Евгения Михайлова

Встреча в час волка

Все персонажи и события романа вымышленные.

Совпадения с реальными событиями случайны.

— Ты знаешь, что Бах потерял малолетнюю дочь, а потом трех сыновей, а потом и жену, Марию-Барбару? — говорит Натан. — Знаешь?

— Нет.

— Потом они со второй женой, Анной-Магдаленой, потеряли еще четырех дочек и трех сыновей. Одиннадцать любимых детей… Многие исследователи задавались вопросом: как Бах сумел пережить эти утраты? Почему не перестал дышать? Почему его сердце не остановилось? А главное — как он смог и дальше писать музыку? Кантаты, сюиты для виолончели, мессы, концерты… Самую прекрасную музыку, какую доводилось слышать миру. Знаешь, как он смог? Я тебе скажу.

— Ну и как?

— Нота за нотой…

Д. Доннелли «Революция»

Предисловие

Чудесный жанр — новелла. Размер всего одного эпизода, одного дня, одного года… И возможность рассказать и оплакать целую жизнь. У моих персонажей есть прототипы, но в целом все, конечно, вымысел. Вымысел, который становится тобой между первой буквой и последней точкой. И тебе так дорога эта чужая судьба — короткая или длинная, счастливая или несчастная, незаметная или роковая, — что досмотреть ее необходимо до конца. И понять в финале, что смерть — это не конец жизни, это ее продолжение. Нет людей, не оставляющих следов на земле. Смерть — это чья-то вечная печаль и чья-то свобода. Но любому человеку дано корректировать будущее других. Такая великая миссия.

Евгения Михайлова

Девушка по вызову

Запах дешевого освежителя воздуха вытеснил из жизни Лили все остальные запахи. Она забыла, как пахнет утро, сено, трава, прогретая солнцем. Она питалась едой с этим мерзким сладким запахом, надевала одежду, от которой он не отстирывался никогда, давилась им во сне.

Лиля — интеллигентная девушка из приличной семьи, приехала из красивого города Самара. Большую часть суток она проводила рядом с тремя кабинками передвижных частных общественных туалетов на юго-западе Москвы. Лиля сидела на раскладном стульчике и читала какую-нибудь хорошую, серьезную книгу. В Москве можно найти любую книгу, это пока все, что Лиля узнала о столице.

Лиля мечтала о Москве всегда, как чеховские три сестры, как любая честолюбивая и способная провинциальная девушка. Но Лиля знала, что ей придется нелегко: нет у нее ни денег, ни связей, ни богатых и влиятельных родственников. Лиля с младших классов жила с бабушкой в ее однокомнатной квартире. Родители продали свою квартиру и уехали за границу — обживать новые, более приветливые места. У них в принципе получилось после нескольких лет мытарств. Но получилось лишь врозь. Папа женился на француженке, мама вышла замуж за состоятельного американца. Лиля с бабушкой с умилением рассматривали красивые фотографии их новых детей. Мама обещала, что заберет их с бабушкой к себе. Но со временем обещания стали реже, появилась тема: «муж пока к этому не готов». Папа просто растаял в тумане другой жизни. Денег, которые присылала мама время от времени, хватало с учетом бабушкиной пенсии лишь на самое необходимое. Люди, уехавшие из России, очень быстро забывают, что и сколько стоит. Бабушка начала болеть. Их жизнь свелась к поиску, приобретению лекарств, временному облегчению и возврату на круг. Лиля всякий раз перед разговором с мамой набиралась духу, чтобы попросить какие-то вещи. Ее сверстницы вовсю увлекались нарядами и мальчиками. Но разговор начинался и кончался мамиными рассказами о том, где и как она отдыхала со своими уже тремя американскими детьми. Потом традиционное: «А как вы?» Лиля так же бодро отвечала: «У нас все по-старому. Бабушка чувствует себя лучше. Я — отличница». Мама легко прощалась. Когда она все же сообщила, что оформляет Лиле с бабушкой приглашение, бабушка сказала: «Она опоздала. Я так далеко не смогу. Собирайся одна, детка». На самом деле бабушка уже не могла ни далеко, ни близко. Она практически не вставала. И Лиля ответила маме, что сейчас у нее по плану попытка устроиться в Москве. Поступить учиться или пойти работать. Может, получится поменять их с бабушкой квартиру на московскую. В Самаре нет перспектив.

Мама сделала для себя удобный вывод: дочь стала самостоятельной. «Позвони, когда соберешься ко мне», — сказала она. Лиля поняла, что надо закрыть тему. Без обиды: так получилось, что нет у нее родных людей, кроме бабушки, которая посвятила ей жизнь, а теперь собирается тихо умереть в бедности, заброшенности и тоске.

Лиля закончила школу с медалью, выбрала самую порядочную, добрую и ответственную соседку Надю, которая как раз сидела без работы, и они подписали договор, по которому Надя стала постоянной сиделкой бабушки с проживанием. Сумму они определили реальную, Лиля только не сказала, насколько эта реальная сумма нереальна для нее сейчас. Все ведь думали, что их содержат богатые родители из-за рубежа. Но девушка была уверена в своем стабильном будущем в Москве. У стольких получилось, и у нее получится.

Отправилась она не на пустое место. Ее пригласила к себе дочь соседей Зина, которая уехала несколько лет назад с двумя маленькими детьми. В Москве у нее родился еще один малыш. О муже Зина ничего не рассказывала, о себе говорила коротко и важно: «У меня бизнес». Ходила она по Самаре в короткие приезды гордая, ярко, пусть и безвкусно одетая. И сомнений не было в том, что она бизнесвумен.

Лиля подняла голову над толстой и красиво изданной книгой Мишеля Файбера «Багровый лепесток и белый», которую она заворачивала в полиэтиленовый пакет, чтобы сохранить от пыли и запаха, как свою главную ценность. Посмотрела на два одеяльца и коляску в траве газона у кабинок общественных туалетов. Вот бизнес Зины. Вход в одну кабинку — тридцать рублей. Вот ее счастливые наследники, которым повезло, как и Лиле, выбраться в столицу. Они пока барахтаются на своих подстилках, как щенки, играют, смеются. Зине нужно накопить денег им на школу. Прописала их в своей трехкомнатной квартире древняя и злая старуха. Заключили договор ренты. Кроме ежемесячной платы за квартиру — полное обеспечение хозяйки, уход, уборка, лечение. По любому поводу старуха грозится выгнать. Поэтому детям здесь, на траве и солнышке, конечно, лучше, чем в квартире, где им велят говорить только шепотом и запрещают играть в шумные веселые игры. А малыша все время затыкают пустышкой.

Лиля за жилье платит отдельно. К ней хозяйка присматривается: может, и ее облагодетельствует. Но заранее назвала очень крупную сумму, которую хотела бы получить за это. Жадность, видимо, не расстается с человеком никогда — ни на земле, ни за ее пределами.

Зина тоже, разумеется, пригласила Лилю в партнеры не ради того, чтобы вытащить ее на московский олимп. Ей нужна помощница и с детьми, и с этой круглосуточной, грязной и чреватой всякими неприятностями работой. Зарабатывали они, впрочем, ничего. Питаться, покупать дешевые тряпки и что-то откладывать на детей получалось.

Искать другую работу Лиля не могла, и не только потому, что быстро оказалась привязанной ко всем проблемам Зины. Куда в Москве сунешься без регистрации? Вот она и угождала чужой и злобной старухе с клюкой, а по ночам плакала от тоски по бабушке. Ей казалась такой теплой и светлой их общая, уютная жизнь.

Она постоянно искала подработку по компьютеру Зины. Ей требовалось посылать деньги бабушке и Наде. Лиля мыла окна, стирала и убирала у незнакомых людей. Гуляла с детьми и собаками. Часть денег отдавала Зине, считая, что у них единое рабочее время, значит, и доход один.

— Хорошо у тебя пошло, — как-то заметила Зина. — Это еще и потому, что ты такая беленькая, миленькая. К тебе еще никто не приставал в этих квартирах, куда ты ходишь?

— Нет. Там и мужчин нет, куда я прихожу. В смысле меня приглашают хозяйки, когда семья на работе.

