спросить про Сергея, но боялась – вдруг он не знаком с ним или не может говорить о своих товарищах? Однажды Вадим обмолвился, что был долгое время дружен с Сергеем Покровским. Ольга чуть не потеряла сознание, услышав родное имя.

Вадим и Сергей были знакомы ещё со студенческой скамьи, они вместе учились, и Сергей втянул Вадима в революционную борьбу. Потом они вместе работали. Когда Ольга сказала, что она – мать Сергея, мужчина обнял её и как-то по-детски заплакал. Было удивительно, что такой взрослый человек рыдает, как маленький мальчик.

Они сидели, обнявшись, и долго плакали. Наконец-то через столько лет судьба свела её с человеком, близко знавшим Сергея. Ольга уже не могла остановиться от расспросов. Что он знает о судьбе Сергея, о Танюше? Но, к сожалению, Вадим знал лишь немного. Он знал, что Сергей уехал в Париж, знал, что арестовали Ольгу и Татьяну и что в тот же день взяли и Наталью у неё на квартире. Он позвонил другу в Париж по дипломатическим каналам и просил его оставаться там, потому что здесь, в России, ему грозила смертельная опасность. Сергей был очень взволнован, хотел немедленно приехать, чтобы помочь спасти всех. Вадим пытался убедить его не делать этого, объяснял, что Сергей может только всё испортить, погубить всех и погибнуть сам. Вадим очень надеялся, что друг послушал его.

Вадима взяли через два дня после их разговора с Сергеем, поэтому он ничего не знал о его судьбе. Теперь Ольге оставалось только надеяться на то, что Сергей остался с отцом в Париже. Всё-таки Борис уже давно жил там и смог бы помочь сыну устроиться. Но в то же время, зная характер сына, она слабо верила, что он не вернется в Россию, чтобы попробовать спасти близких. И снова оборвалась тоненькая ниточка надежды. Она расспрашивала Вадима, не слышал ли он что-нибудь о Танюше и Наталье. Вадим был знаком с ними, но ничего не знал, их пути нигде не пересекались.

Ольга часто обсуждала с Вадимом, почему же случилось так, что все они были столь близоруки. Знали, что идут аресты. Почему же никто этому не противился? Люди спокойно одевались и шли, как животные на живодёрню. Только животные не знали, куда их ведут, а люди прекрасно знали, а те, кто оставался, тупо радовались, что это ещё не их черед. Вадим, как и Ольга, не мог понять, кому и зачем это было надо. Все они работали честно и добросовестно. Пришли в революцию с самых первых дней, терпели лишения, рвались к победе. И чем они заслужили такой финал? И даже сейчас, когда страна в смертельной опасности, их держат здесь, в тюрьме, не отпускают на фронт.

Вадим тоже просил отправить его в штрафной батальон, понимая, что там воюют люди, заведомо обречённые на смерть, но ему отказали и в этом. У Вадима была семья – жена и сын. Он также не знал ничего об их судьбе. Такая жизнь не имела никакого смысла. Многие из его сокамерников кончали жизнь самоубийством, многих расстреляли, другие погибли сами от болезней и лишений.

Но жизнь брала свое. Лечение помогло, и Вадим поправлялся на глазах. Ольга привозила из деревни нехитрые продукты, лекарства, но оживал он не столько от питания и ухода, сколько от её человеческого участия. Когда Вадим окончательно поправился, его увезли из лагеря, и Ольга никогда больше с ним не виделась…

К Ольге стали относиться более доверительно. Она лечила и выхаживала некоторых из заключенных, которых по тем или иным причинам надо было срочно вернуть к жизни. Стране был нужен их ум и интеллект. Однажды судьба свела её с Иваном Тимофеевичем Забелиным. Это был высокий интересный мужчина, одного с ней возраста. Несмотря на тяжёлые условия жизни и серьёзную болезнь, выглядел он подтянуто и строго. Он заметно выделялся среди других заключенных. Кашель мучил всё сильнее и сильнее, он резко худел, никакие лекарства не помогали. Врачи ставили диагноз пневмонии и туберкулеза, но Ольга, осмотрев его, поставила более грозный диагноз – рак легкого…

Иван Тимофеевич был прекрасный рассказчик. Он много читал, разбирался практически во всех вопросах и науки, и литературы, хорошо знал искусство. Когда он говорил о чём-то, все замолкали, слушая только его. Глаза сверкали, он был похож на фантаста-мечтателя. Умел так увлечь своими идеями, что все удивлялись, почему они раньше думали по-другому. Через месяц после общения с ним Ольга поняла, что всерьёз влюбилась в этого человека.

Она понимала, что он тяжело болен и жить ему, может быть, осталось совсем немного, но она видела и другое, что её жизнь до встречи с ним была простым времяпровождением. Этот человек теперь занимал всё сердце. Это не была уже та страсть, которую она испытывала в своё время к Борису. Это была любовь зрелого человека, вполне осмысленная, если вообще любовь может быть таковой.

Иван Тимофеевич тоже всё чаще ловил себя на мысли о том, что ему дорога эта женщина, что его привлекают её душевное тепло, столь трогательная забота о нём и его товарищах. Они подолгу беседовали, им было интересно вместе. Вскоре медицинская комиссия поставила ему диагноз – рак легкого и, учитывая, что жить ему осталось совсем немного, отправила его на материк. Ему разрешили поселиться в той же деревушке, где жила Ольга.

Он пришёл к ним в дом. Ксения к тому времени была ещё жива. Она уже ничего не видела и лежала, не вставая. Она только взяла его за руку и тихо сказала Ольге: «Этот человек очень добрый, люби и береги его, дочка». Так началась борьба Ольги за свою любовь.

Она к тому времени уже знала от местных старух многие тайны лечения травами. И каждый день заваривала Ивану целебный чай. Он ожил, кашель уже не так беспокоил его. Потихоньку начал делать кое-какие дела по дому. Ольга не уставала смотреть на него. Ловила каждую возможность пообщаться с ним. Как будто боялась упустить что-то очень важное. Наконец-то судьба смилостивилась к ней и даровала ей встречу с человеком, которого она искала всю свою жизнь. И он, тоже истосковавшийся, измученный всеми перипетиями судьбы, с таким же упоением пил из этого животворного источника любви. Они говорили, говорили, рассказывая по минутам всю свою жизнь. Устав, молча сидели, обнявшись. Даже спали они, взявшись за руки, будто боялись, что кто-то сможет их разлучить. Ольга знала о страшном диагнозе, знала, сколько с ним можно прожить, но старалась не думать об этом, уговаривая себя, что это диагностическая ошибка.

Ольга пошла к председателю сельсовета и попросила их расписать. Тот сказал, что хоть это и не положено среди заключенных, но Ивана Тимофеевича будто уже списали в связи с болезнью, а Ольга своим безупречным поведением заслужила это, и разрешил им на свой страх и риск расписаться.

Ольге было это очень важно. Она просила Ивана, чтобы он согласился ещё и обвенчаться в деревенской церкви. Ольга была счастлива, Иван Тимофеевич тоже светился от радости. Они обращали на себя внимание. Их не волновало, как они выглядели со стороны. Может быть, кому-то казалось смешным, что венчаются два пожилых человека, но они выглядели такими умиротворенными.

Иван Тимофеевич овдовел десять лет назад. Он похоронил жену в лагере, куда их забрали вместе в тысяча девятьсот тридцать пятом. Она умерла через несколько месяцев от побоев. Он не знал, что стало с его двумя уже взрослыми сыновьями. В той жизни он был видным инженером-конструктором. Очень грамотным специалистом в своей области. Он был суров со своими подчиненными, требовал безоговорочного служения делу. Кому-то нужно было занять его место. На него сочинили донос, и он оказался в лагере.

Иван Тимофеевич был коренным ленинградцем. Он рассказывал Ольге о своем городе, о его набережных, мостах, об Эрмитаже. Они мечтали о том, как будут вместе бродить по его любимым улицам. Им не хотелось говорить о тяготах прежней жизни. Все мысли были обращены в будущее. Они верили, что жизнь изменится, кончится война и всё будет по-другому. Наступит день, когда все они соберутся вместе, сядут за стол и будут долго рассказывать о своей жизни.

Мужчина потихоньку начал выходить на улицу. За окнами стояла весна тысяча девятьсот сорок пятого года. Ольга была в леспромхозе, когда услышала по радио, что сегодня – 9 мая – подписан мирный договор. Война закончилась. Все целовались, обнимали друг друга, плакали. Ольга помчалась домой, чтобы поделиться радостью с Иваном и Ксенией. Он уже знал. Стол был накрыт белой скатертью, на столе стояла бутылка водки и нехитрая закуска. Ольга обняла Ивана и сказала, что это самый счастливый день в её жизни. Наконец-то закончилась эта страшная война, и теперь Верочка вернется с фронта, и они будут жить все вместе. Ей никуда уже не хотелось уезжать. Можно жить в любом месте, лишь бы её Иван был рядом с ней.

В июне умерла Ксения. Она умерла тихо, во сне. Похоронили её на деревенском кладбище. Иван Тимофеевич сколотил крест, написал имя, фамилию, возраста её не знал никто.

Ольга с Иваном ждали амнистии. Им казалось, что после войны все должны стать добрее другу к другу, и там, наверху, наконец смогут понять, что они никакие не враги народа, а нормальные люди и, несмотря на возраст, могут ещё принести пользу государству.

После войны никто из местных мужчин не вернулся домой. Все погибли или пропали без вести. Снова все тяготы и невзгоды легли на женские плечи. Ольга к тому времени уже работала главным врачом в районной больнице. Им дали дом рядом с больницей. Они переехали туда жить. Иван Тимофеевич поправился, окреп благодаря стараниям Ольги. Занимался своей профессией, работал инженером в одном из конструкторских бюро леспромхоза. Он много изобретал, теперь работал над усовершенствованием электропилы для того, чтобы облегчить работу на лесоповале. Эта идея занимала его. Он сидел над чертежами все вечера, а Ольга, подперев голову руками, сидела напротив и смотрела, смотрела на него. Она очень волновалась, как бы такой напряженный труд не повредил его здоровью. Он с улыбкой отвечал, что давно не чувствовал себя таким счастливым и нужным людям.

На первое испытание новой машины собралось всё районное начальство. Успех был огромный. Начальник леспромхоза пожал руку Ивану Тимофеевичу, сказал большое спасибо за то, что он сделал важное дело в помощь государству. Через два месяца, когда привезли для доработки первые опытные образцы, Иван Тимофеевич с интересом узнал, что изобретение шло под именем директора леспромхоза и что он уже получил и денежную премию, а главное, в качестве награды была поездка в Москву на ВДНХ, где надо было показать новую модель.

Ивану Тимофеевичу не жаль было премии, ему было досадно только от того, что он не сможет воспользоваться возможностью поехать в Москву. Ольга успокаивала его, что по-другому не могло и быть. Кто он? Списанный покойник из охранных списков НКВД, и хорошо, что его изобретение имело такой успех. Надо радоваться тому, что он может создавать ещё что-то стоящее. Начальник с опытным образцом уехал в Москву, а Иван Тимофеевич остался, чтобы продолжить работу.

Жизнь входила в мирное русло. Верочка писала, что они с мужем живут очень счастливо, прошли всю войну, остались живы и теперь их отправляют служить на остров Сахалин. Муж её – майор медицинской службы, а она – медсестра в госпитале, которым он руководит. У них родился сын. Назвали в честь его отца Ваней. Очень жалела, что не смогла проститься с бабушкой, но мечтает приехать и посидеть на её могилке. Верочка прислала фотографии, где была снята рядом с мужем и маленьким сыном. Писала, что, как только им дадут отпуск, они сразу же приедут.

Прошло уже пять лет после войны. Ольга много работала. На неё, как на главного врача, ложились все лечебные и хозяйственные заботы. Да и годы давали о себе знать – всё-таки шестьдесят пять лет, а это не шутка. Иван Тимофеевич оставил работу. Болезнь снова брала своё, и ему всё труднее приходилось сидеть за чертежами. Ольга лечила его без устали, мечтая свозить куда-нибудь в тёплые края, но это пока были лишь мечты. Им по-прежнему не разрешали выезжать. Ольга приходила домой поздно. Иван Тимофеевич встречал её, накрывал на стол, разогревал ужин, и она подробно рассказывала обо всех проблемах на работе, а он – о том, что узнал сегодня за день.

Он много читал, слушал радио. Теперь они выписывали множество газет, и он подробно отчитывался перед ней о событиях в мире. Так они сидели вдвоём, с любовью и нежностью глядя друг на друга, их любовь крепла день ото дня. Они даже если и ссорились по каким– то пустякам, то быстро мирились. Иван Тимофеевич очень заботился о жене, он знал, что у неё трудная работа, и пытался, чем можно, помочь. Их дом всегда славился гостеприимством. У них часто кто-то бывал. Всех угощали, устраивали. Все праздники отмечали у них дома. Собиралась женская компания. Мужчин было только двое – Иван Тимофеевич да его приятель Владимир Назарович, чудом уцелевший во время войны. Ему оторвало ногу, он едва не погиб от заражения крови и теперь работал сторожем в больнице.

Веселью, царившему на их праздниках, мог позавидовать любой из молодёжи. Ольга играла на рояле, пела романсы. Иван Тимофеевич устраивал импровизированные спектакли. Он оказался прекрасным режиссёром. Кто-то декламировал стихи, часто свои собственные, потом хором пели русские песни. Владимир Назарович с фронта привёз трофейный патефон и без устали крутил его, пока все весело танцевали. Иван Тимофеевич смотрел с нежностью на свою Олюшку, не переставая радоваться, что судьба свела их вместе.

В один из вечеров, когда они с Иваном ужинали, раздался стук в дверь. Ольга пошла открывать. На пороге стоял молодой мужчина в армейской форме в чине лейтенанта. Она видела его впервые. Молодой человек громко спросил: «Иван Тимофеевич Забелин здесь живёт?» У Ольги тревожно забилось сердце: неужели вот сейчас опять заберут Ивана и увезут неизвестно куда? Ей хотелось закрыть его собой и закричать: «Нет, он здесь не живет!» Но в это время Иван Тимофеевич уже вышел из-за стола и внимательно смотрел на молодого человека. Он радостно закричал: «Васька, неужели это ты? Как нашёл меня? Олюшка, это мой младший сын, Василий! Знакомься!» Теперь уже все трое стояли в коридоре и плакали. Это было такой неожиданной радостью, что Василий смог их отыскать в этой глуши.

Василий рассказывал, что, когда отца и мать арестовали, его отвезли к бабушке на Украину, где он и воспитывался с двенадцатилетнего возраста. Бабушка писала в Москву, Ленинград, пытаясь отыскать следы его родителей, но все письма приходили обратно. В восемнадцать лет Василий добровольцем ушёл на фронт, служил в войсках связи, дослужился до звания младшего лейтенанта и теперь демобилизован из армии. Он вернулся в Ленинград, живет в коммунальной квартире. Живет один. Пока не женился. О судьбе старшего брата Матвея ничего не знает, потому что его забрали тоже сразу после ареста родителей и, по словам соседей, могли отправить в детский дом. След отца он нашёл совершенно случайно. В Ленинграде встретил одного из амнистированных ссыльных, который рассказал ему, что видел отца, и назвал его адрес. Он только не был уверен, жив ли Иван Тимофеевич, потому что больно плохо он выглядел. Василий взял отпуск и примчался сюда.

Иван Тимофеевич от волнения мог только повторять: «Ай да Василий, ай да молодец!» Ольга подробно рассказывала об их жизни, как они познакомились, как жили все эти годы. Василий пробыл у них всего два дня, ему надо было возвращаться в Ленинград. Прощаясь, Иван Тимофеевич просил у Василия узнать, не разрешат ли им вернуться в Ленинград. Дал адреса близких друзей, которые могли бы ему в этом помочь. Хотя и сам уже не знал, живы ли они, ведь столько лет прошло. Ольга провожала Василия как родного сына, дала с собой домашних пирожков. Стоя на перроне, плакала, будто они расставались навсегда. Она дала ему и все московские адреса – может быть, он сможет написать и узнать о судьбе её детей?

Жизнь потекла размеренно. Теперь они получали письма и от Верочки, и от Василия. Верочка писала, что у них родилась ещё дочь, которую назвали Любой. Теперь у них есть Вера и Любовь, осталось родить Надежду, что приехать в гости всё никак не получается, присылала фотографии мужа и детей. Она теперь выглядела вполне серьезной дамой, и Ольге было так странно, что её маленькая выдумщица Верочка сама мать уже двоих детей. Ольге так хотелось поехать хоть на край земли, чтобы увидеть их всех, прижаться к внукам, понянчить их. В их доме так не хватало детского шума и веселья!

Василий писал, что женился. Жену его звали Валентина. Она работала вместе с ним на заводе. Тоже прошла фронт. Василий очень хотел познакомить их с Валентиной, но им пока трудно было приехать.

В то утро, пятого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, Ольга встала с предчувствием чего-то необыкновенного, что должно случиться в их жизни. Всё валилось из рук. К ней в кабинет вдруг прибежала старшая сестра и закричала: «Ольга Артемьевна! Скорее включайте радио! Сталин умер!» Ольга включила радио. Левитан сообщал о том, что не стало вождя всех народов, самого гуманного человека, товарища Сталина. В больнице все рыдали, как будто оборвалась жизнь самого близкого им человека. Ольга быстро побежала домой. Иван Тимофеевич уже знал. Они обнялись и радовались этой новости, как дети. «Олюшка, это – свобода, я чувствую, что это свобода», – повторял Иван Тимофеевич. «Как я счастлива, Ваня, как счастлива, что теперь нас ждёт совсем другая жизнь. Мы свободны, наконец-то свободны!» – плакала Ольга.

Через несколько недель пришла официальная бумага об амнистии. Среди других имен были фамилии Ольги и Ивана Тимофеевича. Им разрешалось вернуться к месту бывшего проживания. Они решили ехать в Ленинград. Всё-таки там жил Василий, да ещё были родственники, а в Москве могло не оказаться никого.

Ольга поспешно собирала вещи. Она взяла только самое необходимое из одежды, остальное раздала друзьям и знакомым. Их провожали чуть ли не всем городом. Они обещали, что не забудут их никогда, потому что дружба, соединившая людей в трудные годы, не может забыться. Ольга ещё не знала, где они остановятся в Ленинграде, поэтому просила все письма, которые будут приходить на её имя, сохранить и потом переслать им. Ольга прощалась с этим печальным, но ставшим для неё таким дорогим краем. Иван Тимофеевич волновался не меньше, ведь только благодаря стараниям этой женщины он смог дожить до этих светлых дней.

Они ехали в поезде и счастливо улыбались. Ольга вспоминала свою жизнь. Она провела в этом краю шестнадцать лет и навсегда полюбила его суровых и прямодушных людей. Здесь она потеряла всё и здесь нашла своё счастье. Она размышляла о превратностях судьбы. Её жизнь началась в прошлом веке, в дворянской семье, где она была изнеженной барышней, а заканчивалась на самом краю света. Она не боялась уже никакой тяжёлой работы, пережила и страх, и унижение, но не надломилась. Любовь к людям помогла ей выжить, сохранить человеческое лицо. Она была благодарна Ивану за нежность и заботу. Неужели ушли в прошлое все её беды и теперь они едут в новую, беззаботную жизнь?.. Но что их ждёт в Ленинграде? Не будут ли они, два старика, мешать жить Василию? Смогут ли сами ухаживать за собой? Ведь им трудно будет пережить новые удары судьбы.

Иногда ей казалось, зря они сорвались с уже привычных мест и бросились невесть куда. Но ощущение свободы, желание найти детей или хотя бы их могилы было сильнее разума. Теперь необходимо было выжить только ради этого. Иван Тимофеевич был спокойнее, он ехал домой, к сыну и невестке, хотя и понимал, что может стать обузой для них, потому что уже стар и слаб, но рядом с ним была его Олюшка, которая никогда не бросит его в трудную минуту.

В последние годы он стал ощущать и свою физическую немощь: плохо видел и слышал, моментами он был столь беспомощен, что только Ольга могла ему помочь. Ему казалось, что если с ней что-то случится, то он не сможет прожить без неё и дня. Ивану Тимофеевичу хотелось узнать о судьбе старшего сына Матвея, и, конечно, он переживал вместе с Ольгой за её детей.

В вагоне было многолюдно. Рядом с ними ехала компания молодых людей, только недавно вернувшихся с фронта, на учёбу в Ленинград. Ольга смотрела на этих совершенно незнакомых ей людей, и они казались ей пришельцами с другой планеты. Это была совершенно другая молодежь – раскрепощённая, не боявшаяся высказывать свои политические взгляды и мысли. В них было столько энергии, молодого задора! Они были полны новой жизни. Радовались, что остались живы, пройдя все тяготы и невзгоды войны. Они теперь были хозяевами жизни. Им предстояло строить своё будущее! Ребята пели под гитару и военные песни, и старые, русские народные. Ольга смотрела на них и видела своих Танюшу и Сергея, будто это они с весёлой компанией едут учиться или работать.

Дорога пролетела незаметно. Утром их встретил Ленинград обычной для него погодой – моросил дождь, небо было затянуто тучами.

Перрон быстро опустел. Их никто не встречал. Василий не знал об их приезде, они решили сделать ему сюрприз.

Иван Тимофеевич взял в одну руку их небольшой чемодан, за другую руку жену и повел её в новую, свободную и беззаботную жизнь…

Глава IX

И смерть, и слёзы, и любовь

Иван Тимофеевич с трудом узнавал родной город. Многие здания были разрушены, некоторые уже отстроены заново. Город оживал после войны и блокады. Автобусы и трамваи ходили редко, а метро пустили только в центре. Они долго добирались до Васиного дома. Он жил на самой окраине Ленинграда, в перенаселённой коммунальной квартире. На звонок им открыла дверь молодая женщина и строгим голосом спросила, кто они и к кому. «К Забелиным – три звонка», – строго предупредила она и показала рукой, куда идти дальше.

Ольга постучала в нужную дверь. «Войдите», – отозвался женский голос. Они вошли. За столом сидела Валентина и что-то шила на швейной машинке. Они сразу узнали её по фотографии. Валентина была уже на последних месяцах беременности и шила одежду для малыша.

Иван Тимофеевич представился. Валентина вела себя сдержанно. Она вовсе не была рада приезду этих двух пожилых людей, потому что жить в этой маленькой девятиметровой комнате вчетвером, а вскоре и впятером – это совсем не то, что вдвоём. Перспектив на улучшение жилищных условий не было. Валентину и без того раздражали вечные ссоры с соседями по квартире из-за очереди в туалет или тесноты на кухне. Она не могла мириться со многими неудобствами, преследовавшими её в коммунальной квартире; взрывная по характеру, она легко могла нагрубить или обидеть соседей. Её не любили и побаивались, не хотели лишний раз связываться, тем более с беременной женщиной.

Иван Тимофеевич вдруг остро почувствовал свою вину перед Ольгой за то, что привез её сюда, в эту маленькую комнатушку, где им совсем не рады. Но Ольга всё и сама поняла. Она присела на стул. Валентина предложила им выпить чаю.

За чаем разговорились. Валентина рассказывала, что Вася много работает. Он теперь инженер на Кировском заводе, а она вот-вот должна родить и теперь уже не работает. Живут они скромно, зарплата у Васи очень маленькая, а её родители погибли в войну, и помочь им некому. Иван Тимофеевич обрадованно сказал: «А вот мы с Олюшкой вам и поможем, внука воспитаем». Но Валентина резко осекла его, сказав, что ребёнка будет воспитывать сама с Васиной помощью. Разговор зашёл в тупик. Валентину раздражали эти два пожилых человека, ей казалось, что они отсиживались где-то в тылу, пока они с Васей прошли весь фронт и вот теперь начинают строить свою мирную жизнь, а им хотят в этом помешать.

Вечером пришёл Вася. Он очень обрадовался отцу и Ольге. Было уже поздно. Глаза слипались, хотелось спать, Валентина давно уже спала на своей кровати. Ольге одолжили у соседей раскладушку. Ивану Тимофеевичу постелили на полу. Но они с Васей не ложились до утра, проговорили всю ночь, обсуждая, как жить дальше.

На следующее утро Иван Тимофеевич пошёл в райком партии, там должны были его помнить, и он очень надеялся найти кого-нибудь из старых знакомых. В одном из кабинетов он увидел табличку со знакомой фамилией, постучал и приоткрыл дверь, но строгая секретарша остановила его и спросила, как доложить. «Иван Тимофеевич Забелин», – так же строго представился он. Девушка доложила. «Зови, зови скорее», – раздался весёлый знакомый голос. Старые друзья обнялись и теперь внимательно смотрели друг на друга. Один – старый, худой, помятый, и другой – сытый, холёный, привыкший ко всем прелестям начальственной жизни.

Иван Тимофеевич рассказал о своих проблемах и просил помочь. Узнав, что он из репрессированных и на фронте не был, друг его сразу предупредил: «Ты знаешь, мы сейчас очень много строим, но даже фронтовики стоят у нас в огромной очереди, а тебе придётся ждать и того дольше». – «Что же мне делать»? – спросил Иван Тимофеевич. «А ты поживи пока у сына, а там что-нибудь придумаем, заходи потом».

Иван Тимофеевич шёл по родному городу и думал о том, что он никому не нужен и незачем было сюда ехать.

Он вспоминал адреса старых друзей и родственников. Проходя мимо одного из домов на Литейном проспекте, решил зайти и узнать, жива ли его племянница. Иван Тимофеевич позвонил в дверь, открыла девочка лет десяти. «Мне нужна Таня Соколова», – спросил Иван Тимофеевич. «А тетя Таня уехала осваивать Сибирь», – с гордостью ответила девочка. «А есть ли кто-нибудь из взрослых?» – снова спросил он. «Да, бабушка». Девочка провела его в комнату. Иван Тимофеевич не сразу узнал Танину соседку Пелагею Никифоровну, которая жила здесь ещё до войны. Она тоже его не сразу вспомнила. Она рассказала, что Таня с мужем две недели назад уехали в Сибирь, на стройку, а комната их опечатана. Несколько соседей добиваются через жилотдел разрешения её занять, но у них пока ничего не вышло.

Иван Тимофеевич выслушал её, поблагодарил и сразу вернулся к своему другу в райком. Тот был ещё на месте, он сразу же написал резолюцию на просьбу пожить временно в комнате племянницы. В жилкоме его ждала ещё одна удача. Татьяна, уезжая, оставила заявление о том, что просит поселить в комнате только кого-нибудь из родственников на время её отсутствия, так что вопрос решился удачно и удивительно быстро. Иван Тимофеевич, счастливый, заторопился домой.

Они переехали на следующий же день. Ольга шла за мужем по длинному коридору, который был почти не освещён – видимо, только постоянные жильцы знали, где надо было включить лампочку, – и то и дело натыкалась на какие-то сундуки, велосипеды и другие старые вещи. Это была типичная ленинградская коммуналка. В большом старом доме, который и строился в прошлом веке для сдачи внаём. Его несколько раз перестраивали, приспосабливали к нуждам жителей. В квартире было восемь комнат, кухня и уборная. Мыться ходили в баню.

Ольге сразу понравилась их комната – небольшая по размеру, всего двенадцать метров, она была почти квадратная, с большим светлым окном, выходившим во двор. Потолки были высокие, около четырёх метров. В комнате стояла нехитрая мебель – кровать, стол и два стула. Ольге показалось это жилище просто райским уголком. Она села на стул и заплакала от счастья.

Она теперь часто и беспричинно плакала. Ей было жаль столько напрасно растраченных лет жизни, а сколько их всего-то осталось! Иван Тимофеевич тоже загрустил, его обидел такой неласковый прием невестки. Но они посмотрели друг на друга, улыбнулись, и Иван Тимофеевич сказал: «Олюшка, мы теперь с тобой опять как молодожёны, будет обустраиваться».

Следующая неделя прошла в хлопотах и заботах о прописке и пенсии. Надо было на что-то жить, деньги таяли, как снег. Иван Тимофеевич решил искать работу. Ольга тоже думала, куда бы ей пойти работать, но душа рвалась в Москву. Ей не терпелось поскорее поехать туда, узнать что-нибудь о детях. Она понимала, что на все свои письма вряд ли получит ответ. Знала, сколько людей заняты поисками своих близких, и видела, что вряд ли ей удастся сдвинуть всю эту бюрократическую машину, с её-то силами, возрастом и здоровьем. Казалось, что если она сама приедет в Москву, то скорее найдет там какие-нибудь сведения о детях.

Иван Тимофеевич видел и понимал её состояние. Он решил, что лучше ей ехать одной, а он пока займется обустройством их комнаты и поиском работы. На следующий день он провожал Ольгу на московском вокзале. Это было их первое расставание после встречи. Они так боялись потерять друг друга, что Ольга уже была готова отказаться от поездки, а Иван Тимофеевич жалел, что не взял два билета. Но в Москве её ждала полная неизвестность, она даже толком не знала, где остановиться. Иван Тимофеевич держал её за руку, просил беречь себя, не простудиться, быть внимательной, не доверять кому попало, будто перед ним стояла маленькая девочка, впервые отправлявшаяся в путь. Ольга только послушно кивала головой.

Поезд прибыл в Москву рано утром. Ослепительно чистая после дождя Москва сияла всеми гранями своего архитектурного облика. Этим ярким июньским утром Ольге показалось, что всё обязательно будет хорошо. Мир не без добрых людей, и она уедет отсюда не с пустыми руками.

Люди спешили на работу. Ольга сразу поехала в Центральный архив, где надеялась найти хоть что-нибудь.

Она не узнавала Москву. Сколько новых красивых зданий было построено! Она ехала в московском метро и удивлялась. Тогда, в тридцать пятом, только начиналось его строительство и было всего несколько станций, а теперь толпы людей ехали по эскалаторам вверх и вниз. У неё даже закружилась голова.

Ольга вышла в центре. Дошла до Красной площади. Ей вспоминалась и та дореволюционная Москва, где они жили с Борисом и маленькими детьми, и Москва времён Гражданской войны, и столица в двадцатые – тридцатые годы, где прошла лучшая пора жизни. Город был совершенно другой, словно помолодевший, сбросивший с себя пыль былых лет и тягот. Москва отстраивалась. Появлялись необыкновенные высотные здания. Ольга не видела раньше ничего подобного. Она стояла и смотрела, как будто приехала впервые в этот шумный город из глухой провинции. Ей захотелось проехаться по улицам Москвы и заново открыть для себя столицу.

Возле ГУМа стояла женщина и через громкоговоритель приглашала всех желающих в путешествие по Москве: посетить Ленинские горы, Выставку Достижений Народного Хозяйства и другие достопримечательности. Ольга не могла отказать себе в таком удовольствии. Она села в автобус. Был теплый солнечный день, и город выглядел особенно красивым.

Она смотрела в окно и слушала экскурсовода. И только боялась, что кто-нибудь заметит её слезы, постоянно стекавшие по щекам.

Строились новые районы, осваивался юго-запад. Высотное здание Московского университета потрясло её своим величием и красотой. Их везли и по старым московским улочкам в центре, но Ольга с трудом узнавала их. Вновь отстроенные, отремонтированные после войны, дома будто начинали новую жизнь.

Вернулись опять на Красную площадь. Рядом с ней высилось здание гостиницы «Москва». Ольге очень хотелось там остановиться, но, узнав у администратора, сколько стоит самый дешёвый номер, она только развела руками. Администратор посмотрела на Ольгу и сказала: «Если вам негде остановиться, я могу помочь». Она дала адрес общежития, где работала её знакомая, рассказала, как туда проехать, пообещала, что Ольге там разрешат остановиться на несколько дней. Сейчас каникулы, студенты разъехались по домам.

В архиве Ольге тоже повезло. Ей сказали, что Сергей не возвращался в тысяча девятьсот тридцать седьмом году из Франции и числился в без вести пропавшим. Ольга почему-то была уверена, что он жив, и они обязательно встретятся. Ей было так приятно, что всегда находились люди, которые относились к ней с каким-то трепетным вниманием и старались помочь. Или просто после войны ещё не прошла эта всеобщая любовь и понимание друг к другу. Люди не успели очерстветь душой, они помнили о тех бедах и лишениях, которые объединяли их в годы войны.

Ольга обратилась в инюрколлегию с просьбой разыскать во Франции её бывшего мужа Бориса Покровского. Ей сообщили, что она может связаться с его дочерью Полиной Покровской, которая работает в советском консульстве в Париже. Ольга была так рада этому событию, что невольно расплакалась. Её успокоили. Телефонный разговор с Полиной должен был состояться на следующий день, но, когда она пришла в назначенное время, ей объявили, что Полина прибыла в Москву для важной встречи и ждёт Ольгу в гостинице «Москва» в восемнадцать часов.

Ольга шла к Полине, словно на встречу со своим далёким прошлым, таким далёким, что она уже не смогла бы вспомнить Полинино лицо. Они виделись всего раз, он был и первый и последний. Ольга вспоминала, сколько ей может быть лет, она была чуть старше Сергея, а Сергею в этом году должно было исполниться пятьдесят четыре года.

Ольга показала свой паспорт администратору – это была уже другая женщина, – объяснила цель своего визита. К ней подошёл мужчина в штатском, но Ольга сразу поняла, кто он и откуда. Он пригласил её зайти в кабинет, где долго объяснял, что Полина – гражданка другой страны и нельзя ей рассказывать обо всех проблемах нашей жизни, но Ольга успокоила его, сказав, что ей придётся, скорее всего, слушать, а не говорить. Штатский проводил её до дверей номера и постучал. Им ответил женский голос по-французски: «Войдите». Ольга увидела перед собой невысокую женщину неопределенного возраста, с короткой стрижкой, светлыми волосами и тёмными глазами, не очень красивую, но удивительно обаятельную. Если бы Ольга не знала, сколько ей лет, то можно было бы дать не больше тридцать пяти. «Полина, – просто представилась она. – А Вы – Ольга». – «Да», – ответила Ольга.

Мужчина в штатском оставил их вдвоём. Они несколько минут молча, разглядывали друг друга. Полина спросила, знает ли Ольга французский, потому что ей легче будет говорить на родном языке. Ольга извинилась и попросила, если можно, говорить по-русски. Полина говорила хорошо, с чуть заметным акцентом, который бывает у русских, долго живущих за границей. Она спросила Ольгу, не голодна ли та, она поблагодарила и сказала, что с нетерпением ждёт Полининого рассказа.

Полина начала свое повествование издалека, с того момента, как Борис и её мать Софи после революции приехали в Париж. Ольга внимательно слушала каждое слово, боясь перебить и не решаясь спросить о главном, жив ли Сергей.

Ольга опять вернулась в те далекие революционные годы. Борис и Софи поселились в маленьком местечке на юге Франции, недалеко от города Бордо, давшее название самому знаменитому вину этого края. Этот город располагался недалеко от Бискайского залива, природа края изобиловала плодородными землями, там были богатые фермерские хозяйства. Тёплый климат способствовал развитию туризма. Борис, человек интересный, грамотный, знавший языки, умевший понравиться, сразу пришёлся ко двору.

Софи, сама уроженка этих мест, первое время очень скучала по России. Она уже отвыкла от тихой провинциальной жизни и часто вспоминала шумный успех, который имела среди московской публики. После революционных событий в России Франция показалась ей оплотом чего-то незыблемого, вечного. Полина училась в Сорбонне в Париже. Борис, никогда не представлявший себя в роли фермера, теперь с успехом занимался виноделием, он считал, что это его временное занятие, лишь для того, чтобы не умереть с голоду.

Софи вернулась в родной дом. Родители её уже умерли, но дом сохранили прислуга и старик управляющий. Они все вместе приводили в порядок их уютный дом, ремонтировали, красили, белили, понемногу забывая обо всех тяготах. Земли было немного, но старые виноградники, за которыми ухаживал ещё дед Софи, давали неплохой урожай. Тем более что их жизнь в небольшой деревушке и не требовала больших затрат.

Оба думали, как выбраться отсюда; вожделенной мечтой был, конечно, Париж. Полина на каникулы охотно приезжала домой. Ей нравился Борис, они уже нашли общий язык и подружились. Она делилась с ним своими девичьими секретами, советовалась, как поступить, и Борис серьезно относился к её проблемам. Полина изучала экономику и право. Она считала, что эти две специальности смогут ей пригодиться в любой ситуации.

На выпускной вечер в Сорбонне Борис и Софи приехали вместе. Они сидели, взволнованные, среди других родителей и гордились тем, что их дочь получила диплом с отличием и её сразу же пригласили работать в одну из парижских фирм. Это было началом осуществления мечты: если Полина сможет хорошо устроиться в Париже, значит, Борис с Софи переберутся к ней.

Так оно и получилось. Полина вскоре вышла замуж за одного из своих сокурсников – Жан-Поля Маршала. Они поселились в маленькой квартирке, недалеко от Монмартра. Полина и Жан-Поль много работали – надо было обеспечить себе достойное будущее. Борис тоже не сидел сложа руки. Он открыл свою небольшую юридическую фирму сначала в Бордо. Постепенно его дела пошли в гору, и фирма тоже расширяла сферы влияния. Но здесь была не Россия, и местные предприниматели не давали Борису вести дела с тем размахом, как ему бы хотелось. Их жизнь была вполне сносной и устраивала всех.

Борис первое время очень скучал по России. Он видел во сне луга, поля, русские просторы, ему часто снились заснеженные сосны и ели. Он встречался с людьми, приехавшими из России. Сложился определённый круг эмигрантов, живших во Франции в течение разных лет. Все они жили по законам старого времени: если ты мог оказать кому-то посильную помощь, ты должен был это сделать, потому что в любую минуту помощь могла бы потребоваться тебе. Борис советовал, как правильно поместить капитал в банке, чтобы приумножить его. Если в Париже выступал кто-нибудь из певцов или музыкантов, все спешили на их концерт, чтобы не только поддержать соотечественника материально (билеты стоили весьма дорого), но и оказать моральную поддержку. Было даже российское дворянское общество в Париже.

Полина не торопилась заводить детей, поэтому Борис и Софи жили свободно, не обременённые заботами о внуках.

Борис скучал по своим детям. Он пробовал вести с ними переписку, но Сергей в одном из писем открыто написал отцу, что это небезопасно для всей семьи, что их могут просто арестовать за связь с иностранцем. В начале тридцатых годов переписка и вовсе прекратилась. Борис получал только редкие весточки от детей через кого-нибудь из знакомых, приезжавших сюда. Фотография Сергея и Танюши, где им было по двадцать лет, стояла у него на столе. Он часто разговаривал с ними, рассказывал о своих проблемах, советовался, и они каким-то удивительным образом помогали ему. Перед Ольгой он всегда чувствовал свою вину, пытался писать ей, просил прощения, но она ему ни разу не ответила. Только здесь, вдали от Родины, всё обдумав и взвесив, он понял, как ей было тяжело.

Их жизнь с Софи в последнее время как-то изменилась. Они удалились друг от друга. Софи часто болела, а Борис не был внимателен и нежен к ней. Он сам требовал, чтобы за ним ухаживали и холили, подавали ему завтрак в постель, чтобы всегда было свежее, накрахмаленное белье, вовремя приготовленный красивый, сытный обед. Если Софи что-нибудь не успевала сделать вовремя, он сердился, кричал на неё. Словно в нём проснулся русский барин, а Софи отводилась роль экономки.

В свой первый приезд по Францию в тысяча девятьсот тридцать пятом году Сергей разыскал отца и Софи. Он проводил с Борисом всё свободное время. Они много говорили, вспоминали детство, юность. Борис всё время пытался оправдать своё поведение перед сыном. Он понимал, сколько страданий принес и Ольге, и Татьяне Николаевне, только Артём Сергеевич умер, не узнав страшную тайну рождения сына. Сергей пытался понять отца, но так и не смог простить ему предательства. Он с гордостью рассказывал об успехах Ольги, что она теперь известный врач, а Танюша играет в самом модном театре. Жаль только, что личная жизнь у них не сложилась…

В свой последний приезд в тысяча девятьсот тридцать седьмом году Сергей был как-то особенно настроен на грустный лад. Печальные мысли не оставляли его. Он знал, что идут повальные аресты среди коллег, понимал, что и его очередь близка, боялся за близких.

Звонок Вадима из Москвы разбудил его среди ночи. Вадим взволнованно рассказывал, что вчера арестовали Ольгу Артёмовну, Татьяну и Наталью, что ему надо непременно оставаться в Париже, потому что, как только он вернётся, его тут же арестуют и расстреляют.

Сергей не мог уснуть. Борис проснулся; он понял, о чём идет речь. В отчаянии он сидел и повторял только одну фразу: «Что же делать, что же теперь делать? Что будет со всеми нами?»

Сергей хотел первым же рейсом вылететь в Москву, но Борис уговорил его остаться. Он резонно заметил: «Ты своим приездом в Россию вряд ли сможешь кому-то помочь, а так хотя бы свою жизнь сохранишь». На следующий день приехали Полина с Жан-Полем, они гоже уговаривали Сергея остаться в Париже, может быть, отсюда он как-то сможет помочь своим близким.

Сергей два месяца метался, не зная, что ему предпринять, потом решил, что разумнее будет всё-таки остаться. Через короткое время Борис оформил ему вид на жительство, это было нетрудно, потому что Сергей носил фамилию отца. Работать он начал в конторе Бориса. Сергей очень нервничал, чувствовал себя просто подлецом. Ведь он предал и мать, и сестру, и жену. Он связывался со многими, кто приезжал в то время из России, и все в один голос говорили ему одно и тоже – идут повальные аресты и расстрелы без суда и следствия. Русские газеты об этом не писали, зато иностранные корреспонденты сообщали эти ужасы достаточно подробно.

Постепенно Сергей привык к парижской жизни. Этот город поразил его сразу и навсегда. Сергею нравилось бродить по парижским улицам, казалось, что это не город, а музей под открытым небом. Столько здесь было зданий, дворцов, сохранившихся с XVI–XVIII веков.

Полина теперь часто сопровождала его в прогулках по городу. Их отношения с Жан-Полем как-то разладились. Он ушёл в себя, жил какими-то своими, никому не известными планами. С Полиной они постоянно ссорились. Сергей же был интересным собеседником. Полина показывала ему свои любимые места в Париже. Они часами бродили по Лувру, любовались работами самых известных мастеров мира. Очень любили музей Д’ Орсе, где была собрана самая богатая коллекция импрессионистов. Сергей не знал многих из этих художников, и теперь Полина открывала перед ним сокровища живописи и скульптуры.

В воздухе Парижа царил аромат любви. В этом городе нельзя было не влюбиться.

Однажды они гуляли поздно ночью по Монмартру. Взобравшись на самую вершину холма, услышали тихую мелодию, доносившуюся из дверей одного из кафе. На улице ни души, была глубокая ночь. В кафе несколько завсегдатаев слушали молодого пианиста, игравшего модные тогда джазовые мелодии. Он импровизировал столь взволнованно и страстно, что нельзя было не заслушаться. Они сидели за столиком прямо на улице, пили вино и думали о чём-то трогательном и приятном, объединявшем их в тот вечер. Это была любовь. Любовь, родившаяся на высоком холме, где собирались известные и неизвестные художники всего Парижа. Это новое чувство охватило обоих. Им казалось, что в этот момент они вдвоём в этом мире и музыкант играет только для них. Так они и плыли на волнах любви, пока музыка неожиданно не оборвалась. Хозяин извинился перед ними, сказал, что они уже закрываются, и пригласил прийти на следующий день.

Возвращаться домой не хотелось и Сергей с Полиной пошли дальше к церкви Сакре-кер. Оттуда открывался великолепный вид на весь Париж. Огромный спящий город расстилался у ног, и не было в мире ничего для них невозможного, что они не смогли бы одолеть вдвоём. Собор был закрыт, но, стоя перед его величественными стенами, они поклялись друг другу в вечной преданности и любви. Они уже не смогли расстаться. Впервые за последние месяцы Сергей заснул счастливым, спокойным сном. Ему снилось детство.

Жизнь в Париже резко отличалась от привычной московской, и Сергею постоянно казалось, что всё это сон. Каждый день был как праздник. Вечером и ночью жители высыпали на улицу. Гуляли по бульварам, обнявшись и целуясь прямо на глазах у всех, или сидели в маленьких кафе, столики которых были выставлены на улице, и беседовали за чашкой кофе или бокалом вина до самого утра. У всех на лицах были счастливые улыбки. Люди просто жили и радовались жизни, будто не было у них за плечами тяжёлого трудового дня. Вот это умение радоваться жизни, использовать любую возможность для общения покоряли Сергея.

Полина очень любила ездить в Версаль. Эта летняя резиденция королей находилась в сорока километрах от Парижа. Дворец был построен в XVII веке при Людовике IV. Им нравилось бродить по роскошным залам. Они представляли себя его хозяевами. Так Сергей был Людовиком IV, а Полина то строгой королевой Марией Антуанеттой, то легкомысленной мадам Помпадур. Они мечтали о том, что когда-нибудь построят свой дворец. Пусть он не будет столь роскошным, как этот, но он обязательно будет уютным семейным гнёздышком. Они мечтали о детях, о внуках, о счастливой жизни. О том, как будут приезжать сюда гулять с малышами.

Сергей с Полиной теперь не расставались ни днем, ни ночью. Она помогала Сергею налаживать деловые контакты, знакомила со своими друзьями, которые смогли бы хоть чем-то ему помочь. Постепенно Сергей перевёл юридическую фирму отца из Бордо в Париж. Сергей неплохо знал французский язык, это облегчало общение с клиентами, дела его шли в гору. Успех в работе, успех в личной жизни.

Казалось бы, что ещё нужно человеку для счастья, но Сергея постоянно преследовало чувство вины перед близкими – матерью, сестрой, женой. Он понимал, что они там в смертельной опасности, если и живы, то наверняка бедствуют, а он здесь, как типичный французский буржуа, наслаждается жизнью, любит и любим. Он терзал себя мыслями о том, что так легко забыл свою Наталью и теперь влюблён в другую женщину. Но как только рядом с ним появлялась Полина, он забывал о своих терзаниях и отдавался новым, сильным чувствам.

Сергей пытался установить связи с Россией. Полина вводила его и в политические «тонкости» французской жизни.

Приближался тысяча девятьсот тридцать девятый год. Жизнь в Европе походила на гигантский котел, в котором варились все. Менялись человеческие ценности, появлялись новые атрибуты жизни. Предвоенный Париж будто сошёл с ума в своем стремлении ухватить все возможные средства для радости и веселья. Это был пир во время чумы. Никто не верил, что может начаться война, об этом просто не хотели думать. Обыватели старались не слушать радио, не читать газет, которые буквально кричали о той угрозе, которая нависла со стороны Германии. Работали все театры, в кинотеатры выстраивались длинные очереди. В ресторанах и кафе было людно и шумно.

Только оккупация Франции в тысяча девятьсот сороковом году отрезвила парижан. Все вдруг поняли, что происходящее достаточно серьёзно. Началась всеобщая воинская мобилизация. Сергей метался, не зная, что делать. Он хотел пойти добровольцем на фронт, но Полина отговаривала, объясняя, что вряд ли его возьмут. Её друзья объединились в антифашистский фронт, она привела туда и Сергея.

В самом начале войны Софи серьезно заболела. За ней требовался уход. Борис же любил, чтобы ухаживали только за ним. Полина нашла матери сиделку, но старалась каждую свободную минуту сама быть рядом с ней. Она очень любила мать, понимала, что ей осталось жить совсем немного, и они часами беседовали, вспоминая прошлое, пока Софи не засыпала от усталости. В один из весенних дней сорок первого года она так и не проснулась. Счастливая улыбка осталась на застывшем лице. Наверное, ей снился какой-то приятный сон, а может, что-то ещё, но об этом теперь никто не узнает…

Хоронили Софи тихо. На кладбище в родной деревушке, рядом с могилами матери и отца. Все заботы, связанные с похоронами, Полина взяла на себя. Борис всем говорил, что он стар, слаб и вообще не представляет себе, как он будет жить без любимой Софи.

Полина решила развестись с Жан-Полем, тем более что их ничего больше не связывало, она оставила ему квартиру около Монмартра и переехала жить к Сергею. Он к тому времени уже скопил достаточно денег, чтобы купить небольшую квартирку на окраине Парижа. Борис тоже переехал к ним.

Двадцать второго июня они узнали о том, что гитлеровская Германия напала на Советский Союз. Сергей решил, что теперь он просто обязан пойти добровольцем в Сопротивление, но последующие события заставили его отказаться от этого решения. В один из дней Полина радостно сообщила Сергею, что беременна. Это было столь неожиданно. Полине было уже за сорок, и она не надеялась родить ребенка, тем более что шла война – не самое лучшее время, чтобы рожать и воспитывать детей. Но жизнь брала своё. Это новое состояние захватило её целиком.

Сергей был счастлив ничуть не меньше Полины, он давно мечтал о сыне или дочери. Он, конечно, хотел сына – продолжателя рода Покровских. Оба были уверены, что родится мальчик. Сергей любил Полину уже совершенно другой любовью. Она теперь была для него не просто любимая женщина, товарищ по борьбе, она была матерью его будущего ребенка. Сергей заставил Полину бросить работу, не пускал ни на какие митинги, боясь, что её могут ударить или вообще убить. Он всё делал сам.

Борис вернулся в усадьбу и продолжил занятия виноделием. Это приносило неплохую прибыль. Вино – такой продукт, который необходим и в радости, и в горе. Его винная лавка не пустовала. В годы оккупации туда нередко заходили и немецкие солдаты. Борис умел ладить со всеми. Свою юридическую контору он полностью передал сыну. Борис тоже ждал с радостью внука. Тем более что Полину он считал своей дочерью, а Сергей был его сыном, получалось, что он будет двойным дедушкой.

В начале июня сорок второго года Полина родила мальчика, которого назвали, как и отца, Сержем. Мальчик родился недоношенным и очень слабеньким. Роды были тяжёлые, и Сергей боялся за жизнь Полины. Он стоял в коридоре клиники и не мог спросить, как дела. Врач видела его волнение и, как могла, успокаивала немолодого папашу. Как только разрешили навестить Полину, Сергей бросился к ней в палату с охапкой цветов. Он держал на руках маленький теплый комочек и думал о том, что это потомок дворянского рода Покровских, и так хотелось, чтобы его жизнь была бы яркой и беззаботной. Он думал в этот момент об Ольге, о сестре, как бы они обрадовались этому малышу, нянчили его. Его убивало чувство вины перед Натальей, но она была где-то далеко, а любимая Полина – вот она, совсем рядом, такая слабая и так нуждавшаяся в его помощи.

К приезду Полины он сделал ремонт в квартире, приготовил вкусный обед, накупил для ребенка игрушек, пелёнок и распашонок. Малыш был очень похож на отца. Полина любила своих мальчиков больше всего на свете. Ей казалось странным, что вокруг война, люди гибнут, а они счастливы, как дети. Их любовь приобретала новые черты, теперь преобладали нежность и забота друг о друге. Им нравилось сидеть рядом и смотреть на малыша, все его новые движения, звуки, которые они ловили как некое чудо. Сергей чувствовал на себе ответственность за этих двух самых дорогих ему людей. Он хотел только, чтобы поскорее окончилась война, и он смог бы приехать на Родину вместе с Полиной и сыном.

Полина тоже часто думала о жизни. Французские матери получали похоронки, оплакивали своих сыновей, мужей, а они с Сергеем живут в своем маленьком мирке и счастливы безмерно. Полина будто чувствовала себя виноватой перед погибшими друзьями, но ей казалось, что это Господь посылает им немножко счастья в это нелегкое время. Сергей часто не спал ночами, он слушал радиоприёмник, который они втайне держали на кухне. Он знал о событиях в России, что русские войска ведут наступление, значит, победа уже не за горами. Французское Сопротивление набирало силу. Уже был открыт второй фронт, казалось, что ещё совсем немного, и наступит долгожданная победа.

Сергей не мог официально жениться на Полине, потому что не был разведен с Натальей, но мальчику дали фамилию отца – Покровский, и Полина тоже взяла фамилию Сергея, они теперь все были Покровские.

Сергей со своими единомышленниками готовили освободительное антифашистское восстание в Париже. Оно началось девятнадцатого августа сорок четвертого года. Сергей запретил Полине принимать в нём хоть какое-то участие.

На следующий день он ушёл из дому рано утром. Через два часа после его ухода Полина вдруг почувствовала панический страх. Она взяла спящего малыша и бросилась с ним на улицу. Улицы города были уже запружены народом. Полина бежала, не зная, куда и зачем она бежит. Её гнала какая-то неведомая сила. Слышались выстрелы, но это не пугало. Мальчик проснулся и заплакал, не понимая, в чём дело. Волнение матери передалось и ему.

Кто-то схватил женщину за руку, пытаясь остановить, но она вырвалась и побежала вперед. Вдруг Полина остановилась. Она увидела Сергея. Тот лежал на тротуаре, совершенно бледный, а из небольшой ранки на виске стекала кровь. Полина подбежала к нему, пыталась поднять, что-то кричала ему по-русски, по-французски. Ей казалось, что он просто спит и никак не может проснуться. Его друзья пытались уговорить Полину, отвести её в сторону, но она ничего не видела и не слышала. Вскоре подъехала машина, чтобы отвезти его в морг. Полина поехала вместе с ними. Друзья забрали ребёнка на время к себе. Полина ничего не понимала, не видела вокруг, она только гладила Сергея по волосам и говорила, говорила ему о своей любви.

Сергея похоронили на кладбище Пер-Лашез, где уже много лет хоронили русских. Полина долго сидела на могиле мужа, не зная, что теперь делать и как им жить дальше.

Через несколько месяцев закончилась война. День победы отмечали в Париже как долгожданный праздник. Теперь судьба всё расставила по своим местам. Сергею было даровано семь лет этой счастливой жизни. Ведь если бы он вернулся тогда, в тридцать седьмом, в Россию, его бы непременно расстреляли.

Ольга до того момента, внимательно слушавшая рассказ Полины, поднялась, села рядом с ней, обняла, как дочь, и они обе заплакали.

В дверь постучали. Это был тот самый офицер в штатском. Он спросил Полину по-французски, не забыла ли она, что её ждёт ещё одна встреча. Полина ответила, что она её отменила. Сказала, что она встретилась с матерью своего мужа, у них очень серьёзный разговор, и просила их не беспокоить. Офицер предупредил, что Ольгин пропуск истекает через два часа. Полина просила продлить их встречу и принести в номер бутылку шампанского. Офицер ушёл.

Ольга плакала горько, навзрыд. Она уже не стеснялась своих слез, будто старалась этими слезами облегчить душу, очистить от всех накипевших там страстей. Её Сережа, её любимый мальчик, погиб двадцатого августа сорок четвертого года в расцвете лет. Его жизнь оборвала какая-то случайная пуля. А она, Ольга, даже не увиделась с ним. Хорошо, что он прожил последние годы своей жизни счастливым. Судьба подарила ему сына, возлюбленную, а это немало.

Они сидели, обнявшись с Полиной. Теперь у неё есть дочь и внук. Значит, она не одинока, род Покровских продолжился. Полина показала ей фотографии. На одной из них они были сняты втроём: Сережа обнимал Полину, которая держала на руках маленького Сержа. Полина протянула Ольге фотографию и сказала: «Это Вам на память о сыне».

Ольга прижала к себе этот маленький любительский снимок, будто это была частица её сына. Полина показывала другие фотографии. «А вот наш сын в прошлом году». На неё смотрел её Сережа, мальчик был так похож на отца, что было удивительно, как природа умела творить чудеса. Это был двенадцатилетний мальчуган в гимназической курточке. Он только на мгновение оторвался от игры, волосы взъерошены, глаза азартно горели. Полина рассказывала, что он очень смышлёный, подвижный. Полина гордилась сыном. Она говорила о том, что часто гуляет с малышом по парижским улицам, рассказывает ему об отце, о его родных в России. Сейчас она работает в советском консульстве в Париже. Очень долго пыталась разыскать Ольгу, но на все запросы ей отвечали отказом. Поэтому она так рада, что Ольга нашла её.

Полина рассказывала, что Борис очень переживал гибель сына. Он не верил и говорил, что это он, Борис, должен был погибнуть. Он хандрил, началась депрессия. Борис на будущий год собирается отметить своё восьмидесятилетие. Он физически ещё крепкий, живёт сейчас в своей усадьбе и мечтает съездить в Россию, навестить Ольгу и дочь. Полина с сыном живут в Париже. Она пообещала добиться для Ольги гостевой визы, потому что на будущий год исполняется десять лет со дня гибели Сергея и она, наверное, захочет приехать на могилу сына. Ольга была так благодарна Полине за заботу, что не могла говорить.

Полина отодвинула плотную штору. Над Москвой уже поднимался рассвет. Первые лучи солнца золотили кремлевские башни. Ольга смотрела в окно и не верила, что дожила до этого дня, нашла следы сына, что у неё есть дочь и внук. Оставалось найти Татьяну и Наталью, а там и умереть не страшно. Полина тоже с интересом смотрела на Ольгу. Сергей столько ей рассказывал об этой мужественной женщине, но она её представляла совсем другой. Полина думала о нелёгкой судьбе, но жизнь не сломила этот сильный характер. Она совсем не похожа на старуху, хотя выходило, что ей уже семьдесят три года. Живой блеск серых глаз придавал молодость и силу этой много пережившей женщине.

Полина устала. Рассказ утомил, навеял грустные воспоминания. Она, извинившись перед Ольгой, прилегла на диван, потому что ей еще предстояла большая работа сегодня вечером. Ольга тоже устала от всех переживаний и волнений. Она легла на другом диване и сразу же заснула. Ей снился удивительный сон, что они все вместе гуляют по праздничной Москве. Впереди идёт Сережа, он за руку держит Полину и маленького Сержа, а они с Иваном Тимофеевичем идут сзади и любуются на эту счастливую семью.

Утром они прощались с Полиной в надежде, что увидятся ещё не раз. Ольга оставила свой ленинградский адрес. Полина написала парижский телефон, обещала звонить и навещать их при каждом удобном случае.

От Полины Ольга поехала в свою последнюю московскую квартиру, где надеялась отыскать хоть какие-то следы дочери и невестки.

Высокий серый дом на набережной Москвы-реки стоял всё так же, наводя страх на его обитателей. Ничего не изменилось в его облике. Даже серая окраска, придававшая дому какую-то угрюмость и таинственность, сохранилась с тех самых пор.

Ольга с волнением нажала на звонок своей бывшей квартиры на четвёртом этаже. Дверь открыла немолодая женщина. Она испуганно спросила Ольгу, кто она и откуда. Ольга, стоя в дверях, объяснила, что когда-то она жила в этой квартире и хочет узнать, не известно ли что-нибудь о судьбе её дочери и невестки. Женщина сказала, что они переехали сюда после войны и она ничего не знает о судьбе бывших хозяев. Ольга спросила, может быть, сохранились какие-нибудь старые вещи или фотографии, им они всё равно не нужны, а для неё очень дороги. Женщина грустно объяснила, что ничего не сохранилось, и посоветовала Ольге обратиться в домком, который располагался всё там же, на первом этаже.

Ольга извинилась и пошла вниз. Сердце бешено колотилось. Она шла по той самой лестнице, где много лет подряд пробегали и Сергей, и Танюша, и Наталья. Сколько раз она видела во сне и этот дом, и эти ступеньки, и их квартиру…

В домкоме, на её счастье, оказался Денис Тимофеевич. Он, как и много лет назад, работал управдомом. Ольга так обрадовалась этой встрече, будто вернулась из другой жизни в свою привычную и родную. Ей казалось, что уж он-то знает ответы на все вопросы. Денис Тимофеевич тоже узнал Ольгу. Рассказал, что прошёл всю войну, был тяжело ранен, но остался жив, а вот вся его семья погибла в эвакуации. Он теперь совсем один, вернулся сюда. Ольга тоже коротко рассказала о своих бедах.

Денис Тимофеевич объяснил, что теперь очень многие разыскивают своих близких и он, чтобы хоть как-то помочь им, ведет свой поиск жильцов этого знаменитого дома. Он знал, что их всех арестовали в тридцать седьмом году. Тогда чуть ли не каждый день за кем-нибудь приезжали. Но, к огорчению Ольги, никто из её семьи не приходил сюда, уж он бы знал об этом. Вот Ольга первая нашлась.

Ещё он сказал, что, когда их забирали, в доме оставалась только их домработница Нюра. Её выселили из квартиры на следующий же день, но она успела оставить ему свой адрес и очень просила, если вдруг объявятся хозяева, чтобы они обязательно приехали к ней. Мебель и крупные вещи она, конечно, не смогла забрать, всё сразу же опечатали, но что-то из вещей она всё-таки собрала. Потом в их квартире жил известный генерал с женой, но в самом начале войны он ушёл на фронт. А его жена всю войну прожила в этой квартире, а теперь здесь поселились другие люди, а больше он ничего не знает о прежних жильцах. Они долго беседовали, но Ольге надо было спешить, её ждала масса неотложных дел. Она оставила свой адрес и попросила, как только хоть кто-нибудь объявится, сразу же сообщить ей. Про Серёжу она сказала, что он погиб на фронте и она только недавно отыскала его следы, ей еще и самой не верилось, что сына нет в живых.

Они тепло попрощались, и Ольга отправилась дальше. Надо было съездить на кладбище, навестить могилу Натальи Дмитриевны, но бессонная ночь и все пережитые воспоминания давали о себе знать, и она вернулась в общежитие.

На следующий день рано утром она приехала на кладбище, без труда нашла могилу и долго плакала, сидя на скамеечке и рассказывая Наталье Дмитриевне о своих злоключениях. После этого ей стало легче. Будто тяжёлый груз свалился с души. Она зашла в церковь. Там было тихо и малолюдно. Ольга просила Бога помочь ей найти дочь и невестку, просила здоровья для всех близких, сил, чтобы увидеться с внуком.

Все события этих двух дней так утомили Ольгу, она вдруг почувствовала жуткую усталость и тоску по Ивану Тимофеевичу, что решила ехать в Ленинград. В конце концов, она оставит свою просьбу о поиске в центральном архиве, вряд ли ей самой разрешат рыться в бумагах, зато она будет рядом с Иваном. В Смоленскую область к Нюре они поедут вдвоем.