— Я к тому, чтобы ты не сглупила. В Москве нужно очень здорово все рассчитать. Думать головой. Замуж выходить только за очень богатого, пусть ему хоть сто пятьдесят лет, даже лучше, если столько. На вариант от зарплаты до зарплаты не ведись. Знаешь, я не жалею, что не выходила замуж за мужиков, от которых у меня дети. Один не хотел жениться, два предлагали. Но я сама хочу быть хозяйкой себе и детям. Ты, конечно, думаешь, что туалеты хуже, чем муж, а я думаю иначе. Накоплю немного денег — замутим что-то получше. Скажу только тебе: когда я приехала, попала в такие тиски, без вариантов. Оставляла ночью детей с дворничихой дома, где квартиру снимала, и шла дежурить на стриту.

— Где дежурить?

— На шоссе с проститутками. С самыми дешевыми проститутками. А теперь — москвичка, наша Полина не вечная. Бизнес какой-никакой есть, зарегистрирована как индивидуальный предприниматель. Чувствуешь прогресс?

— Да, — задумчиво ответила Лиля. Сердце ее заныло, истекая слезами: боже, куда ты меня занес?

А потом случилась беда. Попал под машину, выбежав с газона, старший мальчик Зины шестилетний Коля. Операции, взятки врачам, постоянная приходящая медсестра после больницы по частной договоренности для процедур, лекарства, хорошее питание, фрукты… Хозяйка и не подумала войти в положение, драла с них за все по максимуму. Без конца придумывала себе новые болезни.

И однажды Зина сказала Лиле:

— Только ты можешь сейчас нас спасти.

Лиля поняла, о чем она, сразу. Зина уже не раз, отгоняя от нее подвыпивших и трезвых мужиков, повторяла, как мантру, которую хотела вбить в голову Лиле:

— Цены ты себе не знаешь. Другая с твоей внешностью уже деньги лопатой бы гребла.

Короче, Зина, прошедшая первый круг ада под названием проституция, для Лили выбрала другой путь, который самой Зине уже не подходил: не очень красивая от природы, она от своих трудов и родов превратилась в матерую, грубую тетку. А каналы, о которых узнала тогда, сохранила. Это работа девушки по вызову, работа под контролем и руководством опытных сутенеров, умеющих для девушки определенного типа искать клиентов — любителей именно этого типа. За свое эстетическое пристрастие клиенты готовы щедро платить. Так Лиля познакомилась с Кириллом. Он и лишил ее девственности как мешающего работе элемента. Перед этим актом Зина напоила Лилю транквилизаторами, чтобы убить страх, стыд, боль и протест.

— Учти, дальше таблеток не будет, — сказала она. — Можно подсесть, а наркоманки никому не нужны. Дальше Кирилл подскажет, как расслабляться и получать удовольствие или хотя бы хорошо его имитировать. Он человек опытный и не злой. Платить обещает прилично. А там, кто знает… Вдруг тебе повезет и по-крупному. Знаю девушек, у которых с этого началась настоящая жизнь. Сейчас дамы — супер-пупер.

Готовили Лилю к дебюту, как новобранца к первому бою. Кирилл свозил ее в клинику к врачу, который организовал полное медицинское обследование, завел историю болезни. Ей поставили спираль, научили разным способам профилактики от инфекций, назначили дни регулярных проверок. Кирилл подобрал ей в меру эротичный гардероб, выбрал амплуа — домашней девочки с нераскрытым порочным потенциалом. Начал изучать рынок.

В назначенный день Лиля, одетая в очень короткое черное платье с белым школьным воротничком и манжетами, села в машину своего водителя и охранника Егора. Ее привезли к старому кирпичному дому в центре Москвы. На пороге большой квартиры с антикварной мебелью ее встретил толстый мужчина с одышкой и бледным лицом диабетика. Егор показал ему на часы. Лиля приехала ровно на час. Это было условие Кирилла для начинающей работницы.

Мужчина ее впустил, закрыл дверь перед Егором и торопливо стал стаскивать с Лили платье, прямо в прихожей, сопя, покрываясь потом, задыхаясь от вожделения. Они за час и не успели дойти никуда дальше прихожей. Лилю от осознания того, что с ней делают, спасал туман брезгливости. Что она поняла: этот нездоровый во всех отношениях человек всю жизнь хочет какую-то недоступную для него с детства девочку. Это и есть его главный диагноз, он называл Лилю — Агнешкой, бормотал: «Иди ко мне, а то папа тебя накажет». Закатывал глаза, пускал на нее слюни. Час, к счастью для Лили, закончился быстро, и Егор сначала позвонил в дверь, потом легонько постучал в нее ногой. Потом ударил громко и требовательно. Лилю отпустили, мужчина мокрыми руками вернул ей платье, задрожали в его толстых пальцах денежные купюры, которые властно взял Егор. Девушкам по вызову брать деньги клиентов запрещено, так сказал Кирилл, работодатель.

Он их встретил у дома Зины, посмотрел на сумму, одобрительно кивнул:

— Вдвое больше, чем договаривались. Молодец. А ты боялась.

Зина тоже была довольна суммой, которую Кирилл отсчитал Лиле. Лиля ушла в свой угол за ширмой, упала на кровать и часа полтора слушала только свои молчаливые команды мозгу: «Спать, спать, спать, спать». Когда мозг сжалился, она поплыла по каким-то каналам и лабиринтам в поисках себя, своей жизни, а ее догоняла, истерически смеясь, голая, бесстыжая и наглая Агнешка. «Ты не Лиля, — кричала она. — Я всем про тебя расскажу. Бабушке тоже».

Такая странная женщина появилась в витрине рынка доступных жриц любви. С душой строгой девственницы, с нежным и соблазнительным телом, которое было оправой для скрытого яростного протеста против насильственного вторжения в его тайну. В конечном итоге это был протест против самой сути мужчин, которых Лиля узнала с такой стороны: это носители бездушного, механического, жестокого механизма истязания женственности.

Она была, как на принудительных работах, от ее старательности и качества дела зависела жизнь бабушки, здоровье маленького сына Зины, будущее всех детей Зины. О своем будущем Лиля больше не думала. Все стало проще: выжить бы. Дожить до ночи, до завтра, до дня, когда сможет послать бабушке деньги. Лиля следила за своей внешностью, как велел Кирилл. Всегда была безупречно одета, с красивой прической блестящих светлых волос. Светло-зеленые глаза оставались ясными, она научилась закрывать их насильно и спать. Спать в каждый свободный отрезок времени, чтобы ничего не помнить и не знать. Зина освободила ее от работы у туалетов и большей части забот о детях. Денег хватало на приходящую няню. Хозяйка Полина, как все алчные люди, быстро почувствовала изменение статуса Лили, которая стала основной кормилицей, и прописала ее в квартире как дальнюю родственницу.

Лишь в одном Лиля упорно игнорировала наставления Кирилла. Она отказалась имитировать то, чего не чувствовала: страсть. Кирилл отстал от нее, когда понял, что это, возможно, и делает ее настолько привлекательной для клиентов. Их возбуждала собственная роль насильников. Проститутке по призванию легко изобразить страсть. А вот изобразить стыдливость и целомудрие для проститутки невозможно.

«Да любая монашка развратнее этой девочки в мыслях», — думал иногда Кирилл, испытывая что-то вроде нежности и сочувствия к своему новому проекту. Но бизнес требовал перехода с одного уровня на более высокий. Вскоре Лилю отправляли к клиенту уже не на час, а на три и пять, потом на ночь, потом не к одному клиенту, а к группе мужчин. Рос доход Кирилла, увеличивался процент Лили. Она, наконец, перестала бояться полного безденежья и завтрашнего дня. Зина открыла фруктовую лавку и даже наняла работницу, которой поставила у лавки кэмпер для постоянного проживания. Дети пошли в хороший детский сад. Коля готовился к первому классу с соседкой-учительницей.

Лиля терпела все, кроме боли. Это было ее первое серьезное требование. Кирилл не просто обозначил это в качестве основного условия для клиентов, он однажды дал показательный урок и позаботился о том, чтобы о его гневе стало известно всем потребителям тайной империи. Когда Егор привез Лилю в кровавых рубцах от ударов плетью, с руками и ногами, стертыми наручниками, Кирилл срочно вызвал к девушке не только врача-травматолога, но и психиатра. Ее освободили на неделю, лечили в маленькой частной клинике, главным образом от тяжелой депрессии. На теле рубцы заживали быстрее, чем на душе. Лиля не хотела ни с кем говорить, есть, спать, жить.

По адресу мужчин, снимавших одну богатую квартиру, поехала группа серьезных ребят. Квартира была оборудована под офис с тайным помещением в стилистике садомазо. Когда ребята Кирилла вышли из этой квартиры, соседи вызвали полицию и «скорую» на страшные стоны. В квартире обнаружили всех участников той оргии в состоянии отбивных. Их показали в новостях, они сами отказались назвать людей, которые с ними расправились. Сказали, что о причинах не догадываются. Все пострадавшие оказались хорошими семьянинами, работниками с нормальной репутацией. Кому было интересно, тот все понял.

Лилю после болезни Кирилл отправил к немолодому, интеллигентному, скромно и замкнуто живущему руководителю небольшой, но очень успешной компании Виталию Николаевичу. Он пригласил Лилю на несколько часов. Она надела «свою униформу» — черное платье с белым воротничком и манжетами. Переступила порог и увидела невысокого, худощавого, седого человека в серых брюках и голубой рубашке и впервые не произнесла про себя слова: «Господи, помоги. Неужели я вынесу все это без наркоза».

Виталий Николаевич не бросился стаскивать с нее платье, не говорил торопливых бесстыдных слов, не требующих ее ответа, не смотрел на часы, чтобы полностью насладиться купленным временем… Он провел Лилю в гостиную, поставил на стол детское меню: соки, мороженое, пирожные. Сидел напротив, смотрел почти по-отечески, любуясь, изучая. Задавал вопросы о жизни, внимательно слушал ответы. Рассказывал какие-то милые истории. Лиля смеялась! Как дома с бабушкой. Она удивлялась, что все еще умеет смеяться.

Было ощущение, что они так и проведут все эти три часа за беседой. Лиле казалось это нереальным везением. После ужина он повел ее в библиотеку, показал свои прекрасные книги и картины. На часы по-прежнему не смотрел. Посмотрела Лиля: ей не хотелось, чтобы за ней приходил Егор. А Виталий Николаевич вдруг мягко потянул ее в скромную, затемненную спальню. Когда он снимал ее платье а-ля школьница, Лиля не чувствовала тошноты и прилива привычной паники. И когда ласкал нежно и осторожно, ей не было плохо и противно, ушло ощущение вторжения в ее тайну, оскорбления женственности. Она сама не заметила, как замерла сначала в томлении, а потом испытала острый приступ неведомой до сих пор болезни под названием желание.

Он смотрел, как Лиля возвращается к себе из этого приступа, внимательно, как врач, не дотрагиваясь больше до нее.

— Это именно так и должно быть, девочка, — ответил Виталий Николаевич на ее вопросительно-изумленный взгляд. — Какая прелесть: девушка по вызову впервые испытала оргазм. Ты испугалась?

— Да.

— Но тебе было хорошо?

— Да, — уверенно сказала Лиля.

Она оделась за три минуты до того, как позвонил в дверь Егор. Тот удивленно присвистнул, взглянув на сумму, которую протянул ему Виталий Николаевич.

В ту ночь Лиля торопила сон, чтобы в нем повторилось то, о чем она и не мечтала. Проснулась с ясной головой и строго спросила у солнечного луча, проскользнувшего сквозь шторы в ее комнату: «И как это совместить с моим хроническим кошмаром? Значит ли это, что незнакомый человек стал мне родным? Он ведь может больше никогда меня не позвать».

Но Виталий Николаевич, конечно, позвонил. И вызвал ее на всю ночь. Сумму назвал такую, что у Кирилла не возникло даже мысли о торговле. А Лиля впервые за все время своей работы пошла сама в не очень дорогой, но вполне приличный бутик одежды и купила на свои деньги серое платье из крепа, закрытое, обтягивающее, с рукавами до локтя, юбкой ниже колен и молнией через всю спину. Белокурые легкие волосы она зачесала наверх, заколола красивой заколкой, открыв ясный лоб, нежный овал лица и тонкую шею.

Виталий Николаевич, осмотрев ее по-хозяйски в прихожей, одобрительно кивнул и мягко притянул к себе, чтобы поцеловать в щеку. Было всего десять часов вечера. Времени впереди — до утра. Егор поехал ночевать к себе домой.

В столовой опять был накрыт стол. На этот раз меню было для взрослых: с острыми салатами, мясом и вином. Виталий Николаевич разлил вино по бокалам и произнес тост:

О, прекрасная лилея,

Нет тебя белее,

Нет нежней твоего сердечка,

Посмотри послушным взглядом,

Будь со мною рядом,

Вот тебе заветное колечко…

— Ой, — потрясенно произнесла Лиля. — Это же эпиграф Грея к роману «Багровый лепесток и белый»!

— Ты читала эту книгу? Я не удивлен. Ты очень необычная, интересная девушка. Надеюсь, не судьба героини привела тебя к мысли выбрать такую работу?

— Ее судьба должна была меня заставить бежать от такой мысли на другой край земли, — горько пожаловалась Лиля. — Но я попала в ловушку. Не было выхода. Это плохо, что я так говорю, да?

— Ты боишься сбить мое настроение? Не бойся. Ты — не Конфетка из романа, я — не тупой клиент. Подними крышку этой вазочки для варенья, которая стоит рядом с твоей тарелкой.

Лиля подняла крышку из красного чешского стекла, и ей со дна мелкой вазочки блеснул лучом багровый камень в кольце из белого золота.

— Это рубин, — сказал Виталий Николаевич. — Надень его на пальчик. Уверен, что не ошибся в размере. Это камень уверенности и страсти. Такой нежной девочке, как ты, он поможет освоить эту науку — науку настоящей страсти, которая не покупается и не продается. Так мы начнем выбираться из твоей ловушки.

Кто из них был талантливее? Умный, искушенный и терпеливый учитель или чуткая, как идеально настроенная дорогая скрипка, ученица? Разумеется, то и другое должно было непременно совпасть. И родилась симфония мастера, которую принял и озвучил совершенный инструмент — разбуженная чувственность женщины, узнавшей о том, какой соблазн прятался в ней от нее самой.

Временами Лиля ощущала наслаждение, как муку, которая не находит выхода. Ее клиент больше не был таким осторожным и нежным, как в первый раз. Он явно искал, находил и смело использовал разные варианты ее возбуждения. Лиля даже почувствовала физическую боль, на мгновение испугалась, но тут же перестала понимать: это боль или ее терзает собственное нестерпимое желание? А когда вся кровь загорелась, сладко сжалось сердце, Лиля отпустила на свободу замерший в ожидании стон и взглянула на любовника сквозь мокрые ресницы.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Он отодвинулся, чтобы смотреть на нее с расстояния, видеть всю. Глаза были серьезными, внимательными, изучающими.

— Очень рад, детка. Ты доставила мне несказанное наслаждение, а эти слова — неожиданный подарок, которому нет цены. Но я должен тебе сказать: не преувеличивай то, что ты сейчас чувствуешь ко мне. Это не любовь. Это просто благодарность за то, что тебе было хорошо со мной. Это тоже очень много. Но любовь — это значительно больше. Ты еще узнаешь, что это. Со мной или с кем-то другим, но обязательно узнаешь. Ты — чудо.

Лиля отрицательно и бессильно покачала головой. Ни о каком «другом» не могло быть и речи. Это казалось ей единственной истиной. Но объяснять не было сил. Она просто прижалась лицом к его рукам и назвала его первый раз Виталием, без отчества. Он дал ей отдохнуть и повел дальше…

Утром в машине Егора Лиля делала вид, что спит. На самом деле она ясно и беспорядочно выбирала из памяти отдельные минуты прошедшей ночи, рассматривала их и думала о том, что ехала в Москву, готовая постигать разные науки, но узнала о науке страсти. Узнала вот так, когда незнакомый человек выбрал ее на роль ученицы. Лиля понимала, что попала в сладкий плен, который становится и ее спасением.