Ольга обрадовалась этой мысли и уже поздно вечером сидела в вагоне поезда Москва – Ленинград. За окнами мелькали дачные станции. Она ехала домой. Теперь Ленинград стал её домом, потому что там ждал любимый человек. С вокзала она торопилась к мужу, будто они не виделись целую вечность. Иван Тимофеевич обрадовался приезду жены, он и не ожидал, что она так скоро вернётся, и очень скучал. Он заботливо накормил Ольгу, уложил на диван, накрыл пледом и внимательно слушал рассказ про Сережу и про близких.

Дни потекли один за другим. Жизнь входила в свою колею. Иван Тимофеевич нашёл работу для себя и для Ольги. Она теперь была терапевтом в одной из районных поликлиник, а он вёл большую общественную работу в райкоме. Его восстановили в партии, и он этим очень гордился.

Через месяц они съездили в Смоленскую область. Нашли небольшую деревеньку, где жила Нюра. Она так обрадовалась их приезду, что от слёз не смогла даже говорить. Она отдала Ольге альбом с фотографиями, кое-какие вещи, украшения. Нюра рассказала, что всё их имущество опечатали и ей удалось взять только самое легкое. Часть из вещей она обменяла в войну на продукты, а эти, самые дорогие, сохранила в надежде, что все они опять соберутся вместе, как и много лет назад. Всю войну она прожила в деревне. Мужчин всех забрали на фронт, в колхозе работали только женщины. Она так и не вышла замуж. Живет одна. У неё приличное хозяйство: куры, утки. Мечтает купить корову, но трудно с кормами. Ещё есть большой сад. Нюра приглашала погостить подольше, у неё было так хорошо и спокойно, но Ольге и Ивану надо было ехать домой, там их ждала работа.

В поезде Ольга всю дорогу рассматривала фотографии и объясняла Ивану, кто и когда на них снят. С фотографий на неё смотрели дети, улыбающиеся или грустные, но главное, что она могла разговаривать с ними, будто они все живы и опять вместе.

В Ленинграде их ждала грустная новость – Валентина родила мертвого мальчика. Роды начались внезапно, раньше времени, были тяжёлыми, и мальчик родился уже мёртвым. Василий очень тяжело переживал гибель малыша. Валентина как-то сразу постарела и поседела. Она очень плохо себя чувствовала и едва не погибла сама. Ольга ухаживала за ней, как опытная сиделка. Каждый день ездила в больницу, мыла, кормила, уговаривала.

Они очень подружились за время её болезни. Валентина и сама потом переживала, что так неласково встретила стариков. Ольга сказала, что она всё забыла и простила. Она теперь подолгу рассказывала Валентине о своей жизни, о семье, и та постепенно оттаивала и возвращалась к жизни. Прошло несколько месяцев, Валентина вполне окрепла, и Ольга уговорила её пойти учиться в институт. У Валентины было среднее техническое образование, а учёба поможет ей забыться в своем горе. Василий не возражал, и она поступила на вечернее отделение политехнического института.

Ольга старалась помочь им. Особенно трудно было во время сессии, Ольга приезжала, убирала, стирала, готовила. Валентина тоже не оставляла стариков без внимания. Так они и жили дружной семьей, молодые и старые, помогая и поддерживая друг друга…

Часть 2

Глава Х

Воспоминания

С момента событий, описанных в первой части, прошло почти тридцать лет.

Соня написала первую строчку: «Я, Софья Дмитриевна Покровская, родилась 10 января 1946 года…» И задумчиво отложила ручку. Она и раньше много раз писала автобиографию и всегда удивлялась тому, что за плечами уже тридцать шесть лет жизни, а она вся умещается в полстраницы текста.

Прожитые годы мелькали, как кадры кинохроники.

Из детства отчётливо помнился их старый деревянный дом в два этажа, который до революции был трактиром. Её мать приехала в этот дом сразу после войны. Она занимала комнату в большой коммунальной квартире. Соня хорошо помнила и расположение комнат, и небольшую кухню, где стояли газовая плита и пять кухонных столов – по количеству комнат. В углу была уборная, рядом – умывальник. Мыться все ходили в баню. Вот и всё нехитрое убранство квартиры.

Их комната была совсем маленькая, но зато два окна выходили на улицу, и можно было наблюдать, что там делается. Парового отопления не было, топили печки. Соня вспомнила, как зимой отец рано вставал, чтобы натаскать дров и затопить печь, которая уже успевала остыть к утру. Весело потрескивали дрова. Мама готовила на кухне завтрак. Жизнь была такой спокойной и беспечной.

Дом стоял буквой «П», в середине образовался небольшой, очень уютный дворик, где зимой насыпали горку из снега, а летом была ровная площадка, где можно было играть в самые разные игры. Улица была тихая, машины по ней почти не ходили, и Соне разрешали выходить одной за ворота. Ещё вспомнилось, что, когда ей было грустно или одиноко, можно было пойти в гости к соседям. Её везде охотно принимали, угощали нехитрыми яствами, играли в любимые игры.

С детских фотографий на Соню смотрела хорошенькая девочка в белой кроличьей шубке и такой же шапочке. В выходные дни ездили гулять в Ботанический сад или на ВДНХ. Всё это было рядом, надо было только сесть на трамвай и проехать двадцать минут. Их тихая улочка выходила на оживленную Первую Мещанскую, которую после Фестиваля молодёжи и студентов, переименовали в проспект Мира. Там кипела другая, шумная и интересная жизнь. Каждое утро Соню отвозили в детский сад. Он был совсем маленький, и когда через много лет Соня пыталась отыскать это здание, ничего не получилось, наверное, его снесли.

На лето детский сад вывозили на дачу в Бекасово. Соня так не любила туда ездить, она всё время скучала там и часто болела. Это нежелание надолго уезжать из дома сохранилось и потом в её пионерском отрочестве. Казалось, что домашние забыли её, бросили. Одиночество для Сони было невыносимо. Она была застенчивым ребёнком, чувствовала себя уютно только среди знакомых людей. И позже в незнакомой компании никогда не могла первой подойти, всегда ждала, что это сделает кто-то другой.

В детстве у Сони была няня, она же бабушка, только не родная. Звали её Клавдия Марковна. Она просила Соню не называть её бабушкой или по имени-отчеству, и Соня называла её просто Клава. У Клавы не было своих детей, и Соня заменяла ей и дочку, и внучку. Она рассказывала сказки, которые сама же сочиняла, и все они обязательно были со счастливым концом. Участвовала во всех Сониных играх. Так, если Соня была кондуктором автобуса, то Клава конечно же пассажиром, если Соня – учительница, то Клава – ученица.

У родителей было старенькое пианино. Папа по вечерам садился за инструмент и, если у Сони было плохое настроение, играл весёлые польки или кадрили, и тогда она лихо прыгала по комнате. Девочка очень любила праздники. К родителям часто приходили в гости друзья, и они веселились с непринятой сейчас искренностью и добротой. Угощение было скромным: обычно картошка с селёдкой, а иногда просто чай с баранками. Папа садился за пианино, все танцевали или пели за столом народные протяжные песни. Слова песен она помнила всю жизнь. Они волновали юную душу, Соня начинала плакать, жалея путника, замерзающего в степи, или бродягу, который подходил к Байкалу. А ещё в праздничные дни ей нравилось ходить на демонстрацию, особенно первомайскую. По проспекту Мира шли нарядные колонны с флагами, цветами, транспарантами. Всюду звучали музыка, песни, смех. Они и в школе, и в детском саду делали из гофрированной бумаги цветы, прикручивали их к распускающимся веткам тополя, и было так весело идти со всеми вместе, размахивая такой чудесной веткой, и петь песни. Казалось, что в праздник пела вся улица. Люди выходили из домов, играла гармошка, вокруг неё плясали и пели частушки. Соне покупали яркие надувные шары, бублики, и это было сбывшейся мечтой о счастье.

В школу шли весёлой гурьбой, потом расходились по классам. Сидели за громоздкими деревянными партами. У них откидывалась крышка, позволяя встать с места. Все ученики были в одинаковых формах: у девочек – коричневое платье и черный или белый фартук, у мальчиков – серая куртка с белым воротником и серые брюки. Соня всегда хорошо училась и, сколько себя помнила, всегда была на общественной работе: то командиром звездочки, то председателем совета отряда, то комсоргом класса. Родители преподавали музыку, и Соня училась ещё и в музыкальной школе, но она всё успевала и везде была отличницей.

Во дворе у детей была своя компания. Соня была самой младшей в ней. Её принимали во все игры, но этого права добиться было достаточно сложно. Играли в «колечко», «вышибалы», «сыщик ищи вора», «казаки-разбойники», лапту. Девочки любили прыгать через верёвочку или играть в классики.

Одевались после войны все очень бедно. Мало у кого были дорогие платья. У мамы их было всего два: одно – крепдешиновое в белый горошек, второе – синее с белым воротничком. У папы не было костюма, он привез с фронта куртку и брюки и носил их много лет подряд. Детей тоже одевали скромно, носили то, что смогли перешить из взрослой одежды, Соня носила кофточки, перешитые из старых папиных рубашек.

Питались тоже небогато, хотя в магазинах выбор продуктов был огромным, особенно в середине 50-х. Соня помнила, что в 1957-м, когда в Москве проходил Фестиваль молодежи и студентов, чего только не было в магазинах: в рыбном отделе на прилавках стояли огромные лотки с красной и чёрной икрой, живая рыба плескалась в специальных ваннах, продавали живых и консервированных крабов. Она вспоминала, как они с мамой заходили в Елисеевский гастроном. У Сони до сих пор перед глазами стояли колбасы, сыры и все те продовольственные яства, что тогда были в изобилии. Конечно, купить что-либо они были не в состоянии: зарплата двух педагогов не позволяла этого сделать.

Радио и телевидение (а оно тогда только зарождалось) были полны бравурных маршей, весёлых мелодий и фильмов о счастье. Детям объясняли, что они живут в самой счастливой стране мира. Всюду висели лозунги: «Всё лучшее – детям». Страна строила коммунизм, и Соня верила, что он обязательно наступит. Никита Сергеевич Хрущев обещал его построить к 1981 году, за окнами стоял уже 1982-й, а коммунизм пока не наступил. Главными человеческими достоинствами были доброта, искренность, умение радоваться за другого, сопереживать.

Многие из мужчин погибли на фронте. Соня видела, что почти все из соседок, маминых ровесниц, были не замужем или овдовели. У них не было детей, и поэтому Соне доставалась любовь многих из них. Эти любовь и ласка, подаренные ей в таких количествах с самого рождения, сделали её счастливой на всю жизнь. Доброта и искренность послевоенных лет остались в каждой клеточке души. Детская память такова, что всё плохое быстро забывается, а помнится только хорошее. Да и откуда было знать маленькой Соне обо всех проблемах взрослой жизни! Родители тщательно отгораживали её детский мир от всех невзгод и печалей. Тогда ещё жил глубокими корнями страх перед арестами и разоблачениями 30-х годов.

Однажды, придя из школы, Соня спросила мать, почему у всех девочек в классе отчество из имен их отцов, а она почему-то не Вадимовна, – папу звали Вадим, – а Дмитриевна. Татьяна очень разволновалась, она ждала и боялась, что дочь рано или поздно задаст этот вопрос, и вот теперь он прозвучал, и надо было отвечать. Татьяна никогда не рассказывала дочери о своём прошлом, а сейчас решила, что это необходимо сделать. Она сама должна всё рассказать Соне. Она усадила дочь на диван и начала свой нелегкий рассказ.

…Она – Татьяна Борисовна Покровская – родилась в небогатой дворянской семье в самом конце прошлого века. У неё был брат Серёжа, они были погодки и очень любили друг друга. Отец оставил их семью, женился на другой женщине и уехал в 1917 году в Париж с новой женой и приёмной дочерью. Их с братом воспитывали мать и бабушка, Наталья Дмитриевна. Татьяна очень любила их, и все они жили дружной семьей. До революции у матери была своя ситценабивная фабрика и магазин готовой одежды. Это была необыкновенная женщина. Оставшись одна с двумя детьми, не растерялась, а смогла даже стать крупным предпринимателем. В революцию у них всё отняли, тогда это называлось экспроприацией. И Ольга начала новую жизнь, сначала была сиделкой в больнице, потом окончила сестринские курсы, медицинский институт и стала врачом-терапевтом. Серёжа сразу принял революцию, хотя ему не просто было решиться на это. Он после революции работал в наркомате иностранных дел и занимал там высокий пост. Сама Татьяна окончила школу-студию при МХАТе и работала в Малом театре. В начале 30-х годов Сергей женился на одной из актрис Малого театра, и они все вместе жили в знаменитом сером Доме на набережной.

Татьяна рассказывала дочери о своей актерской судьбе. О том, что она играла бок о бок со знаменитыми актерами, как училась у них мастерству. Очень любила свою профессию и считала её главным делом своей жизни. Она даже замуж не вышла, считая, что актрисе это может только помешать.

Татьяна с волнением вспоминала своё детство в небольшом провинциальном городке, бабушку, Наталью Дмитриевну. Эта тихая, интеллигентная женщина оставила заметный след в её воспитании. Рассказывала о своей матери. Та была яркой творческой натурой. В их доме всегда гостило множество людей, среди них известные сегодня писатели, поэты, художники.

Соня слушала мать и не верила своим ушам. Она никогда раньше не думала о том, что её родители пережили революцию, Гражданскую войну, Великую Отечественную. Они при Соне никогда не обсуждали свои политические взгляды, боясь, что девочка случайно скажет что-нибудь не к месту. Это был страх людей, переживших жуткие годы репрессий.

Когда Татьяна дошла до событий 1937 года, было уже темно. Соне пора было ложиться спать, но девочке было так интересно слушать рассказ матери, что она упросила её продолжить. Ведь завтра выходной, и можно лечь позже. Татьяна продолжала свой нелегкий рассказ. Вадима не было дома, и им никто не мешал. Она и не заметила, как Соня заснула. Девочка тихонько что-то говорила во сне – наверное, ей снилось продолжение рассказа матери. А Татьяна уже не могла остановить поток воспоминаний, нахлынувших на неё.

…В январе 1937 года арестовали Ольгу, Татьяну и Наталью, жену Сергея. Сергей в это время был в командировке в Париже, и Татьяна ничего не знала о судьбе брата.

Как потом стало известно, Татьяна попала в ту же тюрьму, что и мать, даже камеры их находились на одном этаже, только следователи были разные. Татьяну тоже жестоко избивали и требовали признать, что её брат Сергей – враг народа, иностранный шпион. Она, как могла, терпела побои, издевательства. Её красота, изящество, стройная фигура никого не могли оставить равнодушным. Следователь, превышая свои полномочия, открыто склонял её к сожительству, обещая, что если она согласится, то условия содержания резко изменятся. Татьяна отвечала ему неизменным отказом. Постоянные побои, шантаж, надругательства не могли не сказаться на её психике. Натуре творческой, легкоранимой было особенно трудно переживать все издевательства. Начались расстройства психики. Мучили кошмары. Она кричала, буйствовала, пыталась покончить жизнь самоубийством. Медицинская комиссия признала Татьяну невменяемой, и её отправили в психбольницу. Там, после приема сильнодействующих препаратов, ей казалось, что она уже и не живая вовсе, а всё, что происходит вокруг, происходит не с ней, а с другим человеком. В таком раздавленном состоянии, с диким взором и приступами буйной неврастении, её досрочно освободили из тюрьмы. Родственников у неё никого в тот момент не было. Помогла ей молоденькая медсестра Зоя, которая работала в том отделении, где лечили Татьяну. Она отправила её в далекую украинскую деревушку, к своей матери, Агриппине Степановне. Та приняла Татьяну как родную дочь. Там она постепенно оживала, возвращалась к нормальной жизни, потом даже устроилась на работу, заведовала клубом. Татьяна вначале очень боялась мужчин, особенно в военной форме. Если ей встречался на пути человек в военной форме, она в ужасе переходила через дорогу или бросалась бежать. Но постепенно тихая деревенская жизнь среди простых и отзывчивых людей отогрела её. Через год она уже избавилась от ночных кошмаров, не так мучили головные боли и головокружения, которые раньше возникали почти каждый день. Самой большой мечтой было найти близких. Она ничего не знала об их судьбе. В 1939 году она приехала в Москву. В их квартире жили теперь чужие люди, они не знали ничего о прежних жильцах. В Министерстве иностранных дел ей только сообщили, что её брат Сергей Покровский не возвращался в 1937 года из Парижа, о его жене не было никаких вестей. Ей хотелось уехать во Францию разыскать отца, брата, но кто же ей даст визу и денег на дорогу? Один из друзей Сергея, которого она разыскала в Москве, посоветовал ей поскорее уехать отсюда, иначе её могут или опять посадить в тюрьму, или расстрелять. Татьяна понимала всю беспомощность своего состояния. Старые московские друзья и подруги отвернулись от неё. Они боялись, что их связь с этой женщиной может быть расценена как пособничество врагу народа.

И Татьяна решила вернуться опять к Агриппине Степановне. Так она и жила там до начала войны. С первых же дней войны Татьяна ушла добровольцем на фронт. Она пришла в военкомат и попросила послать её на самый опасный участок фронта. Враг тогда вёл активное наступление, мог пригодиться любой воюющий человек. Её послали на Западный фронт.

За долгие военные годы она приобрела множество профессий: была и санитаркой, и поваром, выступала в самодеятельной артистической бригаде, которая образовалась в их полку. Татьяна неплохо пела, научилась играть на аккордеоне. Больше всего ей удавались старинные романсы под гитару. С этой бригадой они выступали и на передовой, и на всех вечерах и встречах. Заканчивала войну она уже в составе Третьего Украинского фронта телефонисткой отдельного полка связи. Фронт неумолимо двигался на запад. Русские воины освобождали Украину, Молдавию, шли с боями по Румынии, Венгрии. На оккупированных территориях их встречали с цветами, радостными криками, со слезами на глазах. Женщины и дети выбегали им навстречу, приносили нехитрое угощение. Татьяне было жаль разрушенные дома и церкви, дворцы и замки. Варварские бомбардировки не пощадили Варшаву и Бухарест, Белград и Будапешт. Они проезжали через эти величайшие столицы мира, любовались их красотой и думали о том, как по возможности сберечь их. А как обидно было погибнуть в самом конце войны!.. Всем страстно хотелось жить, чтобы, пройдя через все ужасы и испытания, почувствовать себя счастливыми и свободными. Война близилась к концу, и все мечтали поскорее её закончить.

Татьяна вспоминала первые дни войны, когда казалось, что врага не остановить, так далеко немецкие части продвинулись на советскую территорию. Теперь же всё переменилось. Они шли по тем же местам, но уже как освободители, которые отстояли свою Родину и теперь гнали врага и из братских социалистических стран.

Татьяна всегда отличалась удивительным бесстрашием. Многих удивляло, как эта маленькая худенькая женщина вытаскивает на себе раненых солдат прямо из-под носа у немцев. Её отвага передавалась и другим. Ей всегда казалось, что её собственная жизнь не стоит и ломаного гроша. Молодость давно закончилась, семьи у неё не было, и её смерть даже некому будет оплакивать. Она думала, что душа так огрубела за время войны, что она уже никогда не сможет ни жить, ни чувствовать, как раньше. Личная жизнь так и не сложилась. Многие из Таниных фронтовых подруг находили себе мужей среди солдат и офицеров. Создавались семьи, беременные жены отправлялись в тыл. Татьяне тоже хотелось быть любимой, счастливой. Но ей всегда мешала какая-то внутренняя пружина, которая сдерживала в самые ответственные минуты и не давала расслабиться. Она по-прежнему ждала «принца» и считала, что может выйти замуж только по очень большой и сильной любви. Она нравилась мужчинам, её не оставляли без внимания, но как только отношения касались чего-то более сокровенного, Татьяна тут же давала понять, что не собирается их продолжать.

Она находила много общих черт у себя, и у матери. Ей казалось, что это женское одиночество преследует уже второе поколение их семьи. Будто им приходится расплачиваться за чье-то бурное поведение в прошлой жизни. Нельзя сказать, что ей не нравился никто из мужчин. Тем более что выбор был огромен. К ней тянулись люди, видя доброту, заботу, внимание. Она могла утешить, приласкать, успокоить, вселить уверенность. Некоторым же она казалась загадочной недотрогой.

В Европе, где всё отличалось от привычного русского уклада: и архитектура, и люди, и нравы, и обычаи, она почему-то чувствовала себя лучше и увереннее, чем дома. Ей ближе была католическая вера, чем православная, а когда она впервые увидела старинный готический замок, то поняла, что это именно то, о чем она мечтала всю свою жизнь.

Был конец 1944 года, их полк находился уже в Польше. Рождество и новый, 1945 год они встречали в небольшой польской деревушке. Татьяне очень нравились эти аккуратные деревушки с беленькими домиками и костелами в каждой из них. Многие дома были разрушены, многие сожжены, но те, что сохранились, хозяева приводили в порядок: красили, реставрировали, обновляли. В домах стояли маленькие, скромно украшенные ёлочки, за столом сидели счастливые люди, они смеялись, пили вино, шутили.

Татьяна вошла в костёл. Играл орган. Она села на деревянную скамью и задумалась о своей жизни. Ей нравилась и строгая обстановка собора, и то, что можно было спокойно посидеть, послушать великолепную музыку и подумать о жизни, о проблемах, о чувствах, что переполняли её. Татьяна думала о том, как жить дальше после войны, куда возвращаться. В армии всё было просто и понятно: был приказ, и надо его выполнить. А теперь в мирной жизни, где её никто не ждал, что было делать?

Ей уже исполнилось сорок четыре года. Хотя она и выглядела моложаво, никто не давал ей больше тридцати пяти, но годы брали своё. Она понимала, что лучшая часть жизни уже прожита, а у неё не было ни мужа, ни детей. Она не знала, где её родственники. Живы ли они? Это одиночество мучило больше всего. Она видела во время войны множество страшных картин, видела, как гибли близкие люди, как нечаянная пуля забирала из жизни молодых и сильных мужчин и женщин, как после взрывов снарядов не оставалось ни людей, ни домов, всё превращалось в руины и горы пепла. Но война не сломила её. Татьяна понимала, что воюет за правое дело, что они все вместе обязательно победят врага и смогут вернуться к прежней, мирной жизни.

Она старалась не вспоминать и тюремных ужасов, которые ей пришлось пережить. Она будто вычеркнула из жизни эти страницы. Да, с тех пор произошло столько страшных событий, что Татьяна только диву давалась, как она смогла всё это пережить. Все понимали, что победа близко. Скоро они дойдут до Берлина, а там и закончится война. Она мечтала о том дне, когда они всей семьей опять соберутся за столом и будут рассказывать о своей жизни.

Музыка всё усиливалась в своем звучании. Татьяна уже была мыслями дома, она вспоминала счастливую жизнь в родном N. Слёзы катились по щекам. Кто-то подошёл и тихо сел рядом. Это был капитан связи их полка – Дмитрий Мезенцев. Щёголь и красавчик. Из-за него потеряла голову не одна женщина в их полку. Но Татьяна знала, что он был женат. Жена его жила в Москве с двумя маленькими детьми. И это было как табу для неё. Хотя, если честно признаться, ей давно уже нравился этот балагур и весельчак. Дмитрий Андреевич был всегда аккуратно выбрит и с иголочки одет. Форма и сапоги сидели на нём безукоризненно. Ко всему он ещё прекрасно играл на гитаре и пел красивым баритоном. Для Татьяны капитан Мезенцев был крупным начальством, она обращалась к нему или по званию, или по имени-отчеству. Хотя за глаза все называли его просто Митя. Мите было тридцать восемь лет. До войны он жил в Москве, работал преподавателем в институте связи. Успел жениться. У него было двое детей – мальчик и девочка. Митя был всегда избалован женским вниманием – и в довоенной жизни, и на фронте. Редко кто мог устоять перед его обаянием, красотой и той военной выправкой, которая так шла ему и придавала вид бравого гусара времен войны с Наполеоном.

Надо сказать, что ему ещё и несказанно везло в жизни. Он попадал в самые разные переделки. Один раз заснул в брошенном доме, и так крепко, что даже не услышал, как вошли немцы, и только чудо его спасло. Казалось, Митя просто родился в рубашке, и какая-то неведомая сила вытаскивала его из всех передряг. Он умел ладить не только с женщинами, рядовые солдаты и крупное начальство любили и уважали его ничуть не меньше. Он регулярно получал письма от жены и всегда носил с собой фотографию семьи. Но вся его семейственность и добропорядочность заканчивалась, как только он видел мало-мальски симпатичную девушку или женщину.

Татьяна давно ему нравилась, но она никак не отвечала ему взаимностью. Это удивляло, обескураживало его и даже, по большому счету, раздражало. Митя не любил терпеть поражения на личном фронте. Он ведь мог, в конце концов, воспользоваться и служебным положением и просто приказать рядовой Татьяне Покровской следовать за ним и дальше действовать по установленному плану.

Но самым удивительным было то, что Митя робел перед этой женщиной. Взгляд её огромных серых глаз просто парализовал его. Было непонятно, почему он впервые в жизни уступил женщине. Он знал, что Татьяна старше его, что она не замужем, что у неё нет детей, что она не была ничьей «полевой походной женой», как было иногда принято в войсках. Но что-то не позволяло ему вести себя с Таней так же развязано, как со всеми остальными. Его мужское самолюбие было задето, и он дал себе слово, что добьётся этой женщины во что бы то ни стало, и даже поставил срок – следующий, 1945 год.

Орган затих, последние торжественные аккорды прозвучали в полной тишине. Все молча, встали и вышли на улицу.

Митя шёл рядом и молчал. Удивительно, но ему совершенно не хотелось говорить.

В самом большом доме нарядили ёлку и устроили праздничный ужин с танцами по случаю Нового года. Татьяна сначала выступила с романсами, потом всех пригласили за стол, после ужина были танцы. Митя был в ударе. Он шутил, пел, балагурил, старался, как только мог, понравиться Татьяне, но она «включила» свой защитный механизм и, казалось, не реагировала на Митины штучки.

Полк двигался дальше. В конце января они уже были в Чехословакии. Их разместили в небольшой деревушке в Чешских Татрах, там же находился замок Карлштейн. Зима в тот год была снежная и не очень морозная. Замок был на самой вершине горы, вокруг лежали заснеженные Татры. Жителей в деревушке оставалось совсем немного – только женщины и дети, мужчин всех забрали на фронт.

Был удивительно красивый зимний день. Таня с Митей поднимались вверх по крутой дороге к замку. Заснеженные ели и сосны качали головами при резких порывах ветра. Шёл снег, крупные снежинки кружились, будто в вальсе, и медленно падали на заснеженную дорогу.

Ребята из хозвзвода где-то раздобыли лошадь, запряжённую в сани, и весело катали всех по очереди. Дети с шумом съезжали на лыжах и санках с горы. Все, кто был свободен в этот день, вышли на улицу и резвились на снегу, вспоминая детство. Таня тоже лихо скатывалась на санках вниз и потом легко тащила их наверх. На ней были тулуп, валенки, на голове теплый платок. Маленькая, худенькая, она мало чем отличалась от детей.

Митя тоже был свободен в этот день. Он помог Татьяне взобраться наверх, и теперь они уже вдвоём мчались с огромной горы. Сердце взволнованно замирало. Митя сидел сзади, он обнимал её за плечи, и так радостно и спокойно ей вдруг стало рядом с этим сильным и таким дорогим ей человеком, что Татьяна забыла и про возраст, и про войну, и про все свои проблемы. Казалось, что это брат Серёжа катится вместе с ней на санках, как когда-то в детстве. Накатавшись и наигравшись в снежки, они решили подняться и осмотреть замок.

Хозяин ещё в начале войны уехал куда-то далеко в Европу, и местные жители, как могли, сохраняли его владения в целости и сохранности. Замок стал уже своего рода музеем. Митя сумел уговорить старика сторожа пропустить их вовнутрь. За высокими каменными стенами был небольшой внутренний дворик. Он был вымощен булыжником, его аккуратно расчистили, и теперь только снежинки плавно кружились в розовых лучах заходящего солнца. Опускались сумерки – самое таинственное время дня. Тане – натуре мечтательной и впечатлительной – нетрудно было представить себе, что они с Митей, как король и королева, для которых и построен этот замок, входят в свои покои, взявшись за руки.

Замок был высоко в горах, над ними было только небо, шума голосов уже не было слышно, да и сторож, отдав им длинную свечу, ушёл куда-то по своим делам. Стояла удивительная торжественная тишина. Они поднялись по ступенькам, открыли тяжёлую дверь, и перед глазами во всей своей красе предстал средневековый зал. По углам стояли рыцарские доспехи, шкафы с оружием, на полу лежали дорогие ковры. На стенах – красивые гобелены. Стены и потолок были украшены деревянной резьбой и росписью.

Сквозь окошки пробивался свет угасающего зимнего дня. Митя галантно взял Татьяну за руку и произнёс: «Милая дама, разрешите показать Вам Ваши покои?» Татьяна сделала глубокий реверанс и в тон Мите продолжала: «Да, мой прекрасный рыцарь, конечно, я согласна. Какая же дама может устоять против такого предложения!» Она открыла крышку клавесина, стоящего в углу, самым удивительным было то, что тот прекрасно звучал, будто его только вчера настроили, и заиграла торжественный марш. Затем они по железной лестнице поднялись наверх, осматривать другие комнаты.

Наверху была огромная столовая. Посредине стоял дубовый стол, за которым легко смогли бы уместиться тридцать человек гостей. В шкафах было множество самой разнообразной праздничной посуды. На стенах висели картины в позолоченных рамах. Они шли через анфиладу комнат, в пламени свечи с портретов на них строго смотрели бывшие владельцы замка, и казалось, что они переговариваются между собой и осуждают непрошеных гостей.

Из столовой прошли в библиотеку. Все стены были уставлены шкафами, доверху набитыми книгами. В центре стоял огромный письменный стол, над ним висела лампа. За библиотекой был кабинет хозяина, потом спальня. Огромная кровать, стоявшая там, была просто создана для любви. Митя, держа Татьяну за руку, потушил свечу. Теперь в комнате было темно, только из окна пробивался неяркий свет. Татьяне вдруг стало страшно. Это опять включился механизм защиты, и внутренний голос проскрипел: «Будь осторожна, а лучше уходи отсюда». Митя, будто услышав этот голос и поняв её состояние, сам зажег свечу и сказал: «Ну ладно, что ты испугалась, не хочешь сейчас – и не надо».

Они подошли к окну, было видно далеко вокруг. Они смотрели на огоньки в деревенских домиках, где сейчас за столом сидели у печки женщины и дети, ели свой нехитрый ужин, вспоминали простую, мирную жизнь и ждали с фронта своих мужчин. Митя подумал, что вот так же и его жена сидит дома у печки, читает детям книжки и рассказывает им об отце. Татьяна же представляла себя хозяйкой замка, любящей и любимой женой, заботливой матерью. Митя обнял её, крепко прижал к себе, наверное, думая, что он рыцарь, вернувшийся с турнира и с радостью встречаемый женой и детьми. И это театральное действо как-то сблизило их, сроднило. Татьяна почувствовала себя счастливой и любимой. В тот момент ей было совершенно не важно, женат ли Митя или свободен, любит её или нет. Важным было только то, что она сама любила, любила безудержно, бесконечно, и никто и ничто не могло бы отнять у неё эту любовь, которая жила в каждой клеточке тела. К Тане вернулись её женственность, сила, вера в жизнь. Теперь она твердо знала, что всё будет хорошо. Она будет счастлива, у неё будут и дети, и внуки. Она была так рада, что вновь смогла ощутить ту силу чувств, которые испытала когда-то давно, ещё в молодости. Митя не мог понять, что происходит с Татьяной. Он решил, что это ещё одна его победа. Но в её нежности было столько силы, столько нерастраченной страсти, которая спала до поры и теперь вырвалась наружу. По щекам текли слезы, но это были слезы радости, слезы избавления, слезы очищения. Митя стоял рядом и радовался тому, какой он всё-таки умелый мужчина.

Быстро темнело. Они уже отсутствовали несколько часов, и их могли разыскивать. Митя заторопился обратно. Татьяна неохотно пошла за ним следом. Ей хотелось остаться в этом замке, прожить в нём всю жизнь рядом с Митей, состариться и умереть в один день…

…Война продолжалась. Шли упорные бои, гибли их друзья и однополчане. Теперь Татьяна только молила Бога, чтобы ничего не случилось с Митей, потому что её любовь росла и крепла с каждым днем. Их полк продвигался по Чехословакии. В апреле освободили Прагу. За окнами была весна победного, 1945 года. Все понимали, что войне конец, но самыми трудными были эти последние дни войны, когда казалось, что сил воевать уже нет. Вокруг цвели сады, буйствовала сирень. Эта весна была самой счастливой в жизни Татьяны. Они с Митей шли по старой части Праги, любовались средневековой архитектурой, здесь господствовали XIII–XIV века. Стояли перед собором Святого Вита, который своими размерами и красотой просто удивлял. Его начали строить в 1343 году, а закончили лишь в 1929. За шестьсот лет строительства он только хорошел год от года. Внутри потрясали своей красотой разноцветная мозаика на окнах и орган. Он звучал здесь необычайно торжественно и строго, а может быть, органист вложил в своё исполнение всю ту радость, которая переполняла его, ведь война закончилась, наконец-то дожили до долгожданной победы. Звуки музыки уносили их куда-то в небесную высь. Они сидели с Митей на скамейке и слушали орган. Таня уже не могла представить себе, что им придется с Митей расстаться. Она не знала, как будет жить без него, и что будет делать. Зачем ей вообще эта жизнь? Зачем она опять родилась как женщина? Для вечных страданий? Ей хотелось поехать с Митей в Париж, посмотреть Европу. Они нигде ещё не были вдвоём. Париж был совсем рядом, а там её отец, а может быть, жив и брат.

Слезы навернулись на глаза. Теперь она молила Бога, чтобы он оставил ей любимого Митю. Пусть у него там жена, но почему она должна отдать его? Они так счастливы вдвоём. Татьяна слушала грозные звуки музыки и ругала себя за то, что она не радуется сейчас тому, что они прошли войну, остались живы, скоро вернутся домой. Разве не об этом они мечтали все эти тяжёлые годы? Митя держал её руку в своей, и его мысли были сродни Татьяниным. Его удивляло, что он впервые в жизни влюблён, и влюблён серьезно. Он, легкомысленный повеса, раньше думал, что это просто очередной роман без продолжения, а оказалось, что он только теперь понял, что такое любовь и как надо любить. Он не мыслил уже своей жизни без этой женщины. Жена отошла куда-то на второй план. Татьяна казалась ему неземным существом, никто и никогда раньше не одаривал его такой лаской и нежностью, как она. Митя не мог оставить семью, но теперь он не в силах бросить и Танюшу. Получалась какая-то неразрешимая задача. Митя решил, что как бы потом ни сложилась его судьба, но эти дни и месяцы он будет неразлучен с Таней.

Они вышли из собора, и пошли через знаменитый Карлов мост на Старую площадь. Этот самый древний мост в Праге, к счастью, не был разрушен. Он был построен ещё при Карле IV. На нём стояли фигурки святых, и существовал такой обычай: надо было дотронуться до фигурки одного из них и загадать своё сокровенное желание. Таня с Митей трепетно погладили святого.

Они шли теперь к городской ратуше. Как и много лет назад, все с интересом смотрели на знаменитые часы. Каждый час в окошечках появляются двенадцать апостолов, а сбоку от циферблата начинают двигаться знаменитые фигурки – так, скелет дёргает за колокол, говоря тем самым, что жизнь скоротечна, спешите делать добро; турок отрицательно качает головой, объясняя, что ему ещё рано умирать; скупой трясёт кошельком, как бы пересчитывая монеты, а красавчик без устали смотрится на себя в зеркальце. И так каждый час.

Таня с Митей прошли по центральной части города. В одном из залов давали концерт студенты музыкального училища. Таня уговорила Митю пойти с ней, так давно она не бывала на концерте. Они слушали Моцарта, Вивальди, Шопена, Сен-Санса, и сердца их охватывало ещё большее чувство взаимной любви. После концерта вернулись в часть. Они теперь не расставались ни днём ни ночью. Жили как муж и жена. Ночью пели соловьи, от запахов весны кружилась голова.

Девятого мая застало их на границе с Германией, в маленьком чешском городке. Все в полку салютовали победе из всех видов оружия. Солдаты и офицеры обнимали друг друга, целовались. Восторг, который все испытывали в тот день, нельзя было сравнить ни с чем. Выпили всю водку, которую везли в трофейных закромах. Никто не ложился спать, гуляли до утра. Радовались, строили планы, говорили, кто чем будет теперь заниматься.

В мае их полк закончил войну, но Таню с Митей и ещё несколько человек командование просило выполнить несколько неотложных задач. Надо было уже в Германии обеспечивать связь высокого командования с Москвой во время переговоров. Таня прощалась с товарищами. За время войны они стали ближе, чем родные, обменивались адресами, обещали писать, приезжать в гости. Делали на память фотографии. Дарили нехитрые сувениры.

После выполнения важного задания Таня с Митей закончили войну недалеко от Ганновера. Был уже конец июня. Штабное начальство устраивало большой обед в честь окончания войны в замке Мариенберг. Замок был построен в 1857 году для короля и королевы Ганноверских. Обед был устроен в огромной столовой. Татьяне повезло, у неё было вечернее платье, доставшееся ей от одной из подруг, которая подарила его перед своим отъездом на Родину. Когда она вошла в зал, все сидящие за столом мужчины просто онемели. Мите показалось, что это вошла сама королева. Природная грация, манеры Татьяны резко отличали её от всех присутствовавших дам. Да ещё любовь, освещавшая лицо, украшала больше, чем все мыслимые и немыслимые драгоценности на свете. Во время танцев начальник штаба приглашал Татьяну несколько раз. Он давно ей симпатизировал, но то, что увидел на этом балу, превзошло все ожидания.

Он спросил у Татьяны, чего бы ей хотелось больше всего. Татьяна, не раздумывая, ответила: «Оказаться вдвоем с Митей в Париже». Она не стала объяснять, что у неё там отец, а может, и брат. Она только сказала, что всю жизнь мечтала побывать в Париже, а сейчас, в такой близости от этого города, не посмотреть его просто выше сил. Начальник штаба объяснил, что это сложно, но обещал всё узнать и при возможности оказать содействие. Татьяна танцевала весь вечер. Митя даже начал испытывать уколы ревности. Он смотрел на свою любимую как на царственную особу и вдруг понял, что он совершенно не чета этой удивительной женщине. Что он может ей дать в жизни? Даже жениться не может, потому что связан со своей семьей. Он не знал о разговоре Татьяны с начальником штаба. На приёме было много и иностранных солдат и офицеров. Они тоже обращали внимание на его Танюшу. Митя к концу вечера просто взял её за руку и увёл в парк. Они чуть не поссорились. Таня уверяла, что никто ей не нужен. Митя же обвинял в том, что она слишком долго кокетничала с французским офицером. Они уехали с праздника. Через несколько дней начальник сдержал своё слово и передал Тане предписание, где она командировалась на два дня в Париж, такую же бумагу получил и Митя. Он ничего не мог понять, откуда такое счастье.

Их везли на штабной машине. Париж встретил их летней жарой. Он восстанавливался после войны. Таня с Митей бродили по этому городу-музею. У неё был старый адрес отца, времени было в обрез, надо было ещё выполнить задачу, которую перед ними поставил начальник штаба. Они пришли по указанному адресу. Этого дома не было вообще, его разбомбили, и только руины остались на этом месте. Таня плохо помнила французский, переводчика не было. Она заходила в соседние дома, показывала фотографию Бориса, но никто не мог вспомнить его, и только случайно в одном из маленьких кафе, когда она уже и не надеялась узнать что-то, один пожилой мужчина узнал Бориса и весело заговорил по-французски. Татьяна поняла, что отец давно переехал из Парижа и живет теперь где-то в имении Софи в Бордо. Но он не знал, точно ли это, и тем более не знал адреса. Других адресов у Тани не было, времени тоже не оставалось, и они провели последний вечер с Митей, прогуливаясь по вечернему Парижу.

Они шли вдоль Сены. С реки дул тёплый летний ветер. Таня с Митей любовались Лувром, дворцами и музеями. Они решили, что этот город станет местом их прибежища и, когда им захочется сделать друг другу что-нибудь приятное, они приедут сюда вновь вдвоём. Ночь они провели в маленьком гостиничном номере под самой крышей. В нём были только широкая кровать, стол и маленькая душевая с туалетом. Окна выходили в узкий двор. Таня понимала, что этот вечер может стать последним в их совместной жизни. Они почти не спали. Она думала, сказать ли Мите о том, что случилось в её жизни. Она боялась, что если она скажет о своей беременности, то он не так отреагирует на это событие. Будет думать, что она просто шантажирует его и этим хочет женить на себе, или вдруг он предложит ей избавиться от этого ребенка. Митя и сам видел, что с Татьяной что-то происходит в последнее время. Она часто бледнела, ей становилось плохо, тошнило. Митя понимал, с чем может быть связано такое состояние, но гнал от себя эти мысли. Теперь он просил Татьяну объяснить ему, что же всё-таки произошло. Таня призналась, что уже несколько месяцев знает о своей беременности и мечтает родить сына. Она не будет в тягость Мите, этого мальчика она воспитает сама и вовсе не собирается женить Митю на себе таким образом. Эта беременность очень желанна, и она уезжает в Россию, увозя под сердцем плод их любви.

Татьяна и боялась, и радовалась этому событию. В тот момент она совершенно не думала о том, кто станет заботиться о её ребенке. Кто будет их кормить? Где они будут жить? Она знала только то, что это будет мальчик и она назовет его Дмитрием. Митя очень обрадовался этому известию. Он сказал, что счастлив, он никогда не бросит Таню одну, что бы с ней ни случилось. Он обещал, что встретится с женой, объяснит ей ситуацию, расскажет про Таню, про ребёнка и обязательно что-нибудь придумает.

…В Москву они вернулись вместе. Митя несколько дней провел с Татьяной, помог ей получить комнату в коммунальной квартире, встать на учёт в военкомат. Таня теперь жила недалеко от Рижского вокзала. Через неделю Митя уехал к семье в Лефортово, где они жили ещё до войны. Они прощались у станции метро. Таня крепко обняла его, будто видела в последний раз. Он, не оглядываясь, спустился по лестнице…

…За окнами занимался рассвет. Соня спала, свернувшись калачиком и положив голову на колени матери.

Глава XI

Встречи и расставания

Татьяна устроилась на работу в Московскую филармонию. В театр ей возвращаться не хотелось, она не могла простить своим друзьям, что тогда, в 1939-м, они все отвернулись от неё. Да и беременность благополучно развивалась, а кто бы взял её в театр, зная, что ей скоро рожать. Митя, как и обещал, помогал ей во всем. Он жил с женой и детьми, поступил опять на работу в институт связи. У него в Москве была одинокая тётка, которую он очень любил и доверял ей все свои сокровенные тайны. Так, если ему надо было встретиться с кем-нибудь из своих подружек, то он шёл к тётушке Маше, и она всегда принимала его. Теперь он просил свою Машу позаботиться о Татьяне. Тётушка умела свято хранить чужие тайны, поэтому жена ни о чем не догадывалась. Она была так счастлива, что муж живой вернулся с фронта, что они опять вместе. Дети росли, дочери было уже восемь лет, а сыну – пять, он родился перед самой войной. Счастье и покой опять поселились в их доме. Татьяна работала теперь аккомпаниатором у одного известного певца. Ездила с ним на выступления. Работа была хлопотная, но хорошо оплачивалась. Она откладывала деньги, чтобы купить всё необходимое для малыша. С Митей они виделись всё реже. Татьяна понимала, что Митя не свободен и не надо мешать ему быть счастливым.

В январе 1946-го она благополучно родила девочку. Для мальчика имя у неё было готово давно, а вот как назвать девочку, она не знала. Ей хотелось, чтобы в имени объединились все близкие ей люди. И она взяла по букве от имени каждого: «С» – Сергей, «О» – Ольга, «Н» – Наталья и «я» – получилось «Соня». Фамилию она дала девочке свою – Покровская, а отчество Димино, получилось – Софья Дмитриевна Покровская. Софья Дмитриевна родилась дамой весьма своенравной и крикливой, и для Татьяны вся жизнь перевернулась с ног на голову. Как только ей принесли это маленькое беспомощное существо и отдали в руки, она сразу поняла, что нет в жизни никого более любимого и трогательного, чем Сонечка. Татьяна смогла только два месяца пробыть с Сонечкой дома. Надо было опять возвращаться на работу. Опять помогла тётя Маша, она приезжала каждый день, потом переехала жить к Танюше. Татьяне казалось, что все её проблемы неразрешимы, но она убеждала себя, что тысячи женщин воспитывают детей без мужа, ярким примером была её собственная мать.

Соня болела всеми детскими болезнями. В послевоенные годы трудно было и с лекарствами, и с продуктами. Девочка родилась слабенькой, и Татьяне стоило немалых сил, чтобы заработать деньги, прокормить и воспитать дочь. Но Сонечка, будто стараясь помочь матери, росла послушной и ласковой. Она слушалась тётю Машу, и все соседи их многочисленной коммуналки охотно оставались с ней. Она старалась никого не обременять своими капризами.

Вскоре после рождения Сони Татьяна смогла окончить музыкальное училище. Работа в филармонии теперь была для неё слишком хлопотной. Частые разъезды, гастроли не позволяли заниматься дочерью, надо было искать более спокойную работу. Татьяна училась на вечернем отделении и была старше других учеников, но занималась она прилежнее всех.

Сонечка росла, радовала своими успехами. Тётя Маша помогала им, как могла. У Татьяны в училище был преподаватель сольфеджио, звали его Вадим Викторович. По возрасту он был чуть старше Татьяны. Он сразу обратил внимание на прилежную ученицу. Татьяна всегда выглядела моложе своих лет, и Вадим долгое время не знал настоящего возраста своей ученицы. Он слышал, что она недавно родила ребенка, что не замужем и в жизни ей приходится несладко. Вадим был интересный мужчина. В послевоенные годы, когда многие женщины или остались вдовами, или так и не успели выйти замуж, посчитали бы его блестящей партией.

До войны у Вадима была жена. Но когда он был на фронте и честно воевал, ожидая писем от любимой, его супруга, как это иногда бывает, устав от разлуки с мужем, нашла ему замену, как ей казалось, ненадолго. Она часто писала письма Вадиму, его матери и своему близкому другу. Однажды, совершенно случайно, она перепутала конверты, и письмо для близкого друга попало к матери Вадима. Та, будучи женщиной весьма серьёзной и нравственной, не нашла ничего лучше, как послать это злополучное письмо сыну, сопроводив его мыслями о случившемся. Вадиму было больно и неприятно, что, пока он здесь, на фронте, рискует жизнью, его жена в тылу встречается с другим, да ещё пишет ему такие трогательные письма. Переписка прекратилась. Сразу после войны они официально развелись. Жена очень просила Вадима остаться с ней, говорила, что это просто роковая случайность, но он был непреклонен. Вадим не спешил связывать свою жизнь с кем-нибудь ещё. Он считал, что все женщины не без греха, что они, за редким исключением, продажны и не знают, что такое верность и преданность. Он видел в армии много таких ППЖ – походно-полевых жен, и они казались ему все на одно лицо. Поэтому и после войны он оставался холостяком, несмотря на усилия многих из его знакомых женить его на себе. Татьяна понравилась ему с первого взгляда. Он сумел разглядеть в этой женщине и силу, и характер, и мужество, хотя это так не сочеталось с её внешней хрупкостью.

Однажды тёте Маше понадобилось куда-то срочно уехать, и она привела двухлетнюю Соню в училище. Вадим увидел эту маленькую девочку, и ему так захотелось взять её на руки, приласкать и защитить ото всех невзгод. Он понял, что в жизни ему не хватало именно этой нежности и трогательной заботы о ком-то маленьком и беззащитном. Для себя Вадим решил, что не сможет больше жить без этих двух девочек – большой и маленькой.

Татьяна видела такое нежное отношение к себе и дочери, но в сердце ещё жила любовь к Мите. Умом она понимала, что с Митей ничего не сложится, но так хотелось надеяться и верить в чудо. Вадим очень трогательно ухаживал: дарил цветы, приглашал на концерты, в театр. Они подолгу говорили о музыке, литературе, новых постановках. Их объединяло творчество. Через год знакомства Вадим сделал Татьяне предложение, она согласилась. Он переехал к ним. Его любовь к дочери была удивительной. Некоторые родные отцы так не относятся к своим дочерям, как Вадим относился к Соне. Жили они скромно. Зарплаты были невысокие, но в доме всегда царила удивительная творческая атмосфера. Вадим перевёз к ним пианино, и соседи теперь могли наслаждаться музыкой с утра до вечера. Чтобы свести концы с концами Вадим давал уроки музыки, а Татьяна подрабатывала аккомпаниатором. Так они работали, растили дочь, и самой большой мечтой Татьяны было найти близких. Она обращалась в архив и писала в Париж на адрес отца, пытаясь узнать судьбу брата, но все было тщетно.

То утро 1956 года Татьяна запомнила на всю оставшуюся жизнь. Это было обычное утро. Она достала ключи от почтового ящика, там лежало письмо. Почему-то вдруг Тане стало страшно, сердце бешено колотилось, руки дрожали. Она остановилась, набрала побольше воздуха, чтобы унять сумасшедшее сердцебиение, и распечатала конверт. Первые слова письма: «Дорогая моя Танечка» – показались ей написанными столь знакомым почерком, что его нельзя было перепутать ни с каким другим. Так могла писать только её мать. Она не могла читать дальше, слезы душили её.

Столько лет прошло после их последней встречи, но почерк матери не изменился. Таня сквозь слёзы читала дальше. Ольга писала, что жива, здорова, живет в Ленинграде с мужем и с семьей его сына. Писала о том, что нашла Серёжу и уже успела побывать на его могиле в Париже, он погиб там в 1944 году. И теперь вот Бог послал ей такую милость: она после долгих поисков разыскала Татьянин адрес и пишет ей в надежде, что она и есть та самая Татьяна Борисовна Покровская. О себе она писала, что жила в ссылке шестнадцать лет и только три года, как вернулась оттуда. Ольга написала их ленинградский адрес и приглашала в гости. Таня дочитала письмо, поехала на работу, чтобы взять отпуск на неделю. Она показала Вадиму письмо матери. Тот тоже был несказанно рад, что нашлись Танюшины родственники. Вадим не мог поехать с Татьяной, он взял на себя все её уроки. Она решила ехать вдвоем с Соней. Дома они быстро собрали вещи и в тот же день стояли на перроне Ленинградского вокзала. Билетов не было, но Татьяна так уговаривала проводницу взять их с собой, объясняя, что нашла мать после двадцати лет разлуки, что та не в силах была отказать.

Поезд пришёл рано утром. Татьяна была в Ленинграде впервые, но Ольга в письме так подробно описала, как их найти, что ей не стоило большого труда отыскать дом. Она стояла перед дверью и боялась позвонить. Вот ещё секунда, и она увидится с матерью! Соня волновалась не меньше. Она даже не видела бабушкиных фотографий и представляла её дряхлой старушкой. Татьяна нажала кнопку звонка. Дверь неожиданно быстро открыли, как будто специально дожидаясь их. На пороге стояла небольшого роста, худенькая, седая женщина с серыми выразительными глазами. Ольга и Татьяна сразу узнали друг друга, обнялись и стояли молча, только слезы лились из глаз. Соня смотрела на мать и бабушку и удивлялась, как они были похожи. Обе одного роста, хрупкие, самым удивительным были, конечно, глаза, они излучали какое-то нечеловеческое тепло. «Да что мы стоим, – неожиданно спохватилась Ольга, – проходите скорее в комнату».

«Это моя дочь – Соня», – представила Татьяна. Ольга обняла Соню и сказала, что она удивительно похожа на Покровских. Сразу видно, что это продолжательница рода. Навстречу вышел Иван Тимофеевич. Он был ещё вполне бодр, но уже не работал и занимался только хозяйственными делами. «Таня, знакомься, это – мой муж, Иван Тимофеевич, – представила Ольга. – А это – наша с тобой внучка Сонечка. У меня уже есть два внука, теперь будут ещё две внучки. Я теперь самая счастливая бабушка», – радовалась Ольга. После завтрака Иван Тимофеевич предложил погулять с Соней, ведь Ольге с Таней так много о чём надо было поговорить. Иван Тимофеевич очень скучал без внуков, ему казалось, что дом пустой, когда в нём нет детей, поэтому он с радостью взял Соню за руку в и повёл показывать любимый город. Они сразу подружились. Соня спросила, можно ли ей называть Ивана Тимофеевича дедушкой, он лишь радостно кивнул головой. Соне уже исполнилось десять лет, и она с вниманием и восторгом смотрела на этот необыкновенный город, о котором так много слышала и читала. Ей больше нравился Петербург прошлого века, и Иван Тимофеевич с увлечением показывал ей памятные места.

В это время Ольга с Татьяной сидели, обнявшись на диване, и рассказывали, рассказывали, перебивая друг друга и перескакивая с одного на другое. За девятнадцать лет, что они не виделись, в их жизни произошло столько событий! Татьяне уже пятьдесят пять, она и сама могла бы стать бабушкой, но она поздно вышла замуж, муж очень любит её, а главное место в жизни занимает, конечно, Соня.

Ольга рассказывала о ссылке, о том, как она там познакомилась с Иваном, как нашла свою любовь уже немолодой женщиной. Ольга подробно описала их встречу с Полиной и, конечно, свою поездку в Париж. Полина в 1954 году все-таки выхлопотала для Ольги эту поездку. Она сама оплатила дорогу, визу и все расходы. Ольге долго не хотели выдавать загранпаспорт, но помогли Полинины друзья. В тот год отмечалось десятилетие освобождения Парижа от фашистов, и Ольга поехала в составе нашей делегации. Этот юбилей был трагичным и для Ольги: исполнилось десять лет со дня гибели Сергея. Ольга была в Париже две недели. К сожалению, Борис не дожил до этой встречи. Он умер буквально за несколько месяцев до её приезда. Поэтому она смогла только положить цветы на могилу мужа и сына. Самой большой радостью была, конечно, встреча с Сержем. Её внук вырос, ему было уже двенадцать лет. Он старался выглядеть серьёзным и взрослым, но улыбка почти не сходила с лица. Он так был похож на Сергея, что первое время ей казалось, что она просто переместилась в пространстве и времени. Серж плохо говорил по-русски, а Ольга почти забыла французский, но общение внука и бабушки было столь дружелюбным, что им и не надо было слов. Они прекрасно понимали друг друга, и если Полина ругала сына за шалости, строго воспитывала его, то Ольга баловала внука как могла. Эти две недели в Париже показались ей просто сказочными. Полина старалась показать ей всё самое интересное. Но в этом городе всё интересно, празднично, ярко и весело. Они ездили в Версаль. Полина показывала свекрови их любимые места, и Ольге казалось, что Сергей незримо присутствует рядом с ними. Полина сделала множество фотографий, и Ольга, приехав в Ленинград, смогла показать жизнь внука и невестки во всех деталях.

Ольга была счастлива оттого, что увидела Париж, смогла побывать на могиле сына, увидела внука. Они обещали писать друг другу, Серж будет писать по-русски, а Ольга – по-французски. Она уезжала взволнованная сердечной встречей. Полина сказала, что при первой же возможности будет у них в Ленинграде. Она накупила кучу подарков и Ивану Тимофеевичу, и Василию, и его жене Валентине. По приезде домой Ольга ещё целый месяц рассказывала Ивану о своей поездке.

В 1955 году была ещё одна приятная встреча – приезжала в отпуск с семьей Верочка. С Верочкой они познакомились в ссылке, в глухой деревушке на берегу Белого моря, где она жила со старой бабушкой. Для Ольги она была как приемная дочь. Родители её погибли, и Ольга стала второй матерью. Верочка прошла всю войну, там, в медсанбате, познакомилась со своим мужем, Андреем: она была операционной сестрой, а он – хирургом. После войны Андрея отправили служить на Сахалин. Он был начальником госпиталя, а Верочка – всё так же медсестрой. Они приехали всей семьей с мужем и двумя детьми. Сын их Иван родился в 1947 году, а дочь Любочка родилась в 1953-м. Пока Андрей с сыном и Иваном Тимофеевичем бродили по городу, женщины занимались хозяйством или гуляли с маленькой Любой. Это была пухлая, розовощёкая девочка, очень смышлёная и подвижная. Ей все было интересно. Ольга уже забыла, когда в последний раз занималась с такими маленькими детьми. У Верочки не было никого ближе Ольги и Ивана Тимофеевича, у Андрея тоже все родные погибли во время войны. Поэтому Ольга с удовольствием отпускала Верочку погулять с мужем, а сама оставалась с внучкой. Она читала ей книжки, рассказывала сказки. Они так полюбили друг друга, что, когда отпуск подошёл к концу и надо было возвращаться домой, девочка так плакала и просила остаться с бабушкой. Ивану уже исполнилось девять лет, и он чувствовал себя вполне взрослым человеком. Иван Тимофеевич сразу нашел общий язык с Андреем. Ольгу же он чем-то настораживал. Она не могла объяснить конкретно своих чувств к зятю, но видела в его поведении какую-то фальшь. Андрей был высокого роста, тёмноволосый, с красивыми карими глазами. Верочка же, светловолосая и сероглазая, составляла удивительный контраст с мужем, и дети разделились: Иван был темноволосый, в отца, Люба же – копия матери, такая же голубоглазая. Андрей был с виду суров, но стоило его разговорить, и он совершенно преображался. Очень любил петь и играть на гитаре. Ольгу радовали их отношения. Верочка уже десять лет была замужем, но по-прежнему смотрела на мужа широко открытыми, влюблёнными глазами. Он казался ей самым умным и красивым, лучше Андрюши не было никого на свете. Всё в доме подчинялось его желаниям и настроению. Если он хотел куда-то поехать, все радостно ехали с ним; если у него болела голова или он просто был не в духе, жизнь в семье замирала. Дети боялись и любили отца. Его слово было законом, ему безропотно подчинялась даже его любимица Любаша. Стоило Андрею лишь строго взглянуть на неё, как девочка тут же переставала шалить. Он никогда не бил детей, но это строгое воспитание он перенёс из своей семьи, где авторитет отца был непререкаем. Верочка же всегда была в двойном подчинении и дома, и на работе. Андрей был талантливым хирургом, и Верочка могла почти каждый день любоваться на него в деле. Оперировал он настолько красиво и виртуозно, что вызывал восхищение у всякого, кто наблюдал за его работой. Через пять лет срок службы заканчивался, и Андрея должны были перевести в Москву или Ленинград. Ольга уговаривала их приехать в Ленинград.

После их отъезда в доме стало тихо и пустынно. Иван Тимофеевич очень скучал по внукам, но Ольга его утешала и говорила, что обязательно наступит день, когда они снова все вместе соберутся за одним столом.

Ольга всё это подробно рассказывала Татьяне, потому что ей так хотелось, чтобы они подружились с Верочкой. Та была хоть и моложе Татьяны на двадцать три года и годилась ей скорее в дочери, но они были так похожи, даже не внешне, а именно богатством внутреннего мира. Она была бы счастлива, если бы они все встретились и подружились.

В конце 1955 года из Москвы приехала их знакомая и рассказала, что была на концерте, где на афише было написано: аккомпанирует Татьяна Покровская. Может быть, это их дочь. Ольга сразу же ухватилась за эту ниточку. Она написала в Московскую филармонию и просила сообщить ей о Татьяне. Писала, что уже двадцать лет разыскивает свою дочь. Удивительно быстро пришёл ответ, все совпадало – и дата рождения, и биографические данные, ей сообщили Татьянин адрес. Ольга хотела сама ехать в Москву к дочери, но Иван Тимофеевич уговорил её сначала написать письмо, а вдруг это не та Татьяна или она уехала куда-нибудь на гастроли. Ведь Ольга всё– таки не девочка, и сильные эмоции, пусть даже положительные, не безразличны для неё.

Ольга в последнее время стала сдавать. Возраст и пережитые волнения давали о себе знать. Её всё чаще беспокоили боли в сердце. Она не жаловалась Ивану, но он видел, что она потихоньку пьет таблетки и капли.

Любовь этих двух людей была удивительной. Она была в чём-то по-детски наивной и в то же время зрелой и значимой. Они так боялись потерять друг друга, что дорожили каждой минутой, каждым часом, проведённым вместе. Это не означало, что они все время разговаривали, они могли молча сидеть рядом, держась за руки. Ольга старалась не жаловаться Ивану на нездоровье, но он видел и чувствовал её, как никто другой. Ольга тоже сразу улавливала малейшие перемены в его здоровье. Они оба постарели, старые раны и волнения одолевали их, но печали и радости, отпущенные им под конец жизни, ещё больше объединяли.

Ивану Тимофеевичу удалось через своих друзей отыскать следы старшего сына Матвея. В конце 1955 года они с Василием ездили на его могилу. Он погиб недалеко от Москвы, на подступах к городу Рузе. Их часть защищала Москву, и его убили в самом начале войны. Его имя было увековечено на небольшом скромном памятнике, и похоронен он в братской могиле. Матвей не успел жениться, и получалось, что Василий был последним из рода Забелиных. У его жены Валентины после неудачных родов случились ещё два выкидыша, и врачи не советовали ей больше рожать.

Татьяна не разлучалась с матерью ни на минуту. Она даже из дому не хотела выходить, говорила, что посмотрит Ленинград когда-нибудь в другой раз. Соня же с Иваном Тимофеевичем каждый день отправлялись из дому рано утром и возвращались лишь вечером, обедая где-нибудь в городе. Соню переполняли впечатления от всего увиденного. Во сне она видела себя то фрейлиной её императорского величества, то княгиней, поехавшей за мужем-декабристом в Сибирь. Соня очень полюбила и бабушку.

Неделя пролетела, как один день. Надо было возвращаться на работу и в школу. Ольге так не хотелось расставаться с дочерью и внуком, что она собралась с ними в Москву, но посмотрела на Ивана и решила, что они приедут летом вместе, и тогда всей семьей будут гулять по Москве.

Приехав домой, Татьяна почувствовала огромное облегчение, будто камень свалился с души: она нашла мать, знает о судьбе брата и отца. Теперь можно будет ездить в гости друг к другу, писать письма. Она без устали рассказывала Вадиму об этой встрече.

В первых числах апреля 1956 года Татьяна получила скорбную телеграмму от Ивана Тимофеевича: «Умерла Ольга, похороны третьего».

Теперь они втроем выехали в Ленинград.