Егор то и дело посматривал на очень дорогое кольцо на ее пальце и тоже вспоминал. Он вспоминал, как властно и надменно сказал этот Лилин клиент: «Все, что я дарю и захочу дать Лиле, — это только ее собственность. Это могут быть и деньги. Моя девушка должна хорошо одеваться. Если у нее в этом смысле начнутся проблемы, у вас будут очень большие проблемы. Передай это хозяину». Егору казалось, что в воздухе уже запахло какими-то проблемами. Ни он, ни Кирилл не любили нарушения их порядка.

Совсем недавно Лиле казалось, что она до конца дней будет тонуть в неподвижном, опасном, вязком болоте. И вдруг жизнь и положение Лили в ней стали меняться стремительно, с каждым днем. Лиля видела себя будто со стороны. Она наблюдала, как становится другой. У нее появилось личное пространство, тайны, свои интересы, вещи по собственному вкусу. У нее появилась защита, это понимали все, кто до сих пор просто использовал ее, и многим это не нравилось. Кирилл перестал донимать ее нравоучениями и командами. Он даже не навязывал ей больше график работы. Он корректировал график под нее. И учитывались не только ее поездки к Виталию. Лиля теперь свои четыре дня отпуска каждый месяц могла растянуть на неделю и больше. Кирилл не возражал. Зина освободила для нее нормальную комнату вместо каморки-кладовки, в которой Лиля жила до сих пор. Там был шкаф для вещей, дверь запиралась изнутри, а на столе стоял новый ноутбук, дорогой, последней модели, доступ в который был только с паролем. Ноутбук подарил Виталий. Возвращаясь к себе, Лиля теперь не падала на кровать с мысленными мольбами: «Уснуть, только уснуть». Она читала новые книги, новости в Интернете, любовалась чудесными фотографиями на сайте всемирных лучших идей pinterest. Самые изысканные платья и прически последних дней, самые прекрасные цветы, животные, дети… Виталий писал ей каждый день на почту по паре коротких фраз: «спокойной ночи», «с добрым утором», «жду», «соскучился». И одна простая фраза успокаивала ее и зажигала в ней огонь.

Он по-прежнему вызывал ее через Кирилла.

— Пусть тебя это не обижает, — объяснял Виталий. — Я знаю нравы среды лучше, чем ты. Тебя так просто не выпустят. Эти люди умеют жестоко мстить. Мы не будем рисковать. Я что-нибудь придумаю.

Лилю это устраивало. Она не строила никаких планов. Ей в голову не приходило чего-то потребовать. Она всего лишь хотела, чтобы их отношения не прервались. Девочка, которая привыкла жить без опоры и надежды, вдруг получила от жизни больше, чем могла мечтать.

Лиля очень изменилась внешне. По-прежнему юная и прелестная, она выглядела старше своих девятнадцати лет. Взгляд… Томный и глубокий, он прятал теперь тайну и опыт. Это был взгляд женщины, узнавшей себе цену. Не банальную цену, как ярлык на рынке доступной любви, а человеческую ценность. Виталий не осыпал ее комплиментами, он просто открывал ей ее красоту и притягательность. Лиля стала менять цвет волос: ей разонравилось быть блондинкой. Она выбирала то пепельный цвет с отливом темного серебра, то каштановый с теплым блеском наступающей ночи. У нее обнаружился безупречный вкус, и наряды подчеркивали уникальную женственность и сексуальность.

Удивительно, но в унизительной и по-прежнему постылой работе с обычными клиентами ее сексуальность никогда не давала о себе знать. Не просто молчала, даже боролась, сознание помогало уходить если не в полное бесчувствие, то часто в презрение и высокомерие. И она позволяла себе это не скрывать. И что еще удивительнее: клиентов это возбуждало все больше, цена ее росла. Кирилла новый статус Лили раздражал, потеря собственных позиций заставляла мрачнеть и впадать в агрессию.

— Не советую никогда девочкам витать в облаках с лапшой на ушах, — сказал он ей однажды. — Что бы вам ни напели во время оплаченного сеанса, впереди у всех вас — разбитое корыто и моя доброта. Твой покровитель, который так тебя распустил, живет точно так же, как жил до тебя. У него жена и взрослые дети, между прочим. И поверь: никто ничего ради тебя менять не собирается. А живут отдельно от жен многие бизнесмены. С женами их связывает то, что гораздо важнее, чем постель. Их связывают деньги. Для того и развод, чтобы надежнее их прятать.

— Ты хотел меня испугать? — Лиля посмотрела на него снисходительно. — У тебя не получилось. Меня не интересуют чужие жены и мотивы. Я знаю, чего я хочу. Этого достаточно. По поводу корыта и доброты поняла. Спасибо. В случае чего — воспользуюсь.

Она сказала правду. Так ей казалось в тот момент. Но все чаще бывали минуты, когда ей казалось иначе…

Однажды ночью, когда Лиля вернулась домой, долго смывала горячей водой грязь чужих, омерзительных до физической тошноты прикосновений, а потом упала в спасительный провал бездумного сна, ее вдруг разбудила тоска. Тосковала не душа, тосковало и плакало тело, как будто брошенное хозяином. Что-то такое безнадежное было в этой тоске, что Лиля встала и выпила таблетку снотворного, чего не делала почти никогда. Она хотела вернуться в бездумный провал, но вместо этого попала в странный сон. Будто она хочет найти в своей электронной почте письмо от Виталия, но не может в почту попасть. Вместо этого она видит на черном экране, как видео в ютубе, багровые облака своей неутолимой страсти и не может закрыть вкладку, не может от этого зрелища оторваться. Не знает, как убить разрывающую лоно страсть, чем залить этот зной. И она во сне без конца нажимает команду «поделиться». Как будто подает сигнал: SOS. В полной пустоте.

Проснулась Лиля в поту. Она подумала, что ее приручили, как зверька, и оставят, как только наиграются. А все, что она придумала про нежность и родство, — это всего лишь фантазии проститутки. Как у горьковской Насти в «На дне». Страшное было пробуждение. Такое страшное, что Лиля впервые в жизни допустила мысль о самоубийстве. И он как будто почувствовал что-то. В тот же день позвонил Кирилл и буркнул:

— Вечером едешь к своему. Приспичило так, что требовал немедленно и на два дня. Я сказал, что водитель освободится только к вечеру, а с чужими ты не поедешь. Он своего водителя хотел прислать. Если бы не цена, послал бы его, так со мной не разговаривают. Но бабки очень приличные. Собирайся. Кто бы подумал, что ты так быстро сумеешь окрутить мужика, недотрога наша.

В тот вечер Виталий долго и молча целовал ее прямо в прихожей, там же расстегнул длинную молнию на ее платье. Ночью в спальне горел свет, а Лиля, выдохнув свой стон свершения и завершения, смотрела на его обнаженное тело — тело обычного немолодого мужчины — почти с благоговением, таким оно показалось ей красивым и зовущим. А ведь до сих пор ей все голые мужчины казались отталкивающими. Она так и не стала профессионалкой.

Утром Лиля узнала, что он вызывает ее не только для развлечения и утех. Виталий сообщил ей, что через месяц она поедет сдавать документы в МГУ на заочное отделение филологического факультета. Открыт дополнительный набор на коммерческое отделение. И она точно поступит…

Тем временем бабушка прошла курс лечения в очень хорошем и дорогом частном ревматологическом центре в Венгрии. С ней все три месяца была Надя. Когда они вернулись в Самару, бабушка сказала Лиле по телефону:

— Я вышла из самолета сама. И мы спокойно шли к такси. Мне не так сильно нужно ходить. Но я счастлива потому, что это произошло благодаря тебе. Я поняла, какое золотое сердечко у моего единственного ребенка. Да, моего ребенка, да, до конца моих дней.

Лиля плакала. Положила телефон, долго смотрела в теплую даль своего детства и думала, что не плакала такими легкими слезами очень давно. Потому что горе и унижения не заслуживают слез. Эти слезы — ей, ее настоящей матери, тоже единственной и тоже до конца дней.

Лиля приехала к бабушке через полгода разлуки. Серьезная, элегантная, спокойная, до боли в глазах красивая, она после ужина показала бабушке и Наде студенческий билет МГУ. Бабушка заплакала: «Я не могла об этом даже мечтать».

Лиля приехала в отпуск. В первую неделю они с Надей нашли недорогой, но очень уютный, крепкий и теплый домик с садом на берегу Волги, и Лиля его купила. Дом не нуждался в ремонте, в нем были отопление и вода, продавался с добротной, практически новой мебелью, можно было сразу переезжать. Была уже зима. По утрам Лиля вставала раньше всех, чтобы насладиться домашним покоем. Она пила кофе на теплой террасе, смотрела на ветки деревьев в мохнатых белых перчатках и позволяла себе… Нет, не мечтать, гораздо скромнее: придумывать себе другую жизнь. Вот эту, в уютном тихом домике, с бабушкой, у которой ничего не болит, с небольшими деньгами, которых все же хватает на то немногое, что им нужно. Она придумала себе работу — учительницей русского языка и литературы в школе. В необычной школе. В частном лечебно-образовательном центре для бедных детей с проблемами здоровья. Это должна быть попытка создания рая. Непременно очень удачная попытка, потому что такой центр создаст Виталий, а у него все получается. Она видела в морозных узорах на окне картинки идиллии. Вечер, Лиля готовит ужин, открывается дверь, и заходит Виталий. Стоит, немного усталый и озабоченный, смотрит на нее, как умеет только он, изучая и любуясь на расстоянии, не дотрагиваясь до нее долго-долго… Потом они все вместе ужинают, обсуждают дела, рассказывают о том, как прошел день. И Виталий ведет ее в их знойную ночь, которая закончится, когда они сами захотят, а не по звонку Егора…

Однажды эти видения стали такими нестерпимо привлекательными… Лиля почти поверила, что это возможно. Расслабилась настолько, что написала Виталию об этом письмо. Хотела просто сохранить, как черновик, потому что это против ее принципа — никогда не пытаться влиять на чужие планы. А палец механически соскользнул и нажал «отправить». Лиля вскрикнула: она испугалась реакции. И, кажется, не напрасно. Ответ прилетел через пару минут. «Прелестная идея. Как все в тебе и у тебя. Ничего не исключено. В день твоего возвращения тебя встретит мой водитель. С Кириллом вопрос решен. Я забронировал три дня».

Так жестоко Виталий напомнил ей о статусе. Не унизил, нет. Просто вернул на землю. Опыт рая — пока не для нее.

Годовщину их встречи Виталий предложит отметить в маленьком закрытом ресторане для особых гостей.

Вновь был пик лета, но с этой точки жаркие дни прошлого года казались кошмарным маревом в душном и липком запахе дешевого освежителя воздуха. Лиля теперь жила в отличной квартире, которую снимал для нее Виталий. Он иногда появлялся с ней на людях. Она ни с кем не знакомилась, никто из его круга не знал, откуда появилась и кем была его загадочная любовница. Кто-то слышал, что она бывает в университете. Кому-то казалось, что видел ее в какой-то рекламе в качестве модели, кто-то предполагал, что она — актриса… Шокирующая правда о том, что Лиля — просто девушка по вызову, никому не приходила в голову. Даже для самой Лили это обстоятельство все больше казалось нереальным бредом. Но она ничего не могла и даже не хотела изменить. Потому что благодаря своему кошмару, она встретила Виталия и узнала жизнь с другой стороны.

В минуты грусти Лиля думала о том, что должна презирать себя за пассивность. Ведь она уже четко понимает, что значит для него очень много. Что он боится ее потерять не меньше, чем она его. Но такой странной, инфантильной и нелепой была гордость слабой, домашней и чистой девушки, которую судьба швырнула в темень порока. Если Виталий ее оставит, если она опять окажется в нищете, она сядет у кабинок Зины, встанет на стриту, пойдет на все условия Кирилла с его «добротой», лишь бы бабушка не нуждалась. Но она не сможет удержать Виталия даже на секунду против его желания. Ловушки, шантаж, прочие известные приемы женщин в подобном положении — это не для Лили. Лилеи, нет которой белее… А мечтать о другом поприще она перестала. Поставила на этом крест. За кругом, в котором Лиля оказалась, она будет прокаженной. Прошлое обязательно догонит и страшно отомстит.

Ее место в проекте Кирилла стало совсем другим. Она теперь ездила к чужим мужчинам редко. И это были самые богатые люди, которые платили Кириллу совсем уже безумные деньги. Лиля узнала, что и среди этой публики, этой «элиты», этих известных имен есть совершенное отребье с жалкими и низкими инстинктами, со страшным комплексом неполноценности, который требует унижения женщины, недоступной им без денег в принципе.

Так повезло Виталию. Более верной женщины, чем эта девушка по вызову, не знал еще ни один мужчина. Он умел читать ее мысли и чувства, как свои, или даже лучше, чем свои. Он ведь ее проводник по миру желаний и инстинктов, а в этом мире нет обмана и притворства, в нем не прячут тайные порывы. Лиля была верна Виталию каждым своим вздохом. И в этом не было сомнений. Но он никогда не говорил ей о любви и своих планах.

И вот наступил этот их праздник — годовщина встречи. Виталий съездил с Лилей к известному дизайнеру, и ей доставили черное вечернее платье — обтягивающий лиф, юбка из двух слоев — в пол, верхний слой — это газ, как темный туман, спина открыта до талии. Лиля осветлила пепельные волосы таким образом, чтобы в них, как в рассветном воздухе, заблестели солнечные лучи. Уложила их волнами в высокую прическу. Подкрасилась, задумчиво посмотрела в печальные и томные глаза своего отражения. «Кто эта женщина?» Открыла дверь на звонок.

— Кто эта прекрасная незнакомка? — спросил Виталий. — Не могу поверить, что она — моя. Что ты настолько моя.

Почему Лиле почудилось что-то тревожное или даже угрожающее в этих словах?.. Глупость, конечно, он просто восхищается ее красотой. Но она напряглась и весь вечер чего-то ждала. А вечер они провели прекрасно. Звучала ее любимая музыка в их отдельном кабинете, он читал ее любимые стихи, говорил обо всем, что ей было интересно. В его глазах было такое ненасытное любование. Виталий положил рядом с ее бокалом сафьяновую коробочку. В ней оказались длинные серьги с огненными опалами в ряд на золотой нитке. Лиля надела их прямо там, в ресторане. То, что она с тревогой ждала, он сказал уже в ее квартире. Лиля стояла посреди комнаты, он легонько потянул платье с ее плеч, оно упало на пол, как шелковый чехол со статуи. Она и застыла, как прекрасная статуя, в этих шелковых волнах после его слов. Багровые огни в черных камнях вспыхнули и задрожали, догорая, вдоль ее беспомощной шеи…

— Ты больше не работаешь на Кирилла, моя дорогая, — сказал он, и сердце Лили замерло сначала от счастья, чтобы застыть в следующую секунду от ужаса. — Ты теперь работаешь на меня. Стоп! Не впадай в отчаяние. Мне не нужно с твоей помощью зарабатывать деньги. У меня их больше, чем мне понадобилось бы на много жизней. Мы просто продолжаем изучать нашу науку страсти. Мы пойдем самыми неизведанными, экзотическими тропами. Я хочу раскрывать тебя бесконечно. Надеюсь, ты поймешь меня.

Лиля впервые за все время их знакомства захотела, чтобы он ушел и оставил ее одну. Или хотя бы остался в другой комнате. Только на эту ночь. Потому что ее душа и тело оцепенели, как две сироты на морозе. Она должна была свернуться в клубочек, как в детстве, и пошептать себе бабушкину колыбельную. Чтобы утром принять все, как есть. О том, чтобы не принять, — не было и речи. Она сказала ему об этом.

— Нет, — мягко ответил он.

Он расстегнул заколку в ее волосах и отпустил на свободу пепельные струи с солнечными лучиками в изгибе локонов. На ней остались только серьги. Они и были ее праздничным нарядом в ночь перехода на следующий уровень своей судьбы. И опять, как всегда, от Лили ничего не зависело. Ее душа еще мерзла и тосковала, а тело уже тянулось к его рукам, к его повелительной плоти, оно уже пылало само по себе. Оно ответило согласием на предложение, которое Лиля не могла ни принять, ни отвергнуть. Да и не предложение то было, а приказ.