В квартире было тихо, все зеркала завешаны. Иван Тимофеевич встретил их с глазами, полными слез. Он рассказал, что у Ольги стало плохо с сердцем, он вызвал врача. Её привезли в больницу. Врачи сказали, что это инфаркт, и положили в реанимацию. Он пробился туда. Доктора видели, что ей совсем плохо, и разрешили ему проститься с женой. Ольге трудно было говорить. Она только сжала его руки и медленно сказала: «Живи долго, я буду ждать тебя там» – и закрыла глаза.

Иван Тимофеевич совершенно растерялся, не знал, что делать, куда идти, где хоронить. Приезд Татьяны с Вадимом был как нельзя кстати. Они взяли все хлопоты на себя, им очень помог Василий. Сообщили Полине через консульство, но она не смогла приехать. Верочка едва успела прилететь с Сахалина, потому что была нелетная погода, и она боялась, что уже не успеет. Они познакомились с Татьяной и Вадимом и сразу почувствовали себя близкими людьми. Они слышали так много хорошего от Ольги друг о друге, да к тому же обе хоронили мать. Все немногочисленные родственники сидели за столом. Иван Тимофеевич не мог говорить, слёзы душили его. Он так надеялся, что уйдет первым из жизни, а вот Олюшка взяла и опередила его. Татьяна сказала, что это огромное счастье, что за эти два года Ольга нашла своих близких, кроме первой жены Сергея, Натальи. Она так мечтала, что вся семья соберётся вот так, за одним столом, но вот они и собрались, опять получалось, что это она их всех собрала.

На могиле матери Татьяна думала об её удивительной судьбе. Эта женщина родилась в прошлом веке в дворянской семье, пережила уход мужа, сама встала на ноги, ещё и управляла фабрикой и магазином, имела собственное поместье, потом, всё потеряв во время революции, не озлобилась, а начала с нуля, стала врачом и отдавала всю себя служению людям. Она пережила уход горячо любимого мужа, одна вырастила двоих детей, и эта поздняя и такая трогательная любовь к Ивану Тимофеевичу просто удивляла и потрясала многих. Сколько ей пришлось пережить в ссылке, но и там она нашла Верочку, воспитывала её как родную дочь. Наверное, все эти счастливые встречи не могли оставить её равнодушной. Сердце, привыкшее к испытаниям, не выдержало счастья, обрушившегося на неё. Они только неделю смогли пообщаться с матерью, и вот теперь здесь, на могиле, она сможет опять поговорить с Ольгой. Татьяну удивляло, как мать прожила жизнь, не озлобившись на этот строй, лишивший её всего. Она осталась терпимой к людям и любимой ими. И теперь ей, Татьяне, уже немолодой женщине, предстоит жить дальше, воспитывая Сонечку и в ней воспитывая всё то хорошее, что было в их семье, то доброе, что ей досталось по наследству от бабушки.

Иван Тимофеевич очень тосковал без жены и пережил её всего на два месяца. Летом похоронили и его. Они теперь навеки лежали рядом. Дети поставили на могиле красивый памятник со словами-напутствием: «Живите долго».

Глава XII

Материнство

После смерти матери Татьяна долго тосковала. Ей казалось, что это так несправедливо – подарить им всего одну неделю счастья, но, с другой стороны, разве мало было таких семей, которые вообще не встретились или погибли на фронте или в ссылке. Всё-таки она нашла теперь так много родственников. Василий с женой часто приезжал к ним в гости. Они переписывались с Верочкой, поддерживали отношения с Полиной. Только вот съездить в Париж пока не удавалось. Татьяна при первой возможности ездила в Ленинград на могилу матери.

В 1961 году они получили новую отдельную квартиру. Это было таким счастьем после долгих лет жизни в коммуналке. Их двухкомнатная квартира в одной из пятиэтажек, что строились тогда в районе Новых Черепушек, казалась им просто раем.

Соне скоро должно было исполниться шестнадцать лет, через год она оканчивала школу. Родители мечтали, что она пойдет по их стопам, станет музыкантом. Соня к тому моменту блестяще окончила музыкальную школу, но она мечтала стать врачом. Наверное, бабушкины медицинские гены передались и ей. Татьяна переживала, сможет ли дочь поступить в медицинский институт, справится ли с трудной врачебной специальностью. Но Соня упорно настаивала на своем. Она дополнительно занималась химией, физикой, биологией, эти предметы надо было сдавать для поступления в вуз.

Всё шло хорошо, по намеченному плану, но жизнь, как всегда, вносит свои коррективы…

С Соней в одном классе учился мальчик по имени Саша. Сашины родители были врачами, а Саша мечтал стать музыкантом. Так что получалось, что в их семье всё было с точностью до наоборот. Соня – натура романтическая и впечатлительная, воспитанная дома на классической музыке, – страстно любила джаз. Они часто пели под гитару. На их юность пришлись талантливые песни Булата Окуджавы, Ю. Визбора, Ю. Кима и других самодеятельных бардов. В те годы человек с гитарой был символом свободомыслия, романтики, жизнелюбия. Магнитофоны ещё не вошли в моду, и все собирались у кого-нибудь на кухне и пели до самозабвения эти песни с нехитрым мотивом и добрыми, простыми словами. В них было столько романтики, их можно было петь и в палатке у костра, и дома, и на школьном вечере. Эти песни объединяли всех, а их мотив мог наигрывать на гитаре любой мало-мальски музыкально грамотный человек.

Соня помнила и всеобщий восторг во время полёта первого космонавта планеты Ю. Гагарина. В тот день, 22 апреля, шли уроки в школе, вдруг в класс вошёл директор и сказал, что Юрий Гагарин в космосе. Все выскочили на улицу, кричали, радовались, и эта радость объединяла всех людей. Была огромная гордость за свою страну, за свой народ, пославший первого в мире человека в космос! В середине 60-х годов все увлекались песнями Владимира Высоцкого. Соне не всё было понятно в его словах, но они звучали так правдиво и убедительно, что нельзя было не увлечься ими. Его песни стали символом 60 – 70-х годов.

В школе они часто ходили в походы, ездили на экскурсии. Ей запомнилась поездка в Ленинград. Они всем классом жили тогда в ленинградской обычной школе, прямо в спортивном зале, спали на матах. Самым забавным было то, что когда они поздно ночью приехали в Ленинград и добрались до этой школы, то оказалось, что сторожа забыли предупредить об их приезде, и он просто не впустил их туда, охраняя доверенное ему здание, и им пришлось ночевать всем классом в отделении милиции, просто потому, что ленинградские милиционеры пожалели московских детей, мёрзнущих на улице. Потом оказалось, что сторож принял их за хулиганов, спрятался и боялся открывать дверь. Это была чудесная неделя самостоятельной взрослой жизни. Соня уже бывала в Ленинграде и многое знала из истории этого города, теперь она с восторгом рассказывала об этом ребятам.

Саша всегда был рядом с Соней. Он смотрел на неё такими восторженными глазами, что только слепой не мог бы догадаться о его любви. Соне тоже очень нравился этот интересный мальчик, да и родители одобряли их дружбу, надеясь, что они не научат плохому друг друга.

Татьяна была уже немолодой мамой, и на школьных собраниях многие из бабушек были её возраста. Она очень переживала за дочь, зная её тонкую, чувствительную натуру, и очень боялась, чтобы кто-нибудь не обидел девочку.

Вадим же просто приходил в ярость, когда слышал об ухаживаниях молодых людей. Он так ревновал к ним свою Сонечку, что Татьяне стоило немалых сил объяснить ему, что девочка уже выросла и надо разрешить ей ходить на вечера или в театр. А эти вечера были довольно часты в их школе. Тогда только начинались КВНы, и во всех школах устраивали подобные соревнования. Кумирами тогдашней молодежи были ведущие телевизионного КВНа – Слава Масляков и Светлана Моргунова. Соня с самого детства была по натуре артистична и принимала участие во всех праздниках и в школе, и в детском саду, и в музыкальной школе. Она охотно участвовала и в серьёзных концертах, и выступала на школьной сцене. Занималась и в школе танцев, и в студии художественного слова во Дворце пионеров. Её интересы были настолько разнообразны, что родители сами удивлялись организованности и умению всё успеть и сделать это хорошо.

Она часто организовывала в классе праздничные «Огоньки» по образцу тех, что показывали по телевизору. Тогда в школах обязательным было посещение театров или музеев. Единственное, что Соню неохотно отпускали вечером из дому. Даже учась в институте, она должна была подробно сообщать о своём местонахождении чуть ли не ежечасно. Она звонила по дороге: вот она вышла из театра, вот она уже в метро. Татьяна с Вадимом выходили встречать на остановку. Они не доверяли молодым людям провожать их единственную дочь. Надо сказать, что Соню очень раздражала эта опека. Если она пыталась хоть как-то заявить о своей самостоятельности, то Татьяна сразу начинала жаловаться на боли в сердце и говорить, что она обязательно умрёт, если Соня не позвонит вовремя домой. Соня не хотела становиться причиной смерти матери и послушно звонила. Саша уже привык к этим звонкам. У него всегда был полный карман двухкопеечных монет, и они каждый раз вместе бегали и искали по городу работающий телефон-автомат.

Несмотря на то что они были сверстниками, Саша развился гораздо раньше. Он читал и разглядывал в родительской библиотеке медицинские книги и атласы, которых было множество в их доме. Вопросы сексуальных отношений разбирались в то время на уроках литературы или на классном часе. И вообще всё, что касалось секса, было настолько завуалировано, что потом в одной из телепередач какая-то женщина, выступая, вполне серьезно сказала, что в Советском Союзе секса нет. Учительница на уроке разбирала заметку из «Комсомольской правды», где рассказывалось о том, что Володя Ш. полюбил Машу Н., а она оказалась настоящей комсомолкой и не позволила Володе развить их отношения дальше, чем положено, за что Володя её немедленно бросил. При этом осуждали Володю за вольнодумство, а Машу поощряли за добропорядочность. Тогда же везде висел моральный кодекс строителя коммунизма, и все старались ему неукоснительно следовать. Нравственность возводилась в абсолютный ранг, и, не дай бог, было её нарушить. Соня была комсоргом класса, и ей не раз приходилось на комсомольских собраниях разбирать неблаговидное поведение и своего друга тоже. Здесь она была непримирима и всегда говорила: «Дружба – дружбой, а служба – службой». Саша то дрался с кем-нибудь, приревновав к обидчику любимую, то вдруг решил обчистить телефон-автомат, потому что Соне нужна была мелочь, то вдруг уговаривал всех сбежать с уроков, и все беспрекословно подчинялись ему и сбегали. Саша был, безусловно, лидером в классе, но он мог организовать как хорошее дело, так и хулиганскую выходку. Соня видела во всех его поступках ореол мужественной романтики. Она считала, что лучше и умнее Саши нет никого на свете.

Новый год они встречали со школьными друзьями на квартире одного из них. Это был последний школьный Новый год. Все были настроены романтично. От выпитого шампанского кружилась голова. Они казались себе такими опытными и взрослыми.

Почему-то случилось так, что все ребята убежали на улицу, играли там в снежки, катались с гор. Соня же осталась с Сашей в квартире. В комнате был приглушённый свет, играла тихая музыка. Всё, что случилось, потом случается рано или поздно с каждым из нас. Причём всё происходило исключительно по обоюдному согласию. Саша настаивал, Соня не сопротивлялась. К тому же Саша уверял, что как только они окончат школу, то обязательно поженятся. Соня ещё не успела донести эту новость до родителей. Она знала, что они этому не обрадуются, а даже, наоборот, будут всеми силами препятствовать, уговаривая, что сначала надо окончить институт и только потом думать о замужестве. А Соне с Сашей было всего по семнадцать лет, и так хотелось поскорее стать взрослыми. Всё произошло просто и буднично. Соня никак не думала, что получится вот так: быстро и неуклюже. Они боялись, что вернутся ребята. Да и в чужой квартире это выглядело скорее как воровство, чем как возвышенная любовь, о которой Соня так много читала и мечтала.

После этого вечера они стали регулярно встречаться на квартире то у Саши, то у Сони. И произошло то, что чаще всего и происходит в подобных случаях: Соня забеременела. Надо сказать, что в 60-е годы к подобным вещам относились совершенно не так, как в 80-е и тем более в 90-е годы. Это было как конец света, крушением всей жизни. Соня не знала, что делать, как поступить. Опытные подруги говорили, что надо делать аборт, но где и кто его будет делать? Соня боялась даже намеком выдать своё новое состояние родителям. Она понимала, что для них это будет действительно смертельным ударом. Время шло, Соня ничего не предпринимала. Саша тоже растерялся. Он совершенно не был готов к такому повороту событий. Он хотел обсудить ситуацию с отцом, но Соня умоляла его ничего не говорить родителям. Ей казалось, что этот грех, этот позор надо скрывать до последнего дня. Соне трудно было объяснить родителям причину своей бледности и того, почему ей часто становится дурно в транспорте. Родители считали, что это от переутомления. В школе тоже никто ни о чем не догадывался. Когда они с матерью выбирали Соне платье для выпускного бала, Татьяна обратила внимание, что дочь как-то располнела в талии. Странная догадка вдруг мелькнула у неё в голове.

Дома она усадила дочь перед собой и строгим голосом потребовала признаний. Соня, рыдая, рассказала матери обо всём случившемся. Сопоставив все сроки, Татьяна поняла, что аборт делать уже поздно и остаётся только одно – рожать. Но как рожать? Кому рожать? Её девочке, которой самой-то всего семнадцать лет! Да и кто отец ребенка – такой же несмышлёныш, как и Соня! К тому же если он не поступит в институт, то его заберут в армию.

Татьяне на минуту показалось, что свет померк. Это она виновата, что не уберегла Сонечку от позора. Как же они теперь будут смотреть в глаза друзьям и знакомым? Ведь те будут смеяться и злорадствовать. Её беспокоил и тот факт, как это рассказать Вадиму, ведь он просто умрёт от горя и отчаяния. Так они и сидели, обнявшись и думая, как им жить дальше. Когда Вадим вернулся и увидел своих девочек, плачущих в обнимку на диване, он решил, что кто-то умер. Татьяна была не в силах обманывать мужа, и они ему всё рассказали. Его реакция была однозначной: «Я убью этого мерзкого мальчишку! Я всегда был против этой дружбы, и вот итог: такой позор!» Вадим схватился за голову и в отчаянии только громко стонал.

Но то, что случилось, то случилось. И надо было как-то жить дальше. Родители решили, что будет разумнее, если в школе ничего не узнают. Тем более что в июне ещё не будет так заметна Сонина беременность. Рожать ей только в декабре. Ни о каком поступлении в институт уже не могло быть и речи. Думали, куда бы устроить Соню временно на работу. Предстоящая свадьба не радовала, всё случилось не так, как им хотелось бы. Вадим обещал поговорить с Сашиным отцом и обсудить все проблемы. Татьяна просила мужа не волновать дочь, она теперь очень беспокоилась за её здоровье. Ведь роды – это так страшно! Когда шок от этой новости прошёл, Татьяну даже обрадовала мысль о том, что у неё теперь будет внук. Она сама родила поздно, а вот дочери выпало стать матерью в восемнадцать лет. Татьяна почему-то подумала, что её матери и бабушке было всего девятнадцать лет, когда они родили своих первенцев. Так что ничего сверхъестественного не произошло. А ей надо готовиться к новой роли – бабушки.

Вадим пришёл после разговора с Сашиными родителями совершенно разбитым. Те не только не обрадовались, узнав о том, что произошло, но и пообещали, что будут всеми силами препятствовать свадьбе сына, потому что он ещё молод и не годится в отцы. И вообще в том, что случилось, виноваты они оба в равной степени. И сын их не хулиган и не насильник, а вот Сониным родителям совершенно не помешает объяснить своей дочери, как надо себя вести порядочной девушке. Ещё они объяснили, что Саше летом исполняется восемнадцать лет, и они будут всячески способствовать тому, чтобы мальчика забрали в армию, там его научат, как стать настоящим мужчиной, и выбьют из головы всякую любовную ерунду.

Вадим понял, что будущий ребёнок нужен только их семье. Он даже обрадовался такому повороту событий и считал, что так никто не сможет отнять у них дорогого маленького мальчика. Он почему– то не сомневался, что у них будет маленький мальчик. Вадим живо представлял себе, как Сонечка будет учиться, а они с Татьяной станут воспитывать их маленького внучка.

Соня и Саша благополучно сдали выпускные экзамены. Всех в классе удивило решение Сони пойти работать санитаркой в больницу. Она объяснила это тем, что хочет попробовать себя в специальности и только потом уже поступать в медицинский институт. Сашу родители, как и обещали, отправили в армию. Его отец сам пошёл в военкомат и попросил, чтобы сына забрали куда-нибудь подальше от дома. Саша писал Соне нежные письма, уверял в своей любви. Но в Соне будто что-то сломалось, она не верила ему и считала, что судьба не случайно развела их.

В декабре 1963 года Соня родила мальчика. Его назвали в честь её прадеда Артёмом. Это было довольно редкое имя. Мальчик был удивительно хорош. Соня очень любила своего малыша и старалась всё для него делать сама. Каждый день она находила что-то новое в своём ребенке, и они с восторгом обсуждали, кому он больше улыбался, как спал, о чём пел свои песни, сколько он съел. Материнство так увлекло Соню, что родителям стоило больших трудов заставить её снова сесть за учебники. Надо было готовиться к вступительным экзаменам. Соня решила поступать на вечерний, чтобы больше времени проводить с малышом.

Летом она успешно сдала экзамены и поступила в Первый медицинский институт им. И. М. Сеченова.

Маленький Артёмка рос здоровым и красивым, на радость маме и дедушке с бабушкой. Саша в письмах спрашивал о малыше, надеялся на скорую встречу, писал, что, как только вернётся, они обязательно поженятся.

…Саша погиб при странных обстоятельствах в самом конце службы. Оставалось всего три месяца до демобилизации. Гроб с телом привезли в Москву. Родителей было просто не узнать. Они поседели за один день от горя. Сашина мать просила прощения у Сони и умоляла разрешить им хоть изредка брать к себе ребёнка, ведь он так похож на Сашу. Соня ответила им резким отказом. Вскоре Сашины родители навсегда уехали из Москвы.

Соня каждый год в день рождения и в день смерти ходила на Сашину могилу, ведь это был отец её ребенка и первая большая любовь…

Глава XIII

Актриса

Через год Соня перешла на дневное отделение. Родители помогали ей в воспитании Артёмки. Жизнь постепенно входила в привычную колею. Но обида, досада, боль, которые ей пришлось пережить, ещё долго оставались в душе. Казалась такой нелепой Сашина смерть. Он был талантливый, мог бы стать известным музыкантом или врачом, как того хотели его родители. Как удивительно устроена жизнь! Почему дети часто повторяют судьбу своих родителей? Татьяна рассказывала Соне об Ольге. О её удивительной судьбе. О том, как она воспитывала своего брата, рано оставшегося без родителей. И теперь вот Артёмка растет без отца. Мальчик с самого раннего детства стал называть Вадима папой.

Вадим стал часто болеть. Фронтовые раны давали о себе знать. Он вышел на пенсию и теперь с удовольствием занимался хозяйством: ходил в магазин, готовил обеды и ужины, охотно гулял с внуком. Татьяна много работала. Зарплаты и пенсии в то время были небольшие. Соня получала совсем мизерную стипендию, всего двадцать восемь рублей, но никогда не просила у родителей денег на свои личные нужды, наоборот, старалась что-то купить в дом.

Татьяна преподавала в Гнесинском училище. Той весной 1965 года один из её одаренных учеников участвовал в детском конкурсе музыкантов-исполнителей. Конкурс проходил в Кимрах – небольшом городе на Волге. Кимры находятся недалеко от Москвы. Город известен своей обувной фабрикой. Там ещё при Петре I шили сапоги для армии. Родители мальчика не смогли поехать с сыном, и Татьяна Борисовна поехала с ним. Конкурс проходил в здании театра. Сам городок небольшой, похожий на множество таких же провинциальных городков, что расположены на Волге. Но театр в нём был просто удивительный: архитектура и внутренняя отделка не уступали столичным зданиям.

Конкурс назывался «Молодые таланты России». Сюда съехались исполнители из небольших городов Поволжья и крупных столичных школ. Татьяне сначала казалось, что вряд ли дети из обычной музыкальной школы где-нибудь в глубинке могут соперничать со столичными «акулами», но первый же тур показал, что она ошибалась. Пока в конкурсе лидировал Татьянин ученик – Витя Соколов. Этот мальчик был из простой рабочей семьи, где никто и никогда не интересовался музыкой. Родители его работали на заводе и сначала никак не могли понять, откуда у мальчика такая блажь – музыка. Но Витя обладал удивительными музыкальными данными: у него был абсолютный слух и очень неплохой голос. В свои четырнадцать лет он уже окончил музыкальную школу и теперь учился на первом курсе в Гнесинке. Его трудоспособность и усидчивость просто поражали и Татьяну и его родителей. Мальчик сам пробовал сочинять музыку. В его исполнительском репертуаре были и П. И. Чайковский, и С. Рахманинов, и А. Скрябин. На конкурсе дети исполняли П. И. Чайковского. Татьяна очень волновалась за Витю, его победа в первом туре была бесспорной, но предстояло ещё два тура.

Вечером в театре шёл обычный спектакль. В тот день играли классику, давали чеховскую «Чайку». Татьяна думала, идти или не идти, но деваться было некуда, просто гулять вечером по городу ей не хотелось, и она пошла в театр. После первого действия Татьяна поняла, что труппа необыкновенно талантлива. Играли настолько одухотворенно и слаженно, что казалось, все актеры даже дышат в унисон. Татьяна, как профессиональная актриса, видела и промахи, незаметные обычному зрителю, но сам спектакль настолько восхитил, что она с замиранием сердца следила за игрой. В антракте она долго бродила по фойе, где висели фотографии актеров. С одной из них на Татьяну смотрело удивительно знакомое лицо. Она быстро прочитала фамилию и остановилась от удивления – подпись под фотографией гласила: Наталья Покровская, заслуженная артистка РСФСР. Татьяна не верила своим глазам! Неужели вот так легко и просто она отыскала первую жену своего брата Сергея?! На фотографии ей было лет сорок, хотя сейчас должно было быть никак не меньше шестидесяти. Татьяна купила программку, там напротив Аркадьиной стояла знакомая ей фамилия – Н. Покровская. Теперь Татьяна поняла, почему все первое действие ей казалось, что этот голос ей знаком, но Наталья была в гриме, её трудно было узнать. Но голос, голос! Он почти не меняется у женщин в течение всей жизни. Татьяне не могло и в голову прийти, что Наталья может оказаться здесь, в маленьком, заброшенном городке. Ей казалось, что она должна была бы играть где-нибудь на крупных столичных подмостках.

Татьяна хотела пройти за кулисы, но строгая дежурная ей не разрешила. Сказала, что актеры сейчас гримируются, и если так необходимо, то она пропустит Татьяну после окончания спектакля. Татьяна смотрела на Наталью, она уже не следила за ходом пьесы и почти ничего не видела, слезы душили. Соседи по ряду решили, что её так растрогала пьеса, и Татьяна, не дожидаясь окончания спектакля, тихо прошла между кресел и вышла из зала. Она сидела в фойе, смотрела на фотографию Наташи, и вся её жизнь, словно в кино, вновь промелькнула перед ней. Вспомнились гастроли в Ялте, где встретились Сергей и Наталья. Их бурный роман, женитьба, совместная жизнь. Она вспоминала Москву начала 30-х годов и как апофеоз всей жизни – арест матери, Натальи и ее, Татьяны.

Спектакль закончился. Зрители долго не отпускали актеров. Татьяна уже стояла около дежурной. Они долго шли по коридору. Татьяна вдыхала давно забытый запах «закулисья». На одной из дверей висела табличка «Н. Покровская». Татьяна постучала. «Войдите!» – раздался усталый голос. Татьяна стояла в дверях, не говоря ни слова. Ей хотелось, чтобы Наталья сама узнала её. «Вы по какому вопросу, простите, а то я очень устала сегодня», – довольно нелюбезно спросила Наталья. Татьяна подошла ближе, и тут Наталья поднялась с кресла, обняла её и заплакала: «Таня, неужели это ты? Живая и невредимая?» Теперь была очередь плакать Наталье. Она быстро переоделась, сняла грим и пригласила Татьяну к ней домой.

Наталья извинилась за беспорядок, она не была готова к приходу гостей, но что-нибудь сейчас сообразит. Они подошли к небольшому деревянному домику в три окошка. Перед ним был небольшой палисадник с клумбой из анютиных глазок. Вдоль забора цвели золотые шары, краснели георгины, астры своим разноцветьем радовали глаз. Было начало сентября. Погода стояла по-летнему теплая. Всё вокруг благоухало яркими осенними красками. Был тихий поздний вечер, почти ночь. С Волги доносились гудки пароходов. Раздавалась негромкая музыка. Это проплывали небольшие прогулочные пароходики. Несмотря на поздний час, там была своя особенная, яркая жизнь. Татьяна невольно остановилась на крылечке полюбоваться рекой и тихим теплым вечером. Они вошли в дом. В нём было всего две комнаты и кухня. Прошли через небольшую терраску. Там стояли в корзинах дары обильного лета: огурцы, помидоры, кабачки, лук. Всё это было настолько живописно, что можно было садиться и писать натюрморт «Дары осени».

В комнате было тихо и уютно. Уют жилью придавали множество салфеточек, мелких безделушек, которые были дороги хозяйке как память. С потолка свисал оранжевый абажур, который заливал комнату неярким теплым светом. На стенах висело множество фотографий. Среди них Татьяна сразу же нашла фото Сергея, где он был сфотографирован вместе с Натальей в Ялте, около той самой гостиницы «Ореада», где они когда-то жили во время гастролей. Кроме фотографий были картины. В основном волжские пейзажи. Написанные достаточно талантливо, они притягивали к себе взгляд. Посреди комнаты стоял круглый стол с красивой вязаной скатертью. На окнах были тюлевые занавески, но они были так причудливо драпированы, что казались театральными декорациями. В углу стоял большой кожаный диван, на спинке которого висела красивая кружевная салфетка. Рядом буфет – довольно старомодный, из красного дерева, хорошо отреставрированный. Вдоль буфета тянулся ряд белых слоников разного размера. За стеклом буфета было множество хрустальных рюмок, стаканов, вазочек. С каждой полки свешивалась такая же ажурная салфеточка, как и на диване. В углу стояла этажерка, она вся была уставлена множеством безделушек, которые хозяйка привезла из разных мест: здесь были сувениры и из Прибалтики, и с Байкала, и из множества других уголков Советского Союза. Большую часть комнаты занимала печка. Она была выложена желтыми изразцами и светилась, как яркое солнышко. Эта печка очень украшала комнату, он неё веяло домашним теплом и покоем. В другой комнате была спальня. Там стояли широкая деревянная кровать, платяной шкаф, огромное трюмо. Всё красного дерева. Стены были увешены полками с книгами. Рядом с кроватью был красивый ковер. Татьяна отметила про себя, что все вещи в комнате были очень добротны, даже с антикварной изысканностью. Будто они передавались из поколения в поколение, и каждый следующий хозяин старался сделать их ещё краше.

Наталья поставила на стол нехитрую закуску, бутылку с рябиновой наливкой, но есть им не хотелось.

Наталья начала свой рассказ с того самого рокового дня 25 января 1937 года. Поздно вечером после спектакля ей позвонил Вадим, друг Сергея, и сказал, что арестовали Ольгу и Татьяну. Он велел Наталье поскорее скрыться куда-нибудь. Она испугалась. Сергея не было рядом. Позвонить и посоветоваться было не с кем. Она судорожно собирала вещи, не зная, что взять с собой – то ли дорогое концертное платье, то ли старую куртку. Потом сложила все дорогие вещи, фотографии, ценности в хозяйственную сумку и отнесла к соседям. Те удивились, но Наташа попросила сохранить вещи, сказав, что, может быть, ей придется надолго уехать, но она обязательно вернётся за ними. Пока Наталья металась, не зная, что предпринять, раздался звонок в дверь. Она решила не открывать, прекрасно понимая, кто и зачем пришёл. Звонок повторился, он был уже протяжный и требовательный. Наталья выглянула в окно: в ранних предрассветных сумерках был виден черный автомобиль, рядом стояли двое мужчин. Она хотела прыгнуть в окно, но страх разбиться пересилил страх ареста. Она представила свое молодое красивое тело распростёртым на грязном асфальте. Это было так неэстетично! Наталья не знала, куда спрятаться, ей хотелось забиться в угол. Про себя молила Бога: «Господи, спаси меня, спаси меня, спаси меня! Где же Серёжа? Он обязательно бы что-нибудь придумал». Наталья металась по квартире. В дверь звонили уже непрерывно. Она решила кричать, звать на помощь. Попробовала крикнуть, но крик получился каким-то неестественно жалобным и тихим. Кто-то с силой надавил на дверь плечом, и она открылась. Наталья в ужасе спряталась за шкаф. Ей казалось, что соседи услышат шум и вызовут милицию, но никто даже не открыл двери своих квартир, чтобы узнать причину шума. Двое мужчин подошли к ней вплотную. Она пыталась кричать, сопротивляться, он один из них закрыл ей рот рукой и отчетливо произнес: «Ещё пикнешь, сука, пришью». Наталья замолчала. Ей велели быстро одеваться и следовать за ними.

Самым удивительным было то, что и её привезли в ту же тюрьму. Она долго содержалась в одиночке. Наталью водили на допросы, но следователь был у неё другой. Это был мужчина средних лет, на вид ему было около пятидесяти. Всегда аккуратно одетый, гладко выбритый. В нём чувствовался и внешний лоск, и какое-то внутреннее барство. Он во время допросов курил дорогие сигареты, не унижался до побоев, а просто беседовал с Натальей о жизни, о прошлом. Он представился ей, назвав себя Виталием Геннадиевичем. Было видно, что он давно работает в органах и работу свою знает и любит.

Виталий Геннадиевич был удивительно любезен с Натальей. Это как-то обнадёживало: а вдруг она и не так уж виновата перед страной и её скоро отпустят домой? Недоразумение разрешится само собой, вернётся любимый Серёжа, и жизнь опять потечёт по привычному руслу.

В конце недели пребывания в тюрьме Виталий Геннадиевич бесстрастным голосом зачитал ей приговор и велел расписаться. От волнения она ничего не видела и не слышала и даже не прочитала его.

На следующее утро её вывели из ворот тюрьмы и посадили в черный автомобиль. Рядом с ней сидело ещё двое мужчин в штатском. Все молчали. Они ехали сначала по Москве, потом свернули куда-то в сторону от города. За окнами мелькали леса и перелески. Через два часа автомобиль остановился, они вышли. Её повели в большой каменный загородный дом. В роскошной гостиной, украшенной камином, звериными шкурами, рогами оленей, за большим дубовым столом сидел Виталий Геннадиевич. Наташе всё происходящее казалось каким-то фантастическим сном. Неделя в тюрьме, в грязи, вони, ужасе – и теперь вот такая роскошь. Виталий Геннадиевич с улыбкой смотрел на Наталью. «Вы удивлены?» – спросил он. «Да, конечно». – «Ваша беда в том, что Вы подписываете бумаги, не читая, – продолжал он тихим голосом, – а это, милая, очень плохо. Так когда-нибудь можно подписать и собственный смертный приговор, что Вы с успехом и сделали. Я дал Вам подписать бумагу, где указано, что Вы приговорены к смертной казни через расстрел. Вы довольны?» Наталья даже не испугалась. Она в тот момент почему-то подумала о том, какая она будет лежать в гробу, некрасивая, с простреленной головой. А может быть, так и лучше: конец всем её страданиям. «Но я хочу Вам сказать одну интересную вещь: мы не будем расстреливать такую молодую, красивую и талантливую женщину, как Вы. Я предлагаю Вам совершенно другое. Вы измените внешность, фамилию, имя и станете нашим агентом по кличке Актриса. Вы согласны?»

Потом её долго готовили в специальной разведшколе. Её страной стала Германия. Она выучила язык. Природная смекалка и красивая внешность позволяли приспосабливаться к самым невероятным ситуациям. Она только сказала Татьяне, что если бы она могла писать, то получился бы целый роман с таким детективным сюжетом, какой не придумал бы и бывалый писатель.

Она рассказала Татьяне о встрече с Серёжей. Собственно, это была не встреча, а просто взгляд на него со стороны. Руководство запретило ей встречаться с бывшем мужем, но она тайно разыскала его в Париже. Он даже не подозревал о том, что она знала все подробности его жизни. Знала, что он женился на Полине, что в 1942 году у них родился сын. И только однажды она позволила себе взглянуть на них ближе. Сергей с Полиной часто приходили в один из небольших ресторанчиков на Монмартре. И в тот жаркий летний день они сидели там и оживленно беседовали. Наталья была в гриме, широкие поля шляпы закрывали лицо. Она смотрела на Сергея и думала, как всё несправедливо в жизни. Этот человек несколько лет назад клялся ей в огромной, нечеловеческой любви, а теперь сидит с другой женщиной, весело обсуждая с ней какие-то семейные мелочи. А она, его законная жена, не может даже подойти, поговорить с ним, не может даже открыто смотреть на него. Ей казалось, что она просто чья-то красивая игрушка, кукла-марионетка, которой руководит опытный кукловод. У неё нет ни собственных мыслей, ни собственной жизни. Иногда Наталье казалось, что она просто призрак или физическое тело, в котором давно убили душу. Вокруг неё всегда было много мужчин, и умных, и красивых, но она не имела права их любить. У неё не было нормальной семьи, кроме тех счастливых лет, что они прожили с Серёжей. Она не осуждала его, понимала, что он поступил правильно, оставшись в Париже. В России его расстреляли бы сразу же по возвращении.

Всю войну Наталья провела в Германии, выполняя особое задание. Виталий Геннадиевич был не только её непосредственным руководителем, но вскоре после войны стал законным мужем. Наталье было уже сорок пять лет, детей у неё так никогда и не было. Он тоже был уже немолод, Виталию должно было исполниться шестьдесят, но он выглядел гораздо моложе. Всегда холёный, изысканно одетый, с манерами барина, немногословный, он вызывал у неё не только физическое отвращение, но и страх. Эта женитьба походила на задание, которое тоже нужно было выполнить. Он никогда не советовался с ней, не спрашивал её мнение, он только давал команды, как и что надо делать. О себе говорил крайне мало. Наталье только удалось узнать, что ещё до революции он работал в царской охранке. Был из небогатой чиновничьей семьи, но всегда стремился к сытости, богатству, желанию всех подчинить своей воле. Родители его жили на Волге, в небольшом городе Кимры, вот в этом самом доме.

Во время войны их жизнь была даже интересной, полной романтических приключений. Она старалась не рисковать по пустякам. Её артистизм часто помогал ей выходить из самых неожиданных ситуаций. Закончилась война, её вернули на Родину. Наталья опять стала подписываться своей фамилией – Покровская. Виталий Геннадиевич вскоре вышел на пенсию. И они поселились в Кимрах, в доме его родителей. Наталья рвалась в Москву или Ленинград, мечтала вернуться на сцену. Но Виталий устал от шумной и опасной жизни. Ему хотелось на старости лет пожить тихо и уединённо. Он стал на удивление набожным. Ходил регулярно в церковь, замаливал грехи, которых, надо думать, у него было немало. Наталья опять играла роль в каком-то спектакле. Никого не интересовали её мысли и чувства. Вся жизнь с Виталием меньше всего походила на семейную. Она жила, подчиняясь его воле и желаниям. Пять лет назад Виталий умер. Казалось бы, вот наконец избавление, долгожданная свобода. Но вдруг Наталья поняла, что не готова, ни к этой свободе, ни к этому избавлению.

Он вдруг растерялась, не знала, что ей делать, где и как жить. Она привыкла, что всё за неё решал муж, и теперь она, совсем немолодая женщина, осталась одна на этом свете. Она ничего не знала о дальнейшей судьбе Татьяны и Ольги. Знала только, что их тоже арестовали в 1937 году. Не знала она и о судьбе своих родителей. Сколько она ни пыталась узнать о них у Виталия, он никогда не говорил с ней на эту тему. После войны Наталья по своим каналам узнала, что Сергей погиб в 1944-м. Она нашла его могилу на кладбище Пер-Лашез в Париже и каждый раз приносила на его могилу цветы. Это был единственный любимый мужчина в её жизни.

После войны Наталья не работала. Она всё реже уезжала в командировки. Виталий не любил отпускать жену от себя надолго. Она скучала дома. Увлечение мужа религией не трогало её. Друзей и подруг ей иметь не разрешали. Наталья пристрастилась к алкоголю. Муж знал об этом, но не препятствовал пагубной страсти. Пила Наталья в одиночестве, и неизвестно, чем бы закончилась жизнь, если бы не смерть Виталия.

После похорон мужа Наталья разбирала его бумаги и среди прочего нашла общую тетрадь – это был его дневник. Для разведчика, пусть и бывшего, это так нехарактерно – вести дневник. Но то, что в нем Наталья прочитала, потрясло больше всего. Он, человек немногословный, даже мрачный по жизни, писал в этом дневнике о своих чувствах к ней. Он, как восторженный юноша, рассказывал о том, что влюбился в Наташу с первого взгляда, как только увидел в камере. Он прекрасно понимал, что она ни в чем не виновата, но тогда было такое время. Писал о том, что все последующие годы, когда она работала под его руководством, пытался сделать всё, от него зависящее, чтобы оградить её жизнь от опасности. Она читала о том, как он любил её все послевоенные годы, как страдал от холодности и непонимания, не зная, как добиться ответной любви. Рассказывал, как страстно хотел иметь детей и внуков, но жизнь не даровала ему ни тех, ни других. Эта исповедь на многое открыла глаза Наталье. Оказывается, он специально ничего не говорил ей о родных, боясь, что они заберут его любимую девочку. Он искал ответа у Бога на мучившие его вопросы, но не находил ответа. Все последние годы жизни его преследовали ночные кошмары, но он никогда не рассказывал о них никому.

Наташа читала эти записки и думала только об одном: как всё несправедливо! Ну почему, он не сказал ей раньше о своих чувствах, почему не открыл душу? Может быть, и жизнь их была бы светлой и радостной. Наверное, вместе они бы нашли ответы на мучившие его вопросы, но судьбе было угодно распорядиться так, а не иначе, и только после смерти мужа Наталья смогла оценить всю силу его любви. Она ругала себя, что столько лет прожила бок о бок с этим человеком и так ничего о нём и не узнала. На похоронах не было никого из родственников. Она даже не знала, кому сообщить о его смерти.

Оставшись одна, Наталья поняла, что надо чем-то заняться, иначе можно сойти с ума. Как раз открывали новый театр, набирали труппу, и её с радостью приняли. Работа захватила целиком. Из Москвы приехал молодой талантливый режиссер, и театральная жизнь в городе закипела. Наталья не теряла надежду и после смерти Виталия найти свекровь, но ей это так и не удалось. И вот теперь такая удивительная встреча с Татьяной. Она нашла близкого человека. Наталья замолчала. Воспоминания утомили её. Она сказала, что Татьяна – первый человек, с кем за последние двадцать лет она вот так откровенно разговаривает. Настал черед рассказывать о своей жизни Татьяне.

Они проговорили всю ночь. За окнами уже брезжил рассвет. Над Волгой стелился туман. Из окон Натальиного дома река была хорошо видна. Баржи и пароходы перекликались друг с другом длинными гудками. Река жила своей непрерывной жизнью. Татьяна рассказала о себе, о том, что в 1956 году похоронили Ольгу, о её нелегкой судьбе. О том, что ей выпало два последних и таких счастливых года в жизни, когда она успела увидеть всех родных и даже съездить на могилу сына. Она только переживала, что не смогла найти Наталью. Они закончили разговор уже утром. Наталье, к счастью, не надо было спешить на репетицию. Она постелила Татьяне на диване и обещала разбудить в десять утра. В этот день должен был состояться второй тур конкурса, и Татьяне надо было обязательно там быть.

Всю неделю, пока шёл конкурс, они не расставались с Натальей. Татьяна хозяйничала дома, когда у Натальи были спектакли. Ждала её с горячим ужином, и они говорили снова и снова, вспоминая подробности прошедшей жизни. Наталья выглядела моложе своих лет. Она сохранила стройность фигуры, делала зарядку, строго соблюдала диету – одним словом, поддерживала форму. В театре её уважали и как человека, и как талантливую актрису. Она охотно делилась с молодёжью секретами мастерства, и не только мастерства. Рассказывала им о своих многочисленных поклонниках, учила, как оставаться настоящей женщиной. Наталье все ещё казалось, что она молода и так много интересного впереди.

Но вот конкурс закончился. Вручали награды победителям. Первая премия досталась Вите Соколову, ученику Татьяны Борисовны Покровской. Зал долго аплодировал и талантливому мальчику, и его педагогу.

На следующий день все участники конкурса должны были разъехаться по домам. Татьяна оставила Наталье их домашний адрес, телефон, обещала писать. Она и сейчас была готова забрать Наталью с собой в Москву, но та была занята во всех спектаклях, сезон только начался. Наталья обещала сразу же приехать, как только представится случай.

Татьяна ехала домой и думала о том, что теперь наконец-то нашлись все родственники. Как хорошо, что Наталья жива, здорова, занимается любимой работой. Она теперь часто думала о её нелегкой судьбе.

Глава XIV

Судьба

Соня с нетерпением ждала возвращения матери. Заболел Артём, у него поднялась высокая температура, болели ушки.

Они вызвали врача, тот назначил лекарства, но температура не снижалась. Соня, когда заболевали близкие, всегда теряла голову, переставала чувствовать себя врачом, не знала, что делать. Она носила малыша на руках. Всегда такой подвижный и шумный, Артёмка вдруг стал совершенно беспомощным. Он смотрел на Соню грустными глазами и плакал.

Татьяна сразу успокоила страдающих родственников. Умело наложила Артёмке спиртовой компресс на ушко, дала анальгин, и малыш заснул впервые за два долгих дня.

Вадим тоже соскучился без жены. Он терялся, когда Татьяна уезжала из дому, и превращался в маленького капризного мальчика. Так что Соне было очень непросто с двумя капризными мальчиками.

Через два дня Артёмка поправился и опять весело бегал по всей квартире, требуя, чтобы его выпустили гулять с дедом.

Татьяна рассказала домашним о встрече с Натальей, о её нелёгкой судьбе. Соня даже посетовала, что у неё нет знакомого литератора, чтобы написать об этой удивительной женщине.

Жизнь текла своим чередом. Соня училась в институте. Учёба давалась ей легко. Она всегда любила учиться и в последующем, сколько помнила себя, всегда где-то училась. Она окончила курсы машинописи, когда надо было писать диссертацию, чтобы самой её напечатать: тогда не было денег на машинистку. Научилась шить на курсах кройки и шитья и все эти годы шила себе и детям, стараясь быть красиво одетой. Потом, когда купили автомобиль, закончила автошколу и получила права, правда, машину так и не водила. Соне нравился сам процесс познания. Да ей вообще всегда нравилось всё новое, необычное: новые вещи, новые книги, фильмы, спектакли. Даже вещи она покупала недорогие, но зато их было много, и каждая следующая радовала своей новизной. Потом та надоедала, и можно было купить ещё. Эти походы по магазинам Соня называла «маленькими радостями».

Когда в институте начались клинические дисциплины, она решила сразу и безоговорочно, что будет хирургом. В этой профессии столько романтики, силы, мужества. Ей казалось, что терапевты только мучат больного таблетками и процедурами, но так и не могут вылечить его до конца. И только хирург, проведя блестящую операцию, сможет реально увидеть результаты своего труда, а главное, вылечить больного.

Соня занималась в студенческом научном кружке. Охотно выступала с докладами на конференциях. Её статьи печатались в институтских сборниках. Родители гордились ею и переживали, что она выбрала такую неженскую профессию. Но не только учёба занимала её мысли. Она всегда нравилась молодым людям. За ней многие ухаживали. Тогда очень популярны были совместные вечера. Так, к ним в институт, где учились в основном девочки, приглашали на праздники ребят из технических вузов. На вечерах играли вокально-инструментальные ансамбли (ВИА), у них в институте тоже был такой ансамбль. В конце 60-х годов все поголовно увлекались английской группой «Битлз», и многие гитаристы, выступая, старались работать под «Битлов». Модными были длинные волосы, узкие брюки. Ребята играли на самодельных гитарах и пели. Танцевали твист и шейк. Тогда же, в 70-е годы, появилось на Западе движение под названием «хиппи». Молодые люди одевались как попало и пропагандировали свободомыслие в одежде и нравах. Они могли заниматься сексом прямо на траве в парке, не стесняясь прохожих, пить, курить наркотики. Для чопорной, высоконравственной России всё это тогда казалось просто безумием. Страна выполняла и перевыполняла пятилетние планы, живя мыслями о коммунистическом будущем. Соню выбрали комсоргом потока. Она успевала заниматься и большой общественной работой.

Со второго курса Соня постоянно ходила на дежурства. Только там можно было постичь тайны сложной профессии. Свою первую самостоятельную операцию она сделала, будучи студенткой третьего курса. Немногие мальчики, мечтавшие о хирургии, могли этим похвастать. Личная жизнь всё как-то не складывалась. Она не отказывалась от свиданий, любила ловить на себе восхищённые взгляды молодых людей, но никто не нравился ей всерьёз – наверное, ещё жива была любовь к Саше.

Годы учебы пролетели быстро и незаметно. При распределении Соню оставили в Москве, потому что на руках был маленький ребёнок. Она поступила после института в клиническую ординатуру в институт им. Н. В. Склифосовского. Лучшую хирургическую школу трудно было найти в Москве.

Соне казалось удивительным, что её бабушка, Ольга, в годы Гражданской войны начинала здесь свою медицинскую карьеру обычной сиделкой. Это было как связь поколений. Однажды Соня ходила по музею, который был в институте, и в одном из альбомов увидела фотографию бабушки, точно такая же была у них дома. Там бабушка была снята среди медперсонала в белой косынке с крестом и белом фартуке. Соня долго рассказывала смотрительнице музея о бабушке, о её дальнейшей судьбе, и вскоре появилась целая статья о ней в институтском сборнике. Соня всем с гордостью показывала этот журнал.

Работа в институте учила её профессии. Туда привозили и раненых, и обожженных, и пострадавших в дорожно-транспортных авариях. Соня охотно помогала на всех операциях, впитывая, как губка, все тонкости хирургии. Во время дежурств, как правило поздно вечером, вся бригада собиралась за столом на ужин или уже на завтрак, если работали всю ночь. И тут начинались самые интересные рассказы о больных, о знаменитых хирургах, о хирургии.

Соня запомнила одну больную по имени Антонина. Это была молодая, психически больная женщина. Она любила выпить и похулиганить. А если её забирали в милицию, то сразу глотала или металлическую шпильку, или булавку, или гвозди – всё, что было под рукой, – и её везли в институт Склифосовского, удалять инородное тело. Там её уже все знали. Если не удавалось достать предмет эндоскопически, то оперировали. Тогда эндоскопия только развивалась, работали прямыми металлическими эндоскопами, ещё не было гибкой волоконной оптики, и введение эндоскопа выглядело примерно как шпагоглотательство. Тоня попадала на операционный стол более двадцати раз. Увидев её, хирурги чертыхались, потому что после каждой операции возникали спайки, а войти в живот было всё труднее и труднее. Тоню ругали последними словами, но она выписывалась, а через короткое время поступала вновь. Надо сказать, что она всё-таки погибла после очередной операции.

Соню очень увлекала хирургия. Жаль только, что не всегда хватало сил, потому что после дежурства ещё работали до трёх часов дня: шли плановые операции. Но эти два года, проведённые в стенах института, оставили свой неизгладимый след. После такой школы уже ничего не было страшно. Она вспоминала свои первые самостоятельные дежурства, когда надо было самой решать, оперировать или не оперировать. В твоих руках человеческая жизнь, а она такая хрупкая! Как хотелось спасти всех и как трудно было мириться с судьбой, глядя, как больной уходит, а ты ничего не можешь сделать!

Однажды у неё в палате оказался больной, который после операции непрерывно икал. Сначала это было смешно, но когда икота не прекращалась уже несколько дней – старичок просто впал в отчаяние. Никто не мог ему помочь. Его смотрели все светила, давали советы, но, как назло, ничего не помогало. Соня из собственного опыта не знала, что надо делать, она поехала в медицинскую библиотеку. Нашла все статьи, которые касались этого неприятного состояния, и вылечила старичка. Тот не мог поверить своему счастью. Он, икавший до этого в течение семи дней, вдруг перестал икать. Его счастью не было предела. Соня тоже с удовольствием разделила с ним успех. Он ещё долго после выписки приглашал Соню к себе домой, благо жил напротив института, и они с бабушкой угощали её чаем с самыми разными вареньями.

У Сони было всегда много друзей и подруг – и в школе, и в институте, и потом среди коллег. В тот год случилось так, что все подруги, не сговариваясь, вышли замуж. Стали серьезными жёнами, с головой ушли в домашние дела. Даже не с кем стало сходить в любимое кафе «Космос» полакомиться мороженым. Соне тоже захотелось ощутить себя любимой и нужной. Даже хирургия не спасала от тоскливых мыслей.

Коля появился в её жизни как-то неожиданно просто. Он поступил в ординатуру на год позже Сони, и они работали в одном отделении. Коля попал в медицинский институт после армии и был уже серьёзным молодым человеком. Он сразу же понравился Соне, в нём была та мужская сила и надежность, которые она так ценила в представителях сильного пола. За ним можно было спрятаться и жить как за каменной стеной, будучи действительно «за мужем».

Коля приехал в Москву из Чернигова. Жил в общежитии и не прочь был жениться на москвичке и остаться в столичном городе. Он был из простой деревенской семьи, и жениться ему хотелось на девушке серьезной и хозяйственной. Да ещё неплохо бы и с квартирой, и лучше бы с отдельной. Соня, конечно, не знала обо всех его планах. Она была влюблена в этого стройного, плечистого парня, а то, что ему не хватало столичного лоска, это не беда, она сама займется его воспитанием. Они часто дежурили вместе, ходили в театр, гуляли по городу. В институте в то время была интересная обязанность: в московских театрах каждый день требовался врач на спектакль. Штатных врачей содержать было дорого, а молодые доктора с удовольствием по пропуску на два лица ходили на спектакли и, если в том была необходимость, оказывали первую помощь зрителям или актерам. Соня с Колей в тот год пересмотрели почти весь репертуар московских театров. И Коля уже выбирал билеты не по принципу, где спектакль интереснее, а тот театр, где лучше пиво в буфете.

Отношения развивались. Коля уже подумывал о женитьбе, но Соня всё никак не решалась открыть ему свою главную тайну, рассказать о сыне. Удивительным было и то, что в отделении никто не говорил Коле об Артёмке, хотя ни для кого не были секретом их отношения. Татьяна с Вадимом видели, что дочь увлечена, и только радовались возможному счастью. Наконец Коля сделал Соне предложение. Произошло это в подмосковной усадьбе Абрамцево, куда они ездили вместе. Был солнечный зимний день. Они шли по длинной еловой аллее, ведущей от станции. Снег искрился и переливался всеми цветами радуги. Оба проголодались. Соня достала пирожки, которые напекла накануне, и они весело жевали их, запивая чаем из термоса. Коля одобрительно отнёсся и к пирожкам, и к чаю в термосе, значит, он не ошибся в своём выборе. Он обнял Соню и весело сказал: «Сонечка, ну что нам все ходить вокруг да около. Я давно уже к тебе присматриваюсь, ты мне очень нравишься, и я хочу жениться на тебе». Они поцеловались. Соня была счастлива. Ей казалось, что этот зимний морозный день стал гораздо теплее от их чувств. Она боялась поверить, что наконец-то нашла своё счастье. Судьба уже один раз поступила с ней так жестоко, а вот теперь дарит такого красивого мужа. Она только почему-то всё боялась сказать о сыне, казалось, что надо обязательно, чтобы Коля увидел Артёмку, и тогда он его полюбит, и всё у них будет хорошо и счастливо.

Коля сказал, что надо обязательно просить Сониной руки у родителей, и обещал, что завтра же приедет к ней домой после работы.

Соня сказала родителям о том, что их ждёт на следующий день. Вадим только спросил, знает ли он о ребенке. Соня ответила, что нет. Татьяна тоже очень боялась, как новоиспечённый жених отнесётся к этой новости. Но Соня была уверена в успехе: во-первых, как это можно не полюбить с первого взгляда Артёмку, и, во-вторых, если Коля её действительно любит, значит, полюбит и сына.

На следующий день Коля в нарядном костюме с огромным букетом цветов (ну, настоящий жених!) стоял перед дверью их квартиры. Татьяна открыла. Соня очень волновалась. Все вошли в комнату. Коля вручил будущей тёще цветы. Сели за стол. В это время вернулись с прогулки Вадим и маленький Артёмка. Он вбежал в комнату с радостным воплем: «Мама, мама, а кто этот красивый дядя?» – «Это твой папа», – просто ответила Соня. Артёмка бросился к нему на шею, обнял и сказал: «У меня уже есть один папа, вот он – Вадим, но ты будешь второй, я буду вас любить одинаково».

Коля сидел открыв рот, у него не было слов. Он ожидал чего угодно, но только не того, что у Сони такой взрослый сын. Он ничего не мог сказать, все слова застряли в горле. Татьяна сказала: «Ну, давайте же обедать». Коля сидел молча. Он не знал, как себя вести, что говорить, а главное, как отнестись к тому, что Соня говорила, что никогда не была замужем, а откуда же этот ребёнок? Получается, она его просто нагуляла! Ну, этого он уже никак не мог перенести. Да и квартира ему не слишком понравилась: всего-то двухкомнатная «хрущоба», проходная комната и кухня пять метров. Да ещё жить вместе с тёщей, тестем и чужим ребенком! Соня всё поняла. И как только закончился обед, извинилась перед родителями, сказав, что Коля очень спешит. Завтра начинаются каникулы. Он должен ехать домой, а ему ещё надо собрать вещи.

Коля больше не звонил. Он даже перевёлся в другую больницу, чтобы там закончить ординатуру.

Для Сони это был второй в жизни удар. Татьяна и Вадим успокаивали её, говорили, что если тому было суждено случиться, то оно и к лучшему, и хорошо, что она не связала свою жизнь с таким человеком. Да и его тоже можно понять. Не все отцы любят своих родных детей, а что требовать от чужого человека? Соня долго переживала этот разрыв, но время умеет залечивать раны. И по прошествии нескольких месяцев она уже удивлялась себе, как могла полюбить такого пустого человека и почему она не увидела сразу, что они совершенно разные люди.

Через год после этой неудавшейся женитьбы Соня зашла в магазин, чтобы купить отцу подарок к 23 февраля. Она выбирала рубашку. Рядом стоял молодой человек и тоже мучился с выбором. Он вежливо попросил: «Девушка, Вы не поможете мне?» «Но я совершенно не знаю ваш вкус, и потом надо знать, какого цвета у вас костюм, какие Вы любите галстуки». – «Я никогда не покупал себе рубашки сам, – честно признался новый знакомый, – мне всегда их дарила жена». – «А где же Ваша жена?» – язвительно спросила Соня. «Она погибла», – просто ответил Игорь. Так звали случайного знакомого.

Они познакомились. Игорю купили две рубашки, выбрали галстук. Он поблагодарил Соню и уехал на своем автомобиле. В другой ситуации Соня не придала бы внимания этому эпизоду, но что-то поразило её в этом молодом человеке. Потом она поняла: глаза – удивительно тёплые, лучистые, они будто видели насквозь, читали её мысли. Соня через несколько дней и думать забыла об этом молодом человеке, но она снова зашла за чем-то в этот магазин и снова увидела Игоря. Он весело поздоровался с ней, как со старой знакомой, и сказал, что ему теперь необходимо купить продукты и отвезти их маме. А ещё он поинтересовался, не захочет ли она поехать вместе с ним к его маме. «Чего ради я должна ехать к Вашей маме?» – удивилась Соня. «А просто потому, что Вы – моя судьба. Если мы с вами случайно встретились здесь во второй раз, значит, я имею обязательства перед Вами и должен познакомить со своей мамой». – «Вы что, всех знакомите с мамой, с кем встречаетесь в магазине?» – опять удивилась Соня. «Нет, не всех, а просто когда я увидел Вас в первый раз, то сразу решил, что Вы – моя женщина, но мы забыли обменяться телефонами, и я решил, что потерял вас, но судьба свела нас вновь, и я думаю, что не надо её обманывать». Соня решила, что просто молодой человек так знакомится с девушками, но ей почему-то было это приятно. Соня сказала: «Ну, Вы же ничего не знаете обо мне, а вдруг у меня есть тайна и Ваша мама не захочет со мной знакомиться?» – «А Вы откройте мне вашу тайну, и я сразу разрешу все сомнения», – ответил Игорь. «У меня есть муж и трое детей», – строгим голосом проговорила Соня. «Ну что ж, тогда извините, я ошибся. Но Вы так понравились мне, что я готов развести Вас с мужем и усыновить ваших детей». – «Вот так, прямо на улице, после десяти минут знакомства?» – опять удивилась Соня. «Вам может всё показаться странным, но я не верю, что у Вас есть муж и дети, Вы слишком молоды». Соня почему-то честно призналась: «Да, мужа у меня нет, а вот сын есть». – «Ну что ж, это прекрасно, я как раз ищу женщину с ребёнком». Соня как-то сразу поверила ему. Они купили продукты и поехали к его маме.

Соня сидела в комнате и не понимала, как могло случиться, что она, – взрослая женщина, поехала на машине с незнакомым мужчиной неизвестно куда и теперь сидит у него дома да ещё знакомится с мамой. Надо сказать, что они сразу понравились друг другу. Елена Фоминична, так звали маму, оказалась очень милой женщиной, в её манерах, поведении чувствовались интеллигентность и неординарный ум.

Она была уже на пенсии, а раньше работала в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Прекрасно знала языки, литературу, музыку, живопись. С ней так интересно было беседовать, что к концу вечера Соне уже казалось, что они знакомы много лет. Соня рассказывала о сыне. Удивительно было, что она будто даже обрадовалась, что у Сони есть ребенок. Охотно расспрашивала о нём. Чем интересуется, ходит ли в садик? Соня подробно объясняла. Игорь проводил её до дома. Он не стал заходить к ним, хотя Соня и приглашала. После этой встречи Игорь пропал на две недели. У Сони был его телефон, но ей казалось нетактичным звонить первой. Неужели Артёмка опять спутал ей все карты и очередная любовь распалась, так и не успев начаться? Соня плакала, переживала, не могла понять, что случилось. Через две недели она выходила из института и увидела Игоря. Он ждал её у машины. Весело поздоровался. Извинился, что так долго не звонил, сказал, что был в командировке, и пригласил куда-нибудь поехать покататься, если она располагает временем. Соня сказала, что ей надо позвонить домой и предупредить близких. Они поехали в Кусково. Игорь очень любил эту усадьбу. Он говорил, что его предки приходятся дальними родственниками графу Шереметьеву и поэтому он чувствует здесь себя как дома. Они гуляли, рассказывали друг другу о своей жизни. Игорь сказал, что работает на закрытом предприятии, тогда они назывались почтовыми ящиками. Его работа связана с частыми командировками. Соня рассказывала о себе, о своей работе. «Как же ты, такая маленькая и хрупкая, сама делаешь тяжелейшие операции?» – удивлялся Игорь. «Вот так и делаю, вот этими ручками». Он взял её руки в свои и нежно поцеловал ладони.

Через неделю они подали заявление в ЗАГС. За месяц, что отведен для обдумывания решения, надо было успеть сделать множество дел: сшить платье, достать продукты, в то время это было целой проблемой. Свадьбу решили устроить дома у Игоря.

Однажды они приехали к нему домой. Елена Фоминична открыла дверь и стояла какая-то смущённая, делала непонятные знаки Игорю; он тоже вдруг почему-то смутился и покраснел. И вдруг дверь в комнату распахнулась, и выбежала очаровательная девочка лет трёх и с криком: «Папа, папочка!» – бросилась на шею Игорю. Потом подбежала к Соне, прижалась к ней и радостно залепетала: «А, это моя мамочка!» Это было так трогательно, что заплакали все: и Игорь, и Елена Фоминична, и Соня. Оказывается, Игорь очень боялся сказать Соне о том, что у него есть дочь от первого брака. Жена его погибла, а девочка в это время жила с родственниками на даче. Но всё счастливо закончилось, и Соня полюбила маленькую Дашеньку как собственную дочь. Да и нельзя было не любить это сказочное существо.

После свадьбы переехали к Соне. Теперь у Вадима с Татьяной появилась ещё внучка Дашенька, а у неё – старший братик Артёмка. Через год они получили квартиру на юго-западе Москвы. Дашенька пошла в детский сад, а Артёмка – уже в третий класс школы. Татьяна приезжала к ним каждый день. Встречала Артёма из школы, кормила, готовила с ним уроки и уезжала домой. Иногда с ней приезжал Вадим.

Соня работала хирургом в крупной московской клинике. Игорь продвигался по службе. Дети росли, радуя родителей.

Соня была очень счастлива в семейной жизни. Игорь был чудесным мужем. Романтичный по натуре, он умел, как никто другой, сделать ей приятное. Каждый день он приходил домой с каким-нибудь сувениром или гостинцем для жены и детей. Он мог принести один цветок, но преподнести его с такой галантностью, что Соне казалось, что она герцогиня по меньшей мере. Они любили детей совершенно одинаково, не делая между ними никакой разницы. Через два года Соня родила ещё одного мальчика, его назвали Михаилом в честь отца Игоря.

Побыв год в декрете, Соня вышла на работу.

Глава XV

Двойная игра

В один из февральских дней 1982 года Соне позвонила взволнованная Верочка и очень просила приехать в Ленинград.

Соня сначала не могла понять, что случилось. Верочка всё время плакала, не могла говорить. Потом трубку взял Иван и сказал: «С отцом плохо, он лежит в больнице, у него инфаркт, а мама совсем отчаялась и просит Соню приехать в Ленинград». И положил трубку.

Соня объяснила Игорю ситуацию. Он сказал, что надо обязательно ехать. Он справится с детьми сам.