На следующий день к ее дому пришли серьезные охранники. Два дежурили в подъезде, один ловил «покемонов» в ее прихожей, еще два гуляли во дворе. Лиле Виталий велел не выходить из дома. Днем позвонила взволнованная Зина.

— Вы что заварили? Кирилл со своими бандюганами пойдет войной. Так его кинуть! Ты соображаешь хоть немножко? Тебе плевать, что тебя изуродуют, а мне не все равно, что могу пострадать и я, и мои дети. Мы — твои родственники в Москве.

— Я сейчас не одна, — сказала Лиля. — Не могу это обсуждать. Но я уверена, что Виталий все предусмотрел. Ты же понимаешь, мое рабство не могло быть бесконечным. Единственное, что я могу тебе обещать, — вы всегда будете получать от меня помощь.

Зину это успокоило. Возможно, только это ее и тревожило.

События развивались стремительно. На следующую ночь в окно спальни Лили влетела бутылка с зажигательной смесью, стекло разбилось, штора запылала, огонь побежал с нее прямо на одеяло, которым укрывалась Лиля. Виталий еще работал в кабинете. Охранники до приезда пожарных и полиции сняли аккуратными выстрелами, не причинив вреда, двух бандитов, которые сидели на ветках старого дуба. У них были еще такие же бутылки, бинокль, ножи, баллончики с газом.

Когда приехала полиция, бандиты с надеждой рванулись к машине. Они явно надеялись договориться, как обычно, видимо, и меньше всего им хотелось остаться лицом к лицу с охранниками Виталия. Но договорился Виталий. Он спокойно сказал полицейским:

— Мы во всем разобрались. Недоразумение. Ребята пускали некачественный фейерверк. Китайский. А у нас было открыто окно, ветром выдуло штору как раз на путь их петарды. Короче, никаких заявлений и претензий. Никто не пострадал.

В ладонь сержанта деликатно легла приятная купюра. Все расстались, довольные друг другом. Только бандиты хмуро и напряженно смотрели вслед полицейским, потом попытались синхронно убежать от своих новых знакомых, но их мягко придержали… Расправа была жестокой, но справедливой. После этого инцидента охрану вокруг дома и квартиры Лили усилили. Любой бы понял, что нападать себе дороже. Но Кирилл — это такой козел, понимали Виталий и Лиля, что расслабляться нельзя. Лиля оставалась взаперти, а Виталий ездил на работу, как всегда, без охраны. В офисе охранники находились только в помещении. Двор был обычным, открытым, вход через незапертые ворота. Через пару дней Виталий сел в свой «Мерседес», включил мотор, и машина взорвалась. Он успел открыть дверь и удачно выпасть, откатился на несколько метров. Машина пострадала настолько, что о дальнейшем пользовании не могло быть и речи. Но полиции Виталий опять сказал, что никого не подозревает. Думает, что скорее всего его машину перепутали с какой-то другой. Похоже на политический мотив.

Кирилл успел сказать Зине:

— Старый хрыч понял, что я ему не по зубам. Лилька еще приползет ко мне на коленях.

Тут-то за ним и пришли. Официально, вежливо, с полным набором разоблачающих материалов. Следователи с ордером на обыск и точной ориентировкой: что и где нужно искать. Они нашли документы девушек, в том числе несовершеннолетних, счета, контакты, имена клиентов, среди них оказалось немало клейменых педофилов… Улик нашлось не на одно громкое дело с перспективой серьезного срока. Разумеется, в том, что полицейские нашли, не было ни документов и фотографий Лили, ни данных о Виталии.

Кирилл вышел через месяц из СИЗО под подписку о невыезде. Дело обещали прекратить под надуманным предлогом, но это стоило Кириллу всех его денег. О том, чтобы вернуться к столь успешному сутенерству, не могло быть и речи. Но он научился держать удар и сказал водителю Егору, который приехал к тюрьме, чтобы отвезти его домой:

— Не надо оваций. Монте-Кристо из меня не получилось. Придется переквалифицироваться в управдомы. Не пугайся, я не свихнулся. Это слова Остапа Бендера, если ты в курсе, кто это такой. Я к тому, что я без гроша. Раздели меня, друг Егор, как девушку по вызову. Но есть такая идея… Сокамерник пригласил. Его повязали за аферы, они же ему помогли выйти на неделю раньше меня. Завтра начинаем новое дело.

О том, какое у Кирилла новое дело, Виталий, конечно, узнал сразу. От самого Кирилла. Тот явился к нему в офис в черном костюме и белой рубашке и произнес спич на тему: «Кто старое помянет, тому глаз вон».

— Разумеется, — спокойно ответил Виталий. — Немного здравого смысла, и два человека спокойно могут разойтись на земном шаре, чтобы больше не доставлять друг другу неудобств.

— Вот где-то так, — с умным видом поддержал Кирилл. — Я теперь в новом деле. Никаких девушек. У меня теперь агентство по организации экстремального досуга для ВИП-персон.

— Это для оригиналов, которые за большие деньги хотят посидеть в общей камере на зоне, питаться баландой и, в идеале, чтобы вертухаи били?

— И это. И очень многое другое. Вы даже себе не представляете, насколько они бывают оригиналы, эти богачи.

— Представляю. Настолько хорошо, что теперь уверен, мы с тобой расстались навсегда. Будем считать, что по-хорошему. Тем более и меня девушки по вызову больше не интересуют. Я нашел то, что искал. За это тебе спасибо. Удачи в креативе.

Он встал, Кирилл протянул руку для рукопожатия, но Виталий приветливо улыбнулся и руки бывшему сутенеру Лили не пожал. Просто кивком показал ему на дверь. Кирилл за дверью проглотил свою подобострастную улыбку, которая сама по себе прилепилась к его губам, и скрипнул зубами. Он понял, что ненавидит этих двоих: проститутку — саму невинность и ее любовника-экспериментатора с его связями и мстительным характером. Его ненавидит и боится, как не боялся никого. И за это ненавидит вдвое сильнее.

Вскоре Лиля переехала в купленную на ее имя большую, двухуровневую, богато и с безупречным вкусом обставленную квартиру. На втором этаже была студия. А проще говоря, Лиля там принимала клиентов, которых выбирал для нее Виталий. Студия была оборудована самым современным снимающим и воспроизводящим оборудованием. Виталий все видел! Он снимал свое кино о Лиле в стране «наука страсти».

Гардеробная Лили была уже настоящей сокровищницей самых изысканных, экзотических и эротичных нарядов. От ее красоты у Виталия ломило в висках, глаза были как будто обожжены. Но он продолжал вкладывать деньги, идеи и время в поиски путей усовершенствования совершенства. Это было что-то маниакальное. Запой мозга и страсти.

Лиля взрослела, грустнела, но гордо держала свою красивую голову. Несла на ней корону в этом королевстве горького и сладкого порока. Сладость — это любовь Виталия, горечь — плата за нее, которую он придумал. Чужие мужчины. Иногда не только мужчины. Виталий в своем кино хотел видеть ее и с женщинами, и с парами.

В своей спальне Лиля теперь держала виски, красное вино и коньяк. Она курила длинные дамские сигареты со сладким и терпким запахом. Этим она спасалась.

И работала. Она теперь работала на камеры, думала о том, как будет выглядеть, понравится ли она Виталию. Она стала актрисой, но проституткой так и не стала. По-прежнему прятала отвращение, отторжение, брезгливость и тоску по своей чистоте. Она никого не видела, глядя на клиентов открытыми глазами. Это были статисты без лиц в ее странной, диковинной, постыдной судьбе.

И такой результат. У бабушки теперь были кухарка и домработница, кроме компаньонки и подруги Нади. В гараже стояла хорошая машина, она держала водителя на зарплате. В сторожке у входа в сад жил охранник, работать в саду приходил садовник. По вечерам бабушка с Надей тихонько, как будто кто-то мог их подслушать, говорили о том, что такие финансовые возможности у студентки могут быть только в одном случае, если у девушки есть богатый жених. Это было для них совершенно очевидно. Но вопросов Лиле, конечно, они не задавали. Бабушка стала тихонько готовить приданое. Купила дорогой футляр для старинного жемчужного ожерелья, которое ей самой досталось от прабабки, она его даже дочери не стала дарить. Искала по Интернету в дорогих магазинах самое изысканное постельное белье. Разглядывала придирчиво, получив. И вышивала шелком на уголках вензель «Лиля». Бабушка была счастлива. И это оправдывало для Лили все.

А вечерами Лиля приходила в их с Виталием общую спальню, на это поле столь усложненной, запутанной и греховной любви. Она с облегчением скользила из атласного халата — каждый день другого цвета — и нимфой, сиреной, богиней прижималась к горячему телу своего возлюбленного. И судьба вдруг начинала казаться не такой уж постыдной. Или вовсе не постыдной. Лиля, серьезная, думающая и сострадающая женщина, поднимаясь над своими комплексами и унижениями, понимала: она — избранница необычного человека. Он не нуждается в таком сложном возбуждении, чтобы утолять свою страсть к ней. Ему не требуется таким экзотическим, рискованным путем зажигать ее страсть: он ее получил практически с первой встречи, и она неизменна. Он… В чем тут разгадка? И Лиля находила ответ. Виталий в своей неожиданно огромной, безграничной любви был путником, заброшенным на территорию бедствия. Она охвачена пожаром, и Виталий выбирает самый губительный путь спасения или гибели. Он пробирается не от пламени, а к нему, к его источнику, к его причине. Он проживает это пламя. И хочет, чтобы женщина, которую он нашел — одну из всех, для счастья и несчастья, — прошла вместе с ним свои испытания. Прошла в темпе поставленного им кино. Чтобы они так обманули ее предназначение.

Лиля остро понимала, что Виталий, как ни один другой человек на свете, считает неслучайной ее работу девушкой по вызову. Он оценил размер ее сексуальной притягательности и понял, что свою чашу ей придется выпить, расплачиваясь за жестокий подарок феи при рождении. От нее будут требовать, ее будут пытаться покупать, ее будут грабить все встреченные мужчины, чтобы получить заветный кусочек этой притягательности. А Виталий, как воин, дает им всем бой вот таким — изощренным и самоубийственным образом. Он продает свою женщину, чтобы навсегда поставить эту непреодолимую границу в сознании Лили. Он — ее родной человек, остальные мужчины и вообще все люди на свете — охотники за добычей, циничные покупатели и грабители.

Виталий чувствовал, как верно Лиля его понимает. И это было последним звеном на той сверхпрочной цепи, которой он себя к ней приковал. Нет другой такой на свете, как его Лилея.

Они смотрели вместе его кино. Он горел в своем пламени восторга, боли и ревности. Она видела себя в странных эротических картинах и бросалась к нему, как к источнику воды в пустыне. Лиля хотела только Виталия, она отдавалась только ему.

Наверное, было бы странно, если бы такая рискованная история продолжалась долго. Это произошло…

У Лили было всего три рабочих часа в неделю. Цена за это время достигала совсем неслыханных размеров. Это для клиентов стало показателем их состоятельности само по себе. Шепнуть кому-то сумму «для Лили» — значило обозначить свою причастность к высшему наслаждению и пороку. Записывались за много дней. Виталий строго проверял людей. И в тот день должны были приехать три сына высокопоставленных чиновников с известными фамилиями со своим другом — принцем из Арабских Эмиратов. Виталий послал им приглашение, изучив «резюме», внимательно рассмотрев их фотографии. Три парня, обычные, сытые, избалованные. И еще один — с тонким смуглым лицом и глубокими, печальными, восточными глазами.

Лиля встретила гостей в платье из тяжелого бордового шелка. Она была без капли косметики, волосы стянуты на затылке. Четыре молодых человека по очереди поцеловали ее в щеку, затем, подбадривая друг друга шуточками, подошли к столику с напитками. Выпивали быстро и торопливо: гасили робость и боялись упустить минуты наслаждения. Как все. Лиля молча стояла у стойки бара, курила и смотрела поверх них, следила за дымом своей сигареты. Она, как всегда, хотела, чтобы им понравились напитки и закуски. Когда они пили и ели, — это были ее спасенные минуты. Она никогда не общалась с теми, кто приходил к ней.

Парни краснели, глаза их блестели все возбужденнее, и один взгляд, странный и такой непривычный, тревожил Лилю. Темные глаза одного из гостей как будто предупреждали ее об опасности.

Напитки Виталия были хитрыми. Вкус, запах и кажущийся градус не соответствовали истинной крепости. Опьянеть от них было невозможно. Да и стояли они в небольших количествах. Первоначальные тепло и якобы алкогольное возбуждение испарялись в течение минут. Если кто-то приходил уже нетрезвым или что-то приносил с собой, Лиля нажимала одну из многочисленных кнопок вызова охранника, который жил в привратницкой у прихожей. То же самое она делала в случае грубости, боли, откровенного дискомфорта. Вопрос с такими людьми решался раз и навсегда. Больше у них не было шанса здесь появиться. Ни за какие деньги.

Лиля привыкла к собственной безопасности. Что произошло на этот раз, она даже не успела сообразить. Не было никаких слов, объятий, поцелуев. Платье ее в момент оказалось на полу, а до очень красивого, дорогого, эротичного белья никто даже не дотронулся. До нее в принципе никто не дотрагивался. Лишь один парень расстегнул ремень на брюках, накинул его Лиле на шею и затянул на явно заранее приготовленную дырочку. Другой свой ремень пристегнул, как поводок к собачьему ошейнику. Эти ублюдки заставили ее встать на четвереньки. Они просто пришли поиздеваться, унизить. Им не нужна была никакая любовь. У Лили не было возможности дотянуться ни к одной из кнопок охраны. Когда она попыталась закричать, ей завязали шелковым шарфом рот. Никогда еще она не испытывала такого ужаса, такой беспомощности, такой паники и такого бешеного протеста. Она сопротивлялась изо всех сил. Но силы были настолько не равны… И вдруг такой поворот: два парня ее держат, а третий показывает солидную пачку долларов и говорит: «Мы за все заплатим отдельно. Сверх суммы по договоренности. Мы — честные люди. Не сопротивляйся». В следующий момент ее опять бросили на пол, подтащили, задыхающуюся, к креслу, в которое уселся один парень, снял туфли и носки и потребовал, чтобы она поцеловала его ноги. Для этого с нее сняли шарф. И Лиля вместо того, чтобы закричать, воспользовавшись ситуацией, впилась зубами в эту враждебную, ненавистную ногу, услышала вопль, сплюнула его кровь и выдохнула: «Фашисты проклятые». После чего ее просто били по лицу, и разбитые губы уже не пропускали никаких слов.

Виталий попал в странную пробку. Он в дни, когда Лиля работала, был в своем филиале офиса в десяти минутах езды от дома. Мониторы имелись у него и в кабинете, и в машине. В первые же минуты драматичной сцены в студии Лили он позвонил охраннику и бросился к своей машине. Перед этим взял из сейфа пистолет. В машине он взглянул на монитор и понял, что охранника забаррикадировали. Так оно и оказалось после звонка. Виталий летел минут пять на предельной скорости, но какие-то машины оказались на его пути совершенно непонятным образом. Они появились из дворов, мчались наперерез по газонам, его заперли со всех сторон. Он позвонил в ДПС, но сам выходить не стал. Понял, что эта «пробка» организованная. Понял он уже, что за гости сегодня у Лили. Он успел увидеть пачки с долларами. Это «креативный досуг» Кирилла. Это его месть. К Виталию бежали дэпээсники, а машины на их глазах удивительным образом рассосались сами…

Когда Виталий ворвался в студию, открыв перед этим комнату охранника, запертую каким-то бандитским запором, который Виталий оставил для полиции, он увидел такую картину.