Ночью Соня уже сидела в поезде Москва – Ленинград. Колеса мирно стучали. В купе ехали ещё две женщины и мужчина. Соня любила ездить в скором: садишься в поезд поздно вечером, а приезжаешь рано утром. Получается, что всю дорогу спишь, и она пролетает незаметно. С попутчиками знакомиться не хотелось. Соня лежала на верхней полке. Ей не спалось.

Они познакомились с Верочкой в 1956 году, на похоронах Ольги. Эта встреча была слишком грустной и короткой. Их дружба началась лишь в 1961-м, когда Верочка с мужем и детьми приехала в Ленинград. Верочка была старше Сони на двадцать три года и годилась ей скорее в матери, но живой характер, непоседливость, вечная тяга к молодежи свела их с Соней ближе, чем с Татьяной. Верочкин сын Иван был всего на год моложе Сони, а дочь Люба – на семь лет. Это давало право Соне чувствовать себя старшей и командовать сестрой и братом. Когда они приезжали в Москву, Соня должна была показать им город, провести культурную программу, как она говорила. Верочка охотно присоединялась к этой шумной компании, и они вчетвером ходили в театр, кино, на выставки. Если же Соня приезжала в Ленинград, то и там она была заводилой. Иван и Люба подчинялись ей беспрекословно.

У них в Ленинграде была двухкомнатная квартира на окраине города. Андрей устроился работать в госпиталь. Он был подполковником медицинской службы, заведовал хирургическим отделением. Верочка работала в обычной городской больнице операционной медсестрой. Дети учились в школе. Соня часто приезжала к ним в гости и с родителями, и одна. Верочка всегда тепло их встречала. Она очень любила готовить, и к их приезду на столе красовались необыкновенный торт «Наполеон» и множество других закусок и угощений. В квартире всегда был удивительный порядок. Соню удивляло, как Верочка всё успевает. Она много работала. Днём в операционной, ещё брала ночные дежурства, окончила курсы машинописи и каждый день перепечатывала бесконечные тексты. Легкая, подвижная, казалось, что она не ходит, а летает. Любая работа спорилась у неё в руках. Она могла делать всё – шила, вязала и готовила прекрасно, при необходимости могла сделать любую мужскую работу. Больше всего она любила праздники, когда в доме собирались друзья и знакомые. Она с удовольствием угощала всех пирогами, салатами, мясными и рыбными блюдами. Умела красиво сервировать стол. Радовалась, когда гости с удовольствием ели и хвалили её. Самым волнующим моментом для неё был тот, когда Андрей брал в руки гитару и начинал петь. Потом уже все вместе пели хором. А Верочка смотрела на своего ненаглядного мужа, и казалось, что нет человека счастливее, чем она.

Она была очень смекалистой и жалела только об одном – что не смогла закончить институт. Сначала была война, потом Андрея послали служить на Сахалин, родились дети, где уж тут было учиться. По приезде в Ленинград она очень просила Андрея, чтобы он разрешил ей поступить в Ленинградский медицинский институт, но он был категорически против и даже не стал обсуждать этот вопрос.

Соню всегда удивляли их отношения. Андрей в семье был царь и бог. Все его беспрекословно слушались. Казалось, что Верочка вообще не имеет права голоса. Она же не видела никакой жертвенности в своей любви к мужу. Она просто любила его, а он, как это чаше всего бывает, позволял ей себя любить. Она словно растворялась в собственном муже.

Соню на вокзале встретил Иван. Он уже стал совсем взрослым. Окончил Ленинградский политехнический институт. Работал инженером в одном из научно-исследовательских институтов. Иван не был женат. Люба училась на юридическом факультете Ленинградского университета. Это было удивительное создание. Хорошенькая, весёлая, всегда живая и задорно хохочущая. Молодые люди одолевали её своим вниманием. Брату стоило огромных усилий оградить Любу от многочисленных поклонников, которые, как он считал, только мешали ей учиться. Иван всегда любил и уважал Соню. Они подолгу беседовали, обсуждая любые проблемы, касались ли они литературы, искусства или просто жизненных вопросов. В этот раз Иван выглядел очень усталым и расстроенным. Он сказал, что отцу совсем плохо и они с матерью по очереди дежурят в больнице. Сказал, что Верочка очень хотела, чтобы приехала Соня. Она – врач-хирург и обязательно что-нибудь придумает, чтобы помочь Андрею.

Верочка встретила её вся в слезах. Она сказала, что, если бы Андрею можно было сделать пересадку сердца, она бы отдала свое. Соня этому даже не удивилась.

На следующий день она поехала в клинику, где лежал Андрей, поговорила с врачами. Ситуация была действительно очень серьёзной. У Андрея был обширный инфаркт миокарда, и сейчас врачи делали все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Соня, как могла, успокоила Верочку, сказала, что всё будет хорошо. Андрей не последний человек, его коллеги делают сейчас всё возможное и невозможное для него. Верочка немного успокоилась, приготовила ужин, и они с Соней принялись рассказывать друг другу о последних событиях. Соня о муже и детях, а Верочка, конечно, об Андрее.

Верочка рассказывала, что они в этом году отметили 50-летие Андрея. Он так радовался: на работе его торжественно чествовали, подарили множество цветов и подарков. Всех близких друзей они собрали в ресторане. Жаль только, что Соня не смогла к ним приехать. Соня видела, что Верочку что-то гнетёт, что она переживает не только из-за тяжёлого состояния мужа.

Соня усадила её на диван и строго сказала: «Знаешь что, давай выкладывай все начистоту, что у тебя наболело на душе, иначе я просто не оставлю тебя в покое. Сегодня Ванина очередь дежурить у отца, а тебе надо немного передохнуть». Верочка грустно вздохнула и сказала: «Соня, все, что я тебе сейчас расскажу, должно остаться между нами. Дети ничего не знают, и я не хочу, чтобы они когда-нибудь узнали эту историю».

Она начала с того, что в 1961 году они переехали жить в Ленинград. Тогда они были молодые и такие счастливые. Верочка никогда в жизни не жила в таком большом городе. Да и что она видела в жизни – глухая деревушка на берегу Белого моря, где, кроме ссыльных, почти никого не было. Потом война – это отдельный долгий рассказ – и жизнь на Сахалине, они жили в маленьком городке, где когда-то селились лишь политкаторжане. Климат там суровый. Жизнь не баловала их развлечениями. Но коллектив в госпитале подобрался на удивление добрый и отзывчивый. Все жили как одна большая семья, делили общие радости и печали.

Поэтому, приехав в Ленинград, Верочка даже растерялась. Она очень переживала, что Ольга и Иван Тимофеевич уже умерли. С Василием они виделись не часто. У него тоже было много работы, и Верочка осваивалась в новой обстановке сама. Денег было немного. А в новой квартире нужны были мебель, шторы и множество других необходимых в быту вещей.

Андрей почему-то не хотел, чтобы они работали вместе в госпитале. Она сначала расстроилась. Ведь с первых дней войны они всегда были рядом у операционного стола. Он – хирург, она – его верная помощница. Верочка устроилась в обычную больницу.

В госпитале работали и кадровые офицеры медицинской службы, и вольнонаемные. Андрей видел, как живут его сотрудники, и ему хотелось, чтобы в их доме было так же красиво и уютно, как у них. Он легко занимал деньги, покупал красивые вещи, а когда приходило время расплачиваться, все эти проблемы перекладывал на плечи Верочки. Она выкручивалась, как могла, отказывая, прежде всего себе, в самом необходимом. Одевалась она всегда очень скромно, зато Андрей редко отказывал себе в маленьких радостях, мог на последние деньги купить модный галстук или рубашку. Верочка никогда не ругала его, а только радовалась вместе с ним.

Андрей был родом из простой семьи, и было непонятно, откуда в нём это барство и эгоизм. Он был очень хорош собой и всегда пользовался успехом у женщин. Да это было и нетрудно. В медицине, где женщины составляют 85 процентов всех работающих, любому мало-мальски симпатичному мужчине уже обеспечен успех, а если ещё он умен и хорош собой, то ему очень трудно бывает удержаться от соблазна. Обстановка, в которой работают врачи: ночные дежурства, изобилие красивых молодых девушек и женщин, – сделает любого мужчину героем-любовником. Верочка никогда не подозревала Андрея в изменах. Сама безраздельно верная и преданная мужу, она и подумать не могла, что Андрей ей может изменить. Тем более что они всегда работали рядом. Андрей же был для неё почти божеством, а разве можно подозревать божество? Он очень любил детей, особенно нежно относился к дочери. Ей позволялись самые невероятные вещи, о которых Иван не мог даже и подумать. Андрей по-своему любил и Верочку, но всегда относился к ней без каких-то романтических восторгов, воспринимая как привычную и удобную вещь. Его устраивало то, что она так преданно его любит, что она – хорошая хозяйка и нежная мать. В доме всегда было чисто и уютно. Каждый день был свежий обед. Единственное, что огорчало Верочку, это то, что она не могла каждый день готовить блюда из мяса: не хватало денег. Она очень любила печь, и он мог брать на дежурства и вкусные пирожки, и кулебяки, и тортики, которые она заботливо ему готовила.

Андрей всегда был в свежей рубашке, выглаженных брюках, начищенных до блеска ботинках. Верочка трудилась над ним, как Пигмалион над своей Галатеей. Андрей воспринимал эту заботу как должное. Он считал, что Верочке очень повезло в жизни, ведь ей достался в мужья такой замечательный человек. Вечером, придя с работы, он рассказывал ей о своих проблемах в госпитале, о том, какие там несправедливые и чёрствые люди, как они не понимают его ранимую душу. Верочка всегда слушала его очень внимательно, пыталась что-то посоветовать, но Андрею не нужны были её советы. Он сам знал, как надо поступить. Андрей и в воспитании детей участвовал весьма неординарно: он решал глобальные вопросы – что разрешить и что запретить? А все мелкие проблемы – как одеть, чем накормить? – были на Верочке. Она ходила в школу на собрания. Знала все проблемы своих детей. Дружила с их друзьями. Так они и жили, радуясь и огорчаясь.

Последние четыре года Верочка стала замечать, что Андрей часто раздражается, иногда без всякого повода. Постоянно чем-то был недоволен. Безо всякой причины придирался к жене и детям. Они уже иногда терялись и не знали, как себя вести, чтобы угодить ему. Андрей всё чаще брал ночные дежурства или уезжал в дальние командировки. Он объяснял жене, что его вызывают по санавиации на сложный случай. Требовал к себе постоянного и неустанного внимания. Верочка объясняла его раздражение усталостью от работы. Много раз предлагала ему отдохнуть, не брать так много дежурств. Иногда она так уставала от его постоянных капризов, что даже радовалась, когда его не было дома. Тогда в доме царили радость и веселье. Все будто снимали с себя виноватые маски, и счастье входило в их дом. Приходили в гости дети. Верочке всегда нравилось, когда к детям приходили друзья и подруги, пели песни, читали стихи, играли в самые разные игры. Да ведь не в подъезде же им собираться! Одним словом, жизнь кипела и бурлила. Когда же возвращался Андрей, всё опять будто замирало. Все разбредались по комнатам, становилось холодно и тоскливо. Верочка пыталась поговорить с мужем. Просила объяснить ей, что его не устраивает, но Андрей каждый раз уверял, что он просто требует строгой дисциплины в семье. Его семья должна быть образцовой. Однажды Верочка стирала рубашку Андрея и случайно в кармане нашла записку: «Дорогой мой, жду тебя в 18.00 у выхода». Верочка почему-то подумала, что это написано не Андрею, а записка оказалась у него случайно. Во время очередной ссоры она показала мужу записку и спросила, что это значит. Андрей закричал на неё, сказал, что она лезет не в свои дела. Верочка стала обращать внимание на то, что Андрей охладел к ней как мужчина. Их отношения почти прекратились, и ей стоило большого труда вызвать у мужа прилив нежности и любви к себе. Они стали заметно отдаляться. Верочка переживала, не знала, что делать, с кем посоветоваться.

Однажды на работе ей принесли письмо. На конверте был адрес больницы, название отделения и её фамилия. Обратного адреса не было. Она не могла понять, что это означает. Быстро распечатала письмо и начала читать. Неизвестный доброжелатель сообщал, что её муж, Андрей Иванович Морозов, изменяет ей с другой женщиной уже несколько лет, и был удивлен, почему об этом знают все, кроме неё. Затем на двух страницах излагались интимные подробности их встреч. Вера закончила читать. Ей было удивительно мерзко. Так бывает, когда оступишься и попадешь ногой в нечто теплое и коричневое. А если всё это правда? Многое в поведении Андрея теперь стало ей понятным. Но она гнала от себя эти мысли. Нет, этого не может быть. Он не такой. Она много слышала и читала об обманутых жёнах, но ей всегда казалось, что это её не коснется. Верочка растерялась, она не знала, что делать. Она не могла идти в операционную, слезы, помимо воли, катились из глаз. Подруга Лариса заметила, что с Верой что-то произошло. Она молча протянула ей письмо. Лариса прочитала его и сказала: «Ну что за гадость, наверняка пишет какой-то мужик, а скорее всего, муж твоей соперницы. Ты же не девочка, знаешь, как люди бывают жестоки. Кто-то завидует вам с Андреем и хочет поссорить. Ты не переживай, а спокойно разберись, а потом принимай решение». Вера отпросилась домой раньше времени, сказала, что плохо себя чувствует. Она действительно чувствовала себя плохо, можно сказать, что она вообще себя не чувствовала. В душе образовался какой-то вакуум. Сердце колотилось, и казалось, что каждый вдох и выдох ей давались с трудом. Наверное, так же себя чувствует рыба, которую вытащили из воды. Не было сил заплакать.

Дети пришли из школы, она их накормила. Сказала, что у неё сильно болит голова, и ушла к себе в комнату. Мысли были самые невесёлые: «Что делать? Как проверить, правда это или просто чей-то злой вымысел?»

Вечером пришёл Андрей. Он был в хорошем настроении, смеялся, шутил. Верочка не отвечала на его шутки и смотрела на него недружелюбно. «Опять что-нибудь случилось?» – спросил он. Верочка протянула ему письмо. Пока он читал, она внимательно следила за его лицом. Оно постепенно заливалось густой краской. Выглядел он при этом жалко и виновато. Она ждала, что он её обнимет и скажет: «Господи, это всё такая ерунда, кто-то напридумывал всякой чепухи, а ты веришь». Он разорвёт это злополучное письмо, и всё будет так же, как было. Вера пристально смотрела на мужа. Он закончил читать, отложил письмо в сторону и тоже молчал, обдумывая происходящее, решая, как поступить. Верочка тихо спросила: «Это правда?» – «Правда, – почему-то честно ответил Андрей. – Да, если ты настаиваешь, если ты требуешь, то я отвечу: да, это так», – горячился Андрей. Он не любил попадать в неловкие ситуации, тем более что не был готов к подобному событию, и поэтому не знал, что говорить, как себя вести. Верочка попросила: «Расскажи мне всё, как оно было». Андрей смотрел на жену. Больше всего ему сейчас хотелось разорвать и выбросить это злополучное письмо. Но дело было сделано, роковые слова произнесены, и теперь надо было отвечать за содеянное.

Первое время ему было тяжело вести двойную жизнь, обманывать жену, но постепенно он привык и даже находил в этом некоторое удобство. Его устраивало, что Вера ничего не знает и не мешает ему жить так, как хочется. Андрей попробовал уйти в сторону, но Вера была непреклонна. «Ну, если ты так настаиваешь на этом разговоре, то пеняй на себя», – грозно сказал Андрей.

Он начал с того самого дня, когда к ним в отделение пришла новый доктор, звали ее Елена Васильевна. Это случилось четыре года тому назад. Елене тогда было двадцать восемь лет. Это была высокая, довольно крупная женщина с яркой, запоминающейся внешностью. Её светлые волосы были уложены красивым узлом на затылке. Темные, как две вишни, глаза смотрели каким-то пронизывающим взглядом. Казалось, что они видят тебя насквозь, и все невольно съёживались под её колючим взглядом. Когда она улыбалась, то два ряда мелких блестящих зубов придавали ей сходство с хищной акулой. Да и характер у Елены был под стать внешности. Несмотря на молодой возраст и небольшой опыт работы, она сумела быстро всех подчинить себе. Через несколько месяцев уже казалось, что это она заведует отделением, а не Андрей Иванович. Это было тем более странно, что работала она в военном госпитале, где женщин в руководстве обычно не бывает. Елена Васильевна была не замужем, детей у неё тоже не было, но зато были очень «высокие» связи, которые и привели ее сюда и позволяли так себя вести.

Елена Васильевна сразу и решительно заявила о себе. Запретила медсестрам без стука входить в ординаторскую, была к ним крайне требовательна, не прощала даже мелких оплошностей. Они её сразу невзлюбили и очень метко прозвали «акулой». Но зато весь мужской состав отделения с первых же дней единодушно начал оказывать ей знаки внимания, ведь она была единственная женщина-врач в этом отделении. Андрею она сначала не понравилась. Он вообще не любил женщин в своей профессии и считал, что женщина-хирург – это или не хирург, или не женщина. Он, как и многие мужчины, считал, что место женщины на кухне, рядом с детьми, и незачем им лезть в мужские дела. Когда Андрей оперировал вместе с Еленой Васильевной, то понял, что её удел – ассистировать на операции, и дальше этого она не пойдет. Она не была, что называется, хирургом от Бога, а это видно сразу. Он решил, что раз деваться некуда и её прислали к нему в отделение, то профессионально расти он ей все равно не даст, а того опыта, что она успела приобрести, ей едва хватит на то, чтобы помогать ему. Но здесь Андрей сильно просчитался, Елена Васильевна оказалась дамой весьма настырной.

На всех обходах она заметно выделялась из толпы врачей. Белый халат и шапочка очень шли ей. Высокая, стройная фигура, всегда аккуратно одетая в накрахмаленный халат, она выглядела очень импозантно. Андрей был старше её на восемнадцать лет. Он уже привык пользоваться успехом у женщин. Лёгкие победы над медсестрами давно перестали его волновать. Теперь он был не просто доктор, а заведующий отделением, его общественный статус резко изменился. Елена Васильевна держалась очень независимо, не обращала внимания на едкие шуточки своих коллег, а их ухаживания принимала как должное. Одним словом, это была Елена Прекрасная среди Иванушек-дурачков. Она никогда не говорила о своих домашних делах, считала, что на работе надо говорить прежде всего о работе. И все её биографические данные Андрей узнал из анкеты в отделе кадров. Оказалось, что она была замужем, но развелась. Родители жили в маленьком курортном городке на берегу Черного моря. Елена недавно переехала в Ленинград. У неё была своя однокомнатная квартира в центре города. Через неделю Андрей уже знал всё о её прошлой жизни.

Елена Васильевна жила и работала в Анапе. Там она познакомилась с одним генералом. Он за несколько лет до их встречи овдовел. Курортный роман закончился женитьбой, и он привез молодую красавицу жену в Ленинград. Она была всего на год старше его дочери. Семья генерала очень противилась этому браку, но он был влюблён и ничего не хотел слушать. Через три года совместной жизни генерал, раньше времени вернувшись домой, застал жену с любовником. Они развелись. В качестве отступного он купил ей однокомнатную квартиру и устроил на работу в этот госпиталь. Елену Васильевну это вполне устраивало. За три года генерал порядком надоел ей своими жалобами на нездоровье и вечными придирками. Теперь Елена была свободна и устроена вполне благополучно. Елена Васильевна была женщиной не слишком умной, зато хорошо знавшей, чего она хочет в жизни. В тот период она отдыхала, выбирая очередную жертву для своего замужества. Она считала, что пора ей и ребенка родить, и завести нормальную семью. К мужчинам она относилась очень неординарно: она видела в них источник весёлой, беззаботной жизни. Её отрочество и юность прошли на черноморском курорте. Мать работала завхозом в санатории, отец сторожем. И тогда Лена поняла, что жизнь – это сплошной праздник. Надо только уметь себе его устроить. Она не отличалась строгой моралью и нравственностью. Если мужчина приглашал её в номер или поехать куда-то развлечься, она редко отказывала, но при этом не превращалась в дешёвую проститутку, согласную на всё за фужер шампанского. Она умела так вытрясти своего ухажера, что тот уезжал с курорта раньше времени из-за полного отсутствия денег. Ему на смену приходил другой, и так могло продолжаться до тех пор, пока ей самой это не надоедало. Многие мужчины видят в женщинах объект для услады, считают, что они созданы лишь для наслаждения. Лена же видела в мужчинах неиссякаемый источник радостей жизни.

Здесь, в Ленинграде, всё было и сложнее, и проще. Проще – она жила теперь одна, родители были далеко, и никто не контролировал её жизнь; сложнее потому, что это всё-таки не курорт, куда люди приезжали отдохнуть от семьи, расслабиться, развлечься. Здесь, конечно, тоже можно развлечься, но это стоило слишком больших денег, и потом она сама приобретала уже совсем другой «статус». Да к тому же большинство мужчин были женаты, и дома им трудно было оторваться от своих любимых жен.

Елена Васильевна, придя в отделение, не спешила с выбором. Она тщательно присматривалась к каждому из мужчин, окружавших её на работе, некоторых отметала сразу же из-за возраста или из-за внешних данных. Ей казалось, что должна быть хотя бы минимальная симпатия между партнёрами. Ей всегда нравились мужчины старше по возрасту. Конечно, не настолько, чтобы она годилась им во внучки, но на сверстников она всегда смотрела как на недоумков.

Приближался праздник Восьмое марта. Елена любила этот день. Она, как и многие женщины, чувствовала своё превосходство над мужчинами в этот праздник. Жаль только, что он продолжался всего один день. В отделении в то утро было особенно ярко и празднично. Всем женщинам подарили по букету фиалок. После работы собрались в ординаторской. Накрыли праздничный стол, было много вина, шампанского, закусок. Мужчины говорили красивые тосты. Женщины улыбались. В конце вечера Андрей Иванович взял гитару. Он прекрасно пел и военные песни, и бардовские, и старинные романсы. Потом были танцы. Все мужчины по очереди танцевали с Еленой Васильевной. Она, конечно, была королевой бала. Андрей Иванович и танцевал красиво, да и вообще был недурен собой. Поэтому Елена Васильевна решила, что лучшего ей и не найти. Цель была выбрана, а дальше все события развивались по хорошо спланированному сценарию. Надо сказать, что на её пути возникали и трудности, но она слишком хорошо знала и понимала психологию мужчин и умела, где надо, польстить, а где можно, то покапризничать. За плечами Андрея стоял мощный тыл – любящая жена и двое детей. Оторвать его от семьи оказалось не так просто. Елене Васильевне пришлось повозиться. Она долго не могла уловить, в чём слабость Андрея. Она знала, что жена его очень любит и всё время смотрит ему в рот, значит, это уже успело надоесть, тогда она разыгрывала из себя этакую женщину-вамп – недоступную и роскошную. Андрей Иванович и попался на этом. Ему тоже не была безразлична Елена Васильевна. Молодая, рвущаяся к работе, всегда готовая выйти на дежурство. Она своей непредсказуемостью просто сводила его с ума. Да ещё и тонкая, умелая лесть – что ещё нужно мужчине, чтобы потерять голову! И он, конечно, её потерял. Они стали встречаться. Тем более что у неё была отдельная квартира. Вот тогда и начались «вызовы по санавиации». Елена могла позвонить и днём, и вечером, и ночью и сказать: «Мне плохо без тебя, приходи». И он мчался сломя голову на «вызов». Благо что жена ни о чем не догадывалась. Но Елене Васильевне казалось этого мало. Что это за «мальчик по вызову». Пора было подумать о том, как женить Андрея на себе. Она выбрала самый тривиальный способ: так как ей уже пора было подумать о ребенке, она решила, что лучшего отца для своего будущего сына или дочери не найдет. Тем более, как она считала, это будет главный козырь, который она предъявит Андрею.

Она знала, что он очень любит своих детей, особенно дочь. Когда она сообщила ему во время одной из встреч, что беременна, Андрей отреагировал на это очень спокойно. Он сказал: «Надеюсь, дорогая, тебе не пятнадцать лет и ты знаешь, что надо делать в подобных ситуациях». Елена заплакала, обвинила его в жестокости, говорила, что так любит его, а он совершенно равнодушен к ней. И вот теперь она оказалась в такой беде, ей совершенно некому помочь, и самая большая мечта в жизни – это иметь ребенка, но как она сможет воспитать его одна? Андрей усадил её на диван и, глядя прямо в глаза, жестко сказала: «Не надо только меня шантажировать и пытаться женить на себе. Даже если ты действительно решила родить от меня ребенка, я сразу должен сказать, что вряд ли разведусь с женой и оставлю семью. В лучшем случае ты можешь рассчитывать на скромную материальную поддержку. Я не брошу тебя, но и жениться на тебе не обещаю. Поэтому самым разумным будет сделать аборт и остаться друзьями». Елена устроила истерику, выгнала его. Но Андрей и сам порядком устал от её взбалмошного характера. А теперь ещё и беременность. Но он, как любой мужчина, и гордился тем, что от него забеременела любимая женщина, и раздражался, что это создавало массу ненужных проблем. У него была хорошая, крепкая семья, любящая жена, дети, а эта любовная интрижка казалась ему уже затянувшейся. Сейчас был хороший повод для разрыва отношений. Если же Елена действительно хочет родить, то это её проблема. Он помог ей, чем мог, и теперь она сама должна решать, что ей делать дальше. И на какое-то время они перестали встречаться. Елена Васильевна продолжала аккуратно исполнять свои служебные обязанности, но Андрей Иванович теперь был для неё только руководителем. Елена только сейчас начала осознавать свое одиночество: скоро тридцать, а рядом никого нет из близких ей людей. Никто её не любит, никому она не нужна. Ей тоже надоели фальшивые отношения с Андреем. Она решила, что судьба дала ей шанс и надо родить ребенка. Она взяла отпуск и уехала к родителям. Те уже давно мечтали о внуке, жалели дочь, переживали, что у неё не сложилась счастливая семейная жизнь.

Когда Елена рассказала матери о своей беременности, та просто заплакала от счастья. Так была решена эта проблема. Родители обещали сразу после родов приехать ей помочь, а когда ребенок подрастет, они заберут его к себе, и он будет жить в хорошем климате и дышать морским воздухом. Елена решила, что это последняя возможность родить нормального здорового ребенка, ведь не в сорок же ей рожать. Она очень хотела девочку. Беременность развивалась, протекала она довольно легко. И когда Елена уходила в декрет, для многих из её коллег-мужчин это было открытием.

Андрей навещал её, помогал материально. Он уже привык к этой двойной жизни. Елена понимала, что давить на него бесполезно, и всегда старалась быть с ним весёлой и ласковой. Так он и продолжал жить на два дома. В одном – любимая жена и дети, в другом – страстная и чувственная любовница.

В положенный срок Елена Васильевна родила девочку. Она назвала её Наташей. Андрей наотрез отказался дать ребенку свою фамилию и отчество. Поэтому девочке достались отчество и фамилия дедушки. Елена смеялась, что родила себе сестрёнку. Она всего полгода просидела дома. Приехали родители и забрали на лето девочку к себе. После родов Елена располнела, фигура стала более женственной. В характере появились мягкость и нежность. Их отношения с Андреем вспыхнули с новой силой. Девочка воспитывалась у дедушки с бабушкой. Елена опять была свободна. Вот только мужа она так и не приобрела. Нельзя сказать, что она не нравилась мужчинам. Наоборот, за ней многие пытались ухаживать, и среди них – доктор из соседнего отделения, который пришёл в госпиталь всего полгода назад. Он был разведен и теперь приглядывался к Елене Васильевне как к потенциальной невесте. Он знал, что у неё есть ребенок, но это его даже устраивало: у него не было своих детей. Во время одной из совместных вечеринок он довольно недвусмысленно предложил ей провести с ним время, она так же недвусмысленно послала его, причем сделала это публично. А тот никак не смог простить обиды. План мести созрел довольно просто: он, зная об их отношениях с Андреем, сел и написал письмо его жене.

И вот теперь тот сидел перед женой и исповедовался, как в церкви. Он закончил рассказ. Вера только спросила мужа: «Что ты собираешься делать?» Он ответил, что всё будет, как и прежде. Он будет жить, как и жил, на два дома, а если Вера хочет каких-то перемен в жизни, то может подавать на развод, суд их разведёт, а Елена Васильевна будет этому безгранично рада. Андрей говорил, что любит Веру и детей. Их так много связывает, он привык к ним, но он не может оставить эту женщину, тем более что она воспитывает его дочь, которая, как две капли воды, похожа на него.

После этого разговора Верочкина жизнь как будто остановилась. Хотя внешне всё продолжалось, как прежде. Дети ни о чем не догадывались. Вера хорошо играла роль смирившейся жены, а Андрей вёл себя так, будто ничего не случилось. Но в душе Веры поселилось столько горя и отчаяния, что она просто не знала, как поступить. Выгнать Андрея, но как жить без него и как воспитывать детей? Да и вряд ли она сможет выйти замуж во второй раз. Терпеть эту измену тоже не было сил. Она никому не рассказывала о своей семейной тайне, боясь, что это станет известно детям. Время шло, Вера уговаривала себя, что раз уж эта связь длилась так долго и она ничего о ней не знала, Андрей не ушёл от неё, значит, и ей надо смириться со своим положением и терпеть. Ей хотелось поговорить с Еленой Васильевной, рассказать, как это больно быть обманутой женой. Так они жили ещё долгих два года. Вера очень изменилась внешне и внутренне. Теперь она следила за собой, всегда красиво одевалась, купила себе несколько новомодных вещей, перекрасила волосы, сделала модную молодежную стрижку, но внутри поселились такая боль и пустота, что трудно было даже себе представить. Ей стоило огромных усилий в компании знакомых и друзей разыгрывать по-прежнему счастливую, влюблённую жену. Все говорили им комплименты и считали эту семейную пару образцом супружества.

И вот теперь Андрей был тяжело болен. Вере казалось, что инфаркт случился из-за переживаний.

Соня выслушала Верочку и сказала: «Ну и глупая же ты, столько лет терпела. Молодая, красивая, ты могла бы такого мужика найти, наконец, завела бы себе любовника, и твой Андрей примчался бы как миленький. Ты виновата в случившемся. Ты всегда баловала его. Сделала из него какого-то идола, всеобщего кумира, он и возомнил себя суперменом. Жаль, что я не знала об этом раньше, я бы давно привела его в чувство». – «Вот именно поэтому я тебе ничего и не рассказывала, – сказала Верочка. – Ты знаешь, самым удивительным было то, что, если я пыталась познакомиться с кем-нибудь из мужчин или в компании мне кто-то начинал оказывать больше чем надо внимания, Андрей, как Отелло, бросался на моего ухажёра». Соня возразила: «Что же тут удивительного? Ты всегда была его собственностью, как удобные домашние тапочки, всегда под рукой, и он вовсе не собирался тебя ни с кем делить».

Они проговорили до утра, споря, и так и не пришли к единому решению. Утром из больницы позвонил Иван и сказал, что отец умер на рассвете.

Верочка как будто застыла. Она ничего не говорила, не плакала, а только сидела, уставившись в одну точку. Соня подумала, что вот оно, возмездие Андрею за все грехи. Ничего не проходит даром в человеческой жизни, за все приходится расплачиваться – и за плохое, и за хорошее. Было жаль Андрея, его сложной и такой запутанной жизни. Он умер ещё не старым, не дожил до внуков, но у него осталось трое детей. Больше всего было жаль Верочку, почему она, всю жизнь, свято верившая и любившая одного человека, так обманулась в нём в конце жизни.

На похоронах было много народу. Говорили трогательные слова, все плакали. Верочка ничего не видела и не слышала. Она смотрела только на Андрея, старалась запомнить его лицо и только повторяла: «Прости меня, прости, что не смогла уберечь тебя».

После похорон, когда отмечали девять дней, к ним в дверь позвонили. Соня открыла, она почему-то сразу поняла, что это была Елена Васильевна. Соня не хотела её пускать. Ей казалось дикостью прийти в дом к женщине, у которой она увела мужа. Но Елена решительно отстранила Соню и вошла в комнату. Верочка поднялась ей навстречу и, забыв обо всех обидах, подошла, обняла её. Они стояли и плакали, не говоря ни слова. Как Соня позже узнала, та через два месяца навсегда уехала из Ленинграда.

Глава XVI

Признание

В 1982 году Соня поступила в заочную аспирантуру. Игорь, как мог, противился её решению, считал, что ей не надо писать диссертацию. Она и так слишком много времени уделяет работе, а дети заброшены. Соня же считала, что он не прав. Во-первых, дети уже выросли. Артёму шёл девятнадцатый год, он учился в институте, мечтал стать известным математиком. Даша оканчивала школу и собиралась поступать в театральный институт, самый младший, Миша, учился в шестом классе. Так что все были при деле. Соне теперь сложнее стало справляться с делами, но все ей помогали, как могли. Родители умерли пять лет назад. Сначала Вадим. Его оперировали по поводу кишечной непроходимости, нашли опухоль толстой кишки. Случай был весьма запущенный, и он вскоре погиб от осложнений. Соня не могла простить себе гибели отчима. Ей казалось, что это она во всём виновата. Не смогла своевременно поставить диагноз, не заставила его обследоваться. Но как заставишь этого старого упрямца что-то делать против воли. Больше всего на свете он боялся врачей и больниц.

Татьяна после его смерти очень сдала, всё время плакала, тосковала. У неё стало часто подниматься давление. Соня старалась ничем не волновать мать. Они жили отдельно, но она регулярно навещала её. Они звонили друг другу каждый день и рассказывали о нехитрых домашних новостях. В тот день на Сонины звонки никто не отвечал. Взволнованные, они с Игорем поехали к ней домой. Соня открыла дверь своим ключом, вошла в квартиру и увидела, что мать лежит у балконной двери. Она испугалась, что та уже умерла, но пульс ещё определялся. Они вызвали «скорую помощь». Татьяну положили в неврологическое отделение с инсультом.

Соня каждый день ездила к матери в больницу. Татьяна ничего не говорила, не двигалась, она только смотрела на Соню каким-то отчужденным взглядом, будто и не знала её вовсе. Соне казалось, что она всё понимает, только не хочет ничего говорить. Через две недели не стало и Татьяны. Так в один год она похоронила родителей. После их смерти Соне казалось, что теперь наступил и её черед умереть. Теперь она самая старшая в семье. Игорь успокаивал. Соне вообще повезло с мужем. Судьба просто подарила ей Игоря. Сонины подруги открыто завидовали их счастью. Прекрасный муж, квартира, машина, дети, любимая работа! Что ещё нужно для счастья! Получалось, что больше ничего. Но Соне не хотелось останавливаться на достигнутом. Она всё время рвалась вперед, искала в своей жизни что-то новое. Для неё примером в жизни была тетушка Наталья. Та, несмотря на пожилой возраст, всё ещё играла в театре, сохраняла ясность ума, красоту лица и стройность фигуры. Не унывала и всегда говорила: «Никогда не волнуйся наперед и не жалей назад! Всё в жизни проходит – и плохое, и хорошее» – эти два жизненных принципа очень помогали ей в жизни.

Она часто приезжала к ним в гости в Москву. Тогда они, как две подружки, бегали в театр или на выставки, а если были деньги, то очень любили пообедать в какой-нибудь кафешке. Наталья требовала, чтобы Соня постоянно следила за собой, не ела много мучного и сладкого, занималась гимнастикой. Она говорила: «Если тебе плохо или грустно, сходи и купи какой-то маленький пустячок, но обязательно сделай себе что-нибудь приятное». Учила, что любить в жизни надо только себя, и тогда все окружающие тоже будут это с удовольствием делать. Соня не уставала удивляться тётушке, та всегда была с аккуратной прической, подтянутая, красиво одетая, а ведь ей уже было за восемьдесят. На неё было приятно смотреть, с ней было интересно поговорить. Она убеждала Соню, что это преступно – любить только мужа. У каждой женщины должна быть какая-то тайна в жизни, тогда она будет интересна. Когда Соня жаловалась ей на жизнь, сетовала, что за последние годы похоронила столько близких людей и иногда ей кажется, что и самой уже осталось не так много, Наталья ругала её и говорила, что каждый день жизни надо прожить так, будто он – последний.

Соня работала и училась в заочной аспирантуре. Свободного времени не оставалось вообще. Игорь сердился, когда она по ночам сидела за переводами или читала научные журналы. Всегда нелегко совмещать работу и домашние обязанности. Там, в отделении, она чувствовала себя как на передовой. Надо было постоянно кому-то доказывать, что ты не последний человек в хирургии, что ты ещё что-то можешь. Стоило хоть на полшага выйти вперед из толпы, как тебя тут же одергивали: «Знай, свое место, не высовывайся». Но она всё равно высовывалась и, не обращая особого внимания на завистливый шёпот за спиной: «Вон аспирантка пошла», двигалась дальше.

Она долгие годы честно писала диссертацию, собирала материал, искала новые решения. Теперь работа подходила к концу. Соне повезло с научным руководителем. Это был грамотный хирург, пытливый ученый. Соня была аккуратным исполнителем, а он – творцом. Она много времени проводила в библиотеке, искала ответы на мучившие вопросы. Он предлагал самые неожиданные решения. Соня всегда с восторгом смотрела на своего научного руководителя после очередного открытия. Они подолгу обсуждали непонятные вопросы, много спорили по поводу того, как писать ту или иную статью. Потом Соня вспоминала это время как самое счастливое в своей жизни. Она постоянно жила в творческом поиске, забыв о серых, будничных делах. Предстоял последний аккорд – защита. Так всегда бывало в жизни: было множество самых разных и неожиданных препятствий, но все они позади. Оставалось лишь выступить с докладом перед Ученым советом, и дело трёх лет жизни будет завершено. На защите всё было удивительно гладко и красиво. Игорь смотрел на неё с тихим восторгом, будто не веря, что это его жена сейчас выступала с трибуны. Все поздравляли, дарили цветы, а Соне было жаль, что закончился такой интересный период в жизни.

После защиты они решили уехать в отпуск. Надо было отдохнуть после всех тревог и забот. Решили ехать в горы, в Приэльбрусье. Соня и Игорь никогда не были в горах и, чтобы было не страшно и не скучно, решили пригласить с собой Ивана и Любу. Иван ещё не был женат и всегда с огромной охотой отзывался на все Сонины предложения. Люба же сначала согласилась, но потом передумала, и они поехали втроем.

Иван, приехав в Москву, поздравил Соню с блестящей защитой, подарил огромный букет цветов. Они купили билеты на самолет до Нальчика. Летели на маленьком Як-42, всю дорогу боялись, что он сейчас рухнет и все разобьются, но тем не менее долетели благополучно. В Нальчике остановились на несколько дней и потом поехали на турбазу. Жизнь на турбазе была удивительно тихой. Там не было ни кино, ни танцев, ни даже радио с телевидением. Никто не проводил никаких походов и экскурсий. Все были предоставлены сами себе. Куда хочешь, туда и иди.

Утром Соня вышла из комнаты. Вокруг – горы. Удивительно, но с одной стороны горы были поросшими соснами и елями, а с другой – голые, каменистые, внизу редкая растительность, а наверху – только камень и мох. Около турбазы шумела неглубокая горная речка. Воздух был необыкновенный! Хотелось дышать полной грудью, вбирая в себя все ароматы. Тянуло поскорее в горы, чтобы понять состояние людей, рискующих своей жизнью ради восхождения. Никто из них раньше в горах не был, и все их дальнейшие путешествия выглядели потом как авантюры.

Они поднялись до Терскола по живописной дороге и подошли к подъемникам. Соня с ужасом смотрела на вагончик, куда им сейчас придется сесть, да ещё и подниматься на невообразимую высоту. Когда набралось положенное количество людей, двери закрыли, и вагончик медленно поплыл по проволочному тросу вверх. Они поднимались над глубокими пропастями, крутыми ущельями. Соне было не страшно, потому что в вагончике было много людей и было впечатление, что просто летишь на самолёте. Первая смотровая площадка на высоте 3000 метров, следующая на высоте 3500 метров. Дальше надо подниматься уже на подъемниках по одному человеку; садишься в кресло и плывешь всё выше и выше. У Сони захватывало дух. Мысли были о том, что сейчас этот скрипучий канат оборвётся, и они все погибнут, а дети останутся сиротами. Она ругала себя, что согласилась ехать в такой страх и ужас. Но картины вокруг просто завораживали, и она перестала думать о плохом.

Горы уже были покрыты снегом, внизу ледники, огромные каменные валуны. Всюду снуют горнолыжники. Они, как красивые яркие бабочки, взлетают то тут, то там. Но вот подъём закончился. Высота 4000 метров. Уже заметно труднее стало дышать. Здесь находился альпинистский лагерь. Впереди две пологие вершины. Это Эльбрус, у него две вершины – Западная и Восточная. Им часто встречались группы альпинистов, которые были одеты в специальные ботинки, куртки, на лице маска, чтобы не обжечься под ярким солнцем. Сонина же компания была в кроссовках и обычных спортивных костюмах, и выглядели они на этом фоне просто смешно.

Горнолыжники, раздетые до пояса, загорали под ярким солнцем. Самым удивительным было то, что облака плыли ниже вершин гор. Вокруг синее небо, облака внизу, и только солнце и снег. Казалось странным, почему снег не тает под таким ярким солнцем.

Они присели отдохнуть на камне. Игорь прочитал единственное, что могло прийти в голову: «Кавказ подо мною. Один в вышине…» Действительно, лучше Лермонтова и не скажешь. Всё как у него в стихотворении: птицы, вершины гор, облака, а ниже горные реки и долины. И такой удивительный покой и ощущение незыблемости и вечности этих гор… Они были тысячи лет назад, и будут так же стоять ещё тысячи лет, а человек – всего лишь песчинка в этом безмолвном мире. И понимаешь, что ради таких минут стоит рисковать жизнью. Вдруг солнце закрыли тучи, и пошёл сильный снег. Казалось, что сейчас этот снег засыплет всех людей, посмевших подняться на такую высоту. Но через несколько минут опять выглянуло солнце, и вновь всё блестело и сверкало.

Путешественники решили возвращаться домой. Вечером они без смеха не могли смотреть друг на друга – у всех обожжённые лица кирпично-красного цвета. Они весело вспоминали, как нелепо выглядели на фоне профессиональных альпинистов и горнолыжников.

На следующий день решили пойти на ледник Джантуган. Игорь себя плохо чувствовал и решил остаться. Соня пошла вдвоём с Иваном. Они шли по лугу, трава и цветы были самые разные, запах невозможно описать, слышен был только стрекот кузнечиков и цикад. Надо было подниматься по лесистой тропе к леднику. Они карабкались по огромным валунам. Хотелось просто встать на четвереньки и ползти вверх. Они с трудом добрались до вершины. Перед ними высилась огромная глыба льда. Когда лёд тает, из него образуется горная речка. В леднике были огромные расщелины, их глубина достигала 20–30 метров. Рядом инструктор проводил занятия с альпинистами. Он показал на Соню с Иваном и сказал: «Вот так шутить с горами нельзя ни в коем случае, если эти люди случайно сорвутся в пропасть, их достать будет уже невозможно». Соне вдруг стало страшно, и они решили вернуться домой.

Присели отдохнуть перед обратной дорогой. Иван разложил костер. Он сидел и смотрел на Соню какими-то странными, горящими глазами. Она не понимала, в чём дело. Иван только спросил: «Неужели ты ничего не видишь?» Соня посмотрела вокруг и честно призналась: «Нет, ничего особенного». Иван, сбиваясь и волнуясь, начал быстро говорить: «Соня, милая, я так давно ждал этой возможности остаться с тобой наедине. Мне так много надо сказать тебе. – Он торопился и просил только не перебивать его. – Соня, я полюбил тебя ещё в детстве, когда мы впервые познакомились и нам было всего по пятнадцать лет. Я думал, что это просто детская любовь и с возрастом она пройдет. Но время шло, а моя любовь к тебе росла с каждым днём. Я считал дни, которые оставались до твоего приезда, а когда ты приезжала, то счастливее меня не было никого на свете. Я боялся сказать тебе о своих чувствах, боялся, что ты рассмеёшься и скажешь, что это всё ерунда. Когда мы стали взрослее, я думал, что встречу девушку, похожую на тебя, такую же мечтательную и красивую, женюсь на ней и буду счастлив. Ты думаешь, что меня никто не любил, нет, неправда. Любили и очень хотели выйти за меня замуж, но я ждал и надеялся. Ты не сердись, но я так радовался, когда у тебя ничего не получилось с Колей. Я думал, вот оно, моё счастье, оно останется со мной. И только когда ты вышла замуж за Игоря, я понял, что проиграл, я потерял тебя навсегда. Этот человек умнее, сильнее, достойнее меня. Ты спросишь, почему я раньше не пытался сделать тебе предложение, ведь мы не связаны родственными узами; я скажу тебе одно: ты была для меня божеством, кумиром, эталоном. А как можно жениться на божестве? На него можно только молиться, и я молился. Я с восторгом следил за твоими успехами, радовался твоим радостям, огорчался твоим горестям. А сегодня, когда ты здесь, рядом, а вокруг эта чудесная природа, я решил сказать тебе о своих чувствах. Я не знаю, как ты отнесёшься к моему признанию, как станешь теперь относиться ко мне, но мне стало легче после того, как я сказал тебе всё, что носил в сердце много лет. Мне уже тридцать девять, я не женат, у меня нет детей. Моя мать боится не дожить до моей свадьбы. Она не знает истинной причины моей холостяцкой жизни. Быть может, ты думаешь, что я пьян. Нет, Соня, я пьян от любви к тебе. Моя мать очень любила отца, её преданность и верность передались по наследству мне. Но мое счастье невозможно. Иногда мне хотелось уйти из жизни, но как только я представлял себе мать, убитую горем, то переставал об этом думать. Вот так я жил, Соня, неся в себе этот тяжёлый крест».

Соня смотрела на него, широко открыв глаза. Ей и в голову не могло прийти, что Ваня, верный друг, может так страстно любить её. Она растерялась, не знала, что ему ответить. Но Иван и сам всё понял. Он сказал: «Соня, я понимаю, что ты любишь Игоря, но что мне делать с моею любовью? Как мне избавиться от неё?» Соня посмотрела на него: «Вань, а ты попробуй подумать обо мне как-то нехорошо, ну, внуши себе, что я – дрянь, стерва… или ещё что-нибудь». – «Пробовал, не получается». – «Ты не знаешь какое-нибудь лекарство от любви?» – спросила Соня. «Нет», – честно признался он. «Другая любовь, – ответила Соня. – Давай я найду тебе такую замечательную девушку, что ты забудешь и думать обо мне, хочешь?» – «Хочу, конечно, но пока и это не получается». Соня пообещала по приезде в Москву обязательно что-нибудь придумать.

Они опять шли по лугу, вдыхая ароматы трав. Иван нарвал Соне букет цветов. Они молчали. Он только просил Соню не говорить ничего Игорю. Он и так ругал себя за то, что не смог сдержать своих чувств.

На следующий день они втроём отправились на ледник «Шхельда». Шли по сосновому лесу, внизу текла горная река, а впереди возвышалась снежная вершина, напоминающая готический замок. Иван был в хорошем настроении. Всё время шутил, смеялся. Он сказал потом Соне, что у него будто камень с души свалился. Но теперь Соне стало сложнее. Она не знала, как ей себя вести с Иваном, боялась его обидеть. Она действительно очень любит мужа, но, как и любой женщине, ей приятна эта сумасшедшая страсть. Она шла и перебирала в уме всех подруг, знакомых, которых можно будет познакомить с Иваном.

Они дошли до удивительного места: река и пляж. Настоящий песок, правда, вода в реке была очень холодная. Купаться было нельзя, зато вид – как на Черноморском побережье. Подошли вплотную к леднику. Огромная стена изо льда, на вершине камни, а в центре огромный тоннель. Лед тает, падает вниз и образует множество мелких ручейков, которые затем сливаются в шумную бурлящую реку. И снова мысли о вечном: сколько веков уже тают льды и текут реки! А что же будет тогда, когда растают все ледники? О грустном думать не хотелось, и Соня опять мыслями вернулась к Ивану. Ведь он такой симпатичный, а какой хозяйственный! Всё умеет делать, и почему она до сих пор не смогла найти ему достойную пару?

Неделя пролетела незаметно. Они втянулись в свою походную жизнь. Каждое утро вставали и бодро шли куда-нибудь в горы или на нарзанный источник или ехали на Чегет. Игорь подружился с Иваном за эту неделю. Они шли впереди, беседуя о чём-то своем. Соня в раздумьях шла сзади. Она всё время вспоминала этот трепетный монолог Ивана и не могла понять, почему она ничего не замечала раньше.

Десять лет назад, когда умер Андрей, а Верочка рассказала Соне историю его измены, та стала совершенно по-другому относиться к сводной сестре. Только теперь она поняла, что Верочка совершила житейский подвиг. Это был подвиг любящей женщины, готовой перетерпеть всё ради того, чтобы сохранить семью и любимого человека. После смерти отца Иван остался единственным мужчиной в доме. Он помогал матери, ободрял, старался сделать её жизнь радостной и счастливой.

Верочка больше не вышла замуж. Иван старался быть всегда рядом. Многих удивляла его преданность матери. Как будто он старался наверстать за отца то, что тот недолюбил, недосказал, недожалел. Дети ничего не знали о похождениях Андрея.

Иван встречался с разными девушками. Это был воспитанный молодой человек, с которым было интересно и поговорить, и поспорить. Но каждый раз, как только речь заходила о женитьбе, он будто пугался чего-то и прекращал отношения. Дети выросли, им стало тесно втроем в двухкомнатной квартире. Тогда Иван уехал на два года в командировку в Алжир, где работал по специальности. Скопил денег и купил себе недалеко от Верочки однокомнатную квартиру. Теперь к его достоинствам прибавилось ещё и отдельное жилье.

Любочка окончила институт. Стала адвокатом. Удачно вышла замуж. Она жила вместе с матерью. Верочка вышла на пенсию и с радостью нянчила внука. У них были теплые, хорошие отношения с зятем. Она никогда не вмешивалась в их семейные дела, а если спрашивали её мнение, то всегда была на стороне зятя. Она считала, что с дочерью ей проще помириться, чем с зятем. Верочка очень переживала, что Ивану скоро сорок, а он всё ещё холостяк.

Соня шла следом за мужчинами и перебирала в голове всех своих знакомых, пытаясь найти кого-нибудь для Ивана. Эта идея теперь завладела ею целиком. Но потом поймала себя на том, что ей лестно и приятно, что он так сильно её любит, и в глубине души она вовсе не хочет, чтобы он женился. Но с другой стороны, она прекрасно осознавала, что никогда не оставит Игоря и детей.

После возвращения в Москву дела и заботы заставили Соню на время забыть об Иване. В конце лета, когда она заехала навестить любимую тетушку Наталью, она вспомнила о своей проблеме и сказала Наталье, что надо обязательно женить Ивана. Ему самому трудно справиться с этой проблемой, надо помочь хорошему человеку. Наталья задумалась и сказала: «Ты знаешь, Соня, у нас ведь в театре множество незамужних и очень хорошеньких актрис, но вряд ли он захочет жениться на провинциальной артисточке. Хотя привози его с собой, устроим смотрины».

Через неделю, когда Иван приехал в командировку в Москву и жил у них, Соня решила не откладывать дело в долгий ящик. Она на выходные пригласила Ивана в гости в Кимры. Игорь тоже поехал с ними. Соня ничего не сказала Ивану о настоящей цели поездки. Обещала лишь тёплый приём и хорошую рыбалку.

Они приехали в пятницу днём. Успели даже в театр на вечерний спектакль. Наталья не была в нём занята, и они сидели в зрительном зале. Она была давно знакома с Иваном, ей всегда нравился этот серьёзный и симпатичный молодой человек. Среди прочих молодых актрис Наталье нравилась Лариса. Это была девушка с непростой судьбой. Она безумно любила свою профессию. Театр был основной целью её жизни. Ларисе было тридцать лет. Она успела побывать замужем, но потом развелась. Ситуация была типичной для маленьких русских городов. Он пил и ревновал. Она же, талантливая актриса, не могла жить без любимой работы да ещё терпеть вечно пьющего, а иногда и бьющего мужа.

Когда она решила сказать мужу, что уходит от него, он даже не поверил. Сказал, что в городе так много красивых и одиноких женщин, а вот мужчин свободных нет. Мать тоже отговаривала Ларису. Её пугало одиночество дочери, и так хотелось иметь внуков. Но Лариса всё-таки поступила по-своему.

Первое время она жила у Натальи, потом снимала маленькую комнату у одинокой старушки. Самым удивительным было то, что после её ухода муж бросил пить и умолял вернуться домой, но она была непреклонна.

В сегодняшнем спектакле Лариса была занята в главной роли.

После спектакля все актёры собрались в буфете, отмечали день рождения режиссера. Наталья пригласила и своих гостей принять участие в празднике. Иван был впервые в артистической среде. Ему казалось, что все актеры – народ очень весёлый, у них всегда розыгрыши, смех, шутки, но оказалось, что здесь, как и в любом коллективе, свои проблемы, такая же зависть и «мышиная возня». Молодым трудно пробиться на главные роли. В театральном коллективе, где каждый считает себя самым талантливым, а кое-кто и просто гениальным, очень трудно бывает найти золотую середину в отношениях.

Все тосты были за талантливого режиссёра, который сумел всех сплотить в единую команду, и теперь эта команда известна далеко за пределами родного города. Они часто выезжают на гастроли, их везде тепло принимают, в этом тоже большая заслуга режиссёра.

К концу вечера, когда от тостов и выпитого вина у всех уже кружилась голова, начались танцы. Ивану сразу понравилась Лариса. Он не отходил от неё весь вечер и в самом конце, когда все уже начали потихоньку расходиться, пригласил Ларису погулять. Они незаметно вышли. Это было незаметно для всех, кроме Натальи. Она смотрела в окно, как они идут, взявшись за руки, и это напомнило собственную молодость. Вот так же в конце 20-х годов Сергей взял её за руку и увел. Только это было в Крыму. Но, в сущности, какое это имело значение, если два человека нашли друг друга.

Она вспоминала свою, такую пёструю, жизнь. Наталья знала и шумный успех, и горечь разлуки. В последние годы она переживала, что у неё нет ни детей, ни внуков, но Соня заменила ей дочь, а её дети были для Натальи как родные внуки. Когда они приезжали к ней в гости, она старалась, как добрая бабушка, повкуснее накормить, приласкать, сделать что-нибудь приятное. Внуки доверяли ей сердечные тайны. Советовались с ней по самым щекотливым вопросам. Она всегда спокойно слушала и давала совет. К Ларисе она тоже относилась с материнской теплотой и заботой и теперь, видя, что у них с Иваном что-то завязывается, была рада за обоих.

А Иван с Ларисой, забыв обо всех и обо всём, гуляли вдоль реки. Была тёплая летняя ночь. Решили искупаться. Купальников не было. Лариса быстро разделась, пока Иван отвернулся, и первая прыгнула в воду. Иван плыл за ней. Ему казалось, что он плывет за своей мечтой, за своим счастьем, и если он сейчас догонит её, вынесет на берег, то всё у них будет хорошо. Лариса не противилась. Ей понравился Иван, казалось, что он такой надёжный: за ним можно спрятаться, как за каменной стеной, и жить, не зная проблем и печалей. Они сейчас отошли куда-то далеко. Будто волжская вода смыла их.

Они вышли на берег. Лариса оделась. Иван смотрел на девушку, и ему казалось, что он никогда не видел до неё женщин.

Здесь и сейчас в эту тихую летнюю ночь в нём проснулся пылкий, любящий мужчина. Он вдруг понял, что влюбился, влюбился с первого взгляда. Ларисина стройная фигурка придавала ей сходство с юной девушкой, и Ивану казалось, что это Асоль, которую он нашёл после стольких лет плавания. Ему хотелось сделать что-то необыкновенное, словно капитан Грэй, приплыть за ней на алых парусах! Такого с ним не случалось никогда. Иван вдруг поймал себя на мысли, что он не сравнивает её с Соней. Значит, он свободен, свободен от своей любви к Соне!

Иван был так счастлив в тот вечер! Они почти не разговаривали. Зачем им было знать о прошлом друг друга, если им было так хорошо в настоящем? Лариса столько раз играла в спектаклях обманутых и брошенных женщин, их почему-то всегда больше, чем счастливых. Сейчас же она была по-настоящему счастлива. Это была не пьеса, не игра. Поэтому все происходящее казалось ей фантастическим сном. Им не хотелось расставаться. Уже светало, когда они подходили к дому Ларисы. Иван остался у неё…

Утром он проснулся раньше и с нежностью смотрел, как она спит, положив по-детски ладошку под голову. Иван смотрел и думал, сколько лет он шёл к своему счастью, сколько искал свою Ларису. Она открыла глаза. Так не хотелось, чтобы кончался этот сладкий сон. Она только спросила Ивана: «Ты уезжаешь сегодня или завтра?» Он ответил: «Я уеду только вместе с тобой». Она удивилась: «Но у меня же спектакли, я не могу всё бросить». – «Тогда я просто тайком украду тебя, как это делается на Кавказе, – ответил Иван, – украду и увезу в Ленинград». – «Зачем же тайком? – удивилась Лариса, – пойдем, я тебя познакомлю с мамой, отца у меня нет. Если ты хочешь, попросим у неё благословения. Она будет очень рада».

После завтрака они решили сначала зайти к Наталье. Ларисе не терпелось ей первой рассказать о своем счастье. Иван за столом радостно сообщил всем, что они с Ларисой любят друг друга и решили пожениться. У Сони снова от удивления открылся рот. Она только смогла спросить: «Как же вы всё так быстро решили, ведь вы знакомы всего-то двенадцать часов». – «Да, Сонечка, да, – твердил Иван, – этого времени нам хватило, чтобы полюбить друг друга и принять решение. Я нашёл Ларису, а она просто ждала меня. Мы так счастливы». Все радостно принялись поздравлять их и пить за здоровье молодых.

В воскресенье они уезжали в Москву вчетвером. Лариса собрала вещи, попрощалась с матерью, та тоже была несказанно рада неожиданному счастью дочери, написала директору театра заявление об уходе и умчалась с Иваном в Ленинград.

Через год у них родилась дочь, которую назвали Софья.

Глава XVII

Москва двухтысячного

Новый, 2000 год Соня с Игорем встречали у друзей. Праздновали без особого буйства и веселья, но с какой-то душевной теплотой. Каждый отдыхал и расслаблялся, как хотел.

В последние лет двадцать стало модным сверять свою жизнь с восточным календарем. В декабре все ждали, когда появятся статьи в прессе, рассказывающие, каким будет следующий год. В чём надо его встречать. Что накрывать на стол. Предстоящий год был годом Дракона. Все дарили друг другу маленьких плюшевых дракончиков и желали счастья. Этого года все ждали с каким-то мистическим страхом. Обещали и конец света, и стихийные бедствия, и войны, и другие страшные катаклизмы. Но в глубине души прочно сидела мысль о том, что всё будет хорошо.

Домой они вернулись в семь утра 1 января. Этот день всегда какой-то нескончаемый и сложный. Не знаешь, то ли спать, то ли заниматься чем-нибудь.

Соне вдруг показалось, что если они в этот день не совершат чего-то радостного, то и весь год будет такой же сонный и скучный. Она уговорила Игоря поехать в центр, на Тверскую. В их спальном районе было тихо и темно. В центре всегда искрилась иллюминация, играла музыка, все веселились. Одним словом, кипела настоящая праздничная жизнь.

Они вышли из метро на Третьяковской. Хотелось прогуляться по старой Москве. Улицы были пустынны. Они шли, словно в сказке: всё вокруг будто вымерло, только с неба падали лёгкие снежинки, да хрустел снег под ногами. Казалось, что сейчас или появится старинная карета с кучером, или промчится лихой ямщик на санях. Соня подумала, что вот так же зимой здесь гуляла её бабушка Оля с мамой и дядей Сережей. Они тогда жили в Замоскворечье. Их дом не сохранился. Но мама ей так часто рассказывала о Москве начала века, что Соне нетрудно было всё это себе представить.

Они шли мимо Третьяковской галереи. После ремонта и реконструкции она сияла красно-белыми стенами. Прошли через обводной канал по Горбатому мостику и дальше по Софийской набережной к Кремлю. Старые здания были отреставрированы. Напротив блистал во всей красе Успенский Собор с колокольней. Вдали виднелся заново отстроенный храм Христа Спасителя. Первое время Соня никак не могла привыкнуть к тому, что на месте бывшего открытого бассейна «Москва», где они плавали, теперь стоит Храм.

По Васильевскому спуску прошли на Красную площадь. Соню всегда охватывало волнение, когда она шла по её брусчатке. Она приходила сюда с раннего детства, и получалось, что эта площадь знакома ей уже более пятидесяти лет. Погода была по-настоящему новогодняя – легкий морозец и снег.

Народу на Красной площади было на удивление много. Она дышала сединой своих башен и в то же время выглядела очень современно. На здании ГУМа, по всему фронтону русскими и латинскими буквами было написано – АРТИ-КОЛИ. Ни Соня, ни Игорь не знали, что означает это слово. Но Соня только улыбнулась про себя, представив, что в сталинские времена невозможна была бы такая реклама иностранной фирмы. Несколькими днями позже Соня не поленилась поехать в ГУМ и узнать, что всё-таки это означало. Оказалось, что это сеть косметических магазинов. Соня уже давно не была в ГУМе, и её неприятно поразили многие новшества, что там появились. Она помнила этот главный магазин страны шумным и многолюдным в 60-е годы. Тогда он был полон отечественных товаров. И голос диктора постоянно объявлял: «Если вы потеряли друг друга, встречайтесь в центре ГУМа у фонтана». Знала она и ГУМ 80-х годов, когда им на работе давали талоны на распродажу и счастливцы приходили сюда, бегали из отдела в отдел, покупая что попало, потому что в магазинах не было ничего. Все дефицитные товары тогда продавали по карточкам. По ним покупали табак и водку, сахар и полотенца и другие товары. Это были годы тотального дефицита.

Сейчас же в ГУМе было изобилие. Соне показалось, что она где-то за границей. Она прошла по одной линии первого этажа и почувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Все товары были недоступны по цене. Названия в основном иностранных фирм. Косметика и парфюмерия были в таком разнообразии, которого она не видела даже в Париже. Кругом пестрели названия ведущих парфюмерных фирм мира – Шанель, Кристиан Диор, Эсте Лаудер, и только совсем скромно, в уголочке: «Новая Заря».

Одежду представляли ведущие модельеры – Кельвин Кляйн, Кристи, Инфинитив. Меха были из Германии, обувь – из Италии. Только в центре линии были небольшие киоски с русскими сувенирами. Казалось, что отечественная промышленность теперь ничего другого и не выпускает. Всё это вызывало раздражение и боль за свою страну. Обиду, что она ничего не может позволить себе купить.

Они прошли через Красную площадь на Тверскую. Соня по привычке называла её улицей Горького. Давно знакомая улица заметно помолодела, похорошела за последние годы. Была расцвечена огнями иллюминации. На всех зданиях красовались рекламы иностранных фирм: Сони, Канди, Грюндиг т. д. Во всех зданиях теперь офисы банков. Вместо кафе «Космос», где они когда-то с подружками ели мороженое и пили пунш, теперь стриптиз-бар. В кафе «Московское» – японский суши-бар. Везде пиццерии, «кафешки» типа «Макдоналдс». Всюду реклама американских сигарет – Мальборо, Кэмел, Кент.

Соня с Игорем в этом году впервые побывали в Европе. Они ездили в гости к Сержу. Раньше он приезжал с Полиной к ним в гости, а теперь они смогли и сами посмотреть, как он живёт, познакомились с его семьей. Полина умерла десять лет назад, и Серж жил в Париже с женой и тремя детьми. У него уже была маленькая внучка. Серж возил их на своей машине по соседним европейским странам. Теперь это было проще сделать: все эти страны вошли в Шенгенскую зону, и между ними не было таких границ, как раньше. Они съездили в Голландию, Бельгию, Германию, а потом проехали через Чехию. Соня столько увидела за одну неделю, сколько не видела за всю свою жизнь. Но больше всего ей, конечно, понравился Париж. Вот уж действительно: «Увидеть Париж – и умереть!»

Соню поразил этот город. Они вечером много гуляли по Парижу. Ездили на пароходике по ночной Сене. Поднимались на Монмартр. Много ходили по музеям и выставкам. Больше других ей понравился музей Д’Орсе, где демонстрировались картины импрессионистов. Но чтобы посмотреть город, недели мало. Они решили, что теперь будут приезжать сюда чаще. Удивительным было и то, что за границей, не зная языка, можно легко общаться. Они знали всего несколько слов: спасибо, пожалуйста, здравствуйте, до свидания, и этого им вполне хватало, чтобы самостоятельно пройтись по магазинам и сделать покупки. Серж очень не любил ходить по магазинам, а его жене было вечно некогда. Соня удивилась приветливости продавцов. Им всегда улыбались в любом магазине, даже если они ничего не покупали.

В Германии их поразили дороги. Надо сказать, что московская кольцевая сделана по образу и подобию немецких автобанов. Её удивило, что там нет и в помине автоинспекции, везде висят камеры видеонаблюдения. Через каждый километр установлены телефон, по которому можно позвонить, и даже туалет, в который можно зайти.

Одним словом, Москва стала очень похожа на крупный европейский город. Даже по стоимости жизни она приближалась теперь к крупным городам Европы. Единственное, что зарплаты были разные. Простому человеку из провинции почти все московские магазины были недоступны. Да и сами москвичи ходят туда, как на экскурсию.

Соня всё никак не могла привыкнуть к этой новой жизни. Она не знала, как воспитывать внуков. Её дети, как и она сама, выросли на добрых, старых фильмах: «Золушка», «12 месяцев», на нестареющих мультиках из серии «Ну, погоди!». Теперь же внуки смотрели американские мультфильмы, играли в компьютерные игры, питались гамбургерами и предпочитали кока-колу обычной воде «Колокольчик» и «Буратино».

Игорь уговаривал, объяснял, что это нормально. Что жизнь не стоит на месте. Она всё время движется. Всё меняется, меняется идеология, меняются нравы. Соне же казалось, что её дети, выросшие в атмосфере добра и любви, получились неплохими людьми, а вот кем станут внуки?

…Артём окончил университет и стал программистом, Даша после ГИТИСа была принята в труппу Музыкального театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. Миша закончил Финансовую академию и работал в крупной фирме. У Артёма был сын, ему уже исполнилось десять лет, у Даши росла пятилетняя дочь. Миша успел жениться и развестись, детей у него не было.

Соня с Игорем охотно ездили на каникулы отдыхать с внуками. Дети чувствовали себя в этой новой жизни уютно и спокойно. Внуки даже и не представляли себе никакой другой.

Соня часто ловила себя на мысли, что ей хочется спросить себя: стала ли их жизнь лучше? Она шла по родному городу, вспоминала своё детство и в итоге решила, что всё-таки как это хорошо – жить в большом, красивом городе. Ходить в магазины, где множество товаров, пусть они и не все ей доступны, но главное – у неё есть выбор. А если детям и внукам нравится такая жизнь, то и она будет счастлива вместе с ними.

Она считала, что это признак старости, когда человек начинает верить и говорить о том, что раньше и сахар был слаще, и вода сырее, и жизнь веселее. Это не так, просто раньше они были молодыми, и жизнь представлялась им совсем в другом свете.

Только по прошествии времени становится понятным, кто был прав, кто нет. И пусть жизнь продолжает своё движение вперед, а наши дети и внуки живут лучше и счастливее нас! И пусть родной город дышит и хорошеет с каждым днем!

Мы не прощаемся с вами, а говорим: «До свидания!»

До следующего свидания с нашими героями!

Москва, 1997–2000

Книга вторая

Семейная хроника

От автора

Время неумолимо.

В этой повести мне хотелось рассказать моим детям и внукам, а быть может, и правнукам о нашей жизни, о том, что волновало и трогало моё поколение. Надеюсь, и моим сверстникам будет приятно вспомнить молодые годы. Многое забывается, стирается из памяти, поэтому писать надо, пока помнишь и чувствуешь.

Мой рассказ не о том, что было плохо или хорошо, а о том, как всё это было сквозь призму моих чувств и мыслей. Быть может, я представляла себе не всё так, как оно виделось другими, но я попыталась и документально представить прошлое, исходя из газетных вырезок тех лет и статей из интернета, а также включила свои рассказы прошлых лет.

Как это получилось, судить Вам, дорогой читатель.

Часть 1

Мое детство в 50-е годы

Из детства вспоминаются яркие, красочные плакаты. Они висели везде – на стенах домов, внутри служебных помещений, в школах, детских садах, поликлиниках, магазинах.

Рисунки были доходчивы, их смысл становился понятен сразу и запоминался надолго. Либо они устрашали: «Не болтай у телефона! Болтун – находка для шпиона!» Либо вселяли уверенность в завтрашнем дне: «Под водительством великого Сталина – вперёд к коммунизму!», «С каждым днём всё радостнее жить!»

Или такие: «Спасибо родному Сталину за наше счастливое детство!», «О каждом из нас заботится Сталин в Кремле!», «Спасибо великому Сталину – зодчему коммунизма!».

Сталин добродушно смотрел с портретов и казался мне таким мудрым и справедливым дедушкой, которой всё обо всех знает, и надо себя хорошо вести, чтобы он мог одобрить твои поступки.

По радио, как правило, звучала бравурная музыка, и новости носили позитивный, ободряющий характер.

Детство – это всегда радостное, счастливое, беззаботное время. Взрослые тебя любят, тобой гордятся, с тобой связывают свои надежды и несбывшиеся мечты. Только в детстве человек получает колоссальный запас положительных эмоций, энергетики, какой-то неземной любви, восторгов, восхищения, которые потом расходует всю жизнь.

Все смотрят на малыша и умиляются: вот какой он умненький, благоразумненький! Как хорошо он умеет что-то делать! Пусть совсем ещё незамысловатое. А родители смотрят на него и думают: «Вот он вырастет и станет хорошим человеком, достигнет гораздо большего, пойдет дальше и будет умнее и счастливее нас». И чем больше этой любви человек получил в детстве, тем он счастливее.

Иногда люди и в старости чувствуют себя детьми – это счастье, значит им было отпущено этой детской восторженности больше чем другим. Они сохраняют её на долгие, долгие годы. Это только в детстве малышу можно спрятаться за маму или папу, бабушку или дедушку и почувствовать себя в полной безопасности.

С возрастом это состояние куда-то уходит, и человек чаще всего остается один на один со своими проблемами и трудностями.

Детские страхи, они, безусловно, существуют, так же как и детские комплексы, но они привносятся в жизнь малыша нами, взрослыми, нашими привычками и представлениями о жизни.

Ребёнок, как чистый лист бумаги, на нём можно писать всё, что вам захочется, и он ещё не может сам отобрать и решить, что ему надо, что нет.

Мне повезло. Я родилась в 1951 году. Хотя и прошло всего шесть лет после окончания войны. В людях ещё жила радость победы, огромная сила духа, чувство единения всех и вся, уверенность, что можно пережить самое страшное и остаться в живых. Желание строить новую прекрасную и такую счастливую жизнь!

Страна только поднималась из руин. Все жили одинаково бедно. Не хватало самого необходимого – жилья, продуктов, одежды и обуви. Но было огромное желание всё это создать. Человек так устроен, что он быстро забывает плохое и долго помнит хорошее.

Я родилась в московском роддоме, в Банном переулке, рядом с Первой Мещанской улицей (теперь это проспект Мира). Мы жили тогда на Средней Переяславской улице в деревянном барачном доме, построенным в виде буквы «П». Я помню маленький закрытый дворик и большое красивое дерево, что росло в центре. Зимой там строили из снега горку и заливали её водой.

Дом был двухэтажный, когда-то внизу размещался трактир. В правом крыле дома было полуподвальное помещение, и там тоже жили люди. Я помню, как мы детьми пугались, когда, глядя в зарешёченное подвальное окно, можно было увидеть только ноги прохожих.

Наша квартира была на первом этаже. Напротив входной двери – крутая лестница на второй этаж. Под лестницей дверь в чулан, где хранились ненужные вещи, рядом вход в нашу квартиру.

Входящий сразу попадал на большую общую кухню. Неярко горела единственная слабая лампочка. Там стояли большая четырехкомфорочная газовая плита, и вокруг несколько кухонных столов. У каждой хозяйки – свой стол.

В углу – дверь в уборную. Тогда ещё не было слова «туалет» и уборную называли уборной. Сливной бачок был подвешен высоко, и, чтобы спустить воду, надо было дергать ручку, висевшую на длинной железной цепи. Я долго не дотягивалась до этой ручки и поэтому пользовалась горшком.

Справа – раковина с единственным краном холодной воды. Горячей воды тогда не было. Мылись или в бане, или на кухне – грели воду, наливали её в большое оцинкованное корыто, просили всех закрыть двери, тогда в кухне стоял невыносимый пар, и было очень жарко.

Белье стирали вручную, с помощью специальных стиральных досок. Они были с оцинкованной ребристой поверхностью, их опускали в таз или корыто, и руками терли о них вещи.

Стиральных порошков тоже не было, стирали хозяйственным мылом. Белое кипятили в больших чанах на газу с добавлением хлорки. Сушили бельё на улице. Посреди двора развешивали длинные верёвки и деревянными прищепками крепили вещи. У каждой хозяйки была своя верёвка. Особенно «вкусно» бельё пахло после мороза.

Слева от входа была комната соседей – тети Моти и дяди Яни, так я их называла. Все остальные комнаты занимала наша семья – в одной жила моя одинокая тетушка Полина, а в другой – бабушка, дедушка, мама, папа и я. Папа разделил её перегородкой на две половинки, чтобы была хоть какая-то иллюзия уединённости.

У входа в нашу комнату была большая печка. Она отапливалась дровами. Дрова хранили в сарае около дома. Я помню, в детстве мне, наверное, не хватало кальция, и я с удовольствием откалывала от печки кусочки известки и ела их. Мама пугалась и говорила всем, что я «съела печку».

В комнате было два окна, выходивших на улицу. Недалеко проходила ветка железной дороги, и я любила слушать протяжные гудки паровозов и стук вагонных колес. В такие моменты я мечтала о дальних странах и неизведанных краях.

Ещё мне нравилось сидеть у окна и смотреть на то, что делается на улице. Напротив был продуктовый ларёк и булочная. Там всегда было многолюдно. По улице ездили машины, бегали собаки, ходили люди, одним словом, жизнь кипела и бурлила.

Окна были невысоко, и если занавески были не задернуты, то прохожие тоже могли заглянуть к нам в комнату и увидеть нашу жизнь.

Совсем маленькой я себя помню плохо, отрывки воспоминаний остались только благодаря фотографиям. Вот я сижу на санках в белой кроличьей шубке и такой же шапочке, что по тем временам – роскошно одетая.

Мама всегда старалась меня красиво и дорого одеть, насколько ей позволяли возможности. Но красиво и дорого по тем временам – это совсем не одно и то же, что сегодня. Я была у бабушки единственная внучка, все остальные у неё были мальчишки. Поэтому мне доставалось больше других нежности и заботы. Тем более, что старшие мамины сестры жили отдельно, а я – в большой и дружной семье.

Помню ту атмосферу любви ко мне, единственному ребенку среди множества взрослых. У меня были и бабушка, и дедушка, и мама, и папа, и тётя, и даже няня.

Простая старушка – бабушка Феня, которая сидела со мной до того, как я пошла в детский сад, потому что все в семье работали, а в сад брали только с трёх лет. Да и с детскими садами в то время было сложно. На всех детей их не хватало.

Помню, что в детстве мне очень нравилось танцевать, я всё время представляла себя балериной и ходила на цыпочках. Когда собирались на праздник гости, меня ставили на высокую табуретку, с которой я читала стихи или пела детские песни. Все с умилением смотрели на меня и хлопали. Уже тогда я, наверное, хорошо усвоила, что «ласковый телёнок двух маток сосёт». Я любила ходить в гости к соседям и очень радовалась, когда они угощали меня конфетами или пирогами.

Гости собирались и по вечерам, и на праздники. Семья была большая и очень певучая. У бабушки из девяти детей осталось в живых всего четыре дочери. Все они хорошо пели. Дедушка даже мечтал, чтобы они выступали в Русском народном хоре им. Пятницкого. Этот знаменитый хор отметил в наши дни свой столетний юбилей. К сожалению, мне их таланты не передались. Магнитофонов в то время не было, и хоровое пение заменяло нам эстраду и концерты.

Ещё все любили слушать радио. Я помню большую черную тарелку, из которой доносились музыка или речь диктора. Они висели всюду: и дома, и на улице.

По радио транслировали концерты по заявкам или передавали записи спектаклей, концертов классической музыки. Я помню своего дедушку, который очень любил слушать концерты народной песни. Он сидел задумчиво около радиоприёмника и внимательно слушал.

Детей в доме было много, и все разного возраста. Бабушки выходили посидеть на крылечко и смотрели, как дети играют во дворе, выходить на улицу одним малышам строго запрещалось.

Одеты все были скромно. Я помню одинокую старушку по кличке «Клёниха», она сшила себе пальто из старого клетчатого пледа и гуляла в нём. У нас, детей, это вызывало невообразимый смех, а она сердито гоняла нас своей клюкой.

Дети тоже были одеты очень просто, так, мне бабушка шила кофточки и платья из папиных старых рубашек. Зимой все бегали в валенках, простых пальтишках с цигейковым воротником и таких же цигейковых шапочках.

У папы был фланелевый черный лыжный костюм, в котором он ходил дома, и брюки с рубашкой, даже пиджака не было. У мамы – простенькие юбки и кофты. Красиво одевались лишь жены военных, которые смогли привезти с фронта кое-какие трофеи. Мой же папа вернулся с фронта с чемоданом книг.

Потом – детский сад. Маме стоило невероятных усилий устроить меня в детский сад от Министерства связи. Она работала в то время на Центральном телеграфе, а сад находился недалеко от нашего дома на Сретенке, в Даевом переулке.

Свой сад я всегда вспоминаю с огромной теплотой и любовью. Меня возили туда на троллейбусе, надо было проехать несколько остановок. Это само по себе уже интересное путешествие. Иногда, когда папа опаздывал на работу, он брал такси, и тогда я сидела на заднем сиденье у окна и чувствовала себя просто королевой.

В саду у нас была по тем временам необыкновенная жизнь. Мы выступали на радио и даже на телевидении. Тогда пользовались необыкновенной популярностью детские концерты.

Их записывали на радио или телестудии, а потом транслировали. Все умилялись, слушая детские стихи и песенки. Я помню, как нас с детским садом возили в телестудию, тогда ещё на Шаболовке, где мы долго репетировали, а потом наш концерт в записи показывали по телевизору.

У нас дома был маленький чёрно-белый телевизор «КВН-49». Свое название он получил по первым буквам фамилий его создателей: Кенигсон, Варшавский, Николаевский – 1949 год.

Его экран был величиной с ладонь, и, чтобы что-то разглядеть, перед экраном располагалась линза – это большая емкость, наполненная водой и увеличивающая изображение.

Оно было нечётким, каким-то размытым, воду приходилось часто менять, но всё равно это было необыкновенное ощущение, что можно увидеть на экране телевизора и новости, и кино, и спектакль. Все соседи пришли тогда посмотреть на меня, это было незабываемо, концерт шёл в записи, и я сама могла увидеть себя, сидя перед экраном.

Летом нас с детским садом вывозили на дачу. Я очень скучала там без родителей. Навещать детей не разрешали. Однажды мы заболели дизентерией, и нас всех отправили в инфекционную больницу. Это было целое событие. Я помню маму с папой, которые каким-то чудесным образом проникли ко мне в палату.

Из неприятных воспоминаний остался на всю жизнь запах жидкого рыбьего жира, который нам давали пить чайными ложками, и мы, морщась, глотали этот противный, вонючий липкий раствор.

В саду была интересная, насыщенная жизнь – праздники, интересные детские книги, музыкальные занятия. Дети были одеты скромно – у всех и мальчиков и девочек были чулки, которые крепились резинками к специальному детскому лифчику.

У мальчиков – короткие штанишки на лямках, у девочек – байковые платьица и фартучек, чтобы выглядеть опрятно или кармашек на тесёмочке, чтобы можно было положить туда носовой платочек. Никаких колготок и в помине не было.

После сада все бежали играть во двор. Это был целый мир – непознанный и огромный. Дружили дети разных возрастов, но, конечно, подростки не принимали нас, малышей, к себе, и было большой честью, если тебе доверяли подержать прыгалки или брали в игру.

Хорошо помню те детские игры, в которые мы играли во дворе. Я очень любила подвижные игры – это «штандор», надо было подкинуть высоко мяч и выкрикнуть чье-то имя, тот человек должен был мяч поймать, а все остальные разбежаться.

Любимым занятием также было прыгать через верёвочку или в классики, но это уже позже в школе. Играли в «сыщик, ищи вора», мальчишки в лапту, в рассшибалочку, в казаки-разбойники, летом до самой темноты никто не хотел уходить домой.

Или все садились на длинной скамье около дома и играли в садовника: «Я в садовниках родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме…», еще играли в «колечко, колечко, выйди на крылечко…». Мальчишки лазили по крышам сараев, играли в войну, индейцев.

Всё мое детство было безоблачным и красивым. Оно мне всегда представляется солнечным, радостным и счастливым. Тогда мне казалось, что по-другому и не бывает.

В воскресенье – а это был в то время единственный выходной день – мы ходили гулять на Выставку достижений народного хозяйства. Тогда она называлась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, потом её переименовали в Выставку достижений народного хозяйства, а теперь – это ВВЦ, Всероссийский выставочный центр.

Выставка в те годы была действительно центром научной и производственной мысли. С детства осталось ощущение причастности к тому большому и нужному делу, которое делала вся страна. На входе из всех репродукторов звучала громкая бравурная музыка, а дикторы с нескрываемой гордостью и торжественностью в голосе рассказывали об успехах учёных, производственников, земледельцев, строителей, людей всех специальностей нашего тогда многонационального государства.

И как было не проникнуться всем этим величием страны! Звучали песни, стихи, здравицы в честь победителей, стахановцев, передовиков производства. Мне, конечно, не так интересны были крупномасштабные производства, но вот посмотреть на откормленных, вычищенных животных в павильонах «Животноводство» или «Коневодство» было, безусловно, интересно.

На выставке находили свое отражение все достижения того времени и в области культуры, и науки, и производства. Это было время славы и величайшего подъема СССР. Мне очень нравились павильоны «Хлопок», «Цветоводство и озеленение». Там давали потрогать и понюхать цветы, показывали то, что можно сделать из хлопка, как развивается шелкопряд.

У меня и сейчас перед глазами эти картины. Павильоны и снаружи, и внутри были очень красиво отделаны. Играла музыка, демонстрировали фильмы и печатную продукцию той союзной республики, которую данный павильон представлял.

Сразу становилось понятно, чем славилась эта союзная республика. И конечно, знаменитый фонтан «Дружба народов», который символизировал как раз именно братство этих сестёр-республик. Он блестел на солнце, словно был сделан из настоящего золота, и я хорошо помню свои первые детские впечатления от этого великолепия.

А в это время в стране газеты писали… (материал взят из интернета).

«…Главным международным событием, которое освещалось в те годы, была война между Северной и Южной Кореей. Конфликт начался в июне 1950 года, когда коммунистическая Северная Корея атаковала проамериканскую Южную Корею.

В 1951 году впервые был проведен конкурс „Мисс Мира“…

В 1951 году в результате успехов советского здравоохранения смертность в стране снизилась в два раза по сравнению с 1940 годом, а ежегодный прирост населения в течение нескольких лет составил более трех миллионов человек.

А ещё советские газеты писали о том, что ударными темпами идёт возведение Волго-Донского канала. Поэт А. Яшин, лауреат Сталинской премии, так писал об этом событии…

„Во имя счастья на земле“

Приветствия со всей Отчизны

И спешной почтой и простой

Идут на стройку коммунизма —

На Сталинградский гидрострой…

Горды доверием народа,

Его поддержкою сильны,

Мы перекроем в Волге воду,

Усилим мощь родной страны…

Необратимы силы жизни,

Идем по ленинским стопам.

За нашей стройкой коммунизма

Следит товарищ Сталин сам.

Основной лозунг тех лет: „Под водительством великого Сталина – вперёд к коммунизму!“».

Печатается по материалам из интернета, сайт «Клуб любителей Symantec» Календарь: День в истории.

«…13 января 1953 года в центральных газетах появилось следующее сообщение ТАСС: „Арест группы врачей-вредителей“.

Некоторое время тому назад органами Государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставившая своей целью, путем вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза.

Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно злодейски подрывали здоровье последних, умышленно игнорировали данные объективного исследования, ставили им неправильные диагнозы, не соответствовавшие действительному характеру их заболеваний, а затем неправильным лечением губили их.

Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью товарища А. А. Жданова, неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имеющийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища А. А. Жданова.

Следствием установлено, что преступники также сократили жизнь товарища А. С. Щербакова, неправильно применяли при его лечении сильнодействующие лекарственные средства, установили пагубный для него режим и довели его таким путем до смерти.

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, – состояли в наёмных агентах у иностранной разведки.

Следствие будет закончено в ближайшее время».

Статья имела широкий отклик, её обсуждали на предприятия и дома. Рождались самые невероятные слухи. Так, людей пугали, что планируется лишить Советскую армию пополнения к началу середине 60-х годов путем умерщвления мальчиков нееврейской национальности в роддомах в конце 40-х начале 50-х годов, в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске и других крупных городах.

Боялись массовых погромов вплоть до депортации евреев из Москвы. Положение спасла только смерть Сталина. Уже в день его похорон (10.03.53) «Дело врачей» было прекращено.

5 марта 1953 года газеты сообщили о смерти вождя всех народов И. В. Сталина. С того дня прошло уже больше шестидесяти лет, но до сих пор не раскрыта тайна истинной причины его смерти. Только в последние десятилетия появились статьи о том, что он умер от инсульта. Когда ему стало плохо, все боялись войти в его кабинет без вызова. Так он пролежал несколько дней без помощи.

Существуют и другая версия, что Сталин был отравлен. Но и сейчас, по прошествии стольких лет, нет точной причины смерти вождя всех народов.

Историк Вениамин Мочалов в журнале «Тайны XX века» № 15, апрель 2010 года, в рубрике «Мнение читателя» приводит версию гибели Сталина на основании мемуаров Н. А. Ломова, который работал в то время в Генштабе и рассказал в своих мемуарах, опубликованных затем в романе В. Д. Успенского «Тайный советник вождя». Привожу его версию дословно (материал взят из интернета на сайте «Bagheera history», «Новая версия смерти Сталина»).

«…1 марта 1953 года у Сталина случился удар, а 5 марта он умер. Автор утверждает, что на ужине у Сталина в тот день было шесть человек – Берия, Хрущёв, Маленков и Булганин, а кроме них ещё и Каганович, и Микоян.

Прибыли они на Кунцевскую дачу без приглашения и без предупреждения, и вовсе не для дружеского ужина. Сталин, по их мнению, в 1953 году намеревался устроить новый 1937 год. Он собирался арестовать и расстрелять своих старых соратников и заменить их молодыми.

„Старикам“ эта идея, естественно, не понравилась. Вот поэтому они все явились в Сталину и предъявили ему нечто типа ультиматума. Начал Каганович. В резком тоне он потребовал, чтобы было прекращено дело „врачей-убийц“ и мингрельцев. Кроме того, он настаивал на том, чтобы СССР улучшил отношения с Англией, США и Израилем. Потом выступил Микоян и сказал, что Сталин стар и должен больше заботиться о своём здоровье, а потому… ему следует уйти со всех партийных и государственных постов.

Сталин был потрясён. Ведь его соратники никогда не выступали против него. Он произнёс лишь несколько слов – что-то вроде „не надо рубить с плеча, следует подумать“. Ужин прошёл в тяжёлом молчании. После чего все быстро уехали.

Существует версия, что в ту ночь Сталина отравили. Н. А. Ломов, который приезжал в этот день к Сталину, считает, что это было не так. У Сталина, очевидно, случился инсульт, а причиной было потрясение, которое он пережил из-за „бунта на корабле“. Ломов считает, что отравить Сталина его соратники могли 5 марта, когда он был уже в бессознательном состоянии. Возможно, 5 марта ему была сделана смертельная инъекция.

Даже через три года, когда Хрущёв разоблачил культ личности Сталина, он не рискнул рассказать, что на самом деле произошло в ночь на 1 марта 1953 года. Даже тогда он боялся обвинений в убийстве генсека. Даже в своих мемуарах, которые он писал незадолго до смерти, Никита Сергеевич не рассказал правду. И хотя тогда ему бояться уже было нечего, он всё равно не хотел брать на себя малейшую тень подозрения. Были подозрения, что это мог сделать Берия, но доказательств против него тоже нет.

Так что и сегодня никто не может сделать вывод относительно истинной причины смерти Сталина…»

Далее печатается по материалам из интернета, сайт «История России кратко» – «Политическая жизнь 50–60 годов», а также с сайта «Студопедия» – «СССР в 50–60 годы XX века. Реформа и сущность».

«…Похороны Сталина вызвали такой ажиотаж в стране, что сотни тысяч людей, желая проститься со Сталиным, устроили неимоверную давку, в которой погибли десятки тысяч человек. А сколько наших соотечественников за годы его правления погибло в лагерях и в тюрьмах! Это только в 90-е годы стали об этом подробно писать.

После смерти Сталина началась новая эпоха в жизни государства. Н. С. Хрущёву с группой высших руководителей удалось вырвать власть из рук Берии. Берия был арестован, осужден и расстрелян. В сентябре 1953 года Хрущёва избрали первым секретарем ЦК КПСС.

В результате внутрипартийной борьбы в 1957 году он занял должность Председателя Совета министров. Хрущёв стал главой партии и руководителем правительства, сконцентрировав в своих руках всю полноту власти. Курс социальных и политических реформ получил гарантию продолжения. Была прекращена подготовка к процессам над „врагами народа“ („дело врачей“, „ленинградское дело“). Ликвидирован ГУЛАГ. Началась реабилитация жертв репрессий, пересмотрено шестнадцать тысяч дел. За фальсификацию преданы суду некоторые руководители органов безопасности. В печати началась критика политики Сталина.

На XX съезде КПСС в феврале 1956 года Н. С. Хрущёв выступил с докладом „О культе личности и его последствиях“. В нем содержались сведения о массовых репрессиях 30–40 годов. Их причины связывались с отступлениями от марксистского понимания роли личности в истории и с амбициозным характером Сталина. Данные доклада были доведены до всех партячеек, что положило начало переменам в общественном сознании и к преодолению влияния культа личности Сталина. Продолжилась работа по оправданию жертв сталинизма.

В 1956 году начался процесс реабилитации репрессированных народов, и возвращение их на родину.

Важным событием в истории страны стал XXII съезд КПСС, на котором было продолжено развенчание „культа личности Сталина“. Тело „вождя народов“ вынесли из мавзолея, переименовали города, убрали памятники.

На съезде была утверждена новая программа партии, разработанная под руководством Хрущёва. В ней декларировали курс на построение материально-технической базы коммунизма. Для осуществления этой задачи отводилось двадцать лет, будущему поколению обещалась „светлая“ жизнь в развитом коммунистическом обществе.

Это было ярким примером хрущёвского „волюнтаризма“, который впоследствии поставили ему в вину, он значительно увеличил и без того огромное количество бюрократии.

13 октября 1964 года Пленум ЦК КПСС принял решение об отстранении Н. С. Хрущёва от всех занимаемых должностей.

С обвинительным докладом выступил М. А. Суслов. Хрущёва уличили в нарушении принципов коллективного руководства, в ошибках ведения международной политики и др. За десятилетие хрущёвской „оттепели“ произошло значительное смягчение тоталитаризма…»

Мне очень хочется рассказать о своей семье. О моих родителях и близких. После смерти мамы я нашла её дневники, посвященные близким ей людям – родителям, сестрам, мне и моим детям.

Моя мама родилась в 1923 году. Надо сказать, что почти всё её поколение погибло во время войны. Из сверстников остались живы лишь единицы. У моей бабушки было девять человек детей. В живых осталось только четыре сестры – мои любимые тетушки Ксения, Полина, Антонина и последняя, самая младшая, была моя мама Зинаида.

Сначала семья жила в Москве, а потом все уехали в деревню, потому что жизнь в Москве была голодной и холодной. Все жили в деревне Ильино Можайского района. Мама пишет, что очень любила свою бабушку Ульяну. Её совсем крошкой подбросили к добрым людям, и никто не знал ничего об её настоящем происхождении. Но в семье всегда жила легенда о том, что она была незаконнорожденной дочерью богатого помещика и простой крестьянки.

Эта красивая легенда всегда давала широкий простор моей фантазии, и я представляла себя то наследницей графа Шереметева, то ещё какого-либо богатого помещика. Да ещё и фамилия Шлыкова заставляла задуматься, а не родственники ли мы известной актрисы Шереметевского театра Татьяны Шлыковой – Гранатовой – близкой подруги Прасковьи Ковалёвой-Жемчуговой – супруги графа Шереметева (мамина девичья фамилия Шлыкова).

Прасковья рано умерла, родив графу сына, и её верная подруга помогала в воспитании и сына, а потом и внука графа.

И тогда становилось понятно, почему у нас все в семье такие красивые и талантливые.

Во время войны мама оставалась в Москве. Она училась в техникуме связи и потом всю жизнь проработала в одном месте – в Центральном телеграфе в Москве.

Она пишет, что страшнее всего было в октябре 1941, когда враг активно наступал, а из Москвы всех срочно эвакуировали. Но она не могла бросить престарелых родителей.

Первые месяцы все жители, оставшиеся в Москве, рыли окопы, гасили зажигалки на крышах. Во время бомбёжек и воздушной тревоги бежали в бомбоубежище, чаще всего в метро. Есть было нечего.

Когда немцы отступили от Москвы, стало немного легче. Ходили по деревням менять вещи хоть на какую-нибудь еду. Хлеб давали по карточкам: мама как студентка техникума получала триста граммов на день, её работающие сестры по пятьсот граммов.

Хлеб съедали сразу, а потом голодали до следующего дня. Очистки от картошки не выбрасывали, их смешивали с мукой и пекли оладьи. В 1943 году мама окончила техникум связи, и её взяли на работу в Центральный телеграф. Работали в три смены, в подвале, там было очень страшно, всюду бегали крысы. Тогда было военное положение, за опоздание на работу на двадцать минут могли посадить на два года в тюрьму.

Зато какой праздник был, когда закончилась война! Все вышли на улицу, спешили на Красную площадь, плакали, обнимали и целовали друг друга!

В 1950 году мои будущие родители познакомились и поженились. В 1951 году родилась я – единственная и потому любимая дочь.

Теперь о папиной семье. Папа родился в 1924 году в небольшом провинциальном городе Киржач Владимирской области.

У моей бабушки Веры было трое детей, когда скоропостижно скончался её муж, и она осталась одна с тремя малышами. Старший сын – мой папа Николай, ему тогда было всего четыре года, средний брат Алексей – два с половиной года и самая младшая дочка Надежда – ей всего девять месяцев.

Как бабушка выжила, сказать трудно. От дедушки осталась только одна фотография, где он в форме царского офицера, и надо сказать, очень красивый. К сожалению, я не знаю подробностей из жизни моего дедушки, не знаю совершенно его семьи.

Знаю только, что бабушка была из большой многодетной семьи, их было семь девочек в семье, и моего прадеда больше всего волновало, как их всех выдать замуж, но, тем не менее, все устроились по жизни.

Бабушка была прекрасная портниха и обшивала весь город. Папа, как самый старший мужчина в семье, помогал как мог. Он бегал к клиенткам и говорил, когда приходить на примерку. Потом бабушка научила его самым азам шитья, и он сам подшивал подол, пришивал пуговицы.

Папа в четыре года сам научился читать. Он ходил в детскую библиотеку, брал книгу, прочитывал её по дороге, не успев дойти до дома, возвращался и брал следующую. Библиотекарь не верила, задавала вопросы по тексту, а он всё правильно отвечал.

Эту любовь к книгам он пронёс через всю жизнь, и я унаследовала от него эту тягу к печатному слову и теперь могу гордиться тем, что сама пишу книги и стала членом Союза писателей России.

Папа был настолько неприхотлив в жизни, что окружающих это очень удивляло. Он мог идти по улице и читать на ходу книгу. Его не интересовали материальные блага, он никогда сам не покупал себе одежду или обувь. Все это за него делала моя мама.

У него, к счастью, была стандартная фигура, и мама покупала без примерки и костюмы, и рубашки, и ботинки. К еде он тоже относился без особого разбора. Ел все, что мама готовила, и всегда хвалил. Эта его увлечённость всегда вызывала у меня чувство здоровой зависти.

Человек всю свою жизнь занимался тем, что ему было интересно. У папы всего одна запись в трудовой книжке – научноисследовательский институт радио. Он там проработал более пятидесяти лет.

При этом круг его интересов был очень широк – он знал семь иностранных языков, читал газеты на этих языках, разбирался в медицине, технике, любил читать о научных открытиях в любой области знаний. Любимыми его журналами были «Наука и жизнь» и «Эврика». Тогда выходили такие журналы.

Папа ушел добровольцем на фронт в 1942 году после окончания школы и воевал всю войну, будучи разведчиком и связистом. Он прошёл всю Европу и дошёл до Берлина. С войны он привез чемодан книг. Я все это пишу не просто, чтобы показать скромность моих родителей, я хочу сказать, что время было такое, и люди были совершенно по-другому воспитаны, и ценности были другие.

После войны папа практически никогда не пользовался никакими привилегиями участника войны. Он свое удостоверение участника войны использовал только в библиотеке, если была большая очередь, и всё.

Страшная история

Лидка приехала в Москву в самом начале тридцатых годов, а если совсем точно, то осенью тридцать первого. В деревне осталась только старая бабка да сгоревший родительский дом.

Отец напился пьяный и забыл закрыть печку. Угли упали на деревянный пол, начался пожар, а он проснулся слишком поздно и уже не мог выскочить из пылающего дома, а только кричал страшно и истошно, а потом вдруг затих, и стало ещё страшнее теперь уже от этой тишины.

Лидка ещё долгие годы слышала во сне этот крик и каждый раз в ужасе просыпалась.

Мать ненадолго ушла к соседке, это её и спасло, а Лидка возвращалась домой от подружки и стояла как заворожённая, смотрела на горящий дом и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Соседи выбежали с вёдрами, все кричали, передавали друг другу наполненные водой вёдра, а мать выливала их на горящие бревна. Всё это была капля в море.

Дом горел ровно и шумно. Пламя было огромное и пожирало всё, что было нажито и построено за несколько жизней. Его строили ещё прабабка и прадед, в нем жили её бабка и дед. В этом доме родился отец, сюда он привел жену – красавицу Настасью, и в этом же доме у них родились три дочери и сын. Лидка была самая младшая и потому самая любимая и балованная.

Старшие сестры уже вышли замуж, а брат женился, и все жили своими семьями, и только Лидка жила с матерью, отцом и бабкой. Раньше у них был свой двор – гуси, утки, корова и даже лошадь. Но после революции всю живность отобрали и всех согнали в колхоз.

Отец затосковал по своей скотине, по земле и запил. Пил он почти каждый день, и много. Мать прятала от него все вещи, самое дорогое отнесла к соседке, но отец шумел, бил мать и требовал уважения и послушания.

Лидка с бабкой прятались за печкой или убегали к соседям, когда отец начинал шуметь и бить посуду. Мать тоже пыталась спрятаться, но отец выволакивал её за волосы и так таскал по всему дому. Мать орала, Лидка и бабка плакали. На матери уже не было живого места. Она всегда ходила в синяках и потому в платке, натянутом по самые глаза.

Со смертью отца она даже как-то облегчённо вздохнула, бить стало некому.

После пожара мать словно сошла с ума, ни с кем не разговаривала, только шептала что-то про себя. Жили они теперь все у старшей Лидкиной сестры Глафиры. Та совсем была не рада такому прибавлению семейства. Самим есть было нечего.

Они с мужем с утра до ночи работали в колхозе. Её муж Иван осваивал трактор. Колхоз купил новую технику, и все молодые мужики пытались понять, как он работает, как его эксплуатировать.

Мать свозили в город, показали доктору, тот сказал, что у неё психическое заболевание на почве пережитого страха и лечить её надо таблетками. Он выписал рецепт, но таких денег, чтобы купить лекарства, не было, и потому решили, что мать будет жить как может.

Ивана целый день не было дома, Глафира тоже пропадала в сельсовете, она выучилась на счетовода и теперь сидела за счётами в конторе с утра до поздней ночи. Лидка занималась с маленьким племянником, а на бабке было всё хозяйство. Мать, чем могла, помогала, а потом и вовсе слегла и к лету тихо умерла во сне.

После похорон матери Лидка поняла, что в деревне у сестры ей больше делать нечего. Надо идти в город, там люди, жизнь, можно хоть что-то заработать. Она решила податься в няньки. Глафира помогла ей выправить паспорт, и Лидка, собрав свой нехитрый багаж, отправилась в Москву.

Москва поразила её шумом трамваев, автобусов, машин. Лидка стояла посреди вокзальной площади, широко открыв глаза, смотрела на тысячи людей, снующих по улицам. Все куда-то бежали, запрыгивали в автобусы, висели на подножках трамваев.

Извозчики погоняли лошадей, те испуганно фыркали и бросались под колёса машин. Водители со всей силы давили на клаксоны. От всего этого шума и гама Лидка просто ошалела.

Она остановилась в нерешительности, не зная, куда идти дальше. В Москве она была впервые, потом вспомнила, что в кармане лежит бумажка с адресом, который ей дал Иван. Там был записан адрес общежития техникума связи, где учился его брат, а комендантом работала тетка Наталья.

Лидка подошла к милиционеру в будке, тот не обращал на неё никакого внимания. Ему надо было регулировать сумасшедшее движение, которое было на площади.

Лидка осмотрелась вокруг. Иван ей подробно рассказал, куда надо ехать, написал номер трамвая и как к нему пройти. Лидка нашла и трамвай и узнала, как доехать, благо было недалеко, всего четыре остановки. Она вышла и пошла вперед, туда, где виднелось старое обшарпанное здание, на котором было написано крупными буквами «Общежитие имени Карла Маркса». Лидка поняла, что пришла правильно.

У входа за столиком сидела пожилая женщина в синем халате и читала книгу. Лидка поздоровалась и сказала: «Вам привет из деревни, от ваших племяшей Ваньки и Серёги».

Женщина подняла на неё глаза и заулыбалась. Ей было приятно получить весточку из родного дома. Она пригласила Лидку в свою маленькую комендантскую комнатку и усадила за стол.

Лидка вспомнила, что со вчерашнего дня ещё ничего не ела. Она с шумом пила чай из блюдечка, держа его на четырёх пальцах, а пятый мизинец кокетливо отставила в сторону.

Она подробно рассказывала, как они живут в деревне. Урожай был совсем плохой, картошки накопали не так много, да и та мелкая и сырая. Скотина дохнет, кормить нечем. Её племянник Иван теперь будет трактористом, а Серёга хочет пойти учиться на рабфак, чтобы стать агрономом.

Тётка Наталья внимательно слушала, подперев голову рукой. Она сказала, что у неё есть маленькая комнатка в коммунальной квартире на Первой Мещанской, а Лидка, пока не устроится, может пожить здесь в её «кабинете». Лидка обрадовалась и, счастливая, заснула прямо на диванчике, стоявшем в углу. Тетка Наталья снова пошла на свой пост у входа в общежитие.

Лидке снились машины, автобусы, трамваи, все они ехали и громко гудели, а за рулем машины сидела она – Лидка, в шлеме и очках, как у лётчиков, ещё у нее были кожаные перчатки и кожаная куртка. Верх машины был откинут, и ветер весело трепал её белокурые волосы.

Утром Лидка проснулась от того, что солнце уже вовсю светило в окна комнаты. Она услышала звонки трамваев, перестук колёс по рельсам и поняла, что счастлива, что всё у неё сложилось, одним словом, жизнь удалась.

Теперь она будет жить в самом большом и лучшем городе – Москве. Тётка Наталья уже ушла домой после работы. Она оставила Лидке записку, где подробно написала адрес, на тот случай, если она вдруг заблудится.

Лидка выпила чаю с баранками. Сколько лет она уже не ела баранок! Надела платье, туфли, которые ей остались после матери и старую бабкину вязаную кофту. Посмотрела на себя в зеркало, расчесала белокурые волосы, заплела косу и осталась вполне довольна отражением в зеркале. Лидка решила, что сегодня она должна познакомиться с Москвой, ведь она никогда раньше не видела ничего подобного.

Она шла по огромному городу, и всё её приводило в трепет и восторг. Большие дома, магазины, большое количество людей, спешащих, как муравьи в муравейнике. Шум машин, городского транспорта.

Навстречу ей попалась большая колонна молодёжи, которые несли плакаты, призывающие к здоровому образу жизни, и приглашали всех принять участие в городских соревнованиях. Впереди шли барабанщики и трубачи, они громко и весело играли, а молодёжь в колоннах пела стройными голосами: «Мы наш, мы новый мир построим…»

Лидка тоже пристроилась позади колонны и громко подпевала. Как эта жизнь не была похожа на её деревенскую, где все только и делали, что работали в колхозе с утра до ночи, а вечером собирались на пятачке, рядом с домом её подружки Дашки, и устраивали танцы под гармошку.

Она знала всех ребят из своей деревни, никто из них не тронул ещё юную душу, хотя лет ей уже было вполне достаточно, целых восемнадцать!

Здесь в городе было столько симпатичных парней и девушек, что Лидка решила: даже если у неё не получится устроиться на работу, она всё равно счастлива, что осуществила свою мечту – побывала в Москве!

В городе уже чувствовалась осень. Деревья стояли золотые в своём осеннем уборе. Дворники старательно сметали листву. Лидка не понимала зачем, ведь листва нужна дереву, как перегной.

В городе было много чего непонятного, но всё равно жизнь кипела на каждой улице, в каждом доме. Она пошла в парк Сокольники. Гуляла по аллеям и удивлялась, как это можно вот так ходить и ничего не делать.

Но голод не тётка, есть хотелось неимоверно. Денег у Лидки не было ни копейки, поэтому она только с завистью смотрела, как малыши в парке уплетают вкусные булочки и мороженое, купленное у красивой продавщицы с лотком через плечо.

Лидка зашла в храм Воскресения Христова в Сокольниках. Поблагодарила Бога за то, что он послал её в Москву. Потом дошла до знаменитого Сухаревского рынка. И здесь её глазам представились самые невероятные товары для продажи и обмена. Здесь были и одежда, и обувь, и патефоны с пластинками, и самые разнообразные инструменты.

Всюду сновали вездесущие мальчишки. Один из беспризорников попытался ухватить Лидкину сумку, но она так заорала, что все посетители рынка в испуге оглянулись на неё.

Она схватила наглого мальчишку за шиворот и крепко держала его. Тот тоже начал орать, собралась толпа, все стали выпытывать, что он украл, но у Лидки нечего было украсть, даже если бы он очень захотел.

Прибежали его дружки. Теперь уже все в голос орали, просили Лидку отпустить пацана и не звать милицию, Лидка согласилась с одним условием, что они принесут ей хлеба или чего другого поесть. Мальчишки умчались, и через несколько минут Лидка уже быстро жевала большой кусок хлеба.

Мальчишки убежали по своим делам, а Лидка, довольная, пошла дальше осматривать этот удивительный город. Ей все нравилось в Москве – большие красивые дома, парки, церкви, магазины.

Она с удивлением разглядывала витрины магазинов, тогда был разгар НЭПа, и в магазинах можно было купить всё, что душе угодно. Единственное, что стоило это так дорого, что у Лидки перехватывало дыхание, неужели можно заработать столько денег!

Она вернулась домой вечером, когда уже зажглись фонари на улице. Лидка, счастливая, заснула, как только голова коснулась подушки.

Постепенно жизнь наладилась. Тётка Наталья устроила Лидку мыть полы в техникуме. Лидка была счастлива.

У неё появились новые друзья и знакомые. Она подружилась со студентами, приехавшими по путёвке комсомола из деревни. Лиду тянуло в общественную жизнь. Она старательно выполняла все задания комсорга техникума. Пела в хоре, читала стихи на всех праздниках. Охотно рисовала стенгазету. Любое задание ей было интересно и почётно.

Особенно ей нравилось идти в колонне молодежи и петь хором революционные песни. Она теперь была уже не Лидка, а Лидия или даже Лидия Ивановна. Вот так из простой деревенской девчонки выросла серьёзная комсомолка Лидия Смирнова. Да и на личном фронте всё было даже более чем хорошо. Она писала письма сестре Глафире и в подробностях описывала свою московскую жизнь.

Счастью её не было предела! Ещё бы, она жила в большом шумном городе, получала достойную зарплату (целых двадцать пять рублей!). Ей даже дали место в общежитии, правда, в комнате было ещё пять девушек. Ну да разве всё это можно было сравнить с тяжёлой деревенской жизнью, постоянной изнуряющей работой в поле и на огороде.

Близились первомайские праздники. Лидина комсомольская ячейка решила отметить их за городом. Компания собралась большая, набрали продуктов, вина и поехали первой электричкой в Малаховку. Там у родителей одной из студенток был дачный участок в лесу.

Майское солнце светило ярко и празднично. Все были нарядно одеты: в белых носочках и белых парусиновых туфлях, старательно начищенных зубным порошком. Все девчонки в ярких платьях, ребята в белых рубашках навыпуск, подпоясанных тонкими ремешками.

Шли от станции и громко пели. Быстренько накрыли стол, и веселье завертелось полным ходом. Вытащили на веранду патефон, и начались танцы.

Цвела сирень, её запах разносился по всей округе. Хозяйка наломала огромный букет, и он стоял посреди стола, украшая собой нехитрую снедь и скромные напитки. Но для молодёжи это было не главное. Главным было то, что они все были молоды, полны сил и желания работать не покладая рук. Всех объединяла вера в светлое будущее страны.

Лиде давно нравился старшекурсник Петя. Он в этом году оканчивал техникум и должен был уехать в небольшой провинциальный городок Александров – налаживать там работу телефонной станции.

Ей очень хотелось, чтобы Петя сделал ей предложение и увез с собой в этот маленький городок. Ей было всё равно, куда ехать, лишь бы Петя был рядом, но по иронии судьбы Пете нравилась совершенно другая девушка – недоступная и строгая Рита, а та даже не подозревала об этом чувстве, потому что училась на первом курсе и все её мысли были заняты только учёбой. Вот так складывались обстоятельства.

Но в воздухе витали весна, любовь, хорошее настроение, и совершенно не важно было в тот момент, кто, куда и с кем собирается ехать или не ехать.

Надо отметить, что Лида внешне очень изменилась. Она была чудо как хороша в новом синем сатиновом платьице белым горохом и в газовой белой косынке. Все эти богатства она купила себе на последнюю зарплату и теперь радовалась обновке и весеннему настроению.

Её белокурые волосы были заплетены в толстую косу. Синие, как васильки, глаза горели необыкновенным ярким светом. Маленький курносый носик и алые губы дополняли и без того превосходную картину.

Лида сидела на солнышке и думала, какая она всё-таки счастливая! Как всё устроилось хорошо в её жизни! Она среди друзей, делает большое и важное дело – строит социализм в родной стране! А там, глядишь, доживет и до мирового социализма.

Великий вождь всей страны И. В. Сталин указывает им правильный путь. Он никогда не спит, все время заботится о судьбах Отечества, а мировой империализм так и норовит помешать им строить свободное общество. Но они, молодые, должны сделать всё возможное и невозможное, чтобы восторжествовало знамя победы социализма и коммунизма.

К Лиде подошёл незнакомый молодой человек с простым открытым лицом, протянул ей руку и представился: «Андрей». Она пожала его руку и тихо ответила: «Лида».

Андрея она видела впервые, он не учился в их техникуме. Он предложил прогуляться по посёлку, Лида почему-то почувствовала какое-то непонятное волнение. Этот человек пугал её. В нём, казалось бы, всё было просто и открыто, но что-то хищное и чужое было во взгляде его холодных серых глаз. Он смотрел на неё, а ей почему-то казалось, что он раздевает её и видит насквозь и, более того, читает её мысли.

Захотелось спрятаться от него, скорее убежать, но Лида решила, что это будет неприлично с её стороны, и она согласно кивнула головой. Андрей рассказал о себе, что он работает на заводе токарем. Ему нравится работа, у них прекрасный коллектив.

Потом он стал подробно расспрашивать Лиду, как она живет, чем занимается после работы, что любит, какие книги читает. Лида робко и неохотно отвечала. Больше всего ей хотелось вернуться к ребятам.

Андрей уверенно вел её по дороге к лесу, словно он уже бывал здесь и знал эти места. Солнце скрылось за тучи, стал накрапывать дождь, а потом разразилась самая настоящая весенняя гроза. Они промокли до нитки.

Спрятаться было негде, и ребята нашли только какой-то навес, где лежали дрова. Андрей прижал Лиду к себе. Их глаза встретились, и она увидела его звериный взгляд, словно он сейчас укусит или даже проглотит её. Она испугалась, отдернула его руки и бросилась бежать, перепрыгивая через лужи.

Ей было страшно вдвойне. Она с детства боялась грозы. Однажды они с сестрой мыли пол в доме, была гроза, и в открытое окно влетела шаровая молния. Лида и Глаша так испугались, что обе стояли как вкопанные и только с ужасом смотрели на это природное явление, понимая, что они сейчас могут погибнуть, но, к их счастью, всё обошлось, молния пролетела мимо, сделала круг и, не задев их, снова выскочила в окно.

Сестры ещё долго не могли прийти в себя и потом всю жизнь обе, как только слышали раскаты грома, прятались в доме за печкой. И второе, что напугало Лиду, нечеловеческий взгляд Андрея. От него холодело внутри, подступала к горлу тошнота, душа уходила в пятки и тоже хотелось поскорее убежать, спрятаться за печкой.

Лида прибежала на дачу вся мокрая, дрожащая от холода. Хозяйка дома дала ей переодеться: свой халатик и теплую кофту. Лида сидела у самовара и никак не могла согреться. Зубы её буквально стучали, но это было не только от холода и сырости, её била какая-то нервная дрожь, словно она чувствовала, что должно случиться что-то нехорошее.

Ребята заставили её выпить водки, и Лида заснула на узком диванчике. Её разбудили, когда все уже засобирались домой. Дождь закончился так же быстро, как и начался. В воздухе ещё острее запахло сиренью, нарциссами и вообще весной. У всех было прекрасное настроение, но завтра начиналась новая трудовая неделя, и надо было спешить в город.

Через полгода Лиду назначили вахтером, она теперь по очереди с тёткой Натальей сидела за столом у входа в общежитие и строго проверяла студбилеты, следила, чтобы в комнатах у девочек не задерживались парни, чтобы никто не курил на кухне и экономили воду, когда готовили еду.

Лида несколько раз встречала Андрея на праздничных вечерах в общежитии. Он подходил как ни в чем не бывало, здоровался, расспрашивал, как её дела, что пишут из деревни.

Лида каждый раз испытывала дикий страх перед этим человеком и никак не могла его объяснить. Вроде нормальный с виду парень, симпатизирует ей, пытается заинтересовать собой, но внутренний голос каждый раз словно пытался предупредить её об опасности, исходящей от этого человека.

Новый, 1933 год встречали в общежитии. Было шумно, весело. Девчонки сшили самодельные карнавальные костюмы, парни пришли в карнавальных масках. Было смешно, потому что никто не узнавал друг друга, и от этого было и страшновато, и захватывающе.

Начались танцы. К Лиде подошёл молодой человек в костюме клоуна. На лицо был надет большой круглый красный нос, щёки измазаны белой краской, рот дорисован до ушей, глаза тоже были почти до ушей, и высокие чёрные брови дополняли этот образ.

Лида опять напряглась, как пружина, она кожей почувствовала, что это был Андрей.

Клоун смеялся неестественно большим ртом, и казалось, что он сейчас её проглотит. Он протянул пакет, Лида попыталась отказаться, но клоун был неумолим. Он сказал, что это ей подарок на Новый год.

Он пригласил её на танец. Лида не знала, как спрятаться от этого весельчака-клоуна. Ей уже и праздник был не в радость. Она сказала, что ей надо выйти и побежала в свою комнату.

Она открыла пакет, там лежала книга, она называлась «Майн кампф» или в переводе «Моя борьба». Книга была написана Адольфом Гитлером в 1925 году, когда он сидел в тюрьме, и представляла собой его взгляды на развитие Германии и дальнейшие планы. Это был перевод на русский язык.

Книга словно жгла ей руки. Лидка не знала, что ей делать. Надо было куда-то спрятать эту злополучную книгу, выбросить её в окно, сжечь в печке?

Лидка металась по комнате, не зная, что предпринять. В этот момент раздался громкий стук в дверь. Лидка не открывала, она думала, что это вернулся кто-нибудь из ребят или девчонки хотят лечь спать.

Стук стал громче и тревожнее. Раздались голоса: «Откройте немедленно!» Лидка, повинуясь приказу, медленно повернула ключ.

Вошли двое мужчин в длинных кожаных пальто и с наганами в руках. Один приказал Лидке собираться, другой пригласил понятых и начал обыск в их комнате. Лидка только тихо прошептала: «За что меня?» Офицер взял из её рук книгу и удивленно посмотрел, словно он знал, что у неё есть запрещенная книга, и теперь она должна ответить по всей строгости закона.

Лидка пыталась возразить, что книга не её, книгу ей только что подарил один молодой человек, но офицер не слышал, велел ей надеть пальто и следовать за ним. Лидку вывели во двор. Было холодно, мела метель, и Лидку снова колотила неуёмная дрожь.

Она никак не могла взять в толк, что произошло только что. Она не представляла себе, что её жизнь в этот момент разделилась на две неравные части «до» и «после». «До» было всё просто и понятно, что ждало её «после», было совершенно неизвестно. Её грубо втолкнули в черную машину и повезли по московским улицам. Офицер молчал. Молчала и Лида.

Её провели в кабинет следователя. За столом сидел Андрей и хитро улыбался. На нем была форма офицера НКВД. Лидка зажмурилась от яркого света. Андрей задал стандартные вопросы: фамилия, имя, отчество, год и место рождения.

Она тихим голосом продиктовала. Потом так же тихо спросила: «За что вы меня так?» Андрей заорал на нее: «Молчать, сука! Здесь вопросы задаю я! Ну что, штучка шпионская, попалась?»

Дальше следовала громкая нецензурная брань. Лидка стояла, втянув голову в плечи и боясь даже смотреть на него. Ей действительно было непонятно, зачем он подсунул ей запрещённую книгу, зачем привез сюда в тюрьму. Чего он добивается? Андрей спрашивал, откуда у неё эта книга, с кем они её читали, готовили ли какие-то подрывные действия против Советского государства?

Лидка молчала. Тогда Андрей вызвал охрану, те начали бить ногами. Она упала на пол. Лицо распухло от побоев, глаза превратились в узкие щёлочки. Последнее, что помнила, это были бешеные, налитые кровью глаза Андрея.

Она очнулась в холодном карцере, куда её притащили, пока была без сознания. Лидка с трудом разомкнула веки, увидела под собой сырой бетонный пол, а вверху маленькое зарешёченное окошко, через которое едва пробивался утренний свет.

Значит, её били всю ночь, а может быть несколько дней и ночей. Она совершенно не представляла, что сейчас – день или вечер.

Болело всё тело. На руках и ногах были глубокие раны и кровоподтеки. Не было слёз, и не было сил плакать и жалеть себя. Она попробовала встать, но ноги ужасно болели, словно по ним проехали чем-то тяжёлым. Лидка застонала и попросила пить. Тут же открылось маленькое окошечко в двери карцера, и ей было приказано сидеть молча, иначе будет хуже, и никакой воды и еды ей не положено.

На следующий день снова повели на допрос. Теперь был другой следователь – пожилой мужчина с добрыми глазами и приятной улыбкой. Он как-то по-кошачьи вкрадчиво начал расспрашивать о семье, о подругах, о молодых людях. С кем она дружила в техникуме, о чём они говорили, что читали.

Лидке дали умыться, вытереться полотенцем, даже принесли расческу и, наконец, предложили выпить горячего сладкого чая с лимоном.

Лидка пила его маленькими глотками, и ничего в её жизни не было вкуснее и ароматнее этого чая. Она всё рассказала, что книгу ей подсунули, что она никогда не интересовалась политикой, не замышляла никаких враждебных действий. Это – ошибка, и товарищ следователь обязательно разберётся и узнает, зачем это сделали.

Она не стала почему-то говорить, что книгу ей подарил Андрей, сказала, что нашла её в комнате и не знает, кому она принадлежит.

Следователь переписал с её слов всех девушек, которые жили с ней в одной комнате. Затем Лидку снова увели в карцер.

Так продолжалось несколько дней. Один день её допрашивал и жестоко избивал Андрей, а на следующий день – добрый и мягкий следователь угощал горячим чаем.

Андрей издевался над Лидкой в самой изощрённой форме: он посыпал солью её кровоточащие раны, мочился ей в лицо, заставлял лизать его сапоги и бил этими сапогами в лицо так, что выбил ей передние зубы.

В один из своих допросов он изнасиловал её и долго хохотал, радуясь своей победе. Ей хотелось плюнуть ему в лицо, но она понимала, тогда он просто разорвет её на куски.

Лидка к концу второй недели была совершенно без сил, ей казалось, что теперь тело живет отдельно от души. Она только молила Бога, чтобы её поскорее расстреляли и закончились бы все ужасы.

Однажды ей приснился сон, что над изголовьем склонилась сама матушка Пресвятая Богородица, гладит её по волосам и говорит, чтобы она потерпела: «Бог терпел и нам велел. Сколько он перенес страданий за людские пороки, а люди не верили ему, смеялись, вот теперь и твой черед нести свой крест».

Лидка перестала мыслить, она поняла, что когда голова пуста, проще. Не надо анализировать события, не надо ничего просить, надо только тупо выполнять всё, что от неё требуют.

Через месяц ей зачитали приказ, что она осуждена по 58-й статье, пункт 10 (пропаганда и агитация, содержащая призыв к свержению Советской власти, а также хранение и распространение запрещённой литературы), и её приговорили к пяти годам заключения и исправительным работам с конфискацией имущества. Лидка даже не плакала, она подписала все бумаги.

Потом её куда-то везли на машине. В кузове сидели такие же, как и она, худые, измождённые женщины. Разговаривать им не разрешал конвойный, да и говорить никому не хотелось, было похоже, что беда у всех общая. Из одежды на них были старые рваные телогрейки и такие же ватные брюки, на голове изношенные платки, которые закрывали почти всё лицо, на ногах стоптанные валенки.

Окна в машине были зарешёчены и закрыты ставнями, и они только один раз увидели солнце. Это было яркое, уже весеннее солнце, которое слепило глаза и радовало тем, что они ещё живы и, быть может, ещё поживут.

Их привезли в деревню Щукино под Москвой. В те годы строился канал Москва – Волга, который должен был соединить полноводную Волгу с мелководной Москвой-рекой и улучшить водоснабжение Москвы и других городов.

Сталин приказал вырыть канал в максимально короткий срок и с минимальными денежными затратами, поэтому и работали там в основном заключённые и использовался рабский ручной труд.

Лидку и всех прибывших с ней женщин расселили в женском бараке. Это было наскоро сколоченное деревянное здание, которое обогревалось только печкой-буржуйкой.

Спали все на полу вповалку, поворачивались по команде. Было холодно, на стенах висели сосульки. В окнах были огромные щели, через которые задувал холодный ветер. До летнего тепла было ещё далеко, за окнами был только конец февраля.

Рано утром их поднимали, давали двести граммов хлеба и кружку горячей воды. Все спали, не раздеваясь, поэтому и одеваться было не надо. Всех выводили на площадку, строили, по очереди выкрикивали фамилию и дальше отправляли на работу.

Работа состояла в том, чтобы рыть котлован для канала. По откосу берегов были уложены широкие толстые доски, по которым везли землю вверх и высыпали её на берегу. А рядом по таким же доскам спускали пустые тачки вниз. Всё это напоминало гигантский муравейник.

Измождённые люди с трудом везли гружёные тачки вверх и потом быстро спускали их вниз. Там их снова наполняли землёй и везли вверх. И так трудились целую смену, которая продолжалась восемь часов, потом их сменяли другие.

Люди падали от голода и болезней. Многие умирали там же, сидели, прислонившись спинами друг к другу, и только поздно ночью ехала подвода, которая собирала и увозила замёрзшие трупы. Хоронили всех в одну общую яму.

Лидка познакомилась с некоторыми из женщин, которые тоже попали по 58-й статье, их называли «политические», но кроме них в лагере было ещё много уголовных, сидевших за грабежи и разбои. Причем их жизнь была не в пример политическим легче и сытнее. Им за деньги привозили продукты, водку, передачи от родных. Политические были лишены даже права переписки с родными.

Радовало лишь то, что она была среди таких же невинно осуждённых людей, униженных, голодных, больных. Больше всего ей было жаль молодых, ведь старики, как она считала, уже пожили, что-то видели в жизни. А что досталось ей в двадцать лет? Она и жить только начала, когда приехала в Москву. Жизнь в деревне тоже была в постоянных трудах и заботах.

Лидка оглядывалась по сторонам и только удивлялась плакатам, которые висели везде на самых видных местах. Уголовные повесили свой лозунг: «От нас – всё, нам – ничего». В колонии даже проводилось соревнование между бригадами, кто даст больше план за день.

На административном здании у въезда в зону висел большой плакат: «Заключённый – активный участник социалистического строительства». Издавалась даже местная газета под названием «Перековка». Считалось, что только изнурительным трудом можно выковать из предателя и нарушителя честного труженика. Необходима была не просто работа, а работа героическая.

Висели и такие лозунги: «Потопим своё прошлое на дне канала!», «Москву с Волгой мы трудом сольём! Сделаем досрочно, дёшево и прочно!» Уголовники предложили работать вообще без выходных.

Существовала целая культурно-воспитательная часть, которая проводила политминутки, устраивала концерты художественной самодеятельности к большим праздникам.

Начальник строительства выступал перед заключёнными и говорил, цитируя слова Сталина: «Канал должен быть построен в короткий срок и стоить дёшево!» В каждом бараке были так называемые КВБ – культурно-воспитательные боевые точки. Среди заключённых поощрялось доносительство, каждый должен был рассказать гражданину начальнику, о чём думает и что говорит его сосед.

Лидка смотрела на все эти воспитательные моменты и понимала своим крепким крестьянским умом: «Надо выжить, пережить весь этот кошмар, а там дальше уже будет видно, что и как». Она свято верила в справедливость советской власти и товарища Сталина, они разберутся во всех ошибках и накажут виновных.

Лидка тоже участвовала в самодеятельности, она пыталась заслужить право на досрочное освобождение. Её выбрали бригадиром, и теперь она отвечала не только за свою работу, а ещё пяти таких же молодых девчонок.

Она люто ругалась с подрядчиками, использовала каждую возможность приписать объём работ. Она понимала, что это для неё чревато наказанием, но так делали все, и она не собиралась давать в обиду своих «товарок».

Отсюда появилось слово «туфта» или «тухта» – приписывание несуществующих объёмов работ. Они даже однажды попали на местную доску почёта, и о них написали в газете «Перековка».

Лидка умела находить общий язык и с уголовниками, и с охраной. Через короткое время у неё появились полезные связи. Всё-таки молодость и красота – это великая сила! Она смогла добиться для своей бригады увеличения хлебного пайка, им разрешили раз в неделю ходить в баню. За весну построили ещё один барак, в котором уже были нары в три ряда, и их всех разместили в одной комнате.

Она не рассказывала, как ей это удается, но её подружки по бригаде видели, как она почти каждую ночь уходила куда-то до рассвета. Где и с кем она была всю ночь, никто не знал, но каждый раз она приносила с собой что-нибудь съестное и честно делила на всех своих девчонок.

Однажды на одном из собраний им представили нового начальника отдела снабжения. Лидка чуть не потеряла сознание – это был Андрей. Она не сразу узнала его, он поправился, отпустил усы и стал похож на сытого откормленного кота. Андрей её в толпе не увидел.

Лидка стала осторожнее, она очень не хотела, чтобы Андрей узнал, что она здесь, да и он видимо не спешил со встречей.

Прошла весна, близилось лето. Июнь был холодный и сырой. В начале июля всех построили на плацу и сказали, что стройку должен посетить товарищ Сталин и если хоть одна тварь что-то выкинет, расстреляют на месте.

4 июля 1934 года Сталин вместе со своими соратниками приехал посмотреть, как идёт строительство канала. Он увидел, что люди работают босиком, а погода была достаточно холодная.

Он вызвал к себе начальника отдела снабжения и начальника участка. Спросил, почему люди не обуты. Те пытались объяснить, что народу много и на всех обуви не хватает. Сталин приказал, чтобы через два часа все были обуты, а этих двух нерадивых начальников расстрелять на месте. Их тут же схватили и прямо у котлована расстреляли.

Лидке потом обо всем рассказал один из знакомых охранников. Она только плюнула сквозь выбитые передние зубы и зло сказала: «Собаке – собачья смерть!» Вот так наконец восторжествовала справедливость, и её злейший враг был уничтожен. Но ей даже не хотелось радоваться этому факту. Её ждали другие, совершенно неожиданные события.

К концу года на стройке появились первые советские экскаваторы, начали внедрять технику, строить железную дорогу.

Лидку отправили учиться на механика. Она оказалась очень смышлёной в технике.

Учиться их отправили под город Дмитров, где располагался Дмитлаг или Дмитровлаг. Это были заключённые, привезённые на стройку с Соловецких островов из ГУЛАГа. Там в основном были политические заключённые и тоже чаще всего по той же 58-й статье. Начальником строительства канала был Лазарь Иосифович Коган, прежний руководитель ГУЛАГа. Он называл строителей канала «каналармейцами».

Занятия с ними вёл тоже заключенный по имени Николай. Ему на вид было не больше тридцати лет.

После занятий Лидке удалось поговорить с Николаем. Они остались в классе, а охранник почему-то забыл про них.

Они говорили без умолку, оба так соскучились по человеческому общению, а здесь как-то сразу возникло взаимное влечение и огромная симпатия.

Лида узнала о нём, что он родился в 1906 году в Одессе в семье преподавателя гимназии. Окончил в 1925 году физико-математический факультет Пермского университета. Его специальность была инженер-физик. С 1931 года был доцентом этого факультета, готовился к защите диссертации и был арестован НКВД за участие в антисоветской организации, целью которой было изменение существующего строя, реставрация капитализма. Все та же самая 58-я статья, пункт 10 – пять лет без права переписки с конфискацией имущества.

Николай рассказывал о себе, словно на исповеди. Лида внимательно слушала и ловила себя на мысли, что она готова вот так сидеть и слушать Николеньку (как она про себя ласково назвала нового знакомого) бесконечно.

Она любовалась его красивым лицом, живыми, умными карими глазами. Даже несвежая щетина на худом лице не портила его, а придавала какой-то мужской шарм. Лидка видела много мужчин за время своего заключения, но все они относились к ней как к рабыне или просто вещи. Никто из них не испытывал к ней никаких чувств, да и она платила им тем же.

Здесь же был совершенно другой случай. Оба влюбились, влюбились горячо и страстно с первого взгляда. И никакими силами невозможно было в тот момент их разлучить.

Она не успела ничего рассказать о себе. Да и за все эти годы заключения она уже отвыкла что-то говорить о себе, да и говорить вообще. Любые слова могли быть расценены против неё. Жизнь жестоко обошлась с ней, но зато многому научила.

Лидке было достаточно лишь смотреть на него и слушать, слушать, слушать. Она никогда в жизни не была знакома с таким умным, образованным, красивым мужчиной, как Николенька.

Теперь же судьба посылала ей такой подарок, а она не могла ни ответить ему взаимностью, ни просто насладиться этим новым, вспыхнувшим, как пожар, чувством.

Они оба не принадлежали себе, не могли распорядиться своим временем и желаниями. Им предстояло расставание, и неизвестно было, встретятся ли они когда-нибудь ещё.

Николенька замолчал и смотрел с восхищением на Лиду. Теперь она снова была Лида, Лидочка, красавица и голубушка. Лида заплакала, ей никто ещё не говорил таких ласковых слов, не восхищался её красотой.

Да и какая там могла быть красота – выбитые передние зубы, худое, измождённое лицо. Но глаза – огромные голубые глаза с пушистыми длинными ресницами смотрели с такой любовью и нежностью, на какую только способна изголодавшаяся по любви молодая, сильная душа.

Николенька держал её руку в своей и говорил, что они обязательно ещё встретятся, что судьба такая жестокая послала им эту встречу неслучайно, и он верит, что у них всё впереди.

Лида и верила, и не верила. Да как можно верить, если всё так плохо сейчас. Они оба не знают, что ждёт их на следующий день.

Пришёл конвойный и грубо обругал и Лидку, и Николая, словно это они были виноваты, что про них попросту забыли.

Занятия продолжались всего неделю. Лида смотрела на Николеньку, словно стараясь запомнить каждое его слово, движение, мимику. Она понимала, что они могут никогда больше не увидеться, но эта встреча внесла в её жизнь такой заряд бодрости и энергии, что она поняла только одно: она приложит все силы к тому, чтобы снова встретиться с любимым. В тот момент её не интересовало, был ли он женат, есть ли у него дети. Он принадлежал только ей одной и никому больше.

Судьба подарила им ещё один шанс – Николая перевели на их шлюз. На стройке не хватало инженеров, надо было проводить точные математические расчёты, налаживать технику, внедрять новые идеи и предложения, а у Николая была светлая умная голова, полная идей и планов. Так они оказались на одной стройке.

Лида вернулась в свою бригаду. Она теперь работала мастером-механиком. Заключённым работать стало легче. К каналу была проложена железная дорога, по ней день и ночь везли вагоны с землей. Проложили новую шоссейную дорогу. Добавилось техники, появились отечественные экскаваторы.

Она никому не рассказывала о встрече с Николенькой. Да и виделись они нечасто, к тому же только издалека. Но каждый раз сердце её начинало бешено колотиться, лицо краснело, руки предательски дрожали.

Однажды Лидка получила записку, что ей надо срочно прийти к будке охранника, она быстро оделась и побежала, боясь, что случилось что-то нехорошее с Николенькой.

Он ждал её, волновался, нервно ходил недалеко от будки. Лидка бросилась ему в объятия, он прижал её к себе. Оба стояли и плакали от счастья. Охранник сердито одернул их и сказал, чтобы они быстро шли в будку, иначе и у них, и у него будут большие неприятности.

Они вошли в маленькое полутёмное помещение, охранник был молодой парень, его, видно, только недавно прислали, Лида его видела впервые. Парень сказал, что у них есть всего час, потом придёт его напарник, и они должны будут убраться восвояси.

Лида ничего не могла сказать, Николенька ласкал и обнимал её, его поцелуи были почти невинны и в то же время горячи. Лида замирала от счастья. Она стыдливо отвечала на его ласки, но Николенька уже раздевал её и торопился, осыпая лицо, руки, грудь, губы страстными поцелуями.

Лида уже не видела ни охранника, ни скудной обстановки вокруг. Она была на вершине блаженства. Можно было только мечтать о такой неземной любви, о таких чувствах. Николенька говорил ей какие-то ласковые и нежные слова, она и слышала, и не слышала. Казалось, что вот оно – счастье, что ничего лучше и быть не может!

Охранник вышел на улицу покурить. Лида и Николенька словно выплескивали друг на друга всю накопившуюся за эти годы нежность, любовь, страсть. Они были неистовы и ненасытны, словно боялись, что сейчас всё закончится и снова оба уйдут в свои грязные и вонючие бараки.

Охранник, его звали Афанасий, вернулся и постучал к ним в тесную комнатушку: «Эй, вы там, собирайтесь, уже время!» Николенька испуганно отпрянул и начал быстро одеваться. Лида тоже заторопилась.

Они вышли на улицу. В небе светила яркая луна, огромные звёзды словно касались земли. Они стояли, взявшись за руки, и любовались на эту неземную красоту.

Николенька посмотрел на часы и сказал, что надо быстрее возвращаться к себе, скоро ночная поверка. Они быстро побежали в разные стороны.

Теперь они могли встречаться раз в неделю, когда дежурил Афанасий. Лида ждала этих встреч, радовалась и боялась сглазить своё счастье. Ей казалось, что всё кончится плохо, если кто-нибудь узнает, выследит, и их расстреляют. Но ей уже не страшна была смерть после этого неземного блаженства, которое она испытывала с Николенькой, ей казалось, что лучше уже ничего и быть не может.

Но, с другой стороны, так хотелось жить, чтобы снова и снова увидеть его счастливое и такое любимое лицо! Их любви был отведен всего один час, но в этот час была вложена целая жизнь, они проживали каждую минуту. Говорили, строили планы, мечтали о том, что оба освободятся и будут наконец вместе. У них будет огромный дом и куча детей.

Стройка шла своим чередом, работа продвигалась. Голод и холод уже не так пугали. Человек так устроен, что он рано или поздно привыкает к тяжёлым жизненным условиям.

А эти два молодых сердца ещё согревала любовь, огромная, чистая и светлая, какая только бывает в молодые годы. Удивительным было и то, что вокруг кипела адская каторжная работа, голодный паек, невыносимые условия, а они были бесконечно счастливы.

Через несколько месяцев Лида отметила перемены в своём самочувствии, её стало ужасно мутить, особенно по утрам, всё тяжелее стало вставать, ноги отекали, и она ещё острее чувствовала голод.

Лида поняла, что беременна. Она боялась, что другие догадаются, и начальство заставит её избавиться от этого ребёнка. Николенька, когда узнал, сначала испугался за неё, а потом обрадовался. У него не было детей, хотя он был женат и они с женой прожили три года, но детей почему-то не было.

Время шло, и Лиде всё труднее становилось скрывать растущий живот. Работали также тяжело, и надо было делать вид, что ей по-прежнему ничего не стоит возить тяжёлые тачки с землей.

Но Лида была счастлива, она носила под сердцем плод их любви с Николенькой. Они жили одним днём, никогда не знали, что будет завтра, но этот ребенок, если всё будет хорошо и он родится живым и здоровым, будет её огромным утешением в жизни.

Срок родов неумолимо приближался. Однажды в бане конвойная подошла к Лидке и грубо спросила: «А рожать ты здесь, в бане, собираешься, сука?» Лидка ничего не ответила.

В колонии женщины тоже беременели, кто от охранников, кто от уголовников, здесь отношения не рассматривали как что-то необыкновенное, но беременность почти никто не сохранял, всем делали аборты по медицинским показаниям. И Лидка боялась, что её тоже заставят, поэтому и молчала до последнего.

Во время встреч с Николенькой, а они становились всё реже, он гладил её живот и с восторгом ощущал сильные движения ножек младенца. Лида почему-то была уверена, что будет девочка, Николенька ждал сына. Имя для ребенка придумали заранее. Если девочка – то Маргарита, если мальчик – то Константин.

Схватки начались неожиданно, ночью. Лидка пыталась сдерживать стоны, но ничего не получалось, боли были очень сильные.

Вызвали врача, она отвела Лидку в лазарет. Там Лида к утру и родила маленькую слабенькую девочку, которой дали громкое и красивое имя – Маргарита.

Девочка была чудо как хороша – темные, как вишенки, глазки, светлые реденькие волосики, маленький носик и красивые алые губки. Она плакала, хотела есть, а молока у Лиды было совсем мало.

Врач пожалела и мать, и ребёнка и оставила их на две недели в лазарете. Николенька приходил проведать, но его не пустили, и Лида в окошко показывала ему красавицу дочку.

Николенька где-то достал настоящего коровьего молока и принёс его своим девочкам.

Только потом Лида узнала, что Николенька смог через уголовников договориться и ему переправляли деньги в ссылку, так он смог платить охране, когда они встречались с Лидой, и теперь он оплачивал врача и продукты.

Девочка росла и хорошела. Но эта идиллия скоро закончилась. В палату пришёл начальник лагеря и вместо поздравлений сказал, что ребенка у неё заберут. Лидка плакала, стояла на коленях, умоляла оставить девочку при лагере, но начальник был неумолим. Опять помогли связи Николая.

Связались со старшей сестрой Глафирой, ей разрешили приехать в лагерь и забрать девочку в деревню. Лидка плакала так, как никогда в жизни ещё не плакала, даже когда её били и издевались, ей не было так больно и обидно. Отрывали её кровиночку! Даже встреча с сестрой её не обрадовала.

Николай успокоил и сказал, что надо радоваться уже тому, что она родила такую красавицу и что девочке будет лучше в деревне на свежем молоке и продуктах.

Лидка вышла на работу, и теперь её главной задачей было добиться досрочного освобождения. Она работала, как ломовая лошадь, все только удивлялись, откуда берутся силы у этой худой измождённой женщины.

Николай быстро продвигался по служебной лестнице. Его инженерные способности помогали в работе. Он теперь жил в сносных условиях, ему увеличили паёк, но резко ограничили свободу передвижений. Он должен был сидеть целый день за чертёжной доской и выдавать идеи. Они встречались всё реже, а потом Николая и вовсе перевели в Москву.

Лида плакала, просила Николеньку, если он сможет, навестить девочку в деревне и помочь им деньгами и продуктами.

Николенька обещал. В последнюю встречу они мечтали, что обязательно встретятся, поженятся и родят ещё много, много мальчиков и девочек. Будут жить долго и счастливо и умрут в один день.

Наконец наступил долгожданный день открытия канала. 15 июля 1937 года Волга впервые повернула свои воды. Вода в канале поднялась на тридцать восемь метров по сравнению с Волгой. За успешное строительство канала начальник строительства Л. И. Коган получил орден Красной Звезды, а в 1938 году был осуждён и расстрелян. На строительстве погибли, по разным данным, от семиста тысяч до полутора миллионов заключённых.

Лида никогда больше не встретилась с Николенькой. Он тоже был сначала награждён орденом за строительство канала, а позже осужден ещё раз и расстрелян.

Лиду освободили в 1937 году, она долго не могла устроиться на работу, жили они с дочерью очень бедно. В Москве ей поселиться не разрешили, они жили в небольшом городке Александрове, за сто километров от Москвы.

Замуж Лида так и не вышла. Но всю свою жизнь была верна и предана Иосифу Виссарионовичу Сталину, считала его великим человеком и была уверена, что он не знал обо всех злодеяниях, которые творили другие за его спиной.

Умерла она в сорок лет, не выдержало сердце, случился инфаркт, и врачи не смогли её спасти. Маргарита выросла, стала врачом. Добилась реабилитации матери и отца после смерти Сталина в 1955 году.

В 2007 году Маргарита была на закладке камня в основание часовни Новомученникам и Исповедникам российским в Деденёво. Всякий раз, когда она плавала по каналу им. Москвы, ей казалось, что она слышит стоны погибших и ощущает среди бетонных стен их кости и останки.

Но и в этих невыносимых условиях жили и любили люди, и она сама родилась от большой и чистой любви двух совершенно невинных и рано ушедших из жизни людей.

7 декабря 2013 г. Москва

Семейная тайна

Солнце спряталось за тучи, сразу стало темно и холодно. Высокие ели поскрипывали от порывов ветра. Начался сильный снегопад. Метель разыгралась нешуточная. Ветер неистово сыпал снегом в лицо. Забирался под куртку, старался сорвать шапку.

Николай Петрович понимал, что его любимая гнедая кобыла Звёздочка устала и с галопа перешла на тяжёлый шаг. Она пыталась противостоять порывам ветра, но ноги подкашивались и увязали в высоких сугробах. Дороги почти не было видно. Они ехали полем. Вокруг были только высокие снежные заносы.

Егерь Матвеич остался далеко позади. Его понурая лошадёнка совсем выбилась из сил, и только приятель Николая Петровича, молодой граф Орловский, лихо гарцевал на своем красавце – скакуне по кличке Мальчик.

Собаки тоже двигались из последних сил. Борзые с трудом вытаскивали из высокого снега свои длинные ноги и снова увязали в нём.

Николай Петрович остановился на опушке леса и решил, что охота не задалась и надо остановиться на ночлег в ближайшей деревне, иначе они и лошадей загонят, и собак потеряют.

Матвеич подъехал красный, запыхавшийся, шапка его была надвинута на глаза. Лошадь под ним дышала с трудом. Ближайшим местом для ночлега была небольшая деревушка Ильино. До неё было совсем близко, да и места там были удивительно красивые: рядом река, а сама деревня на высоком берегу.

После короткого отдыха все, довольные, двинулись в путь, благо было недалеко. Стали уже видны дома, из труб шёл дым, а окна светились заманчивыми огоньками.

Снег, так же неожиданно, как начался, так и прекратился. В небе показалась яркая луна, высыпали звёзды. Вечер был просто чарующий. Свет луны падал на деревню, на замёрзшую реку, на таинственный тихий лес, который окружал деревню со всех сторон. И такая была удивительная тишина и красота кругом, что Николай Петрович невольно остановился и залюбовался этой зимней картиной!

Он был ещё и неплохой художник. Рисовал с раннего детства, родители наняли ему лучших в Петербурге учителей, и мальчик многого достиг в художественном творчестве. Жаль только, что, когда подрос, забросил и кисти, и краски: его тогда увлекла военная карьера, и он мечтал о подвигах и славе.

Он представил себе чётко и композицию, и краски будущей картины, пожалел только о том, что нет с собой мольберта.

Граф Орловский стоял рядом и тоже любовался на тихий вечерний пейзаж. Послышалось протяжное женское пение. Голоса звучали негромко, но очень слаженно и красиво. Простая народная песня согревала душу и рождала какие-то детские воспоминания о няньке, певшей колыбельные песни.

Николай Петрович вспомнил маменьку, и на глаза набежали слезы. Он незаметно смахнул их перчаткой, сделав вид, что это просто снег попал ему на лицо.

Матвеич знал всех, кто жил в деревне, и поехал к самой большой и красивой избе. За окнами горел неяркий свет. Николай Петрович с графом стояли в стороне и не могли налюбоваться на зимний пейзаж. Графу не нравилась перспектива ночёвки в простом крестьянском доме, он был сердит, но Николай Петрович уговаривал его, что здесь встречаются такие замечательные особы женского пола и он сразу забудет о своём плохом настроении. Да к тому же выбора особенно не было, ехать дальше не было ни сил, ни желания.

Матвеич быстро договорился с хозяином, им оказался нестарый ещё мужик по имени Пётр. Тот открыл настежь двери и стоял на крыльце, склонившись в пояс, пока оба барина не прошли в горницу.

Там был накрыт стол, семья, видно, ужинала, но все повыскакивали со своих мест и теперь оторопело смотрели на господ из-за чуть прикрытой двери, не решаясь войти.

Пётр громко и требовательно позвал: «Марья! А ну, быстро неси господам покушать да выпить! Вишь, гости какие у нас именитые!» Марья быстро прибежала, неся в двух руках поднос и большую бутыль с вином.

Она постелила белую домотканую скатерть, вышитую красными петухами, поставила красивые фарфоровые тарелки, положила господам дорогие серебряные вилки и поставила большие штофы для вина. Пока господа раздевались, шумно фыркая, мылись над большим красивым тазом, она уже накрыла стол.

На столе были солёные огурчики, хрустящая квашеная капустка, маринованные грибочки, мочёные яблоки, маринованный чеснок, варёная картошечка, от которой шёл необыкновенный запах и легкий дымок.

Главным блюдом на столе была зайчатина. Хозяин хвалился, что несколько дней назад они со старым барином Петром Кириллычем удачно поохотились и барин двух зайцев подарил Петру, вот теперь вся семья может лакомиться зайчатиной, и он безумно рад, что пожаловали такие дорогие гости, и они не побрезгуют отведать его угощение.

Николай Петрович и граф совсем не побрезговали и накинулись на угощение, как изголодавшиеся волки. От тепла, выпитого вина и сытной еды все за столом быстро захмелели.

Пётр рассказывал, что он – однодворец, выходец из военно-служивых людей. Был за свое геройство наделен небольшим участком земли в один двор, платит подушную подать и часто помогает старому барину Петру Кирилловичу по хозяйской части.

У Петра было три сына и старшая дочка – красавица Анюта. Орловский велел позвать к столу Анюту. Он недовольно выговаривал Петру: «Что же ты прячешь от нас самое сокровенное – красавицу дочку? Нехорошо, старик!» Пётр, тоже хорошо захмелевший, велел жене быстро привести Анюту.

Через несколько минут в горницу вошла девушка лет четырнадцати-пятнадцати. Она робко остановилась в дверях, боясь поднять на господ глаза. На ней был красивый бело-красный сарафан, расписанный петухами и разными узорами, белоснежная блузка и симпатичные лапоточки.

На льняных волосах красовалась голубая ленточка. Глаза у Анюты оказались такого же небесно-голубого цвета, длинные тёмные ресницы завивались на концах, и от них падала тень на щёки.

На щеках горел яркий румянец, губы были такие же красные, как щёки. Ещё на лице был хорошенький курносый носик. Девушка была действительно очень красива. Невысокого роста, удивительно ладно сложенная, она была похожа на дорогую фарфоровую куклу. Николай Петрович подумал: «И откуда такая красота в такой-то глуши!»

Орловский тоже не скрывал своего восхищённого взгляда. Пётр попросил Анюту спеть. Девочка быстро согласилась и запела удивительно чистым и красивым высоким голосом протяжную народную песню.

Когда песня закончилась, господа просили спеть ещё и ещё. Девушка пела, репертуар её был разнообразен, она знала и церковные (она ещё пела в церковном хоре), и грустные, и весёлые песни.

Николай Петрович слушал с замиранием сердца. Её песни будили в нём какие-то забытые чувства. Он понимал, что душа его очерствела за годы военной службы, и теперь это юное, чистое существо напомнило ему о чём-то светлом, нежном, неземном.

Он вспомнил свою первую любовь – юную барышню Натали, их пылкие встречи в беседке в саду, первые поцелуи и признания. Вспомнил свое восхищение при виде первой петербургской красавицы – Елизаветы Преображенской. Своё волнение, когда он подал ей веер, который она, как ему показалось, нечаянно уронила. Как он пригласил её впервые на танец, как долго не мог попасть в такт вальса от волнения, и она сама его вела в танце, пока он не пришёл в себя. Он вспомнил и множество случайных женщин, которых он любил в то время, когда их полк заходил в отвоёванный город.

Но это всё было не то. С такой чистотой и детской наивностью он встретился впервые. Николай Петрович был не женат, ему шёл двадцать восьмой год, и полагалось уже обрести семью. Маменька его умерла несколько лет назад, а отцу – старому барину Петру Кирилловичу – после смерти любимой жены было не до сына, он ушёл в свое горе и никого не хотел ни видеть, ни слышать. Жил уединённо в деревне и общался только с местными крестьянами.

Господа устали, день выдался тяжёлый, и хозяин предложил им лечь спать. Марья постелила им в горнице на широкой кровати. Уже засыпая и громко зевая, граф Орловский нецензурно выбранился и сказал, что он с удовольствием занялся бы красавицей Анютой, но тут же громко захрапел.

Николай Петрович долго не мог заснуть, Ему казалось, что Орловский, как животное, ему всё равно, где и с кем, почему-то было ужасно обидно за Анюту, словно её измазали в чём-то грязном и порочном. Он решил, что бедную девушку не отдаст никому, он будет её защищать, как Робин Гуд защищал бедняков, с этими мыслями он провалился в тяжёлый, удушливый сон.

Яркое солнце светило во все окна. На стене громко тикали часы с кукушкой. Кукушка равнодушно выскакивала из гнезда и громко отсчитывала неумолимое время. Николай Петрович взглянул на часы и понял: уже полдень. Орловского рядом не было. Он лениво потянулся и вспомнил и вчерашний день, и неудачную охоту, и красавицу Анюту. Голова гудела, видимо вчерашнее вино было достаточно крепким.

Он выглянул в окно: на реке лёд давно замёрз и сверкал на солнце, как алмазы. Крестьянские дети расчистили его у берега и, привязав к валенкам самодельные коньки, с визгом и криками катались, перегоняя друг друга. Везде было бело от яркого солнца и сверкающего снега, и эта чистота и непорочность в природе ещё раз напомнили ему о красавице Аннушке.

Пётр убирал лопатой снег, расчищая дорожки. Орловский стоял у ворот и курил трубку, внимательно разглядывая проходящих мимо крестьянок.

Николай Петрович увидел, что Аннушка внимательно наблюдает за ним сквозь плохо прикрытую дверь. Он позвал её, она вошла и, не поднимая глаз, спросила, когда господам подавать завтрак. Он сказал: «Немедленно, мы должны уехать через полчаса, нас ждут в имении, и старый граф Петр Кириллович наверняка уже волнуется».

Пока он умывался, на столе снова появились те же яства, только добавилось парное молоко и жирная сметана, ложка буквально стояла в ней. Николай Петрович позвал Орловского и сказал, что им надо срочно ехать домой. Тот неохотно подчинился.

Всю обратную дорогу барин вспоминал грустные Анютины глаза, как она смотрела на него, не скрывая своего девичьего восторга и любви, которая уже прочно засела в её юную душу. Такого с ним ещё никогда не бывало.

Он понимал, что Анюта – не его поля ягода, что он никогда не женится на ней, батюшка этого просто не допустит, но это новое, вмиг вспыхнувшее в нём чувство, не давало жить спокойно, волновало, требовало каких-то действий. Он ещё толком не понимал каких, знал только одно: ему необходимо видеть постоянно эту девушку, слушать её голос, держать её руку в своей и наслаждаться этим общением.

Она была для него, как сосуд с чистой ключевой водой, которую пьёшь и не можешь напиться, как символ верности и любви. Он прекрасно понимал, что эта девушка будет верна ему всю свою жизнь, никогда не позволит и в мыслях обмануть. И как она не похожа на тех холодных светских красавиц, которые окружали его в чопорном Петербурге.

Николай Петрович стал часто приезжать в Ильино. Анюта уже привыкла к молодому барину и ждала его и радовалась встрече. Он привозил ей нехитрые подарки: то колечко, то маленькие серёжки. Она счастливо улыбалась, надевала подарки и прыгала перед зеркалом. Николай Петрович видел, что она ещё совсем юная, чистая особа, и даже мыслей плохих у неё не было. Она любила его честно и открыто, как может любить юная восторженная душа.

Наступила весна. Дни стояли длинные и яркие. Цвела сирень, пели соловьи. В воздухе чувствовалось необыкновенное душевное томление.

Только Пётр и Марья – родители Анюты совсем не радовались частым приездам молодого барина. Они прекрасно понимали, что барин побалуется с их дочкой, да и бросит бедную девушку. Пётр не мог спать, ну да как скажешь барину, «не тронь не своё».

Марья тоже смотрела на дочь и понимала, какая тяжёлая судьба уготована её кровиночке. И лишь Аннушка была беззаботна и весела. Она ждала приезда своего Николеньки, как она теперь называла барина, когда он долго не приезжал, грустила, плакала, доставала его подарки и целовала их.

В одну из таких весенних ночей Николай Петрович остался ночевать в их избе. Ему постелили в горнице. Вечером, когда уже все в доме уснули, он позвал Аннушку к себе.

Девушка дрожала и ждала с замиранием сердца, что будет дальше. А дальше было то, что обычно бывает между молодыми и любящими сердцами, которые летят навстречу друг другу, подстёгиваемые страстями, не думая ни о чём и ни о ком.

Анюта выглядела моложе своих лет, ей не давали больше тринадцати, но на самом деле ей было шестнадцать, и это был возраст, когда деревенских девушек уже могли сосватать и выдать замуж. Но какие могли быть разговоры о крестьянской свадьбе, если к ней ездил сам молодой барин – Николай Петрович!

И Анюта сдалась на милость победителя, она ни о чём не просила, ничего не требовала, только подчинялась его желаниям так же пылко и страстно, как и он. Ночи под пение соловьев и сильный запах весенних трав и цветов остались в памяти и Аннушки, и Николая Петровича.

Аннушка была девушка молодая и здоровая, поэтому через определённое время она поняла, что с ней происходит что-то необычное. Есть не хотелось, всё время мутило, и она убегала из-за стола. Мать и отец всё поняли и совсем потеряли покой. Только Николай Петрович ничего не видел и не понимал.

Время шло, наступило жаркое лето. Аннушка округлилась и поправилась. Наконец и Николай Петрович понял, в чём дело. Аннушка плакала, говорила, что ни в чём его не упрекает и ничего не просит, только благодарна барину за его милость.

Николай Петрович какое-то время испытывал лёгкие угрызения совести, что испортил чистую, непорочную девушку, но, с другой стороны, все они бабы одинаковые. Вот теперь и эта превратилась в такую же, как все, толстую и глупую гусыню. Эти мысли были совершенно не справедливы, да и сам он прекрасно понимал, что это не так, но ничего с собой поделать не мог. Ему стало в очередной раз скучно, и он решил, что пора ехать в Петербург и развеяться.

Аннушка ждала, каждый вечер сидела на крыльце и ждала. Барин так больше и не появился. Потом она узнала, что он женился на графской дочери, как и он сам, красивой и с богатым приданым. Весело жил в Петербурге и не вспоминал свою прекрасную Аннушку.

Время шло, близился срок родов. Всё труднее было скрывать большой живот. К счастью, наступила ранняя зима, и Аннушка ходила в свободном зипуне.

Когда ночью начались схватки, испуганная Мария побежала к бабке-повитухе. Та приняла роды, и на свет появилась маленькая красивая девочка, как две капли воды похожая на Николая Петровича. Аннушка назвала дочку Ульяной.

Отец с матерью заплатили денег, чтобы повитуха никому не рассказывала о том, что произошло у них. Та обещала. Надо было жить дальше. Дочь надо было выдавать замуж. А кто же её возьмет с таким приплодом? Аннушка ничего и слышать не хотела о том, чтобы расстаться с дочкой. Она напоминала ей о любимом, но мать с отцом настаивали, что девочку надо отдать в хорошие руки, пусть другие её воспитают, а им надо скрыть дочкин позор.

Аннушка не очень понимала, что же тут позорного? Все люди женятся, рожают детей. А она к тому же родила от горячо любимого человека. От всех волнений и переживаний у Аннушки пропало молоко, начался жар. Девочку было нечем кормить, и она плакала день и ночь. Аннушка лежала, уткнувшись в стену, ей не хотелось жить. Как просто – пойти и утопиться в реке, и закончатся все её муки.

Через два дня мать завернула девочку в одеяло, написала записку и вложила её в маленький сверток.

Она шла в соседнюю деревню и горько плакала, ведь это была её родная внучка, кровиночка, и Господь наверняка накажет за содеянное. Но больше она переживала за свою дочь. Куда она денется от людской молвы? Кто захочет её взять в жёны?

Шла она долго, устала. Наступил вечер. Зимой темнеет рано. Марья подошла к знакомому дому. В нём жила многодетная семья. У них было своих пятеро детей. Марья подумала: «Воспитают и шестую» Она положила сверток на крыльцо. Девочка спала, смешно чмокая губками. Мария постучала в окно и бросилась бежать. Она отбежала, спряталась за большим деревом и увидела, что вышла хозяйка, увидела сверток с ребенком и, заохав, внесла его в дом.

Мария перекрестилась и заторопилась домой, не оглядываясь и больше всего боясь передумать и вернуться.

Через месяц Пётр продал дом и уехал неизвестно куда. Больше о них в деревне никогда не слышали.

А девочка росла удивительно красивой и смышленой. В записке было написано, что родилась она 5 декабря и зовут её Ульяна. Новые родители записали её в церкви на свою фамилию Шлыкова. Так никто и никогда не узнал, откуда и как появилась на свет эта удивительная девочка.

17.11.2013 г. Москва

Корни

Что такое человеческие корни? Это то, что связывает человека с землей, с жизнью, то, из чего он когда-то вышел, то, куда он рано или поздно уйдет. У каждого они свои, их нельзя перепутать, поменять, продать или купить.

Откуда ты? Кто твои родители? Чем знаменита их маленькая Родина? Что тебя притягивает туда и по каким признакам ты безошибочно узнаёшь – это моё родное, кровное?

Моя Родина – это маленький провинциальный городок во Владимирской области под названием Киржач и небольшое село Ильино Можайского района, потому что там родились мои родители. С их генами мне передалась любовь к этим местам, не отмеченным даже на небольших картах. Сколько единственного, неповторимого и присущего только им несут в себе эти места!

Киржач стоит на берегу небольшой реки с таким же названием. Первое и самое сильное впечатление, оставшееся у меня из далёкого детства, это когда, выйдя из автобуса, стоишь на высокой горе, где расположен один из районов города – Селиваново, и смотришь вдаль. Дыхание захватывает, и слезы комом подступают к горлу, настолько близки и волнующи эти места. И мало, что изменилось с той поры, когда мой папа бегал здесь босоногим мальчишкой.

Та же высокая пожарная каланча, которая давно уже утратила свое прежнее назначение, внизу река, куда женщины, как и сто лет назад, приходят полоскать белье, хотя у многих уже благоустроенные квартиры.

Так же и я в детстве приходила с тетей Аней полоскать белье. Помню, как везли на велосипеде тяжёлые корзины с мокрым бельём, необыкновенный запах свежести, когда оно высыхало, полощась на ветру.

По дороге мы играли в нашу любимую игру: «„Да“ и „Нет“ не говорите, черный с белым не берите». Надо было отвечать на вопросы ведущего и ни разу не сказать слов «да» или «нет» и при этом ещё не использовать прилагательные «черный» или «белый».

Мы придумывали разные романтические истории, потому что игра обычно начиналась вопросом: «Вы поедете на бал?» И дальше следовал совершенно необыкновенный рассказ: на чём вы поедете, во что будете одеты, как будет выглядеть принц.

Сердце замирало от этих слов, предчувствуя необыкновенную любовь, красивую жизнь, конечно, в мечтах ты совершенно забывал о главном условии, и вот уже коварный ответ «да» или «нет» слышится на очередной вопрос.

Теперь твоя очередь задавать вопросы, ловить тётушку на невнимательности, и так до бесконечности. Я никогда не уставала играть в неё, потому что с детства была мечтательной натурой.

Дорога в город идет вниз мимо бани. Как хорошо, что это здание сохранилось, и я каждый раз, проходя здесь, вспоминаю, как нас, детей, водили по субботам в баню. Это было место встречи, своего рода клуб, где обсуждались последние городские новости. После бани возвращались румяные, разомлевшие от жары и садились пить чай.

Торговые ряды, что в самом центре города, имели форму квадрата: в центре был склад, а снаружи множество самых разных магазинчиков.

Заманчиво смотрелись сокровища, которые там были выставлены. Мне очень нравился магазин с немного странным на сегодняшний день названием «Культтовары», что означало «культурные товары». Там было всё, от карандашей и ручек до пианино и баяна. Я могла часами смотреть на эти богатства.

Папин брат в то время был главными инженером завода, где работало почти всё взрослое население городка, поэтому и его самого, и его жену знали многие, и когда мы шли по городу, нас останавливали, здоровались и часто спрашивали: «Чья же это девочка?» Тетя Аня с гордостью, как мне казалось, отвечала: «Это Колина дочка», а я стояла такая счастливая и радостная, как будто это была моя заслуга, что нас все знали.

А один папин приятель был мне особенно дорог, они дружили в детстве и юности, потом судьба развела их по разным городам, и когда он встречал меня, то всегда очень радовался, как будто я ему напоминала их собственное детство.

Меня привозили на лето в Киржач лет с трёх, поэтому все мои воспоминания о городе связаны с детством.

Бабушкин дом. Я до сих пор хорошо помню и его внешний вид, и внутреннее убранство. И так замирает сердце, когда свернёшь на Ленинградскую улицу и увидишь его на правой стороне, с тремя окошками, украшенными резными наличниками.

Высокий дощатый забор и калитка, которая закрывается на такую же щеколду, как в детстве: повернешь ручку, звякнет щеколда, и залает собака. Во дворе всегда жили собаки, и все почему-то были по кличке «Пират», если это был мальчик, и «Найда», если это была девочка.

Входишь в ворота – небольшой дворик, поросший травой, поленница дров, а дальше сад и огород. У меня была даже своя небольшая лейка. Помню себя лет десяти в ситцевом сарафане, в резиновых сапогах, с упоением поливающую грядки.

Бабушка осталась в моей памяти уже старенькой, вот она сидит на кухне у окошка и что-нибудь рассказывает. Ещё помню её чудесные пироги с черникой, я такие больше не ела нигде и никогда, их пекли в настоящей русской печке, а начинка была такой вкусной потому, что ягоды мы собирали в лесу сами – они были свежие и сохраняли свой истинный аромат.

Помню большую русскую печку, за которой мы любили прятаться. В доме была кухня и всего две комнаты, но он казался нам очень просторным. Вижу перед собой комнату – светёлку в два окна, на которых неизменно росла герань. Остался в памяти даже стук будильника, который почему-то работал только лёжа на боку, и назойливое жужжание мухи. Яркий июльский день, в комнате светло и уютно. Этот звук часов и жужжание мухи, наверное, останутся во мне навсегда.

Бабушка очень любила сладкое, и мы каждый раз привозили ей много конфет. Любимыми были сливочные помадки, она складывала их в шкаф, а вечером усаживала нас, своих внуков, за стол и угощала чаем с конфетами, рассказывала о прошлом. Не было тогда ничего вкуснее этих конфет и бабушкиного чая.

У папиного брата было двое сыновей и младшая дочь, с которой я любила нянчиться. Мальчишки хулиганили, и мне приходилось в неравной борьбе отстаивать свои права.

А с соседскими девочками мы играли в куклы. Помню, как я плакала, приехав домой: «Хочу обратно в Киржач», и начинала ждать тот день, когда мы опять туда поедем.

Киржач окружён со всех сторон прекрасными сосновыми лесами. Когда приезжали мои родители, мы всей компанией с детьми и собаками, набрав в корзинки еды и питья, шли в лес или на речку – купались, загорали, играли.

Мальчишки научили меня играть в «чижика», лапту, ножички, поэтому, возвращаясь в Москву, я могла играть в любые игры. Во дворе мы играли в «штандор». Я не знаю, что означало это слово, но помню, что надо было подбросить мяч высоко вверх и, пока он летел книзу, быстро выкрикнуть чье-нибудь имя, чтобы тот успел поймать мяч.

«Чижика» делали сами из деревянной чурочки с одним заострённым концом – надо было ударить по нему палкой, и он летел далеко в сторону.

Мальчишки играли в «рассшибалочку» на деньги, девчонок в такие игры никогда не принимали. Девочки любили прыгать через верёвочку: двое крутят бельевую верёвку, а остальные по очереди через неё прыгают. Я была маленькая, у меня так не получалось, и бабушка с тётей Аней по вечерам терпеливо крутили мне, чтобы я скорее научилась.

Ещё чертили палочкой на земле «классики», потому что асфальта во дворе не было, и без устали гоняли из «класса» в «класс» коробку из-под гуталина.

Когда собиралось много народу, любимыми играми были «казаки-разбойники», «сыщик, ищи вора», прятки и вышибалы. Да мало ли игр подарило нам наше детство!

На улице все жили дружно, любили ходить в гости, к одним соседям ходили с бабушкой за молоком, к другим – просто поиграть или поболтать. Вечером усаживались на скамейке возле дома и не уставали слушать сказки или чудесные бабушкины рассказы.

В конце Ленинградской улицы была школа, в которой учился ещё мой папа, она и сейчас работает. Дальше стадион, куда ходили болеть за заводскую команду, а там уже и лес подступал к городским улицам.

Церковь и кладбище пугали меня. Если кого-нибудь хоронили, траурная процессия шла по нашей улице, оркестр играл похоронный марш Шопена, и мы испуганно жались к бабушке, силясь понять, как это человек жил, а теперь умер, и его закопают в землю.

В праздничные дни колонны демонстрантов тоже шли по нашей улице, звучала музыка, пели песни, все были весёлые и счастливые. Эта общая радость объединяла людей. Почти все друг друга знали, и поэтому в колоннах шли, весело переговариваясь, шутили, пели.

В доме всегда было много гостей, телевизоров ещё не было, играли в лото, карты. Спать ложились рано, взрослые уставали на работе и дома, а дети, набегавшись за день, засыпали ещё быстрее. Зато и поднимались рано, тогда не принято было спать до десяти утра, даже в выходные дни.

Основным видом транспорта в городе тогда был велосипед, на нём ездили в лес, на речку, на работу, в гости. Машин в городе было совсем мало, а автобусы ходили и того реже. На велосипедах одинаково хорошо ездили и мужчины, и женщины, а уж мальчишки – те просто не слезали с них.

Теперь я всё реже и реже приезжаю в этот маленький городок. Выросли мои братья и сестренка, у них теперь свои дети. Постарели дядя и тетя, давно умерла бабушка, но каждый раз, когда я приезжаю в Киржач, я снова ощущаю себя маленькой девочкой, возвращаюсь в своё детство и радуюсь тому, что стоит ещё бабушкин дом.

И сворачивая на Ленинградскую, говорю: «Здравствуй, бабушка, вот я и приехала опять в гости», – и заохает тетя Аня, и улыбнется счастливо дядя Лёша, и будем вспоминать, и рассказывать о сегодняшней нашей жизни. И сколько бы я ни жила на свете, этот город будет всегда со мной.

В этом году мне довелось побывать и в маминых родных местах, что находятся в Можайском районе. Я, правда, не была в маминой родной деревне, но все равно рядом, в нескольких километрах от неё. Удивительно, но места здесь очень похожие на киржачские: сосновые и еловые леса, речка, пригорки с перелесками.

Наверное, неслучайно мои родители, воспитанные одной землёй, нашли и полюбили друг друга и смогли передать мне эту любовь с удвоенной силой.

Когда ходишь по этим местам, кажется, вот они, твои корни в этой земле. Эта речка, что медленно и плавно течёт в неведомые дали, и эти сосны и ели качали тебя и пели колыбельные песни. Простые лесные цветы гораздо милее и красивее чопорных роз и гвоздик.

Лес напоён запахом хвои и пением птиц, особенно в начале лета, когда природа, проснувшись, дарит тебе очарование свежих красок. В ней преобладают все оттенки зелёного, начиная с едва заметных распустившихся листочков до сочно-зелёных хвойных деревьев.

Природа оживает и говорит тебе: «Здравствуй, здравствуй, новый человек, обновляется жизнь, и ты вместе с ней обретаешь новые черты». В такие дни хочется сидеть на берегу реки, смотреть вдаль и думать о том, что так же было и сто, и двести лет назад, кто-то другой так же сидел здесь, и будет сидеть через много-много лет.

Наши внуки и правнуки увидят эту красоту и поймут, что их корни здесь, они родились на этой земле, а потом будут рассказывать своим детям о жизни, и так будет бесконечно долго.

Нужно знать и любить свои корни, не отрываться от своего прошлого, каким бы серым и неказистым оно тебе ни казалось. Много людей было до тебя, они пронесли искру веры и тепла и передали её тебе. Теперь твоя очередь нести её дальше, постарайся не погасить этот огонёк, не растоптать этой веры, укрепи её, разожги ярче огонь, чтобы он горел и в непогоду, тогда ты можешь быть спокоен, что не напрасно прожил свою жизнь, успел сделать что-то важное и нужное.

И все следующие поколения поймут тебя, продолжат твоё дело, и ты будешь повторяться в каждом из них. Пусть и твоя жизнь будет той крохотной частицей в этом безбрежном мире, пусть она, как светлячок, горит и озаряет путь другим.

Май 1997 г.

Часть 2

Школьные 60-е годы

Шестидесятые годы – это, прежде всего, мои школьные годы. Я поступила в первый класс московской школы № 292 в 1957 году, а окончила школу № 37 в 1968-м. Тогда была десятилетка. Так случилось, что училась я в пяти разных московских школах.

Учёба давалась мне легко, нравилось во всём быть первой и, конечно, отличницей. Школу я окончила с серебряной медалью, чем очень горжусь! Об этих годах остались самые светлые и хорошие воспоминания.

У нас были замечательные учителя, особенно я любила нашего директора Леонида Федоровича Клеченова. Это был уникальный человек! Его мудрость и доброта до сих пор удивляют меня. Я больше не встречала в своей жизни подобных педагогов.

В нашем школьном прошлом была и пионерская организация, и комсомольская. В третьем классе нас торжественно принимали в пионеры, и мы все давали торжественную клятву, я до сих пор помню её слова: «Я, вступая в ряды пионерской организации, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Родину! Жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия!..»

У нас были пионервожатые – старшеклассники, которые занимались нашим досугом, проводили сборы отряда.

Все ходили в школу в одинаковой форме и пионерских галстуках, и, если кого-то исключали из пионеров или долго не принимали, это было серьёзное наказание.

Мы ходили строем, пели бодрые, весёлые песни или читали речёвки. Если тебя выбирали председателем совета отряда, это было очень почётно. Мы помогали отстающим в классе, собирали макулатуру и металлолом, навещали одиноких старичков, покупали им продукты. Нашим главным примером была книга «Тимур и его команда». Все старались подражать смелым мальчишкам и девчонкам – героям этой книги.

В восьмом классе всех принимали в комсомол. Это была уже более высокая степень ответственности. Комсомол – помощник партии. И мы старались хорошо учиться, чтобы потом стать достойной сменой своим родителям. Мы верили, что через двадцать лет (это к 1980 году) в стране построят коммунизм – светлое будущее всего человечества. Так обещал нам Н. С. Хрущёв с высокой трибуны XXП съезда партии.

Многие школьные обиды забылись, и кажется, что жизнь было чистой и безоблачной, но лучше всего, конечно, о школьных годах написано в моём дневнике. Я вела его, учась в девятом и десятом классах.

Первая любовь, первые ссоры, радости и невзгоды! Чего только не было в нашей школьной жизни! Многих из моих одноклассников уже нет в живых, от этого становится грустно, но общий дух остался в нас и сегодня. И мы все чувствуем себя таким же молодыми, как и сорок пять лет назад, когда мы только окончили школу. Мне хочется привести здесь отрывки из моего школьного дневника, чтобы стало понятней, в какое время и как мы жили.

Школьный дневник

13 декабря 1966 года

Сегодня начинаю новый дневник. Впрочем, новая только тетрадка, а содержание – просто продолжение старого. Я давно собиралась начать новый дневник, но всё время забывала. И вот сегодня, когда перечитывала книгу «Пять весёлых повестей», вспомнила о нём.

Да и сейчас просто некогда вести дневник. В девятом классе стало намного труднее учиться, новая программа. Она в прошлом году была растянута на восьмые-девятые-десятые классы, теперь проходим всё за два года. И учиться я стала гораздо хуже: много четвёрок.

Прошлый мой дневник я закончила в июле. Потом я ездила в пионерский лагерь. В этом году мне опять не понравилось. Единственный светлый момент – поход на четыре дня. Вот это было здорово! Спали в палатках. В двухместной – пять человек. Вечером пели песни под гитару. Днём купались и загорали на Москва-реке. В этом году в лагере больше сдружилась с девчонками. Настоящей подруги у меня так и не было. Просто не везёт мне в этом отношении. Сначала дружила с Таней К., но потом мы поссорились. Вот теперь о лете, кажется, всё.

Теперь о школьных делах. Мы с Танькой удивляемся на Л. и Р… Они так стали воображать перед мальчишками, что просто невозможно на это смотреть! Скоро (28.12) у нас будет новогодний «огонек». Интересно, как оно всё будет!

11.12 мы с Танькой ходили в музей А. С. Пушкина, был отчётный концерт студии художественного слова Анны Гавриловны Бовшек (это моя родственница). Читали стихи и прозу её ученики. Очень понравилось. Мне тоже захотелось там заниматься, но думаю, мама не разрешит.

Времени прошло много, событий тоже немало, приходится писать не обо всех. Устала рука, и нужно делать уроки. Писать кончаю, хотя о многом ещё хотела бы написать.

14 декабря 1966 г.

Сегодня у меня хорошее настроение, и я решила просто написать сюда несколько слов. Я теперь комсорг класса! Это очень почётно и важно для меня. Сначала была просто членом комсомольского бюро, теперь выбрали комсоргом! Всё бы ничего, но надо теперь оставаться на заседания комитета комсомола школы, вот и сегодня надо ехать в райком.

У нас в этом году новый математик. Несколько странный. Он требует, чтобы мы, решая задачи по геометрии, всё описывали, а это занимает массу времени и места. Вот и сегодня мы за один урок решили только одну задачу.

18 декабря 1966 г.

Сегодня – воскресенье. У нас был воскресник. Должны были убирать мусор в новом кинотеатре. А я не пошла. У меня страшный насморк. Утром пришли Р., Ш. и Л. и гневно меня отругали. Теперь Р. и Л. решили что-то затеять против меня. Сижу и жду своей участи.

Одна радость – воспоминания о походе, в который мы ходили вместе с Татьяной Ивановной. Ездили на турбазу «Турист» под Дмитровом. У меня всё время перед глазами одна и та же картина: одноэтажный домик, к нему ведёт липовая аллея, фонарь, от него яркая тень и снег! Глубокий, глубокий! Мы с Танькой бегали по нему в валенках! Хорошо, что я их взяла с собой! Ночью мы не спали. Сашка и Валерка приползли к нам и сидели под кроватью. Мы трепались всю ночь.

Утром позавтракали и потом целый день катались на лыжах. Там такие горы! И такая красота! Огромные ели и снег – блестящий и искристый! Когда ехали обратно – пели всю дорогу. В общем, здорово! Здорово! Здорово! У меня даже настроение поднимается, когда вспоминаю об этом.

8 января 1967 года

Вчера было комсомольское собрание. К. и У. грабили телефонные автоматы, вытаскивали из них деньги. Правда, трудно понять, что они потом с этими двухкопеечными монетами делали? Но их поймала милиция и передала дело в суд.

Директор школы предложил нам самим с ними разобраться. Сначала решили их исключить из комсомола, но ребята очень переживали. Мы голосовали три раза и решили всё-таки их оставить, хотя мнения разошлись. Я была за то, чтобы оставить.

Мое мнение комсорга класса услышали и согласились. Теперь ждём, что решит директор. Ребята обещали исправиться.

Теперь готовлю собрание на тему «Актив и пассив класса». Раздала всем анкеты с просьбой написать, кто из одноклассников относится к активу, а кто пассивен в общественной жизни. Результат оказался удручающим. Оказалось, что активная в классе только одна Л. Думаю, что это не так. Обидно.

10 сентября 1967 года

Начался последний учебный год. Все выбирают, куда пойти учиться дальше. А я для себя уже в прошлом году решила, что хочу в медицинский. Родители отговаривают, но я твердо знаю, чего хочу. Не знаю только, поступлю или нет, но очень хотелось бы. Нужно сдать химию, биологию, сочинение. Ещё мечтаю получить медаль, хотя бы серебряную. Надо заниматься с преподавателями дополнительно.

Но меня очень смущает, как я буду потом заниматься анатомией в морге. Я никогда не была там и не знаю, как на меня это подействует. Хотелось бы, чтобы нормально. Поэтому думаю договориться с одной маминой знакомой, её дочка учится во втором меде, может быть, разрешат посмотреть на их занятия в морге. Очень боюсь!

28 сентября 1967 года.

Сегодня ходили в театр на Таганке, смотрели «Антимиры». До чего же здорово! Современный поэтический спектакль. Мне больше всех понравилась актриса Зинаида Славина, она, по-моему, лучше всех читала. И конечно, Владимир Высоцкий. Он теперь кумир молодежи.

Мы тоже часто поём его песни под гитару, когда собираемся все вместе. Они очень динамичны и современны. Хотя я не всегда их до конца понимаю.

Спектакль состоял из разных стихотворений Андрея Вознесенского и показывал борьбу двух направлений: мира и антимира. Спектакль получился очень музыкальный и в то же время серьёзный. И сам театр на Таганке – очень современный.

Небольшой, но уютный. Так что будем ещё ходить туда. Решили теперь сами поставить классом этот спектакль для какого-нибудь школьного праздника.

1 октября 1967 г.

Сегодня мне шестнадцать! И очень, очень грустно! И хочется плакать! И пребываю в знакомой мне меланхолии. Вчера приходили друзья поздравить. Все собрались только полвосьмого. Сначала пели под гитару, потом танцевали, потом поиграли в «почту».

Леха забросал меня стихами, откуда он только их знает в таком количестве! Не знаю, мне так трудно разобраться в своих чувствах, но после каждого вечера я думаю только о нём. Не знаю почему. Ведь прекрасно понимаю, что он ухаживает за всеми симпатичными девчонками, и как его хватает! Он теперь повадился звонить мне каждый день. Не пойму, насколько это всё серьёзно! Но я ему почему-то не верю.

31 октября 1967 г.

Какие глупые были мысли про Леху. Он уже нашёл себе следующую «жертву» – Т. С. Та безмерно счастлива. Леха тоже доволен. А я радуюсь, что мои сомнения закончились.

18 февраля 1968 г.

Я сижу дома одна, и мне очень грустно. Никто не приходит и не звонит, как будто все забыли о моём существовании. Мама с папой уехали в Вешняки, там плохо с бабушкой Мотей. Я одна, и так горько.

13 марта 1968 г.

Как раз в тот день, когда я сидела одна и мне было очень грустно, умерла моя бабушка (мамина мама). Врачи сказали, что у неё была непроходимость кишечника. Других подробностей я не знаю. На меня очень подействовала её смерть, слез не было, я как будто вобралась вся вовнутрь. Ездила её хоронить, была и в церкви, и на кладбище.

Без неё стало скучно и одиноко. Мы всю жизнь прожили с бабушкой в одной комнате. Она была очень весёлым и компанейским человеком. Никогда не жалела денег. Получала крохотную пенсию в двадцать семь рублей и успевала истратить её за несколько дней, потом ждала следующую.

Бабушка никогда не унывала. Она совсем ослепла в последние годы (у неё была катаракта), и папа привязал ей веревку, держась за которую, она ходила из своей комнаты в туалет. Но никто и никогда не слышал от неё ни жалоб, ни стонов. Однажды она мылась в ванне, спустила воду, а подняться и выбраться из ванны сама не смогла. Папа пришёл домой, а тёща лежит в ванне голая и поет: «На паперти Божьего Храма…» Вот характер!

Она умерла на восемьдесят четвертом году жизни. Царство ей небесное!

Сегодня уже 2 января 1969 года.

Первое и самое главное событие – я студентка Московского медицинского стоматологического института (ММСИ). Если бы мне раньше сказали, что я буду учиться в этом институте, я бы не поверила. Всё произошло совершенно неожиданно. Но всё по порядку.

Экзамены в школе прошли благополучно, у меня получилась одна четверка по алгебре, и мне вручили серебряную медаль. Хотелось бы, конечно, золотую, но они на тот момент имели совершенно одинаковые права при поступлении в вуз, достаточно было сдать только один экзамен.

Очень трогательным был Последний звонок. Мы все сидели в кабинете В.В, и каждый написал записку о том, каким он видит своё ближайшее будущее. Записки запечатали в коробку и решили открыть на следующей встрече через пять лет, т. е. 25 мая 1972 года. Я очень хорошо помню, что написала там.

Потом был выпускной. Сколько готовились и ждали этого дня, но всё получилось не совсем так, как мечталось. На торжественной части все так трогательно выступали, девчонки и учителя даже плакали. Потом ели и пили. Родители постарались, всё было очень вкусно. Потом танцы, наши мальчишки убежали куда-то, а чужие не приглашали. Так и просидели в сторонке с учителями.

Утром пошли встречать рассвет на Ленинские горы. Благо они рядом. Мы шли, а навстречу нам поднималось солнце! Как будто оно освещало нам путь к чему-то хорошему и светлому. Потом бродили с девчонками по Ленинским горам.

На вечере директор дал мне два билета в Колонный зал Дома Союзов на вечер для выпускников Москвы. И спросил, кому отдать второй билет. Я сказала, что Т. (он мне тогда очень нравился). А Танькина мама всё это видела и решила, что второй билет предназначался для её дочери. Пришлось объясняться. С тех пор мы с Танькой больше не виделись и не разговаривали. Главное, что и с Т. было скучно и неинтересно, он меня вконец разочаровал. С ним я тоже больше не виделась. Вот так закончилась наша школьная дружба!

3 мая 1969 г.

Теперь я студентка лечебного факультета! ММСИ в 1968 году впервые организовал лечебный факультет для подготовки врачей для Москвы, и конкурс был самый маленький среди медвузов (девять человек на место!) Я сдала один экзамен – химию, и все! Ура! Ура! Ура! Я поступила!

В июле я по просьбе мамы поступала на биофак в МГУ, мне совершенно не хотелось там учиться, но мама настояла, и я решила попробовать, получила тройку по биологии и забрала документы. Счастливая, понесла их в медицинский. 3 августа я легко сдала экзамен по химии и вышла из аудитории уже студенткой. Мама даже запрыгала от радости!

1 сентября я была несколько разочарована тем, что у нас в группе всего девять мальчиков и двадцать одна девочка. Но потом учёба захватила всех, и было уже не до этого. У меня теперь много новых друзей и подруг, и я так счастлива!

Вот так закончились школьные годы. С одноклассниками мы почти не видимся и не встречаемся. Все разбрелись кто куда, и от этого становится очень грустно! Зато впереди весёлая студенческая жизнь! Как здорово!

А в это время в стране… (Данный материал взят из интернета.)

«…Главным событием второй половины XX века стал полёт в космос нашего космонавта Юрия Гагарина.

Новая эра в истории пилотируемых космических полётов началась 12 апреля 1961 года. Сто восемь минут кругосветного путешествия, которое совершил гражданин СССР Юрий Алексеевич Гагарин на борту космического корабля „Восток“, потрясли весь мир. В этот день наша страна широко распахнула двери в космическое пространство, показав всему миру, каких высот достигли отечественные промышленность и наука…»

Я хорошо помню этот яркий солнечный апрельский день. У нас шли уроки в школе, я училась тогда в третьем классе. Вдруг к нам в класс вошёл директор и радостно объявил: «Советский человек в космосе! Юрий Гагарин, наш первый космонавт, облетел вокруг Земли!» Все высыпали на улицу. Там уже было много народа. Все обнимали и целовали друг друга, кричали «Ура!». Такая искренняя радость и счастье охватили каждого из нас. Это была гордость за нашу Родину, за нашу науку, за нашего человека!

Газеты вышли со статьями, посвященными нашим ученым, космонавтам, подвигу советского человека, печатали стихи:

Советские люди – счастливые люди!

Высок наших славных свершений полёт!

Мы первыми были! Мы первыми будем!

В едином стремлении: только вперёд!

На всех первых полосах писали: «В космосе – гражданин нашей великой Родины, летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич. Слава нашей Родине! Слава коммунистической партии! Слава Советскому человеку! Печатались отклики простых советских людей на это событие…»

14 апреля мы всей школой отправились встречать первого космонавта на Ленинский проспект, там проезжал кортеж с космонавтом и членами правительства. Людей на улице было очень много! У всех в руках флаги, цветы. Мы ждали, когда мимо нас проедут правительственные машины. Уже издали было слышно, как встречающие кричали «Ура!» и его многоголосое эхо, словно волна, двигалось за машинами.

Мы издали увидели открытые, украшенные цветами машины и тоже радостно закричали: «Ура!». Машины проехали очень быстро, мы даже не успели толком рассмотреть стоящего первого космонавта планеты, но мы уже все видели его портрет и узнавали его удивительную улыбку.

Потом дома я смотрела по телевизору, как Гагарин шёл, чеканя шаг, по Красной площади, как его обнимал Н. С. Хрущёв. Все мы были полны гордостью за наш народ, за нашего героя.

Ещё одним радостным событием, теперь уже только для нашей семьи, было получение квартиры. Отдельной квартиры! 8 марта 1961 года мы переехали в новый дом, где у нас на пятом этаже была теперь своя двухкомнатная квартира с ванной и кухней! Счастью не было предела.

Как положено, первой в квартиру запустили кошку, потом уже принесли вещи. Их было немного. Тогда ещё не было столько разнообразной мебели, как сейчас, чтобы купить что-то записывались в магазине в длинные списки, вставали в очередь. Ходили отмечаться каждые два часа, чтобы не вычеркнули из очереди.

Но какой радостью было приехать в новый район на юго-западе Москвы, жить теперь мы будем рядом с МГУ! Почти на Воробьёвых горах. Никого не смущало, что кухня всего пять метров и комнаты смежные – одиннадцать и шестнадцать метров. В тот момент главным было то, что теперь у меня и бабушки будет своя комната, а у родителей – своя. Мыться мы будем в своей ванне, и не надо ходить в общую баню.

У нас даже есть балкон! Правда школа была далеко, но какое это имело значение. Мы жили на Мичуринском проспекте. Тогда началось массовое строительство в новых районах Москвы, осваивали Черемушки. Магазинов ещё не открыли, торговали в маленьких палатках. Школ и детских садов тоже ещё не успели построить, но радость наша была огромна.

Вообще 60-е годы были бурными и крайне важными в своих последствиях для всего человечества. «Молодёжная революция», молодёжное движение, студенческие волнения, «Битлз», хиппи и многое другое в те годы буквально ворвались в нашу жизнь. Я окончила школу в 1968 году, и этот же год стал известен введением наших войск в Чехословакию.

Летом 1962-го я с родителями впервые приехала на Чёрное море. Мы жили на даче, которая стояла на высоком морском берегу на самой окраине Одессы, в переулке Ковалевского. Эти места были знамениты и популярны в начале прошлого века и назывались «дача Ковалевского».

О знаменитой даче Ковалевского писал ещё К. Паустовский. Он в двадцатые годы жил здесь на одной из брошенных дач и описал подробности в своей книге «Повесть о жизни».

Этот кусок прибрежной степи в начале прошлого века купил одинокий одесский богач Ковалевский, который построил на крутом морском берегу дом и рядом с ним высокую круглую башню, похожую на маяк. Причём построил «просто так», из прихоти. Пил несколько раз чай на верхней площадке этой башни, а потом и вовсе бросился с неё и разбился насмерть.

А башня оказалась очень полезной: по ней, как по маяку, ориентировались моряки, подходя к Одессе. Ещё при жизни помещик успел распродать свои земли под дачные участки.

Один из одесских отцов семейства, служащий банка Гаврил Бовшек, купил здесь землю под дачу и тоже построил дом на высоком морском берегу для своей семьи: четырех дочек – Ани, Жени, Вали и Катюши и, конечно, для их мамы – Веры Бовшек.

Дом разделен на четыре совершенно одинаковые части. У каждой из сестёр было по две комнаты и веранда. Участок был очень большой, его засадили деревьями, кустами, цветами. Были и огород и бахча, даже площадка для игры в крокет. С крутого обрыва можно было попасть камнем в море.

Это была самая окраина Одессы, за 16-й станцией Большого Фонтана. Тогда добираться до дачи было довольно сложно: долго ехали двумя трамваями. Это потом рядом открыли мемориал «411 батарея» и стал ходить автобус из города.

Эти первые детские впечатления были очень сильными, а быть может, и сама природа (море, степь), и обитатели дачи были настолько интересны для меня, что во все последующие годы моей жизни об этих местах сохранились самые сильные и приятные впечатления.

Вся атмосфера этих мест была напоена ореолом романтики, какой-то старомодной интеллигентности и всеобщей доброты. То ли море так действовало, то ли люди жили там необыкновенные. Одним словом, жизнь на даче осталась в моей памяти чем-то сказочным и романтичным.

Надо обязательно рассказать о моих родственниках. Итак, девочки, для которых строилась эта дача, к моменту моего приезда давно выросли и даже успели состариться. Из четверых сестер в живых остались только трое, четвертая, Евгения, умерла в 1942 году от туберкулеза. Итак, Анна Гавриловна, Валентина Гавриловна и Екатерина Гавриловна.

Друг друга они ласково называли Нюсечка, Тиночка и Катюша. Это были удивительно добрые, ласковые и интеллигентные старушки. При этом все три сестры были очень дружны и нежны друг с другом, никогда не ссорились и не повышали голос друг на друга. Они всегда аккуратно одетыми выходили утром к завтраку, если кому-то из них нездоровилось, то сёстры приносили ей завтрак в постель.

Теперь о родственных отношениях: у моей мамы была родная сестра Антонина Федоровна, она вышла замуж за Осмоловского Александра Николаевича и уехала с ним жить в его родной город Одессу, где они и прожили всю свою жизнь до самой смерти.

Одна из сестер – Валентина Гавриловна, или Тиночка, и была мамой моего любимого дяди Коли – мужа моей тёти Тони.

Валентина Гавриловна в свое время вышла замуж за Осмоловского Александра Дмитриевича (потомственного дворянина) и тоже прожила всю жизнь в Одессе.

Она рано овдовела, муж был арестован и погиб при неясных обстоятельствах в 1937 году, когда шли репрессии и людей сажали и расстреливали за любой наговор. Поэтому сын для неё был единственной радостью и счастьем.

Дядя Коля прошёл всю войну, был тяжело ранен, ему ампутировали ногу, и он всю жизнь ходил на костылях. В последние годы жизни ему выдали инвалидную машину с ручным тормозом, но каждая поездка давалась ему с трудом, потому что человек он был очень эмоциональный, но с больным сердцем, и каждое происшествие по дороге воспринимал очень остро.

У них было двое сыновей – Борис и Александр, мои двоюродные братья, с которыми мы были очень дружны, они учили меня плавать, ловить рыбу, собирать мидии и жарить их потом на костре. Мы все были примерно одного возраста, и это сдружило нас ещё больше.

На даче летом собиралось великое множество детей. Я дружила с Наташей – внучкой Екатерины Гавриловны, мы переписывались, охотно встречались, когда все приезжали зимой в Москву, ходили в театры, на выставки. Тут уже я учила своих братцев кататься на лыжах и коньках, лепить снежную бабу.

Но лето, море – это всегда было незабываемо. Утром – купание в море! Днем в жару – послеобеденный отдых. Обед готовили на тринадцать человек, съедали за столом каждый день по две буханки хлеба. После обеда – опять купание, а потом удивительные летние вечера с цикадами и дикими голубями, которые громко ворковали под крышей: «Детишки, детишки, детишки!» Прислушайтесь и обязательно услышите эти звуки.

Вечерами с нами, детьми, всё время чем-то занимались, мы не были предоставлены сами себе. Наши бабушки, как мы их называли, старательно заполняли наш досуг. Так они организовали «Зеленый патруль», и мы ходили по ближайшим окрестностям, следили, нет ли где поломанных деревьев и кустов, помятых цветов, и быстро исправляли все неполадки.

Бабушки устраивали праздники с викторинами, танцами, пением. Все участники получали подарки – карандаши, альбомы, краски. Мы с удовольствием читали, потому что книг на даче было великое множество.

Но больше всего мы любили, когда приезжала на лето Анна Гавриловна Бовшек, она была в прошлом актрисой МХАТа, ученицей К. С. Станиславского, а в последние годы жизни преподавала в студии художественного слова в московском Дворце пионеров и школьников. Мне очень приятно было прочитать книгу о ней, выпущенную в 2009 году под редакцией А. Леонтьева, – «Великое культурное противостояние. Книга об Анне Гавриловне Бовшек».

Так вот, больше всего мы любили, когда она читала нам отрывки из Пушкина или басни Крылова. Ставила спектакли, где мы все играли. Вечером все обитатели дачи – и взрослые, и дети – усаживались около террасы, а Анна Гавриловна сидела наверху, словно на сцене, и читала нам хорошо поставленным актерским голосом самые разные произведения. Больше всего она любила А. С. Пушкина. Читала и А. Ахматову, и А. Блока. Всех завораживало её чтение. Наверное, это так впечатлило меня в детстве, что теперь и я со своими внуками ставлю спектакли и мюзиклы.

Судьба Анны Гавриловны была самой сокрытой для нас детей. К тому времени она овдовела, у неё не было своих детей, но она так любила всех нас и вообще всех детей, что мы чувствовали постоянно на себе её внимание и заботу.

Только теперь мне удалось узнать о её непростой судьбе. Она подробно написала о ней в своей книге воспоминаний о муже С. Д. Кржижановском «Глазами друга». И было так приятно через её руки приблизиться и прикоснуться к великим мира сего.

Она была прекрасным педагогом, любящей женой и замечательной сестрой. Вся её жизнь – пример служения великой музе искусства. Мне приходилось бывать на её занятиях в студии, не знаю, почему я не стала ходить туда постоянно, хотя она очень приглашала, наверное, обычная детская лень. Быть может, и жизнь моя сложилась бы иначе, а вдруг, и я стала бы актрисой, как многие из её учеников? Но, увы!

Анна Гавриловна сделала блестящую театральную карьеру. Была любимицей Вахтангова. Поступила в Первую студию МХТ.

К. С. Станиславский очень дорожил ею как актрисой. Он был посажённым отцом на её первой свадьбе с художником театра. Но этот брак быстро распался, как только она узнала, что муж ей изменил. Она поступила очень резко: ушла и от мужа, и из театра. После этого никогда уже не выходила на сцену. В Первую мировую войну она ушла на фронт, где была сестрой милосердия.

В 20-е годы в Киеве она познакомилась со своим будущим мужем – Сигизмундом Доминиковичем Кржижановским.

Потом было тридцать лет супружеской жизни с ним. Это был театральный деятель, писатель, философ, театральный критик, сценарист. Человек очень образованный, начитанный, но беда его была в том, что при жизни его не издавали.

Анна Гавриловна тщательно собирала его архив, и только несколько лет назад были выпущены пять томов его собраний сочинений. Но уже давно нет в живых ни Анны Гавриловны, ни Сигизмунда Доминиковича, но зато теперь он очень известен и почитаем, и в этом огромная заслуга его жены.

Брак их был удивительным, они жили каждый в своей коммунальной комнате – она в Земледельческом переулке, он на Арбате.

Встречались по вечерам, боясь потревожить соседей, в девять вечера он должен был уйти, соседи могли донести на него, ведь он был поляк, а их тогда преследовали. И всю жизнь они обращались друг к другу на «вы». Вот такие высокие отношения!

Анна Гавриловна в своих воспоминаниях «Глазами друга» тоже пишет о жизни на даче Ковалевского. Она писала: «… Большой Фонтан издавна был любимым местом многих писателей. Здесь отдыхали. И. Бунин, А. Куприн, Ю. Олеша, В. Вишневский, Ольга Форш, Ю. Гроссман, Т. Щепкина-Куперник, Здесь проводил лето Всеволод Мейерхольд с женой Зинаидой Райх.

На большой, обращенной к морю террасе соседнего с нами дома писателя А. М. Федорова проводились литературные чтения. Тут читал И. Бунин своего „Господина из Сан-Франциско“, читала свои ранние прелестные стихи Вера Инбер. Именно это место Большого Фонтана так поэтически описал К. Паустовский в своей повести „Время больших ожиданий“».

Анна Гавриловна была очень дружна с младшей сестрой Евгенией Гавриловной. Та, к сожалению, умерла совсем молодой в 1942 году от туберкулеза легких, поэтому о ней известно меньше.

Она была полной противоположностью сестры – такая типичная «травести». Маленького роста, изящная, но столь же темпераментная. Евгения тоже была актрисой. Она вышла замуж за двоюродного брата С. Д. Кржижановского – Владимира Васильевича Тезавровского, одного из первых актеров МХТа, большого друга В. Мейерхольда. Он был актёр, тоже играл в студии К. С. Станиславского. Очень красивый: высокий, статный, темноволосый, с правильными чертами лица. У них родился сын – Василий, который был летчиком-испытателем КБ Туполева, прошёл всю войну и разбился в 1950 году при очередном испытании самолета. С. Д. Кржижановский умер в том же 1950 году после инсульта.

Все они были очень красивыми людьми и внешне, и внутренне. Об этом я могла судить по их внуку – Володе Тезавровскому, который тоже жил с нами на даче вместе с мамой и отчимом. Темноволосый, с яркими синими глазами, я таких никогда в жизни не видела. С правильными, по-мужски красивыми чертами лица, конечно, он был, как теперь бы сказали «секс-символом» всей дачной округи. Это его и сгубило, он начал пить, и слава его быстро померкла.

Екатерина Гавриловна была самой младшей из сестер. Я хорошо помню, что все сестры до глубокой старости каждый вечер ходили купаться в море. При этом надо было спуститься с крутого обрыва, а потом ещё и подняться на него. Они брали с собой резиновые тапочки и шапочки, старомодные купальные костюмы, долго плавали и далеко заплывали.

Они всегда ходили с прямой спиной, говорили тихо и вежливо, одевались просто, но очень аккуратно и элегантно.

До позднего возраста Катюша и Тиночка преподавали в школе – Тиночка в начальных классах, а Катюша – физику. Этот педагогический налёт чувствовался сразу – и в манерах, и в речи. Но все они очень любили детей, особенно своих внуков.

И постоянно шло негласное соревнование, кто из них больше добьётся в жизни, кто талантливее и умнее. Дядя Коля любил меня как родную дочь и всегда говорил: «Что там ваша Наташка, вот наша Нинка!»

И мне было очень приятно.

Муж Екатерины Гавриловны – дядя Володя Довгань был очень интересный человек – громогласный, всегда и на всё имевший свою точку зрения и шумно её отстаивающий. Он был из простой семьи, и они с Катюшей выглядели скорее как друзья, чем супруги – очень они были разные.

Она – из дворянской семьи, воспитанная на классике в литературе и музыке, он – простой работяга, который мог и матом послать, если в этом возникала необходимость, но их объединяло общее горе – их сын Андрейчик умер совсем молодым от туберкулёза. Невестка снова вышла замуж, а у них осталась одна радость и надежда – внучка Наташенька. Она теперь известный в Одессе акушер-гинеколог.

Валентина Гавриловна – мать моего дяди Коли – тоже прожила интересную и нелёгкую жизнь. Её муж – Александр Дмитриевич был родом из большой дворянской семьи Осмоловских. В семье было одиннадцать детей – девять братьев и две сестры. Трое из них умерли в детстве. Я знаю о судьбе троих из братьев – Аркадия, Александра и Евгения. Александр был арестован в 1937 году и погиб при неизвестных обстоятельствах. Об этом в семье никогда не говорили.

Это сейчас уже, по прошествии многих лет, стали открываться архивы и мы нашли, что Осмоловский Александр Дмитриевич числился в списках репрессированных посмертно.

Аркадий Дмитриевич тоже погиб при невыясненных обстоятельствах, хотя теперь уже известно, при каких. И лишь Евгений Дмитриевич умер от старости в своем родном городе Кишинёве. Волею судьбы мне досталась фамилия Осмоловская, благодаря моему мужу. А Аркадий Дмитриевич Осмоловский был его родной дедушка. Вот так переплетаются иногда судьбы и семьи. Поэтому мы с мужем приходимся друг другу родственниками, но не кровными.

Валентина Гавриловна и Александр Дмитриевич преподавали в одной гимназии в Одессе, она – географию, а он – математику и космографию. Как хотелось бы сейчас воскресить всех членов большой и дружной семьи, чтобы они рассказали, как всё было на самом деле, а так нам остается лишь догадываться.

Я приехала в Одессу и полюбила этот необыкновенный город на всю оставшуюся жизнь. С этим городом связаны многие приятные воспоминания, и он стал для меня судьбоносным. Здесь я встретилась с будущим мужем, здесь я написала свой первый рассказ. Здесь жили близкие мне люди, которые очень любили меня и сыграли важную роль в моей судьбе.

Я приезжала сюда много лет подряд, мои дети тоже отдыхали здесь. Но, к сожалению, время неумолимо. Берег, никем не укрепляемый, постоянно сползал, и от дачного участка оставалось всё меньше и меньше земли.

Все бывшие хозяева умерли, и оставшуюся землю продали уже совершенно чужим людям, не имеющим никакого отношения к семье. А жаль! Я последний раз была здесь в 2014 году. Жалкое зрелище разрухи и обнищания. Дом наполовину сгорел (бомжи подожгли его зимой). Всё заросло бурьяном, нет ни цветов, ни деревьев, всё сползло в обрыв с оползнями.

Стало грустно и обидно, словно я расставалась навсегда со своим прошлым. Но в моей душе и в памяти остались и воспоминания, и яркие картины прошлой жизни. Не зря же свой самый первый рассказ я написала здесь и посвятила этому необыкновенному дому, и пусть написан он только в 1991 году, но, наверное, это время мне было необходимо, чтобы осмыслить и понять всё происходившее там.

Дом

Конечная остановка автобуса, магазин, дорога мимо лагеря, левый поворот, и открывается до боли знакомая, не раз виденная в воображении и сохранившаяся, наверное, на всю жизнь картина – переулок Ковалевского.

Как оазис среди строений Дома творчества писателей в Одессе, уголок, где так хорошо думается и дышится – дача Ковалевского. Чудом сохранившаяся, выстоявшая, выдержавшая натиск не одного поколения директоров Дома творчества, которые мечтали только об одном – снести, убрать, присоединить эту территорию.

Ворота с вензелем «ВБ», скамейка у ворот. Идёшь и думаешь: сейчас сидит на ней и радостно, завидев тебя издали, удивится и обрадуется твоему приезду дядя Коля. Закричит на всю дачу: «Тоня, к нам гости приехали!»

И сразу станет спокойно и радостно от мысли, что тебя любят, тебе рады, ты кому-то нужен.

Ворота увиты зеленью, и поэтому даже кирпичные столбы овеяны романтикой. Небольшой огородик у забора, который дает не столько большой урожай, сколько чувство удовлетворения хозяевам от того, что у них тоже есть своя зелень и можно сорвать помидорку или морковку.

Створки ворот железные – сочетая в себе ажурность и незыблемость, они охраняют этот дом от посторонних и радуются своим.

Входя в ворота, ты отдаляешься от мира суеты и возвращаешься в прошлое. Ты видишь четырёх весёлых дочек-гимназисток, для которых построен этот дом. А вензель «ВБ» на воротах – это монограмма их матери Веры Максимовны Бовшек.

Дом строился по проекту, обдуманно, как это делалось раньше. Он состоит их четырёх совершенно одинаковых помещений, в каждом из которых две комнаты и веранда. Высокие потолки, просторные террасы, всё создавало ощущение воздушности.

Легко жилось и дышалось, ведь дом был построен на берегу моря. Морской ветер легко проникал внутрь помещений.

Было предусмотрено всё до последней мелочи. Каждая из сестёр имела равную долю и не могла считать себя в чём-то обделённой.

Возле каждой из веранд растут старинные высокие деревья – тут и огромный тенистый ясень, и липа, и акация. Они старые, но их тень сможет укрыть ещё не одно поколение жильцов.

Когда-то у входа в дом был разбит цветник, где владельцы исправно выращивали цветы, но теперь только трава украшает его.

Одна из сестер рано умерла, и поэтому её четверть дома переходила из рук в руки и претерпела значительные архитектурные изменения. Но это никак не умаляет величия Дома. Он стоит под железною крышей и хранит в себе тайны нескольких поколений. Ему восемьдесят лет! Сколько он видел и слышал в своей жизни! Сколько людей он принимал, скрывал от непогоды, а главное, сколько хранил в себе историй, событий, жизней!

Итак, начнем рассказ.

Огромные пространства ничем не застроенной земли, кукурузные поля. Землевладелец Ковалевский продает эти территории под дачные участки, один из которых и покупает будущий владелец Дома.

Рядом строит дом пока никому не известный писатель А. М. Федоров. Образуется небольшой дачный поселок. Участок земли был таких размеров, что, по рассказам очевидцев, можно было даже попасть камнем в море, стоя на краю обрыва. Заканчивался он площадкой для игры в крокет. От дома вела аллея в сторону моря.

Небольшой сад, огород, даже арбузы выращивались, не говоря уже о помидорах и огурцах. Фруктовые деревья, сирень, другие цветы и кустарники – всё это придавало Дому и всей даче неповторимый колорит.

Днём купание в море, безмятежное лежание на пляже. Море сливается с небом, они одного цвета, и можно перепутать, где ты сейчас плывешь – в море или по небу. Летний зной, когда воздух звенит от раскалённого солнца. Каменистый пляж, обрыв, море, солнце – ты среди всей этой неописуемой красоты!

Длинноногие стройные одесские девчонки и такие же стройные загорелые мальчишки – вот главная достопримечательность этих мест.

Они всё делают грациозно и красиво: плавают, загорают, влюбляются друг в друга. Вечером, когда рано темнеет, и на небе вспыхивают яркие звёзды, бегут опять к морю и только ему доверяют свои тайны, а оно чуть слышно бьётся о камни и будто разговаривает с тобой: «Мы всегда будем молодыми и беззаботными, а если вдруг состаримся, то станем хранить в себе это море и тайну первой любви».

А что же Дом? В нём вечерами собираются молодые и старики, встречаются разные поколения и спорят до утра. Всегда, во все времена, было и будет вечное несогласие старого и нового, споры о том, кто прав, а кто нет. Сюда приходили тогда ещё мало кому известные И. Бунин и А. Куприн, другие писатели и поэты, музыканты и композиторы. Все они были молоды и влюблены. Звучала музыка, читали стихи, пели песни.

Жизнь казалась бесконечной. Но главные события разворачивались на скамейке у обрыва: внизу море, сверху звёзды. Стрекочут цикады. Зной уже спал. Можно говорить о том, что переполняет тебя, или просто сидеть и думать о вечном, о других мирах, о том, что мы не одиноки во вселенной, что есть другие цивилизации, и вот бы интересно встретиться с кем-нибудь оттуда и спросить: а как там у вас?

А Дом всё жил своей жизнью и жизнью своих хозяев. Сменяются поколения, постарели и прожили свою жизнь юные гимназистки. Новые жильцы кричат и стучатся в двери Дома. Уже бабушки рассказывают о себе, о юности и видят в этих буянах свою молодость, но почему-то всё забывается, и они ругают своих внуков, не пускают купаться ночью, укладывают спать, когда этого совсем не хочется.

Выросло и это поколение, и вот уже совсем другие дети живут в этом Доме. И в этой смене поколений, наверное, извечное движение жизни.

Солнце и море неумолимо делают своё дело, они берегут тайны, и, как всё в жизни когда-то приходит в негодность, так и Дом стареет. Море разрушает берег, и каждый пласт земли отрывается и падает в обрыв, все уменьшая и уменьшая территорию дачи. Как в отрывном календаре: прошёл день – и оторвали листочек, так и здесь годы измеряются очередным сорвавшимся в обрыв участком сада.

Давно нет площадки для крокета, нет огорода, нет фруктовых деревьев. Обрыв всё ближе подбирается к Дому, как бы угрожая ему: «Скоро придёт и твой конец! Ты рухнешь, унося все свои тайны, и станешь просто грудой кирпича, из которого уже нельзя будет ничего построить!»

Не хочется верить, что когда-нибудь не будет этого Дома, этих ворот, вековых деревьев. И хочется крикнуть: «Море, оставь этот Дом, оставь этот берег!» Но море неумолимо, оно подточило и пляж, осталась только узкая полоска берега. По красивейшей аллее Дома творчества писателей мы совсем недавно ещё ходили, а теперь это просто пласты заросшей травой земли.

Так же смотришь на умирающего больного, которому ничем не можешь помочь, и угнетает собственное бессилие перед природой и ничтожность человека – песчинки в этом мире!

Кто знает, сколько ещё проживет этот Дом, построенный давно и очень добросовестными, умелыми руками. А пока мы наслаждаемся его тишиной, покоем и величием. Будь же вечен и несокрушим, наш Дом!

Август 1991 г. Кишинёв.

Часть 3

Мои счастливые 70-е годы

Официально эти годы называют годами «застоя», а для меня они были самыми счастливыми. В 1968 году я поступила в медицинский институт, о котором долго мечтала. Закончила его в 1974 и начала работать хирургом.

В 1975 году вышла замуж по большой и светлой любви. В 1976 году родилась моя дочь Маша, в 1980 – сын Борис. Я считаю, что в это десятилетие произошли самые главные события моей жизни.

А в это время в стране…(материал взят из интернета).

«…„Золотое время“ Брежневского „застоя“.

Леонид Ильич Брежнев руководил Советским Союзом с 1964 по 1982 год. М. С. Горбачёв назвал это время „периодом застоя“. Но, спустя годы, многие называют это время „золотым веком СССР“. Политические вопросы простому обывателю всегда решать сложно. Но как показывает история, были в эти годы и положительные, и отрицательные моменты.

Так, на рубеже 70–80 годов военные расходы составляли нередко 20–25 % годового бюджета. Но, с другой стороны, это позволило СССР догнать США, по ядерной мощи. На околоземную орбиту выводились разведывательные и боевые спутники.

При Брежневе СССР одержал новые победы в космосе. В 1975 году был осуществлен совместный с США проект „Союз – Аполлон“. Алексей Леонов совершил первый выход человека в космос. В 1971 году СССР вывел на орбиту первую в мире станцию „Салют-1“.

Начато строительство Байкало-Амурской магистрали (БАМа). Её значение оценивалось как стратегическое.

В 1980 году Л. И. Брежнев добился, чтобы в Москве прошли Олимпийские игры. После игр москвичам осталась масса спортивных, культурных и жилых сооружений.

В 1964–1985 гг. страна усиленно развивалась. Строились новые города и поселки, заводы и фабрики, дворцы культуры и стадионы, создавались вузы, открывались новые школы и больницы. Наше образование считалось лучшим в мире, самые высокие достижения наблюдались в медицине, системе социального обеспечении (как поётся в известной песне В. Высоцкого: „И даже в области балета мы впереди планеты всей…“).

Всемирную известность и признание получило творчество известных деятелей культуры. Высоких результатов на международной арене достигли советские спортсмены. Советские люди жили с уверенностью в завтрашнем дне и не бедствовали. Даже самого скромного заработка хватало на еду и одежду, оплату коммунальных услуг и отдых в отпускной период.

Из всех исторических эпох, как их представляли себе жители бывшей Страны Советов, больше всего положительных оценок получила эпоха Брежнева, а наихудшим временем названа перестройка.

Цены на продукты питания практически не менялись целыми десятилетиями, а на некоторые, наоборот, снижались. Государство постоянно дотировало из бюджета группу товаров первой необходимости. Именно поэтому продукты питания в СССР были очень дешёвыми.

Отмечался постоянный рост населения. За те двадцать лет оно выросло более чем на тридцать миллионов человек. Согласно переписи населения в 1979 году, в СССР проживало двести шестьдесят два миллиона четыреста тысяч человек.

Именно в ту эпоху были созданы громадные технологические системы. Разведаны и введены в строй основные мощности топливно-энергетического комплекса, в том числе мощные нефтегазовые трубопроводы, создана основа Единой энергетической системы.

В той нашей „совковой“ жизни, было и самое главное – стабильность, порядок, чувство уверенности в завтрашнем дне, взаимопомощь и человеческие отношения между людьми, человек человеку был „друг, товарищ и брат“».

(Печатается по оригиналу, взятому у pravdoiskate177 в интернете).

«Однако были и отрицательные моменты при власти Л. И. Брежнева. Так, отмечалось усиление „теневой экономики“ – на производстве процветали спекуляции, хищения, приписки, коррупция. В социальной сфере была явная несправедливость – существовали спецполиклиники, спецдачи, закрытые распределители. Партаппарат был хорошо отрегулирован, работал в автономном режиме.

В 70-е годы усилилось противостояние между партийно-государственным руководством и представителями науки, литературы и искусства. Углубление консервативных начал в управлении культурой содействовало росту оппозиционных настроений среди интеллигенции.

Часть интеллигенции была вынуждена уехать из страны: А. Тарковский, А. Галич, Ю. Любимов, Э. Неизвестный, М. Шемякин. В 1974 А. Солженицын был арестован и выдворен из страны. Многие литературные произведенные, запрещенные к изданию, перепечатывали дома на машинке и распространяли в узком кругу друзей. Называлось это – самиздат. У людей существовало два образа мыслей – публичный и личный. Публичный для начальства, личный – в кругу друзей.

В 1970 году известный правозащитник А. Сахаров обратился с открытым письмом к правительству с требованием демократизации общества, и был организован Комитет по правам человека. В 1975 году А. Сахарову была присуждена Нобелевская премия мира.

Начавшийся в СССР процесс „разрядки“ был прерван военными действиями в Афганистане (декабрь 1979 г). За время афганской войны СССР потерял почти пятнадцать тысяч убитыми и более пятидесяти тысяч солдат были ранены. Всего через эту войну прошло шестьсот двадцать тысяч человек. Эта война не была для нас победной. Афганские моджахеды при поддержке США превратились в ударный отряд антисоветской войны…»

…А в личной жизни всё было удивительно хорошо.

Годы учёбы в институте сейчас, по прошествии лет, вспоминаются как самые счастливые. В годы моей юности мы много читали, и книги формировали наше поведение, настроение и мечты. Так, прочитав трилогию Ю. Германа «Дело, которому ты служишь», «Дорогой мой человек» и «Я отвечаю за все», я поняла, что единственно возможной для меня профессией будет профессия врача и не просто врача, а хирурга. А после книги Федора Углова «Сердце хирурга» и вообще не осталось никаких сомнений.

Не случайно Ф. Углов взял эпиграфом к своей повести старинную поговорку: «Хирург должен иметь глаз орла, силу льва, а сердце женщины». Дальше все мои мечты были направлены на поступление в медицинский институт, а в те годы эта мечта была почти нереальной. Конкурсы были до десяти человек на место, а если ещё учесть, что в моей семье никогда не было медиков, то получалось, что я была как первопроходец.

Главным принципом молодёжи тех лет был девиз о том, что надо быть полезным людям. Лозунги типа: «Прежде думай о Родине, а потом о себе» были для нас очень популярны, и мы искренне верили и шли за этими призывами. Так нас воспитывала пионерская, а потом и комсомольская организации.

Скажу честно, не все так думали и не всех восхищали эти лозунги, но большинство молодежи следовало им.

Потом я прочитала множество других книг, посвящённых профессии врача. Это и «Мысли и сердце» Н. Амосова, и «Триумфальная арка» Э. М. Ремарка, и «Записки врача» В. Вересаева, и «Записки юного врача» М. Булгакова, и «Окончательный диагноз» А. Хейли. Все они убедили меня в правильности принятого решения, и я стала готовиться к поступлению в медицинский вуз.

Окончив школу с серебряной медалью, мне нужно было сдать только один профилирующий экзамен (химию), и я поступила! Радости не было предела! Я – студентка Московского медицинского стоматологического института! В 1968 году в нём впервые был открыт лечебный факультет, и он готовил специалистов для Москвы.

Пока все остальные сдавали вступительные экзамены, нас отправили в стройотряд. В Москве надо было своими силами ремонтировать учебные здания, в которых потом мы успешно учились.

Никогда не забуду первое сентября 1968 года – я студентка! На мне белый халат, белая шапочка! Всё строго и волнительно. Первый курс – такой весёлый и дружный! Наша группа, которой мог позавидовать любой!

Трудно было учиться, но всех и объединяла эта трудность. Каждый старался помочь другому, чем мог. На занятиях подсказывали, давали списывать, переписывали лекции и конспекты. Поэтому, наверное, самая сильная дружба и осталась с нашими одногруппниками по первому курсу. Встречаемся до сих пор, хотя прошло уже сорок лет со дня окончания института.

Несмотря на трудности, учились мы с удовольствием. Первые два года были самые сложные предметы: приходилось буквально зубрить анатомию, физиологию, гистологию, химии (их было несколько), особенно сложной была биологическая химия, потом, когда начались клинические дисциплины, стало гораздо интереснее.

Второй курс тоже был интересен по-своему. Уже была другая группа, к нам перевелись студенты из других городов. Это был год взаимных симпатий. Все влюблялись друг в друга, возникали пары, многие из которых вскоре стали супружескими.

Была весёлая компания. Мы собирались вместе на все праздники, отдыхали, веселились. Жизнь была интересной и насыщенной: часто ходили в театр, кино, на концерты в консерваторию, отдыхали в пансионатах и ездили на картошку.

На третьем курсе наша группа уже состояла из одних девочек, и от этого мы много потеряли. В нашем девичьем царстве чего-то не хватало. Зато на лекциях, где все опять собирались вместе, жизнь снова вливалась в нас. В зале постоянно стоял шум голосов, все судорожно обменивались мнениями и впечатлениями.

На третьем курсе мы впервые начали общаться с больными, и здесь у многих выявились так называемые «болезни третьего курса»: студент находил у себя все симптомы того заболевания, которым был болен его подопечный пациент. Потом это уже вызывало иронию, но тогда нам было не до смеха.

Студенческие годы запомнились не только учёбой, но и поездками на картошку. В те годы студентов осенью посылали копать картошку в подмосковные совхозы.

Жили, как правило, в пионерских лагерях. Днём работали, а вечерами устраивали весёлые дискотеки, с танцами и песнями под гитару. И конечно, влюблялись, потом женились и выходили замуж.

Песни под гитару мы пели ещё в школе, и сегодня, когда звучат песни Ю. Визбора, А. Якушевой, Татьяны и Сергея Никитиных, Александра Городецкого, я с легкостью подпеваю исполнителю, потому что знаю слова всех этих песен наизусть.

Тогда же появилось такое понятие, как «физики и лирики». Для серьёзных учёных мужей не считалось зазорным пойти в поход на байдарках и с гитарой у костра коротать долгие летние вечера.

На праздники нас приглашали к себе на вечера студенты из технических вузов. И это было правильно: у нас учились почти одни девчонки, а у них в основном – молодые люди. Там тоже складывались влюблённые пары.

Надо сказать, что во времена нашей молодости были очень пуританские правила общения. Было неприлично целоваться на улице, а уж тем пуще на эскалаторе в метро. Сейчас у меня вид таких парочек вызывает удивление и недоумение.

Одевались скромно, не могли себе позволить никаких заметных бретелек от бюстгальтера, а сейчас это стало даже модным аксессуаром.

На шестом курсе была специализация уже по лечебным дисциплинам. Те, которые хотели заниматься хирургией, шли в соответствующие группы, те, которые терапией, – в другие.

Моей мечтой всегда была хирургия. Чтобы заниматься ею всерьёз, я уже с третьего курса ходила на дежурства к своему преподавателю, и первую самостоятельную операцию – аппендэктомию, я сделала сама в конце третьего курса.

Это была незабываемо, я до сих пор помню своё волнение и тревогу за первую больную. Были и занятия в научном кружке, и выступления с докладами на конференциях, и статьи в институтских сборниках. Всё это потом пригодилось мне в дальнейшем при выполнении научных работ и, конечно, защите диссертации.

Последние курсы пролетели как-то очень быстро, в занятиях и заботах. После института была клиническая ординатура по хирургии в Институте им. Н. В. Склифосовского, в конце которой счастливое замужество, семья, дом, двое детей, любимая работа.

В наши дни идёт очень интересный сериал «Интерны», где правдиво изображена работа молодых врачей первого года после института.

Все годы учёбы и работы мне приходилось много читать книг по специальности. Тогда не было интернета, и ездили постоянно в медицинскую библиотеку. Там сидели все вечера над книгами, искали ответы на сложные вопросы или покупали книги в специализированном магазине «Медицинская книга» на Фрунзенской набережной.

Преподаватели тоже были очень разные. Как и везде: одних любили и уважали, других терпеть не могли. Некоторые из них особенно любили отыграться во время экзаменов, но таких, к счастью, было меньше.

Но самое главное, что было в нашей студенческой жизни, это – любовь. Мы все были влюблены. И этому способствовала музыка. Всё мое поколение очень музыкально, магнитофонов почти ни у кого не было, и мы часто пели под гитару.

Это был расцвет авторской песни. И молодёжные группы, которые пробивались к нам из-за рубежа, тоже были очень музыкальны, и у меня получился такой короткий очерк о музыке моего времени.

Музыка нашей любви

Вчера посмотрела передачу, посвящённую тридцатипятилетию популярной шведской группы «АВВА», и неожиданно для себя, сопоставив даты, события и факты, поняла, почему мне так нравится их музыка.

Всё очень просто: они были абсолютно счастливы в то время, когда писали и исполняли свои первые песни, и я тоже была абсолютно счастлива в те годы.

Эта всегда улыбающаяся четвёрка была для нас жизнерадостным приветом из далёкой Швеции, где, как нам тогда казалось, существует только весёлая беззаботная жизнь, и пели они также задорно и мелодично, потому что у них не было наших проблем, а жили они в условиях шведского социализма.

Это была середина 70-х годов, я только что вышла замуж, и счастью моему не было предела. Я любила и была любима, а что может быть лучше в двадцать три года.

В своего будущего мужа я влюбилась, когда мне было шестнадцать лет. Мы познакомились в Одессе, оба приехали отдыхать на дачу Ковалевского (я уже подробно писала о ней). Увидев его впервые, я утонула в его красивых серых глазах, а от приятного баритона просто таяла.

Мне было не важно, о чём он говорил, важно было только слушать завораживающую мелодию его голоса. При первой встрече он не обратил на меня никакого внимания, но зато позже все обитатели дачи Ковалевского с огромным вниманием следили за развитием наших отношений.

А они всё никак не развивались, что было очень обидно для меня. Через несколько лет ситуация изменилась, и я смогла уже взять инициативу в свои руки, и знакомство закончилось счастливым браком.

Я прочитала недавно статью в интернете, что двадцатый век считается веком музыки, и не могу не привести выдержки из этой статьи. Автор пишет: «Тем, кому посчастливилось прожить свою взрослую жизнь в двадцатом веке, невероятно повезло, так как они имели возможность собственными глазами видеть не только самый бурный период в развитии музыкального мира, но и побывать на концертах великих рок-, поп-, джаз-, кантри – и электро-идолов всех времен и народов».

Бесспорно, не всё данное столетие было вовлечено в бурные музыкальные изменения, а лишь его большая часть, начало которой пришлось на 30-е годы, а своего пика достигло в 60-70-е годы. Двадцатый век стал настоящим подарком для всех, кто имеет слух.

В 30-е годы отмечается особая популярность электронных инструментов. Актёры-певцы стали кумирами всех зрителей.

В 40-е годы – популярны оркестры (они выступали и перед началом киносеансов, и на любых, даже самых маленьких площадках). Для многих была интересна музыка кино.

В 50-е годы – приобретают популярность сольные исполнители, звучат тонкие лирические песни.

В 60-е годы – появление рок-н-ролла. Особая известность группы «The Beatles».

В 70-е годы – появилась первая «тяжелая» рок-музыка, танцевальная музыка (диско), авторская песня и поп-музыкальные композиции. Популярна стала «космическая музыка».

В 80-е годы – диско-музыка, тяжёлый рок.

Музыку в те годы создавали либо предельно веселящей, либо философской (в смысле текста)…

В нашей молодости мы танцевали под музыку «Бони М», «Rolling Stones». Наши отечественные группы «Веселые ребята», «Машина времени» остаются популярны и в наши дни.

Конечно, особые слова хочется сказать об авторской песне. В 60-70-е годы отмечался огромный интерес к бардовской песне. В те годы в одном человеке сочетался и автор мелодии, и автор стихов, и исполнитель, и аккомпаниатор.

Главным в песне был стихотворный текст, а простая мелодия позволяла исполнять эти песни хором. А хоровое пение всегда объединяло людей. И мы, ещё будучи школьниками, с большим воодушевлением распевали эти песни. Слова их легко запоминаются, легко ложатся на музыку, а потому и легки в исполнении. Особенность авторской песни в том, что она обращена к каждому из нас, а потому и понятна.

Особую известность получили песни Ю. Визбора, его знаменитая песня «Милая моя, солнышко лесное» уже своими первыми словами располагает к нежности и любви. Без военных песен Булата Окуджавы и Владимира Высоцкого не обходился ни один праздничный вечер.

У костра в походе пели песни В. Барковского, С. Никитина, Ю. Кукина, А. Городницкого и других авторов. Все они были посвящены романтикам, сильным и смелым людям, которые для нас тогда были ярким примером в жизни.

Особенно мне нравился дуэт Татьяны и Сергея Никитиных, оба инженеры-физики, они удивительным образом сочетали в себе и ярких исполнителей. Под их песни хотелось совершать подвиги, любить и просто наслаждаться жизнью.

Наша молодость проходила на дискотеках и вечерах в сопровождении ВИА (вокально-инструментальных оркестров). Мелодичность песен группы «The Beatles» до сих пор ассоциируется у меня с чем-то нежным и душевным.

Зато быстрые и ритмичные мелодии группы «Бони М» позволяли отвести душу в танце. Тогда начали танцевать в общем кругу, не обязательно было делиться на пары. А это очень важно в компании, где девушек гораздо больше чем юношей. Были популярны твист и рок-н-ролл. Мы отрывались на танцплощадках и там выплескивали все свои нереализованные эмоции.

Сольные авторские песни тоже были полны лиризма и музыкальности. В них были и слова, и музыка, которые удивительным образом сочетались между собой. Эти годы стали годами расцвета для Аллы Пугачевой, Валерия Леонтьева, Муслима Магомаева, Майи Кристалинской, Валентины Толкуновой и многих других исполнителей.

Мы знали их песни наизусть и могли исполнять их сами, за столом. Надо сказать, что в моё время магнитофон был редкостью, а все мои родственники были очень певучи. И когда семья собиралась за столом в праздники, то обязательно пели песни: и старинные народные, и современные.

Зачем я это пишу? Просто сейчас сложно исполнить какую-либо песню, не имея специального музыкального образования, а тогда было можно и безо всякого аккомпанемента.

Вот так музыка помогала нам в жизни, любви и отдыхе.

Москва. 22 июня 2014 года.

После института были два года интересной и полезной учёбы в клинической ординатуре в Институте им. Н. В. Склифосовского. В середине 70-х годов ещё не было построено новое задние «Склифа», как все называли это лечебное учреждение, и мы работали в стенах старого здания.

Оно было построено графом Н. П. Шереметевым в память о его жене П. И. Ковалёвой-Жемчуговой. Она умерла в молодом возрасте от чахотки, успев родить мужу сына Дмитрия. Здание строилось как странноприимный дом, это была богадельня для призрения неимущих и больных жителей Москвы.

Позднее этому лечебному учреждению придали статус Научно-исследовательского института скорой помощи им. Н. В. Склифосовского. Я помню, как мы с удовольствием ходили в институтский музей, где были представлены фотографии и разные документы основателей этого института. Больше всего меня интересовала биография С. С. Юдина – блестящего учёного, хирурга и талантливого организатора, ученики которого теперь были моими учителями.

Я хорошо помню обходы в отделении хирургии Дмитрия Алексеевича Арапова (во время войны он был главным хирургом Северного флота). Седой, высокий, ещё вполне стройный, несмотря на годы, он садился у постели больного, и сразу становилось понятно, что это неординарный человек и замечательный врач.

Помню и утренние конференции, где проходил разбор поступивших за сутки больных. И яростные споры, и горячие выступления всех участников, где каждый пытался доказать свою правоту. И в этих спорах рождалась истина. Для нас, начинающих врачей, это была удивительная профессиональная школа.

Столько разных случаев, которые я увидела там, я не видела больше уже нигде. Это были операции и на открытом сердце (при ножевом ранении сердца), и сложные случаи кишечной непроходимости, и лечение свищей, и другой экстренной хирургической патологии.

На дежурства приходило множество студентов и ординаторов, все хотели набраться опыта и научиться оперировать. Ночью иногда удавалось прилечь, но места всем не хватало, и мы – самые молодые – спали прямо на столах в ординаторской.

А утром снова за работу, и так до конца дня. Никто не роптал, а наоборот, все старались оказаться первыми, если надо было помочь с ассистенцией. Сейчас уже редко встретишь у опытных врачей такое желание научить и поделиться своими опытом, а у молодежи – этот опыт перенять.

Днём шли в морг и там, на трупах, отрабатывали все детали сложных операций, которые ещё не делали сами. Это тоже было хорошей школой хирургии.

Помню времена, когда ещё не было одноразовых перчаток, дырочки заклеивали резиновыми заплатками и потом стерилизовали. Помню, как операционные сестры наматывали шёлк и кетгут на предметные стекла, обрабатывали по несколько дней и стерилизовали их. Это сейчас врачи даже представить себе не могут, в каких условиях приходилось нам оперировать.

Но весь этот опыт потом очень пригодился мне в освоении профессии.

Кроме работы, была ещё и семья, которая требовала к себе огромного внимания. Это сейчас я только удивляюсь, как я всё успевала, но надо честно признаться, что мне помогали мои родители. Мы жили отдельно, но мама каждый день приезжала к нам, чтобы проводить детей в школу, и ждала моего возвращения с работы. За это мой низкий поклон родителям.

В 1976 году родилась дочка Маша, в 1980-м – сын Борис.

Мне хочется привести здесь свои дневниковые записи, они написаны по поводу моего тридцатилетия и описывают мои чувства и эмоции того времени.

«…Был ещё только конец февраля, но всё дышало такой неподдельной весенней радостью, новыми мечтами. Хотелось что-то делать, куда-то ехать.

В такие дни хорошо мечтается о будущем и вспоминается прошлое. В этом году мне исполнится тридцать лет, а это возраст подведения первых итогов прожитому и сделанному.

И что в итоге? Шесть лет рабочего стажа, муж, двое детей. Много это или мало? Наверное, мало. Человек так устроен, что ему, сколько ни дай, всё равно мало. Двое детей – это мало, конечно, мало. Но за каждым из них масса трудностей, забот, бессонных ночей.

Иногда думаешь, так хочется пожить для себя, ни в чем себе не отказывая, но как оказалось, это быстро наскучит. Гораздо приятнее сделать что-то доброе близким тебе людям. Когда перед тобой стоит выбор – купить себе или детям, покупаешь конечно же детям. И этот факт доставляет не меньшее, а даже большее удовольствие.

У тебя не всегда есть возможность пойти в кино или театр, но зато каждый час общения с ребёнком учит тебя гораздо большему, чем всё остальное.

Весь смысл моей теперешней жизни сосредоточился на детях. Даже работа не приносит столько удовлетворения, сколько дают они. Боря ещё совсем маленький, но в свои семь месяцев у него уже есть свой философский подход к жизни. В его детской головке собственные мысли и взгляды.

А Маша! Та уже просто взрослая девочка. Она видит окружающий её мир и делает выводы, порой очень смешные, но это плоды её раздумий и размышлений! У неё уже собственный взгляд на многие вещи, и порой её очень трудно переубедить.

В свои четыре года она мне кажется гораздо взрослее меня в её возрасте, быть может потому, что теперешние дети развиваются быстрее.

Она уже знает все буквы, пишет их, но читать пока не умеет. И это никого не удивляет, потому что наши дети раньше нас пытаются всё узнать и испробовать. И наверное, уже ничем не остановить этого стремления вперёд, да и не надо этого делать.

Так что в итоге получилось – свой дом, своя семья, и, наверное, в этом счастье любой женщины. Ведь ни для кого не секрет, что и на работе всё идет гораздо лучше, когда дома порядок.

А самое главное – это, конечно, радость от детей. Если бы у меня была возможность, я бы, наверное, родила много детей. Ведь с каждым из них мы проживаем ещё одну жизнь, учим их и учимся у них…»

1981 г. Москва.

Вот они простые составляющие счастья – семья, дети, любимая работа.

Часть 4

Переломные 80-е годы

Эти годы для моей семьи отмечены тем, что жизнь менялась, жить становилось всё интереснее. Появились новые возможности. Больше всего нас тогда увлекала наука. Мы с мужем работали, писали диссертации.

Могу откровенно сказать, что это было самое продуктивное и интересное время в моей жизни.

В 1983 году я поступила в заочную аспирантуру Первого московского медицинского института. Начала писать кандидатскую диссертацию. Сказать, что это было непросто, это ничего не сказать. Приходилось работать оперирующим хирургом, дежурить, учиться в аспирантуре, собирать материал для диссертации и ещё воспитывать двоих детей. Спасибо огромное моим родителям за помощь и поддержку.

В 1987 году я защитилась и получила учёную степень кандидата медицинских наук. Несмотря на все сложности (времени на всё катастрофически не хватало), я вспоминаю эти годы как самые счастливые. Мне нравился этот научный энтузиазм, нравилось анализировать результаты, и, главное, всё это имело и большое практическое значение.

Тогда ещё не пользовались так широко компьютерами, как сейчас. Статьи приходилось печатать на машинке. Сначала это были обычные механические машинки, потом появились электрические.

Помню, как мне было обидно, когда руководитель прочтёт статью, внесёт свои поправки, а мне всё надо снова перепечатывать. Этим чаще приходилось заниматься по ночам, потому что днём была работа, а вечером – семья. Я стелила одеяло на стиральную машинку в ванной, ставила на неё печатную машинку и печатала, так было тише, я боялась разбудить мужа и детей.

Муж в те годы работал в НИИ педиатрии и уже в 1984 году защитил кандидатскую диссертацию, а в 1997 году и докторскую.

Дети тоже успешно учились в эти годы. Школьные годы моих детей отличались от наших. Они оба ещё состояли в пионерской организации, а вот комсомол уже перестал существовать в те годы.

Мы много путешествовали всей семьёй. За границу тогда мало кого выпускали, да и денег у нас таких не было, но зато мы ездили отдыхать в Крым, путешествовали по Золотому кольцу России, объехали замечательные места, такие как Пушкинские горы, отдыхали на Селигере. Очень часто с компанией друзей мы выезжали куда-нибудь в небольшой подмосковный город, останавливались в гостинице и пешком гуляли по окрестностям и памятным местам.

Так мы посмотрели Боровск, Верею, Павловский Посад, Переславль, Кимры, Суздаль, Ростов, Киржач и многие другие маленькие уютные городки.

Компания собиралась большая, все были с детьми примерно одного возраста. Ехали на автобусе или электричке. Своих автомобилей ни у кого из нас тогда не было. Но зато сколько было романтики, неиссякаемого веселья, дружелюбия в этих поездках.

Еду мы брали с собой, созванивались, договаривались, кто и что будет готовить. Не обходилось, конечно, и без горячительных напитков, но общая атмосфера веселья и радости совершенно не требовала больших количеств алкоголя.

Дети тоже очень любили эти поездки, их было много, взрослые занимались с ними: гуляли, играли, пели, танцевали.

Мы с удовольствием осматривали окрестности, ходили в местные музеи и иногда даже в театр. К сожалению, с возрастом всё это ушло: компания распалась, зато до сих пор хранятся в семейных альбомах наши фотографии.

Мне почему-то всегда казалось, что эти годы были самыми счастливыми и успешными в нашей жизни. Быть может, оттого, что все мы тогда были полны сил, здоровы и удача не покидала нас.

Времена тоже изменились. В 1982 году умер Л. И. Брежнев, его сменили новые, такие же пожилые руководители страны. Сначала к власти пришёл председатель КГБ Ю. В. Андропов.

В стране наступил режим всеобщего подглядывания и доносов. В рабочее время милиция могла зайти в парикмахерскую, кафе, кинотеатр и арестовать людей, которые были не на рабочем месте. Неизвестно, чем бы закончилось правление Ю. В. Андропова, если бы он не умер вскоре после Л. И. Брежнева. На смену ему пришёл К. У. Черненко, тоже пожилой и очень больной руководитель. Зато в 1985 году его сменил молодой и энергичный М. С. Горбачев.

Он впервые ввёл такие понятия как перестройка, гласность, ускорение.

Газеты так писали об этом времени (цитирую из интернета):

«Ярким проявлением системного кризиса, охватившего советское общество, стала частая смена стареющих и больных партийных лидеров, которые на протяжении трех лет сменяли друг друга.

В 1982 году после смерти Л. И. Брежнева пост Генерального секретаря занял бывший глава КГБ Ю. В. Андропов, который первым поставил перед партией и страной вопрос: „Какое общество построено в СССР?“ После его смерти в 1984 году пост Генерального секретаря занял престарелый и больной К. У. Черненко. После его смерти в марте 1985 г. на политический олимп советской партийной номенклатуры взошел молодой и энергичный М. С. Горбачёв.

Однако новый лидер не мог представить всю глубину и сложность тех проблем, которые стояли перед обществом и руководством страны. Заранее подготовленной программы реформ у него не было. Причем сами преобразования, которые начались в стране с марта 1985 года, их направленность и характер не выходили из рамок привычной парадигмы.

Сами качественные преобразования мыслились как социалистические и направлены были на совершенствование социализма, устранение негативных факторов в развитии общества и создание механизма ускорения, который способствовал бы быстрому продвижению страны по путям дальнейшего развития социализма.

В этой связи характерны решения апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС. На нем был намечен курс на ускорение социально-экономического развития СССР, который предполагал при этом активное использование достижений науки и техники, осуществление децентрализации в управлении народным хозяйством, расширение прав предприятий, введение хозяйственного расчета, укрепление порядка и дисциплины на предприятиях и учреждениях».

Во внешней политике тоже происходило много событий. В 1989 году наша страна вывела военный контингент из Афганистана. Афганская война для нашей страны продолжалась в течение десяти лет, с 1979 по 1989 годы. Официально это называлось: военный конфликт на территории Демократической Республики Афганистан правительственных сил Афганистана и ограниченного контингента советских войск с одной стороны и многочисленных вооружённых формирований афганских моджахедов («душманов»), пользующихся политической, финансовой, материальной и военной поддержкой ведущих государств ВДТО и исламского мира – с другой стороны. За эти десять лет войны погибли свыше пятнадцати тысяч наших солдат.

С началом правления в стране М. С. Горбачёва всем было странно видеть на посту генерального секретаря компартии молодого и энергичного руководителя. Тем более странным было то, что он везде появлялся в сопровождении своей супруги Раисы Максимовны Горбачёвой. Надо отметить, что она была достойной первой леди страны. Всегда с прической, хорошо и со вкусом одетая, тем не менее Раиса Максимовна вызывала раздражение у большинства населения страны. Это было ново и непривычно для нас.

М. С. Горбачёв начал антиалкогольную программу, в стране были вырублены множество виноградников, в том числе знаменитые массандровские в Крыму. Во всей стране исчез с прилавков магазинов любой алкоголь. Однако это не помешало людям перейти на самогон, одеколон, спирт.

В те годы отмечался дефицит множества самых необходимых продуктов. Многие консервы (в том числе и шпроты) жители могли получать лишь в продуктовых наборах, которые полагались далеко не всем.

Моей семье повезло – папа был участник войны, а мама – ветеран войны, и они получали ко всем праздникам продуктовые наборы, которые передавали нам. При этом Москва превращалась в «сказочное» место, все завидовали москвичам, потому что здесь можно было, отстояв большую очередь, купить сосиски, колбасу. В то время как в провинции их было недостать.

Я помню, как приезжали мои родственники из Тулы за продуктами в Москву. Тогда ещё ходил анекдот: «Что это такое – длинное, зелёное, пахнет колбасой? И ответ – поезд из Москвы». Также в Москву приезжали за одеждой и обувью.

Импортных товаров практически не было в продаже, зато в изобилии были отечественные неудобные и некрасивые туфли и сапоги. Возникло такое понятие, как дефицит. Всё можно было купить из-под прилавка, по блату.

Интересно, что с косметикой и парфюмерией тоже были проблемы. Их попросту не было. Ото всех женщин одинаково пахло польскими духами «Быть может», а французские «Clima» или «Magie Noire» были предметом неслыханной роскоши.

Тушь для ресниц продавали в коробочках в прессованном виде, и чтобы накрасить глаза, надо было в эту коробочку поплевать, чтобы потом тушь намазать на кисточку.

Поскольку в магазинах были постоянные проблемы с продуктами, то хозяйки готовили дома сами. Я очень хорошо помню, как сама не раз выходила из положения, когда приходили гости, и я пекла пироги, варила холодец или пекла торт.

Тогда было модно обмениваться разными кулинарными рецептами, у всех хозяек на кухне были заветные тетрадочки с рецептами блюд, солений, пирогов.

Меня в этом плане очень выручала свекровь, она прекрасно готовила, и я буквально каждый её шаг записывала в такую тетрадочку. На праздники всегда готовили салат «оливье», селёдку «под шубой», салат «мимоза». Пекли торты или пирожные, любимым был торт «наполеон».

Из развлечений были кинотеатры, бары, дискотеки. Чаще собирались у кого-нибудь дома и слушали магнитофонные записи. Тогда были очень популярны Алла Пугачева, Валерий Леонтьев, группы «Ласковый май», «Мираж», «Форум». Изо всех окон лилась мелодия: «Белые розы, белые розы…»

Популярны были и зарубежная группа Modern Talking, Майкл Джексон, Мадонна. Магнитофоны были самые примитивные: на большую круглую бабину наматывалась пленка, она часто рвалась, и её склеивали специальным клеем. Мечтой всей молодежи были импортные кассетные магнитофоны «Сони», «Грюндик».

В советский период культура находилась под строгим идеологическим контролем партийных и государственных органов. Существовали творческие союзы – Союз писателей, Союз кинематографистов, Союз художников. Те произведения, которые не соответствовали идеологии, не только не получали финансовой поддержки, но и строго запрещались.

В 60-80-е годы были высланы из страны или были вынуждены эмигрировать выдающиеся деятели отечественной культуры: поэт Иосиф Бродский, писатель А. Солженицын, дирижер М. Ростропович, певица Г. Вишневская, артист балета М. Барышников и многие другие.

Те же, кто оставался в СССР, но не принимал политики партийного руководства, вынужден был заниматься искусством как хобби, зарабатывая на жизнь другими способами.

В те годы в России сложилось поколение «дворников и сторожей», как его впервые назвал музыкант Борис Гребенщиков. Молодые музыканты, поэты, художники становились кочегарами и ночными сторожами, превращая кочегарки, дворницкие и заброшенные квартиры в подпольные музыкальные клубы и выставочные залы.

Эта неофициальная культура получила название культуры андеграунда (от английского «underground» – подземный, подпольный). К читателям пришли классические произведения поэтов Серебряного века, неофициальной советской литературы, литература русского зарубежья.

Надо сказать, что, несмотря ни на что, в стране царила атмосфера общей доброжелательности, взаимоуважения. Была уверенность в том, что у нас всё впереди и всё задуманное обязательно сбудется. Мы верили, что всё и всегда у нас будет хорошо и стабильно.

Тогда мы ещё не знали, что существует и другая, нарядная и беззаботная, жизнь. Что можно отовариваться в двухсотой секции ГУМа и получать вещи и продукты в специальных распределителях для партийной номенклатуры.

Появились специализированные магазины «Берёзка», где можно было купить товары за «чеки». Я один раз смогла попасть в этот магазин. Чеков у меня было совсем мало, но купить хотелось много, так всё там было качественно и красиво.

Обычным путём купить что-то в магазине не было возможности. Это было время тотального дефицита. Чтобы купить книги, надо было сдать макулатуру. Люди стояли в очередях, получали талоны и пополняли свои библиотеки интересными книгами.

Печатается по материалам из интернета…

«…На XXУП съезде КПСС, проходившем в 1986 году, был подтверждён курс на ускорение общественного развития, на съезде был поставлен вопрос о расширении гласности и более глубоком изучении опыта КПСС и извлечении из него уроков.

Главное значение съезда состояло в том, что Горбачёв объявил о новых подходах во внешней и внутренней политике и о новом политическом мышлении. Когда стало ясно, что курс на ускорение сам по себе ещё недостаточен, и что ускорение можно осуществить лишь произведя кардинальные перемены в общественном строе.

С этого момента была принята концепция перестройки, выдвинутая М. С. Горбачёвым на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС. Под перестройкой понималось коренное реформирование всех сторон тоталитарного советского общества с сохранением главных параметров его идеологии.

Однако, введя в стране гласность, плюрализм мнений, элементы демократии, партийное руководство, не желая того, открыло „ящик Пандоры“. Процесс преобразований при нерешительности и запаздывании принимаемых решений, пошел совсем не в том направлении, как того желали сами „архитекторы перестройки“.

Вместо нарастания тенденций созидательного, с точки зрения реформаторов, стремительно выкристаллизовывались оппозиционные течения и настроения. Шел тотальный пересмотр прошлого, всей истории XX века, менялось его содержание, оценки и выводы.

Новым этапом столкновения мнений о прошлом и будущем страны стала Х1Х партийная конференция КПСС в 1988 г.

Здесь впервые была затронута стержневая проблема перестройки – необходимость политической реформы в стране.

На конференции был утвержден курс на создание социалистического правового государства, что подразумевало разделение властей и создание „Советского парламентаризма“.

По инициативе Горбачёва было выдвинуто предложение о создании нового высшего органа власти – Съезда народных депутатов, а Верховный Совет СССР должен был стать парламентом – постоянно действующим органом законодательной власти.

Менялась практика выборов, они должны были проводиться на альтернативной основе. Решения конференции были выполнены. В политический лексикон вошел термин „демократизация“…»

Все эти новые понятия быстро вошли в нашу жизнь. Однако она не была легкой с точки зрения простого обывателя. На все самые необходимые товары были введены талоны. По талонам продавали сигареты, водку, сахар. Распределяли талоны и на промышленные товары. Так на работе приносили талоны на несколько человек, и кто-то один должен был поехать в крупный магазин и отоварить их там на всех.

Составляли огромные списки, давали деньги, и «счастливчик» освобождался от работы и целый день проводил в магазине, отоваривая по списку всем необходимым сотрудников своего отдела, начиная от детских колготок и заканчивая бытовой техникой.

Тем не менее цены были стабильные. Зарплата врача в те годы была сто пятнадцать рублей. Государство вносило дотации, чтобы продукты были дешёвыми, здравоохранение и образование были бесплатными. Транспорт стоил копейки. На один рубль тогда можно было пообедать в столовой, а один литр бензина стоил двадцать копеек, пачка масла семьдесят две копейки. При этом молоко делали из молока, в сметане была сметана, а в кефире – кефир.

И что бы сейчас ни говорили про «эпоху застоя» в нашей стране, эти годы тоже были счастливые и относительно спокойные. Мы жили с осознанием жизненных целей и способов их достижения. У каждого, кто хотел, была возможность занять достойное место в жизни. Было множество надежд и множество ожиданий. Казалось, всё можно вынести и пережить, что вся жизнь впереди, и мы сможем многого добиться. Теперь, по прошествии лет, иногда кажется, что мы пережили коммунизм и даже не заметили этого.

Часть 5

Лихие 90-е годы

В девяностые годы произошёл глобальный переворот не только в моём сознании, но и в сознании миллионов советских людей. Все перемены были настолько стремительны, что мы иногда даже не успевали за ходом событий. Только теперь, когда прошло больше двадцати пяти лет, можно вдумчиво проанализировать события тех лет.

Жить было нелегко, но мы не замечали этих трудностей, потому что были молоды, у нас были силы, и всегда находился выход даже из самого сложного положения. Жить в те годы было интересно. Это десятилетие было так наполнено событиями в стране, что международная сфера нас в то время не очень интересовала.

Литературные издания печатали на своих страницах огромное количество закрытой ранее для простого обывателя информации. На нас обрушился буквально водопад совершенно новых трактовок событий из прошлого нашей страны, о которых многие даже не подозревали.

Развенчивались старые идеалы и насаждались новые, не всегда и сразу всем понятные. Трудно было объяснить простому советскому человеку, что ещё вчера СССР был первой в истории человечества державой, в которой существовала народная власть, и каждый гражданин был хозяином страны. Как писал В. И. Ленин: «Каждая кухарка может управлять государством».

Если ещё вчера была социальная система защищённости советских граждан: бесплатная медицина, образование, право на бесплатное жилье, путёвки в санатории, дома отдыха, дешёвый транспорт, дешёвые продукты питания.

Нас воспитывали с детства, внушая мысль, что мы – хозяева своей страны, воспитывали чувство ответственности за всё, что происходило в родной стране, и прежде всего чувство патриотизма. «Прежде думай о Родине, а потом о себе!» – такой лозунг был нормой в недалёком прошлом.

И вдруг всё переменилось. Словно поезд нашей жизни весело и быстро ехал вперед и вдруг резко затормозил и поехал совершенно в другую сторону. Нам некогда было раздумывать, плохо или хорошо то, что происходит вокруг: надо было жить, работать, растить детей, кормить их.

Я считаю, что годы «перестройки» вынесли на своих плечах, прежде всего, наши советские женщины. Многие мужчины, которых сократили на работе, лежали на диванах, пили водку и ругали всех и вся.

Женщины же искали выход: они ездили в Польшу и Турцию, привозили разные товары и торговали всем этим богатством. В те годы на вещевых рынках и в Лужниках, и в Черкизово за прилавками стояли доктора и кандидаты наук. Надо было выживать, и мы выживали.

Я никогда не забуду, как к нам на работу приходил один бывший учёный из космической области и торговал майками. У него были очень грустные глаза, и было видно, что делает он это под нажимом семьи, которую надо кормить. Его уникальная лаборатория закрылась, а ничего другого он делать не умел. Я всегда покупала у него что-нибудь, просто чтобы поддержать. И таких, как он, было много.

Люди теряли работу, закрывались фабрики и заводы. Пытались выжить за счёт личных хозяйств, но и это было весьма проблематично. В те годы мы сами шили себе одежду, вязали, перешивали из старого новое. Дома готовили еду из того, что смогли достать в магазине. Старались как-то найти выход.

В магазинах были пустые полки, но постепенно рынок заполняли импортные товары, но теперь уже не было денег купить всё это. Людям по несколько месяцев не выплачивали зарплаты, и семьи жили за счет стариков пенсионеров, потому что пенсии выплачивали всё-таки исправно.

Наступил момент, когда читать о жизни стало интереснее, чем жить.

Сейчас в интернете в Википедии можно прочитать о том времени:

«…90-е годы вошли в историю России как время демократических преобразований во многих областях общественно-политической жизни: первые съезды народных депутатов СССР, образование Российской Федерации, взятие курса на создание правового государства и т. д. На этом фоне перед новой Россией одними из главных являлись задачи выхода из экономического, социального и политического кризиса.

Главой исполнительной власти России стал избранный всенародным голосованием президент Б. Н. Ельцин. 8 декабря 1991 года лидерами России, Украины и Белоруссии было разрушено единство подлинной исторической России, Они объявили о роспуске СССР и создании СНГ (Содружества Независимых Государств).

В результате приватизации в руки частных предпринимателей перешли сто десять тысяч промышленных предприятий. Государственный сектор потерял роль ведущего в индустриальной сфере, а падение производства продолжило прогрессировать и к 1997 году достигло критической цифры – 63 %.

Экономические реформы в России, проводившиеся в 90-е годы в Российской Федерации, включали либерализацию цен, либерализацию внешней торговли, приватизацию бывших союзных госпредприятий. Эти реформы были обусловлены активным экономическим кризисом, имевшим место в СССР в последние годы его существования. Падение цен на нефть в условиях неэффективной жесткой государственно-плановой системы экономики и чрезвычайно высоких затрат на оборонный комплекс обусловили нарастание продовольственного и общеэкономического кризиса в стране.

К 1990 году продовольственный кризис начал вступать в острую фазу. Все острее ощущался дефицит товаров первой необходимости, возникали огромные очереди…»

Одним из важных событий тех лет явился августовский путч, который произошел 19–21 августа 1991 года. Я помню, как по телевизору всё время показывали балет «Лебединое озеро», а в перерывах выступал вице-президент СССР Г. Янаев, который зачитал приказ о том, что действующий руководитель страны М. С. Горбачёв не может более руководить страной из-за тяжёлого состояния здоровья и он Янаев, берёт на себя руководство.

Вспоминается, что руки у него при этом сильно дрожали, и вид был совсем не революционный, а, наоборот, какой-то жалкий и помятый. Был создан Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП). В Москву вошли танки. Это было страшно, потому что никто не знал тогда, чем закончатся эти события.

Лидером сопротивления путчистам стал Б. Н. Ельцин. В Белом доме был организован центр обороны. Удалось переломить ход событий. Уже 21 августа все путчисты были арестованы, и Горбачёв смог вернуться в Москву. Он уже сам отказался от поста главы ЦК КПСС. Все эти события запустили механизм по развалу Советского Союза.

8 декабря 1991 года в Белоруссии в Беловежской пуще собрались президенты Украины, Белоруссии и Российской Федерации и подписали Соглашение о создании СНГ (Союза Независимых Государств). Таким образом, произошел окончательный раскол СССР. Мы тогда ещё не понимали, к каким последствиям это может привести.

«…Августовский путч 1991 года и победа пропрезидентских сил над ГКЧП само по себе не принесло изменения динамики в сфере экономического развития. Тенденция к дефициту продовольствия и даже голоду становилась все более явной.

В начале 1992 года в стране начала проводиться радикальная экономическая реформа: вступил в силу указ президента „О мерах по либерализации цен“.

Уже в первые месяцы года рынок стал наполняться потребительским товарами, но монетарная политика эмиссии денег привела к гиперинфляции, резкому снижению реальных зарплат и пенсий, обесцениванию банковских накоплений, резкому падению уровня жизни.

Либерализация цен привела к галопирующей инфляции, росту неплатежей, обесцениванию зарплаты, доходов и сбережений населения, росту безработицы, а также нерегулярным выплатам зарплаты…»

Я помню эту приватизацию. На каждого из членов семьи нам выдали приватизационный чек или ваучер. Его номинальная стоимость составляла десять тысяч рублей, что соответствовало стоимости основных фондов предприятий на душу населения в ценах января 1992 года.

Они свободно продавались и скупались у населения. Крупные государственные предприятия продавались на залоговых аукционах, и их скупали по заниженным ценам отдельные предприниматели. Вот тогда уже появились первые официальные олигархи – миллиардеры Б. Березовский, М. Ходорковский, Б. Абрамович.

У меня до сих пор хранятся все мои ваучеры фирмы «Гермес». К сожалению, они не принесли мне никакой прибыли. И также было с миллионами других простых россиян. За наш счёт обогатились единицы, а 90 % населения потеряли всё.

Я думаю, что мудрее всех поступила одна из медсестёр нашего отделения – она продала свой ваучер и купила сыну спортивный костюм. Вот такая была цена нашей доли в народном хозяйстве. Вот так в России произошёл переход от социализма к капитализму.

Один из «отцов» приватизации А. Чубайс так писал о ней: «Целью приватизации является построение капитализма в России, причём в несколько ударных лет, выполнив ту норму выработки, на которую у остального мира ушли столетия».

«…3 июня 1991 года Верховный Совет РСФСР принял закон „О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР“. В 90-х годах ряд крупнейших предприятий был приватизирован на залоговых аукционах и перешёл в руки новых владельцев по ценам, многократно заниженным по сравнению с их реальной стоимостью.

В результате приватизации в России сформировался класс так называемых „олигархов“. В то же время появилось колоссальное количество людей, живущих ниже уровня бедности.

Так 90 % россиян придерживаются мнения, что приватизация проводилась нечестно и крупные состояния нажиты нечестным трудом.

В результате реформ 1990-х годов в России не была создана полноценная рыночная экономика. Созданная экономическая система скорее носила черты государственного капитализма, ее называют в частности „квазирыночной“.

Под влиянием гиперинфляции произошла глубокая деформация всех стоимостных пропорций и соотношения цен на продукцию. Индекс потребительских цен с 1992 по 1995 год увеличился в тысячу сто шестьдесят семь раз, а номинальная зарплата в шестьсот шестнадцать раз.

Структура промышленного производства за годы преобразований также изменились. Произошло снижение наукоемких производств, техническая деградация экономики, свертывание современных технологий. Падение производства в России по своим масштабам и длительности значительно превысило все известные в истории кризисы мирного времени.

Производство сократилось в четыре-пять раз, расходы на научные исследования и конструкторские разработки в десять раз. Главным источником экспертных доходов являлись сырьевые ресурсы…»

В 1993 году произошло ещё одно событие, которое во многом перевернуло нашу жизнь. С 21 сентября по 4 октября 1993 года произошёл ещё один «октябрьский путч», его ещё называли октябрьское восстание 1993 года. Кризис в экономике не мог обойти и кризис в политике. В стране в те годы существовали две политические силы: с одной стороны, президент Б. Н. Ельцин, правительство и члены Верховного Совета – сторонники президента, а с другой стороны, его противники: основная часть народных депутатов и Верховного Совета.

21.09.1993 года Б. Н. Ельцин издал Указ о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета, что нарушало действующую тогда конституцию. Вице-президент А. Руцкой и Верховный Совет отказались подчиниться этому указу и издали свой указ об отстранении от власти президента Ельцина. Тот объявил об установлении президентской республики как формы правления в России, взамен существовавшей ранее Советской республики.

В результате этого возникло противоречие между ветвями власти, которое 3–4 октября переросло в вооруженное противостояние и последующий расстрел и захват Белого дома.

Сторонники обеих ветвей власти вышли на митинги и демонстрации. Начались вооруженные столкновения. Я помню, как в город вошли танки, это была Таманская дивизия. Она целиком перешла на сторону Б. Н. Ельцина и его сторонников.

Мы тоже днём 3 октября поехали в центр смотреть и слушать, что говорят митингующие. По всему центру города строили баррикады. У Белого дома стояли сторонники Ельцина, у метро «Смоленская» – сторонники Руцкого и Хасбулатова. Всё было очень серьёзно. Страна разделилась на два лагеря. Одни приветствовали новые силы и новую власть в лице Ельцина, другие поддерживали коммунистов и Верховный Совет, стояли за старую привычную власть.

Я помню стоящего на трибуне у Белого дома Б. Н. Ельцина, которого прикрывали бронежилетом и его выступления: призывы к демократии, критику коммунистов и обещания новой счастливой жизни. Мы тогда тоже были охвачены этим чувством, что вот теперь начнётся новая свободная жизнь.

Противостояние нарастало. Руцкой приказал взять штурмом мэрию и телецентр Останкино. Спецподразделение «Альфа» вело бои у входа в Останкино, защищая телецентр. 4 октября танки начали обстрел Белого дома. А. Руцкой и Р. Хасбулатов были арестованы. Так началась демократизация нашего общества.

Но жизнь не стала от этого сразу легче и понятнее. 90-е годы ещё запомнились двумя чеченскими войнами. Первая была в 1994 году, а вторая началась в 1999 г. На войну уходили и кадровые военные, и молодые, «необстрелянные» мальчики.

В 1991 г. на территории Чечни была провозглашена независимая Чеченская Республика Ичкерия во главе с Джахаром Дудаевым. Первая чеченская война официально называлась «восстановлением конституционного порядка в Чеченской Республике» (она входила в состав России).

После всех военных событий началась целая полоса терактов: сначала в Будённовске, Кизляре, потом в Москве, Волгограде и других городах России. Эти события вселяли страх и ужас в мирных жителей. В любой момент тебя могли захватить в заложники или просто убить.

Но мы продолжали жить мирной жизнью. Дети росли. Они успешно окончили школу и поступили в институт.

Маша окончила Московский институт потребительской кооперации, факультет международных экономических отношений. Начала работать в крупной иностранной фирме. Я помню, как выступала в 1993 году у неё на выпускном в школе и говорила о том, как много преобразований произошло в стране за последние десять лет. Они пошли в первый класс в одной стране, а окончили школу уже совершенно в другой. Так много разных событий произошло с 1983 по 1993 год.

Борис пошёл по нашим стопам и поступил в 1997 году во Второй медицинский институт на факультет лечебного дела. Я очень гордилась тем, что сын тоже стал доктором. Это было продолжение династии. Его дедушка, папа и мама были врачами.

Жизнь понемногу налаживалась. В конце 90-х годов выросли немного зарплаты, и мы смогли уже выезжать за рубеж. Вспоминаю нашу первую поездку в Турцию в 1995 году. Мы были летом в Кишинёве, у родственников мужа, и я прочитала объявление, что можно поехать на автобусе в Стамбул через Болгарию и Румынию. Поездка стоила всего тридцать долларов. У нас с собой было двести долларов, и мы рискнули поехать.

Восторга своего не могу описать. Пусть и жили мы всего в двухзвездочной гостинице. Рано утром нас будили громкие молитвы муллы, призывавшего на службу с высокого минарета, но зато мы плавали на корабле по Босфору, гуляли по Стамбулу и даже привезли какие-то подарки и сувениры родным.

Нас с мужем очень долго и пристально проверяли таможенники на турецкой границе: никак не могли понять, почему мы не везём ничего стоящего. Весь автобус был просто забит вещами и сумками. «Челночники» везли на продажу массу всякого товара. А нам это было не нужно.

Впечатления о Стамбуле, о Турции остались как самые яркие и красочные. Потом мы уже могли себе позволить путешествовать и в другие страны Европы и Азии.

Ещё помню покупку первого семейного автомобиля. Это была старенькая, «убитая» восьмёрка, но как мы ей радовались. В первый же год поехали с мужем на ней в Крым и в Кишинёв. Потом, благодаря ей, научились водить и дочь, и сын. Второй машиной была уже новая «десятка» ярко-красного цвета.

Безусловно, что в материальном плане жить нам стало полегче, иначе мы не смогли бы ничего себе купить.

Материал взят из интернета.

«…В конце 1998 года и начале 1999-го обозначилась тенденция к экономическому росту. Причиной тому явился переход от плановой к рыночной экономике, осуществленный в 1990 году. Многие экономисты отмечали, что в России сформировался „олигархический капитализм“. Во время реформ было резко сокращено финансирование науки и НИОКР. В годы реформ ухудшился социальный статус научного работника, снизился престиж научного труда. При этом выплата заработков нередко задерживалась.

В 90-е годы произошло значительное ухудшение здоровья населения и рост смертности. В основе роста смертности лежало ухудшение качества жизни большинства населения, связанное с кризисом, ростом безработицы, задержками выплаты зарплат, пенсий, ухудшением качества питания, затяжным психологическим стрессом, неуверенностью в своем будущем и будущем детей, ростом криминализации, алкоголизма, наркомании.

Также было существенное сокращение рождаемости в 1990-е годы. „Либеральные реформы“ вызвали значительный рост преступности в России. Факторами роста преступности являлись, в частности, обнищание населения, ослабление милиции и судебной системы в результате недофинансирования, ослабления моральных норм. Серьезную роль в жизни страны стала играть организованная преступность.

На фоне появления сверхбогатых людей за годы реформ самые бедные стали в два раза беднее, а в целом 80 % населения в материальном плане больше потеряли, чем приобрели. Так, экономисты писали: „За годы реформы страна по уровню социально-экономического развития оказалась отброшенной на десятилетия назад, а по некоторым показателям – в дореволюционный период. Никогда за обозримый период даже после разрушений от гитлеровского нашествия не наблюдалось столь продолжительного, глубокого снижения уровня производства почти во всех отраслях отечественной экономики“».

В 1998 году была объявлена тысячекратная деноминация рубля. С денег исчезли последние три нуля, и мы стали получать снова не тысячи и не миллионы, а сотни рублей.

В августе 1998 года был объявлен дефолт по внутренним обязательствам государства. То есть все накопления, которые лежали на сберкнижках, в один миг испарились. Но нас это не коснулось, в то время мы жили от зарплаты до зарплаты, и откладывать было нечего.

Но в результате этого кризиса российская экономика опять получила тяжёлый удар. Рубль резко обесценился, опять продолжился спад производства, рост инфляции, падение уровня жизни населения.

Но мы были молоды, сильны, серьёзные болезни ещё не коснулись нас.

Политика гласности, отмена цензуры печати привели к ломке стереотипов и в культурной жизни страны. Появилось более десяти тысяч частных издательств, которые публиковали тысячи ранее запрещённых книг. Появились сотни новых журналов и газет. Так стали печатать поэтов Серебряного века. Вышли повести М. Булгакова «Собачье сердце», Б. Пастернака «Доктор Живаго», А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», печатались произведения А. Ахматовой, О. Мандельштама, В. Набокова, С. Довлатова и др.

В 90-е годы и я смогла напечатать и издать свои первые книги. Помню волнение перед выходом моей первой книги «Посвящение». Она вышла в 1998 году. Все получилось несколько неожиданно. Писать я начала ещё в 1991 году, для себя, «в стол».

У меня в то время в палате лежала пациентка, которая работала редактором одного из издательств. Мы как-то разговорились, и я дала ей прочесть свои рукописи. Ей понравилось, она обещала помочь напечатать мой первый сборник рассказов и повестей. Печаталась я за свои деньги, но как приятно было держать в руках свою первую книгу.

В последующие годы я продолжала печататься. Но все свои книги я просто дарила друзьям и знакомым, никаких продаж не существовало. Авторов стало много, а читать стали гораздо меньше. Появились компьютеры, интернет, и они постепенно вытесняют книги из нашей жизни. Но все равно не могу лишить себя удовольствия писать, а потом издавать свои книги.

Произошли изменения и в музыкальной жизни. В девяностые годы был бум танцевальной музыки. Стали очень популярны дискотеки. Популярными группами в то время были «Агата Кристи», «Браво». «Моральный кодекс», «Мумий Тролль». Огромную популярность приобрёл Юра Шатунов и группа «Ласковый май». Его песня «Белые розы» на долгие годы стала хитом.

Мода тех лет тоже была весьма экстравагантной. Из-за границы привозили много самых разных вещей, причем не самого лучшего качества. Тогда вошли в моду китайские пуховики, кожаные куртки, их почему то носили вместе со спортивными брюками. Девушки носили яркие лосины и кофты из ангоры с люрексом или пайетками.

«Новые русские» обязательно надевали малиновый пиджак, чёрные брюки, а на шею и на руку – толстые золотые цепочки. Лидировала одежда из джинсовой ткани, модно было всё – юбки, брюки, куртки, пальто, платья. Джинсовую ткань «варили», скручивали, перетягивали, чтобы получился узор. К этому наряду хорошо подходили кроссовки и бейсболка.

В те годы возникла мода красить волосы в невероятные цвета, взбивать чёлку. Макияж тоже был ярким и каким-то агрессивным. Это было проявлением свободомыслия. Все, тем не менее, стали выглядеть одинаково.

В 90-е годы резко выросла в стране преступность. Отмечался значительный рост алкоголизма, наркомании. Факторами роста преступности стало обнищание населения.

Молодые люди в кожаных куртках и спортивных штанах сбивались в банды и занимались грабежами и рэкетом. В конце восьмидесятых кооператоры стали зарабатывать большие деньги. Спекуляция стала законной. Другим тоже хотелось больших денег, и поскорее.

«Пацаны» ходили в качалки и на каратэ. Потом шли в видеосалоны, где с восхищением смотрели фильмы о красивой западной жизни. Они же «крышевали» барыг и коммерсантов.

У меня много родных захоронено на Кузьминском кладбище в Москве. Я помню, как в те годы появились целые аллеи захоронений молодых парней, которые были убиты в бандитских разборках или погибли от передозировки наркотиков.

Вот так к нам ворвался новый капиталистический строй.

А в моей жизни была любимая работа, растущие дети, которые уже перестали быть детьми и сами выбрали свой жизненный путь. Мы получили возможность ездить за границу. Я хорошо помню, как мы с мужем поехали на автобусе по Европе. Сейчас я бы уже, наверное, не смогла повторить такой вояж.

Представьте себе: десять дней путешествовать по Европе, проехать девять стран, ночевать, сидя в автобусе, и лишь несколько ночей провести в недорогих отелях. Стоила эта поездка всего триста долларов. Но зато впечатлений была масса! Правда, после поездки ноги так отекли, что я могла ходить только в кроссовках. Зато упал «железный занавес», и нам открылась Европа во всём своём великолепии.

Но не только экономические и политические проблемы волновали меня в то время. Эти годы запомнились мне яркими встречами и знакомствами со многими интересными людьми. Я тогда работала врачом-хирургом в городской клинической больнице № 40 в онкохирургическом отделении. Работа была сложная, но очень интересная. Оперировали каждый день, а ещё надо было записать поступивших и выписать тех, кто уже поправился. Ещё сложнее было беседовать с родственниками пациентов: как объяснить маме восемнадцатилетней дочери, что та неизлечимо больна. В те годы больным не разрешали говорить правду об их болезни, все разговоры велись с родственниками. Но мы были молоды, сильны духом, и сил хватало и на семью, и на работу.

В нашей больнице в те годы работала Евгения Серафимовна Бычкова, а её муж Юрий Александрович был директором чеховского музея в Мелихово. Мы легко и быстро подружились. И все эти годы мы часто ездили в Мелихово. Надо сказать, что А. П. Чехов – мой любимый писатель, и я с огромным удовольствием посещала его усадьбу.

Но самыми запоминающимися событиями были встречи с интересными людьми, которые происходили тогда в усадьбе. Юрий Александрович устраивал в Мелихово театральные и музыкальные фестивали, театральные мастер-классы, концерты известных музыкантов и певцов, выставки художников. И мы, гости, были непосредственными участниками этих феерических концертов. В 2000 году он организовал и успешно провел первый международный театральный фестиваль «Мелиховская весна».

В усадьбе есть небольшой концертный зал, где выступали такие известные исполнители, как Алексей Гориболь, приезжала жена Микаэла Таривердиева Вера Таривердиева. С мастер-классами гостили в Мелихово Юрий и Виталий Соломины, приезжал со своими актерами Олег Ефремов. Выступали различные музыкальные оркестры. Но самым интересным были даже не сами концерты, а атмосфера, которая царила за кулисами.

После спектакля все собирались за большим столом в доме, где жил директор, и вот там уже начиналось более тесное общение. Мне очень запомнился приезд Александра Ведерникова, народного артиста Большого театра, известного баса. Он оказался контактным и простым в общении человеком. Много рассказывал в кулуарах о своей работе с Георгием Свиридовым, он долгое время был его личным секретарем. И эти посиделки за кухонным столом с простой домашней едой и легкой выпивкой остались в моей памяти самым ярким впечатлением тех лет.

Надо отдать должное Евгении Серафимовне – жене Юрия Александровича, она была красивой, обаятельной и умной женщиной. Умела уговорить любого, и поэтому все связи с общественностью, как это теперь называется, лежали на её плечах. Она созванивалась с известными людьми, приглашала, обеспечивала нормальный быт, кормила всех гостей. Поэтому эти встречи носили такой неформальный характер.

Но что тогда говорить о Юрии Александровиче! Его рассказы до сих пор увлекают нас. Он много пишет, издает книги, ставит спектакли, изучает творчество Антона Павловича, является известным чеховедом. Неоднократно выезжал за рубеж с выставками, посвящёнными творчеству Чехова. Он очень обаятельный человек, его всегда интересно слушать, он в свои восемьдесят четыре года легко читает наизусть Бальмонта, Пушкина, поэтов Серебряного века.

Он прожил интересную жизнь, окончил авиационный институт, но потом искусство победило. Он стал известным искусствоведом, руководил многими издательствами, работал секретарём у скульптора С. Т. Конёнкова. Знаком со многими известными актёрами, музыкантами, художниками и всегда охотно делится с друзьями этим общением.

Я помню один концерт, который был посвящён русскому романсу. На маленький мелиховский прудик спустили красивую деревянную беседку-ротонду, а певец и гитарист музицировали в этой беседке при свете луны и ярких звезд, светивших с неба. Вот это была романтика!

С некоторыми из гостей Бычковых мы дружим до сих пор, потому что нас всех сближает любовь к прекрасному.

К сожалению, ушла из жизни Евгения Серафимовна, но мы все любим её и сбираемся у Юрия Александровича дома 6 января, чтобы вспомнить и её, и наши встречи. Юрий Александрович написал трогательную книгу, посвящённую жене. Остались их внуки, уже появились правнуки, и я думаю, они достойно продолжат начатое дело.

Вот так об этом времени я писала в своих ранних рассказах.

Страница из дневника

30 ноября 1991 г., суббота, Москва, Центр

Ноябрь стоял удивительно тёплый. Даже природа замерла в полной нерешительности, не зная, что же делать дальше. Температура плюс два-три градуса, туман, пасмурно. В иные годы уже на лыжах катались этой порой, а здесь набухли почки на сирени, и если постоит такая погода, то и листья распустятся.

Завтра ожидается очередное повышение цен, хотя кажется, что выше уже некуда. Все бегают по городу в надежде успеть что-то ухватить, но, увы, в магазинах пусто, только коммерческие точки заманчиво пестрят роскошью и великолепием своих товаров.

Все бросаются на эту яркую приманку и обалдело шарахаются назад – цены! Они перевалили уже четырехзначную цифру, и никого не удивляет, что плащ, слегка утеплённый какой-то тоненькой прокладкой, стоит три с половиной тысячи, куртки, пальто – тысячу девятьсот… две тысячи… три тысячи рублей, и цены всё выше и выше.

Надо понимать, что и это не предел. Как будто молодчики, торгующие всем этим богатством, играют в какую-то фантастическую игру «кто больше!» Кто больше ограбит простых смертных, кто больше убьёт, кто больше, кто больше, кто больше!

Исчезают ценности духовные, интеллигенция живёт, как в кошмарном сне, ожидая конца света. Среди молодых только одна ценность доминирует – цена «упаковки», то есть сколько стоит твоя одежда, того же стоишь и ты.

Грустно идти по Москве. Улицы в центре все перекопаны, всюду грязь, запустение, хаос. Рекламные тумбы с обрывками афиш и объявлений чем-то напоминают революционный 1917 год. Все объявления только об одном: продам – куплю. Как будто нет других интересов, и люди пытаются закупить что-то на всю жизнь, чтобы потом залечь на дно и радоваться своему богатству.

Что это – начало новой эпохи? Тогда почему оно такое грустное и серое? Или конец старой? Тогда почему он так долго длится? Хаос и утопия, развенчивание всех идеалов, беспросветная тьма впереди.

Я не могу без маленьких радостей в жизни. Они нужнее, чем большие. Я не могу купить себе какой-нибудь пустяк, сшить новое платье или тем более пальто, не могу сходить всей семьей в театр, пообедать в ресторане, даже купить конфет – они только по талонам.

Вся жизнь по талонам – вино, водка, табак, сахар, а теперь ещё, наверное, и хлеб, и мясо, и молоко. Как будто кто-то издевается над нами или испытывает нас на прочность. Сколько вы сможете прожить? А мы живем, бегаем, как тараканы, пытаемся урвать какой-то кусок пищи и счастливы этим.

Раньше была маленькая зарплата, но в магазинах что-то было, можно было взять денег в долг, накопить, но что-то купить. Сейчас есть деньги, но так не хочется откармливать этих торгующих спекулянтов, потерявших какую-либо совесть, и это теперь называется – рынок!

Иностранцы смотрят на нас, насмешливо улыбаются, пьют пиво, пахнут дорогой туалетной водой, сверкают начищенными ботинками и презирают нас, радуясь, что мы дошли до жизни такой и почему-то называем её «демократией».

Обидно и больно смотреть на безумные очереди, где люди стоят и тупо смотрят в затылок друг другу, ненавидя стоящих впереди, думая только о том, чтобы досталось, чтобы схватить и бежать в следующую очередь.

Очередь за жизнью, куском хлеба, пачкой сигарет, бутылкой водки.

Деградирующая, дебильная Русь, что с тобой сделали!

Остатки той несчастной интеллигенции, которую убивали, уничтожали, расстреливали на протяжении семидесяти с лишним лет, ещё как-то пытаются поднять головы, заявить о себе, но их гнут, гнут.

На смену партийной аристократии, которая была уже, как правило, в возрасте, пришли молодые «нувориши», уверенные в себе и непогрешимости своей касты.

Они не отличаются большими талантами и красивой внешностью, их объединяет отсутствие стыда, полнейшая самоуверенность, бескомпромиссность, отсутствие любых других идеалов, кроме одного – денег! Как быстро они нашли себя в новом для нас капиталистическом мире, как быстро поменяли одежду и идеологию!

Зло высмеивают сегодня то, что чтилось ими ещё совсем недавно. Честно ли, порядочно ли, это уже никого не волнует. Всех захватила золотая лихорадка. Честно – нечестно, не важно, важно – чтобы больше, оттолкнуть других – я, я, я, мне, мне, мне!

Врачи скоро перестанут лечить бесплатно, водители такси заломили такие цены, что этот вид транспорта перестал существовать вовсе, перекусить в кафе стало так дорого, как раньше пообедать в ресторане, на рынке цены фантастические! Если не прекратится эта вакханалия, то куда мы придём? Чем всё это закончится?

Богатство теперь определяется не интеллектом, не твоим вкладом в общественный прогресс, а наоборот, умением урвать, обмануть.

И то, что веками наказывалось и отрицалось, теперь становится мерилом твоей значимости. Огромное число просящих милостыню, которые вызывают не сострадание, а подчас чувство раздражения своим наглым видом и нежеланием найти хоть какой-то честный выход.

Оркестры и музыканты, играющие в переходах и около магазинов, блатной репертуар 60-70-х годов. Это ностальгия, ностальгия по хорошей, сытой жизни, по вере в несокрушимость родной страны.

Сейчас трудно воспитывать, приводить примеры, сравнивать. Всё перемешалось, и хочется только одного – скорее в рынок, скорее в капитализм, скорее жить, как живут там, у них, потому что жизнь только одна и не наша вина, что нам выпало жить в переходную эпоху, что развенчиваются все идеалы, что уходит из-под ног точка опоры.

Всю жизнь ты честно трудился, пытался делать добро, и оказалось, что ты смешон в этом своем желании построить общество порядочных людей. Тебя воспитывают, на тебя показывают пальцем, хохочут тебе вслед – романтик застойных времен, чокнутый, дурачок интеллигентный – так тебе и надо.

В стране волков надо быть волком, не умеешь – уходи в себя, придумывай вымышленную жизнь, живи в ней, как в скорлупе, если хочешь сохранить свои идеалы, Может быть, на том свете только и оценят твои потуги и старания.

Раздражают очереди, отсутствие элементарных продуктов питания и одежды. Словно война – не война… Злые люди, готовые убить из-за случайной неловкости. Злая жизнь. Но жить всё равно надо, надо искать выход, надо сражаться, отстаивать свою точку зрения, свои идеалы. Иначе – конец.

30 ноября 1991 года, суббота, Москва, Центр

Усталость

Будильник прозвенел, как всегда, в половине седьмого, как будто извиняясь за своё вторжение в чужой сон. Он звенел недолго, понимая, как не хочется вставать в такую рань.

Наташа сквозь сон нажала на кнопку, она никогда не вставала сразу, а продолжала ещё несколько минут наслаждаться возможностью медленного выхода из сновидений, но жизнь неумолима, надо было заставить себя подняться, умыться и идти на работу.

В последнее время она даже перестала завтракать дома, чтобы хоть как-то удлинить эти блаженные минуты, сохраняя силы для нового дня.

Каждым утром это ощущение глобальной усталости всё больше накапливалось, всё труднее становилось заставить себя подняться, неведомый маховик притягивал к кровати, и даже в выходные дни не приходило ощущение отдыха.

Недавно, отвечая на вопросы одного из тестов «Любите ли вы свою работу?», она часто использовала предлагавшееся, как один из вариантов ответа, слово «усталость». С ней она вставала и ложилась, с неё начинался и ею заканчивался рабочий день.

Это состояние ощущалось как некое физическое тело, которое давило своей массой, не давало спокойно и радостно жить.

Именно усталостью она пыталась объяснить спады в настроении, всё чаще появлявшееся желание пожалеть себя, «поплакаться в жилетку».

Но надо было жить, и она стряхивала с себя эту неуёмную старуху по имени «усталость». Наташа даже представляла её себе с костлявым, худым и вечно недовольным лицом.

Начинался ещё один день, ещё один круг. Она иногда представляла себя такой рабочей лошадью, которая всё время ходит по кругу, постепенно стареет, дряхлеет, слепнет, а всё равно продолжает это хождение по неизменному кругу.

Дорога к метро, а потом пятьдесят минут в вагоне поезда. Она ехала через весь город, с юга на север. По возможности старалась сесть, закрывала глаза и отключалась от всего окружающего мира, думая о своём.

Выходила из метро – опять та же картина – женщины, стоявшие у выхода и предлагающие сигареты, старуха-нищая с собакой, которая каждый день сидела на своем стульчике рядом с переходом.

Она завязывала платком голову или лапку собаке, чтобы вызвать жалость и сострадание у прохожих. У старухи был довольно наглый вид. А иногда она ещё выкрикивала что-то в пьяном угаре, и люди лишь изредка подавали, и то не ей, а собаке.

В переходе стояли одни и те же нищие, бомжи или беженцы с детьми. У Наташи к ним было двойственное чувство: с одной стороны, их было жаль – только крайняя нужда заставит человека стоять с протянутой рукой, а с другой – у многих из них была и пенсия, и квартира, и дети, а попрошайничество стало образом жизни.

Её раздражали и постоянные просители в метро, которые ходили по вагонам, она многих уже узнавала в лицо, редко кто из нищих вызывал действительно чувство сострадания, и она подавала. Чаще хотелось сказать: «Идите и работайте, как я и другие». Они будили неприязнь и к собственной нищете, и она, молча, проходила мимо.

Знакомая дорога до больницы. Эта ежедневная прогулка позволяла проснуться и настроиться на рабочий лад, она вспоминала о больных, обдумывала предстоящие операции, как бы неприметно включалась в работу.

Как только она входила в двери больницы, волна чужих бед и несчастий сразу окутывала её. В приемном отделении сидели грустные люди, ожидая помощи, а уставший за ночь персонал, мало обращая на них внимания, занимался своими делами, спеша сдать смену.

Наташа входила в лифт, нажимала свою кнопку и понимала, что единственное, чего бы ей сейчас хотелось, это не подниматься наверх, а, наоборот, выбежать из лифта и проделать весь обратный путь домой, но она не могла этого сделать, и лифт привычно поднимал её на нужный этаж.

Она входила в ординаторскую, спрашивала: «Как дела? Какие новости?» В ординаторской уже сидел Лёва, её коллега-хирург, который приходил на работу раньше остальных, в восемь утра. Он уже успевал посмотреть своих больных и писал истории болезни.

Они радостно здоровались, как будто не виделись целую вечность. В ординаторской сидела и перевязочная медсестра Олеся, у неё рабочий день начинался ещё раньше, в семь утра. Она одна воспитывала сына и, чтобы хоть как-то прожить, брала ещё и санитарскую ставку и успевала с утра перемыть полагавшиеся ей палаты и туалет.

В 8.30 она уже делала перерыв в работе и читала Лёвину газету, которую тот каждый день покупал в киоске. Они обменивались впечатлениями по поводу событий в мире, личной жизни, обсуждали больничные новости.

В 8.45 начиналась пятиминутка в отделении. Дежурные сёстры устало докладывали о больных, что с ними приключилось за ночь. Потом уже врачебная конференция всего корпуса.

Начинался день, полный забот и проблем. Вылезали какие-то огрехи и недоделки: то не было нужного анализа у больной, то возникали другие непредвиденные обстоятельства. Надо было срочно оформить выписку больных. Как всегда, дел с утра было много.

Усталость на какое-то время уходила в сторону, просто было не до неё в этом водовороте неотложных проблем. Потом операции – это самое интересное и полезное за весь рабочий день. Если вдруг случалось, что их отменяли, то создавалось впечатление, что вроде и делать нечего, раз ты не в операционной, как будто напрасно прожил день.

После операций – осмотр поступивших больных, решение каких-то неотложных вопросов по обследованию и лечению, перевязки.

Всё это сопровождается беготней по длинному коридору, телефонными звонками, беседами с пришедшими родственниками пациентов. День пролетал незаметно.

Часам к трём вновь давала о себе знать госпожа «усталость». Наташе казалось, что она опять водворяется ей на плечи и окутывает свои плащом. Хотелось посидеть, отдохнуть, а ещё бы лучше – лечь полежать.

Рабочий день подходил к концу, надо было собираться в обратный путь, а там ждал новый рабочий день, теперь уже на кухне.

Самым счастливым мигом за целый день был тот момент, когда она выходила на улицу, покидая больницу. Ей хотелось оставить рабочие проблемы и думать о чём-то совершенно не связанном с работой, но так как чаще всего они шли до метро вместе с Ларисой, врачом из Наташиного отделения, то невольно всю дорогу обсуждали больничные дела.

В метро она опять старалась сесть, закрыть глаза, отключиться, часто Наташа даже засыпала, и какая-то неведомая сила будила её на нужной станции.

Дома уже ждали дела: надо было приготовить что-то поесть, выслушать проблемы каждого, помочь, если это было в её силах, хотелось и просто сесть и почитать газету. Домашние дела продвигались с трудом и занимали всё больше времени. Раньше она могла с легкостью, придя с работы, ещё заниматься и диссертацией, и шить, и вязать. Сейчас это казалось уже фантастическим сном.

Ложась спать, Наташа думала: «Господи, какое счастье, что закончился этот день и можно лечь и вытянуть уставшие за день ноги, воспользоваться короткой передышкой перед следующим днём».

Ей казалось, что жизнь течёт всё быстрее и быстрее, она теперь только успевала считать пятницы. Совсем недавно они прощались с Ларисой в метро до понедельника, а теперь уже снова пятница.

Наташа думала, что сейчас она замечает недели, а потом так же быстро будут бежать месяцы, а там и времена года – осень, зима, опять лето.

И так вся её жизнь промчится вихрем, и ей нечего будет вспомнить, кроме сумасшедшей работы и усталости, которая убивала в ней душу, наполняла все клетки её тела пустотой.

Наташа будто погружалась в полусонное состояние, стала хуже видеть, слышать, воспринимать. События постепенно приобретали размытые контуры, жалости на всех уже не хватало, хотелось жалеть только себя.

Надоело всё время быть сильной, хотелось, чтобы кто-то приласкал, понял, что она на самом деле слабое, нежное, требующее внимания и ласки существо. Хотелось сказки, той красивой жизни, о которой пишут в книгах или показывают в мыльных операх, но была суровая реальность, которая ранила душу, то чистое и прекрасное, что в ней ещё оставалось.

Всё труднее становилось бороться с этой усталостью. Иногда казалось, что придёт время – и сама Наташа превратится в эту самую усталость со скорбным лицом и отсутствующим взглядом.

Главным чувством, которое удерживало её в этой жизни, была любовь к детям, их проблемы заставляли жить, вставать каждое утро, бороться с усталостью, работать.

Ей верилось, что пройдут эти трудные времена, наступят другие, более счастливые и радостные. Она сможет заниматься тем, чем ей захочется – писать, творить. Не надо будет вставать на работу, можно будет путешествовать, увидеть весь мир.

Но всё это будет когда-нибудь потом, наверное в следующей жизни. А пока – утро, в половине седьмого, как всегда, звонит будильник.

Март 1996 г.

Письмо

Дорогой Антон Павлович!

Я пишу Вам из дня сегодняшнего в век прошедший. Усадьба Ваша Мелихово стоит, как и сто лет назад и, даст Бог, простоит ещё много раз по столько. Благодаря стараниям людей, любящих, помнящих и чествующих Вас.

Ярким солнечным утром в середине июня одна тысяча девятьсот девяносто девятого года всё так же поют птицы в саду. Первые лучи солнца пробиваются сквозь листву тополей, посаженных Вами около дома.

Они поднялись до самых небес и тихо шелестят, словно старики, ворча о чём-то увиденном и пережитом. Жаль, что они не могут рассказать о Вас, а может быть, мы просто не понимаем их язык.

В деревне заливисто кричат петухи, лают собаки. Наверное, и сто лет назад они вот так же извещали о начале нового дня. Пруд перед домом затянут серебристой ряской, но там водятся караси, и можно забросить удочку и поймать что-нибудь и сегодня.

Вокруг дома заботливо высажены цветы. Они цветут всё лето, щедро даря свои ароматы и краски. Сегодня – царство пионов. Белые, розовые, они с восхищением склоняют тяжелые головы. Кусты полны молодых бутонов, терпеливо ждущих своей очереди показать миру красоту и совершенство форм.

Все огородные культуры тоже растут в изобилии. Огород приносит весомые плоды, будто чья-то лёгкая рука, возделав его в первый раз, позаботилась и о грядущих поколениях.

От веранды можно неспешно прогуляться по аллее – «аллее любви», как назвали её когда-то Вы, так она зовётся и сегодня. Можно посидеть на скамейке в тени высоких деревьев. Помечтать о несбывшейся любви или, наоборот, вспомнить о пережитых приключениях.

Конюшня и хозяйские пристройки стоят в ожидании работы. Вокруг дома скошена трава, и этот запах напоминает о скоротечности лета. Так часто бывает в этих местах, оно, не успев начаться, быстро катится к исходу. Скоро день начнет убывать, и не будет уже того буйства яркой сочной зелени, какое бывает только весной и ранним летом.

Ваш дом, светло-коричневый, под зеленой крышей, с белыми ставнями – повёрнут к солнцу. Веранда выходит окнами на восток, и первые лучи солнца заглядывают сюда каждое утро.

Перед домом так же висит колокол, в который можно позвонить любому. Будто дотронуться до Вашей руки, ведь Вы касались его, значит, это будет рукопожатие через сто лет.

Флигель тоже ждёт прихода своего хозяина, а Ваши мысли и чувства хранятся там, будто в шкатулке.

Пожарный сарай стоит, слава Богу, без дела. Зато пруд облюбовали утки и весело крякают, обучая плаванию потомство.

Природа замерла в ожидании дня, событий, свершений. Скоро он наступит, и толпы Ваших поклонников и людей, впервые открывших для себя Ваше имя, приедут в гости.

Они пройдут по комнатам, тихо и незаметно дотронутся до принадлежавших Вам вещей, вкусят запахи дома и унесут с собой частицу хозяйского тепла и гостеприимства.

В прихожей висит Ваше пальто. Оно терпеливо ждёт, когда его наденут и пойдут на прогулку или по другим неотложным делам. Обувь начищена и готова сопровождать в самый далекий путь.

В кабинете всё выглядит так же, как и сто лет назад. На письменном столе любимые фотографии, дорогие сердцу вещицы. Удивительно, что писали Вы самой обыкновенной ручкой с чернилами. Хочется присесть на диван и смотреть, как Вы пишете, стараясь уловить мысли и чувства, не переставая умиляться мастерству и лёгкости пера. Унестись вместе с Вами в неведомую страну под названием «творчество». Будто сама атмосфера этого кабинета может позволить любому стать таким же великим.

Множество книг на полках. Все они готовы помочь в нужную минуту, поделиться своими мыслями. На стенах – картины, фотографии. Вы так же смотрели на них, когда отрывали взгляд от бумаги и о чём-то задумывались.

На всех фотографиях Вы серьёзны. Глаза умные и проницательные, и всегда грустные. Всё Ваше творчество такое же умное, ироничное, грустное, а иногда даже трагическое.

Вы всегда тонко понимали жизнь и видели, что она совсем не такая, как хотелось бы. Рядом с красотой и богатством соседствовали нищета и болезни. В кабинете Вы также принимали больных. Наверное, и профессия врача делала Вас грустным, потому что трудно быть весёлым, постоянно видя перед глазами человеческие страдания.

Зато как приятно потом насладиться плодами своего труда, если больному стало легче и лучше! Врач по натуре ещё и прекрасный психолог. Ведь надо лечить не только тело, но и душу пациента. Ваша литература всегда была тем самым лекарством для души.

Утренний прием – самый плодотворный. Голова свежая, мысли ясные. Выбор лекарств не велик, но зато Вы сами колдуете над порошками, взвешивая и решая, что и сколько надо назначить. И в этом есть что-то от средневековых алхимиков, которые пытались получить драгоценное золото из минералов.

Прием закончен, кабинет пустеет. Теперь можно целиком отдаться творчеству. Перо то легко скользит по бумаге, словно Вы пишете о чем-то давно продуманном и наболевшем, то вдруг застынет в руках, и только задумчивые глаза выдают напряжение мысли и чувства, так знакомые любому писателю.

В Вашей литературной манере удивительно сочетаются глубина мысли и краткость изложения. Будто скульптор неведомой рукой отсекает всё ненужное от глыбы мрамора и оставляет после себя шедевр, которым не устают восхищаться многие поколения.

Мысли прерывает звон колокольчика. Он извещает всех о том, что пора завтракать. В доме установлен строгий распорядок дня. Все заняты своими делами, и только завтрак, обед и ужин – это то время, которое объединяет всю семью. Завтрак строго в семь утра. День у всех начинается рано, потому что надо успеть многое сделать.

В столовой чисто и уютно. На стенах любимые картины. Посередине комнаты – большой стол с нарядным сервизом. Во главе стола сидит матушка, рядом с ней отец, сестра Маша, брат и Вы. Сначала готовили рядом в маленькой кухне, но запахи пищи по всему дому мешали, тогда построили отдельный флигель, и теперь прислуга приносит еду оттуда. Ваш отец Павел Егорович, вёл подробный дневник, и благодаря ему мы знаем не только меню, но даже количество блинов, которое было съедено каждым из гостей на одном из обедов.

После завтрака – опять работа. Так хочется с головой уйти в литературу, но мешают мысли о тяготах семьи, о кредиторах, о долгах. Вы – кормилец большой и дружной семьи, все финансовые проблемы легли на Ваши плечи.

От этих невеселых мыслей настроение совсем испортилось. Что-то давно никто не приезжал в гости. Эта уединённая жизнь начинает раздражать, и Вы садитесь за письма. Каждое из них – это отдельный рассказ или поэма, где с присущим юмором Вы подробно описываете своё бытиё и сетуете на проблемы.

Но вот и эта работа наскучила. Хочется подвигаться, размяться. Двери в гостиную распахиваются. Там тихо. Только из сада доносятся голоса. Это Мария Павловна в огороде что-то громко и властно объясняет прислуге. Матушка занята на кухне приготовлениями к обеду. Брат Михаил уехал в соседнюю деревню по хозяйским делам. И только отец в своей комнате что-то пишет, стоя за конторкой. Вы присаживаетесь к роялю. Негромко наигрывая знакомые мелодии, погружаетесь в мир музыки, её звуки медленно уплывают в сад.

Взгляд останавливается на картинах брата Николая. Боль за его жизнь давно поселилась в сердце. Вы делаете всё, чтобы понять, поддержать, вылечить. Но жестокая и коварная болезнь по имени алкоголизм съедает не только душу, но и тело. Рядом с Вами медленно умирает талантливый, добрый и нежный человек.

От бессилия хочется кричать или, наоборот, забиться в угол и тихо плакать. А ведь работы Николая по-настоящему талантливы, и он мог бы стать большим мастером!

Вы заглядываете в Машину комнату. Она маленькая, но очень уютная. Все вещи хранят тепло её рук. Любимая сестра, посвятившая Вам всю свою жизнь. Она так и не вышла замуж и не родила детей. Вы были её единственной любовью.

Благодаря стараниям Марии Павловны сохранился и Ваш дом в Ялте, и Мелихово. Великая труженица, она, как и другие члены семьи, могла бы многого достигнуть в творчестве.

В доме бывало множество талантливых художников. Маша брала у них уроки живописи. Если бы она могла и дальше развивать и совершенствовать свой талант, то была бы известна и в широких художественных кругах.

Сколько же молодых людей сваталось к этой умной, интеллигентной и обаятельной девушке. Но Вы каждый раз своим молчанием отклоняли их предложения. Маша советовалась с Вами, боясь нарушить то равновесие, которое было в семье, но Ваш эгоизм перевешивал на чаше весов.

Вы молчали, опустив голову, и она понимала, что надо отказать и отказывала. А потом горько плакала, уткнувшись в подушку, только ей, доверяя свои девичьи тайны и страдания.

Всё в семье, так или иначе, зависело от Вашего мнения и решения. Вы рано стали кормильцем, но тем самым на Вас ложилась и миссия вершителя судеб. Иногда вы принимали правильное решение, иногда, как потом показывала жизнь, ошибались.

Быть может, жизнь Марии Павловны была бы ярче, плодотворнее, если бы она вышла замуж, нарожала детей. Но она растворилась в Вас, и Вы один стали путеводной звездой в её долгой и интересной жизни.

Но вот опять звенит колокол у крылечка дома, зовёт всех к обеду. Значит уже полдень, и пора вновь отдохнуть от дел, и вся семья опять в сборе. После обеда – сон. Встают все рано – в пять утра, поэтому полдень – как раз время для небольшой передышки. Потом поездки по деревням, надо посмотреть, как строится новая школа, наведаться в Лопасню, заглянуть на фабрику в Новосёлках. Дел много, надо всё успеть.

К вечеру съезжаются гости. Теперь гостиная полна народу. Молодёжи набилось столько, что сидели прямо на полу. Спорили, шумели, говорили все разом, перебивая друг друга. Музицировали, иногда ставили целые спектакли.

Как-то Вы поспорили с друзьями, что сможете за полчаса написать новеллу о любом из самых простых предметов на выбор. И действительно, через полчаса все внимательно слушают рассказ об обычном портсигаре или пепельнице.

Скольких интересных людей принимала эта гостиная! В воздухе постоянно витал аромат любви. Сколько пылких признаний слышали эти стены. В разгар веселья Вы могли незаметно удалиться и, закрывшись в своей спальне, писать, писать, словно боясь, что потеряете мысль или упустите драгоценные минуты творческого подъёма.

Но вот из гостиной раздаются жалобные звуки гитары. Это Лика, божественная Лика поёт романсы. Вы не можете устоять, и никакой творческий порыв не в силах удержать Вас за столом. И вот Вы уже внимаете чудесному пению. Будто заряжаетесь неведомой энергией и от этой женщины, и от музыки.

Романс закончен, и Лика уже весело хохочет над чьей-то шуткой, а Вы любуетесь этой женщиной, понимая, что она околдовала Вас на всю оставшуюся жизнь. Но судьба гения, наверное, тем и сложна, что Вы не вольны поступать, как велит сердце. Вся жизнь в услужении только одной музе – литературе. Отсюда постоянное недовольство собой, своим творчеством, вечное искание, и этот поиск не завершится никогда.

Только близкие видят и понимают это состояние, когда вдруг среди общего веселья Ваши глаза погрустнеют, словно закроются ставни, и Вы вновь погрузитесь в свои мысли.

Нелепо искать в Ваших литературных героях каких-то конкретных прототипов. Каждый герой будто соткан из сотни знакомых и вовсе не знакомых людей. Трудно сказать, где грань реального и вымышленного лица. Писатель пропускает через себя мысли, чувства, переживания других – и получается рассказ, новелла или повесть. Меня всегда восхищало Ваше умение увидеть и передать главное в нескольких словах, показать самое сокровенное, что есть в душе героя.

И только близкие люди видели и знали, скольких усилий всё это стоило. Сколько бессонных ночей, сколько понапрасну прожитых дней, когда не получалось так, как хотелось бы.

Спад настроения, раздражение, болезни, вычёркивающие из жизни драгоценные часы творчества! Зато сколько неподдельной радости и счастья наполняло Вас, когда всё получалось, всё нравилось и принималось с восторгом другими. Как сладостен успех, и как горька неудача для художника!

Личная жизнь каждого мастера интересна для обывателя. Будь то простые человеческие чувства или помыслы, они сближают гения и простого смертного. Всем хочется узнать, как Вы жили? Что было необыкновенного в жизни? Что Вы видите и знаете, чего не знают и не видят другие? Как научиться искусству вот так же легко писать, чтобы казалось, будто строки льются без всякого усилия, словно чья-то неведомая рука движет перо по бумаге.

Сейчас собирается по крохам любая мелочь, связанная с Вашим творчеством. Каждое письмо, рукопись бережно хранятся и тщательно изучаются. А удивительные встречи, которые происходили в гостиной сто лет назад, продолжаются и сегодня.

Летом и зимой сюда, в Мелихово, приезжают композиторы и певцы, актёры и чтецы. В небольшом, но очень уютном концертном зале каждое воскресенье играют и Ваши пьесы, и пьесы других авторов. Знаменитые и совсем ещё юные певцы и музыканты исполняют на этой сцене и романсы, и сложные оперы. И кажется, что все мы, зрители, – Ваши гости. А Вы просто отлучились ненадолго по своим делам, а потом тихонько войдёте в зал, сядете где-нибудь в уголке и будете слушать и улыбаться своим мыслям.

В усадьбе часто слышны детские голоса. Сегодня дети приезжают сюда и помогают содержать в порядке Ваше большое хозяйство. Они играют Ваши пьесы прямо в саду. Вы всегда любили детей, строили для них школы, писали книги, лечили, учили видеть жизнь. И как приятно сегодня смотреть, как они внимательно слушают экскурсовода, задают вопросы.

Мелихово сегодня ещё и большая театральная мастерская. Могли ли Вы себе представить, что Вашу «Чайку» будут играть актеры из разных стран на девяти языках сразу в одном спектакле. И сценой будет веранда Вашего дома и лужайка перед ней. Здесь проводят свои мастер-классы известные актёры МХАТа и режиссёры из Америки, Дании, Швеции, Прибалтики.

Выставки, посвящённые Вашему творчеству, с большим интересом принимаются и в Германии, и в Венгрии, и в Болгарии, и других европейских странах. И всё это благодаря стараниям людей, любящих и знающих Ваше творчество.

А тех, кто ещё не побывал у Вас в гостях, я приглашаю приехать в Мелихово. Это недалеко от города Чехов. Сюда можно добраться и на поезде, и на автобусе. Здесь всегда ждут и будут рады любому.

С уважением, ваша искренняя почитательница Нина Осмоловская.

Июнь 1999 г. Мелихово.

Токката и фуга «ре минор»

События последних дней настраивали на грустный лад, хотелось отдохнуть, забыть обо всех проблемах, расслабиться.

Наташа купила билеты на органный концерт Баха в исполнении Гарри Гродберга. Билетов было два, но никто не смог составить ей в этот день компанию, а продавать билет кому-то у входа не хотелось, и она пошла одна.

От этого одиночества стало ещё грустнее, когда она села на своё место, недалеко от сцены. Ей казалось, что все смотрят на неё с каким-то осуждением, будто она не очень хорошо одета, не очень хорошо выглядит.

Она и раньше ощущала в себе это непомерное чувство вины неизвестно перед кем и перед чем, оно не давало возможности жить легко и беззаботно. Наташа сама придумала себе этот комплекс, верила в него и пыталась бороться.

Но вот на сцену вышел Гарри Гродберг, все захлопали. Наташа уже много лет ходила на его концерты, он казался ей каким-то сказочным героем – его несоразмерно большая голова и маленькое туловище придавали ему черты гнома, который явился из неведомой страны, чтобы потом проводить туда всех сидящих в зале.

Его исполнительское мастерство тоже было фантастическим. Наташе иногда казалось, что он был давно знаком со всеми композиторами, чью музыку исполнял, и потому она так божественно звучала.

Обрушились первые громкие аккорды, и будто неведомая сила увлекла Наташу далеко из этого зала. Она поднималась всё выше и выше по лестнице, пока не попала в чудесный храм. Это было просторное, красивое помещение, откуда-то сверху пробивались солнечные лучи – это звуки музыки, казалось, обрели материальную силу и освещали храм изнутри. «Наверное, так же красиво в царстве Божьем», – почему-то подумала Наташа.

Душа уже была там, далеко наверху, ничего не существовало вокруг, только музыка лилась со всех сторон, то нарастая, то затихая. Это уже не орган звучал, это был хор неведомых небесных существ.

Наташа увидела картинки из детства: она бежит по маленьким камешкам, перепрыгивая, как по ступенькам, вокруг вода, очень много небесно-голубой воды. Она не знает, река это или море, это сейчас не имеет значения. Она легка и беззаботна.

Но вот звучат более низкие ноты, которые становятся громче и тревожнее, ей видится уже взрослая жизнь, где начинается новая полоса. Её любовь, тревожная и манящая, звучит теперь в зале.

Новые тревоги и волнения, что будет там, в самостоятельной жизни? Сбудутся ли мечты, будет ли жизнь так же безмятежна, как в детстве? В музыке слышатся и радость, и разочарование, и боль за несбывшиеся мечты.

Но снова льётся легкая и тихая музыка – это дети. Наташины дети, которые живут рядом с ней, и те, от которых она отказалась. Как часто в душе появляется чувство вины перед этими нерожденными детьми – вдруг они стали бы талантливыми художниками, или поэтами, или просто хорошими людьми?

Мысли о детях вновь отвлекли её. Наташе хотелось, чтобы они жили лучше и счастливее, чем она, чтобы их жизнь не омрачалась невзгодами, трудностями, которые выпали на её долю.

Сейчас, стоя в храме с высокими куполами, она купалась в этих звуках и вспоминала те редкие минуты счастья, которые были в жизни. Она просто растворилась в этих торжественных звуках.

Наташе хотелось просить прощения у всех близких, далёких и незнакомых людей, кого она вольно или невольно обидела.

Музыка звучала всё громче и громче, набирая силу. Наташе казалось, что вот так и её жизнь уже клонится к закату, сколько уже пережито, а она так много не успела сделать.

Музыка набирала темп, и Наташе тоже хотелось жить быстрее и быстрее, чтобы успеть сделать всё задуманное. Надо помочь детям встать на ноги, а там внуки. Но музыка не останавливалась в своем натиске, всё выше и выше улетала душа, всё чище и возвышеннее становились мысли.

А эти последние аккорды, как последние минуты её жизни. Вот так же закончится и жизнь, как грустно звучат эти финальные звуки.

Но нет, душа её, покинув бренное тело, обязательно будет жить и дальше, переселившись в новую, неведомую ей жизнь. От этой музыки хотелось плакать, было жаль себя, детей, всех близких, хотелось сделать что-то хорошее для них.

А музыка текла всё дальше, как полноводная река, вторя её мыслям и чувствам.

Неожиданно музыка оборвалась. Всё, это была точка, поставленная Творцом. За эти несколько минут была прожита целая жизнь.

Наташа открыла глаза, жаль было покидать ту неведомую страну. Звучали аплодисменты. Зал долго аплодировал музыканту, вызывая его снова и снова.

Апрель 1995 г.

Эпилог

Прошли и девяностые годы. Заканчивался двадцатый век, начинался новый – двадцать первый. Каким он будет? Мы все с нетерпением ждали его. С начала века прошло уже пятнадцать лет.

Разные события произошли и в моей жизни, и в жизни страны, но о них писать ещё рано. Время должно расставить всё по своим местам. И быть может, я напишу продолжение этих записок, ведь жизнь на этом не закончилась.

У меня растут внуки. Они уже совершенно другие, и дай им Бог счастья! Мне хочется, чтобы они, когда вырастут, прочитали о том, как росли мы, что нас волновало, какие ценности преобладали в нашем сознании.

А пока пусть мои сверстники вспомнят молодость и свои лучшие годы! Не все согласятся со мной, у кого-то будет совсем иная версия нашей жизни. Да это и хорошо, что все мы разные, а значит живые. Поэтому я говорю своим читателям: «До скорой встречи!»

Март. 2015 год. Москва

Content

Нина Осмоловская
Семейная хроника

Книга первая И дольше века длится день

Часть I

Глава I Татьянин день

Глава II Москва златоглавая

Глава III Последнее письмо

Глава IV Дороги, которые мы выбираем

Глава V Семейная тайна

Глава VI Революционный романтик

Глава VII Любовь

Глава VIII Ссылка

Глава IX И смерть, и слёзы, и любовь

Часть 2

Глава Х Воспоминания

Глава XI Встречи и расставания

Глава XII Материнство

Глава XIII Актриса

Глава XIV Судьба

Глава XV Двойная игра

Глава XVI Признание

Глава XVII Москва двухтысячного

Книга вторая Семейная хроника

От автора

Часть 1 Мое детство в 50-е годы

Страшная история

Семейная тайна

Корни

Часть 2 Школьные 60-е годы

Школьный дневник

Дом

Часть 3 Мои счастливые 70-е годы

Музыка нашей любви

Часть 4 Переломные 80-е годы

Часть 5 Лихие 90-е годы

Страница из дневника

Усталость

Письмо

Токката и фуга «ре минор»

Эпилог