Лиля стоит в своем прекрасном прозрачном белье: губы разбиты, петля из ремня на шее. А у босых ног лежат два человека. Одетые мужчины. У одного практически нет лица и шеи: одна кровавая рана. У другого, лежащего навзничь, из спины торчит рукоятка ножа. Еще двое стоят неподалеку, трясущиеся, зеленые. Кто ударил человека ножом, было ясно без полиции — тот, который пытался носовым платком стереть со своих пальцев кровь. Его охранник и скрутил в одно мгновение. Виталий бросился к Лиле, но она прохрипела: «Пожалуйста, вызови срочно «Скорую». Они убили его. Он пытался меня спасти». Встала на колени, подняла голову человека с ножом в спине, заглянула ему в лицо и вдруг счастливо просияла:

— Он жив! Он дышит и даже посмотрел на меня. Быстрее, умоляю, дорогой. Помоги ему.

Виталий сделал все для того, чтобы спасти принца из Арабских Эмиратов, которого и звали Амир, что значит — принц. Он приехал в Москву, чтобы усовершенствовать свой русский в МГУ. И золотые московские мальчики изо всех сил старались угодить бриллиантовому, по их понятиям, другу — он был из сказочно богатой семьи. «Креативный досуг» был пиком их изобретательности. Точнее, кто-то порекомендовал дуракам фирму Кирилла, который и воспользовался глупостью и богатством клиентов, чтобы отомстить Лиле с Виталием. Сказал, как впоследствии выяснилось, что девушка предупреждена, согласна, что это входит в условия контракта. Виталий сделал все, чтобы спасти Амира и чтобы подлечили как следует и парня с поврежденным лицом и горлом. Амир, наверное, убил бы его, если бы ему не воткнули в спину нож. Эта «жертва» должна была свидетельствовать на суде против себя и своих друзей.

А потом все аккуратно взаимодействовали по поводу погашения следствия и закрытия уголовных дел. Приехал отец Амира, кротко с ним сотрудничали потерявшие свою наглость чиновники — отцы московских парней. Виталий гасил информацию об обстоятельствах драматичных событий в прессе. Все выздоровели, вернулись к занятиям, уголовных дел как будто и не было. Только проект Виталия «Лиля» прекратил свое существование. Только Кирилл в момент тяжкой депрессии вдруг выбросился из окна пятнадцатого этажа. Не все прощается в этой жизни. Унижение Лили то ли судьба, то ли Виталий, то ли они вместе оценили так.

А Лиля, сам Виталий и их наука страсти… У последней был свой финал. Он стал совершенно очевидным, когда Виталий приехал в клинику, где лечили Амира. Виталий открыл дверь в его палату и остановился на пороге. На белой подушке экзотическим видением сияло тонкое смуглое лицо с темными ресницами на щеках. Ресницы вздрогнули, и черные глаза с тоской и невыразимой любовью посмотрели на девушку, сидевшую рядом. А прекрасная девушка, Лилея, бледная, как косынка на ее голове, склонилась к тонкой смуглой руке мужчины и прижалась к ней губам.

Лиля подняла взгляд, почувствовав присутствие Виталия, не испугалась, не растерялась. Она просто встала, выпрямилась, как школьница на уроке, и сдернула с головы косынку. И Виталий увидел, что в ее волосах, на этот раз они были каштанового цвета, засеребрились виски. Это произошло за ночь! Лиле едва исполнилось двадцать лет. Виталий увидел все, что ему нужно было увидеть. Он улыбнулся:

— Оставайся, детка. Не беспокой его. Я просто хотел убедиться в том, что здесь все в порядке. Все остальное будет хорошо, даже не думайте ни о чем. Увидимся, когда ты вернешься домой.

Когда Лиля вернулась в свою квартиру, там не было ни Виталия, ни его вещей, ни коллекций их видео, ни техники в студии. Она задумчиво прошла к компьютеру, открыла свою почту, не сомневаясь в том, что получит письмо от Виталия. Она его получила. Там было написано следующее: «Помнишь, моя Лилея, ту ночь, когда я тебе сказал, что ты узнаешь, что такое любовь. Вчера я понял, что это случилось. Ты поняла, что любовь думает только о том, кого любишь, забывая обо всем и обо всех. Ты полюбила, девочка. Мне ли не знать тебя. Я счастлив. Я буду жить благодарностью тебе. Я всегда буду где-то рядом. Но пока не держи меня в мыслях. Я сам найду тебя».

Лиля горько проплакала ночь. А утром умылась холодной водой, надела самое скромное платье и поехала в клинику.

— Я приехала за своим женихом, — сказала она старшей медсестре.

Через год ослепительно красивая жена принца Амира, любимца и наследника своего отца, вышла на террасу дворца, который стал ее домом. Был пик лета, тот самый день, когда Лиля путешествовала в прошлое по воспоминаниям. Самара с тоской по другой жизни. Москва, выход в другую жизнь с запахом дешевого освежителя. Женское открытие в скромной холостяцкой квартире Виталия, их годовщина в ресторане, серьги с огненными опалами, которые остались на ней в ту ночь перехода к следующему этапу… Постыдный проект «Лиля», сладкая нега в руках мужчины, который придумал самый странный вариант обладания своей женщиной… И та катастрофа, которая обернулась настоящим, полноценным счастьем Лили. Оно теперь каждую минуту сияет обожанием в роскошных глазах ее мужа. Оно сейчас шевельнулось под сердцем. Там может быть только сын. Лиля и Амир в этом не сомневались.

К Лиле подошел помощник Амира и передал ей пакет документов, это пришло на ее имя дипломатической почтой. Лиля принесла пакет в кабинет мужа, и они прочитали документы о том, что Лиля отныне является владелицей благотворительного фонда в России с более чем внушительным капиталом. Фонд создан Виталием для больных детей из бедных семей. Адрес, контакты и фамилии работников указаны.

— Я не поняла одного, — растерянно произнесла Лиля, когда нашла Амира. — Почему Виталий не позвонил и не рассказал? И где он сам? Его имени нет в контактах. Он значится только как основатель.

— Я думаю о том же, — серьезно ответил Амир. — Это все не очень хорошо. Давай я узнаю сам.

— Нет, — решила Лиля. — Я пойду к себе. Если не дозвонюсь до него, попрошу кого-то в Москве найти его в офисе.

Через час Амир вошел в белый и ажурный кабинет жены. Лиля сидела перед письменным столом с компьютером, спрятав лицо в ладонях. Она нашла Виталия. В этот день его хоронили. Он покончил с собой выстрелом в сердце. А в почте Лили появилось письмо от него, видимо, он попросил кого-то переслать ей в день похорон.

«Я счастлив, — было написано в этом письме. — Я получил жизнь, о которой не смел мечтать. Моя жизнь — это ты, моя Лилея. Нет тебя белее».

Амир боялся, что страдания Лили разорвут ее сердце, затопят горючими слезами ее малыша. Но она справилась. Ей надо было спасти сына, ей нужно было жить ради семьи, ради бабушки, ради тех детей, которых оставил ей в наследство Виталий. Только в волосах остался широкий серебряный след, ведущий к тому, кто так ее любил. Даже после смерти.

Счастье Марии Ивановны

Ее видели на разных улицах. Эту странную экзотическую женщину. Ей, наверное, было много лет, но мало кто выглядел так значительно, артистично и естественно, как она. Очень полная, но не грузная, она шла легким шагом, одетая так, как будто сейчас раздвинется занавес и она войдет в какую-то роль. На красивых полных ногах — облегающие белые ажурные сапоги, точнее, босоножки до колен. Выше — дизайнерская юбка из кусков разной ткани с произвольными воланами, застежками, вставками кружев. Юбка туго облегала бедра и талию. Необычные блузки и кофточки. Белая изящная шляпка с темным цветком и кусочком вуали и сумка из Парижа.

Элегантные женщины смотрели ей вслед, запоминая фасон. Мужчины почтительно уступали дорогу. Дети ей улыбались.

Так выглядела Мария Ивановна. Пенсионер по старости, бывшая сотрудница авиационной компании. Она облетела в свое время весь мир. Из каждой страны привозила всего одну вещь. И эта вещь никогда не умирала в ее гардеробе, всегда сочетаясь с теми, что уже были.

Мария Ивановна выходила из дома в разное время, шла по разным улицам быстро, как будто по делу. И никто не догадывался о том, что путь, люди, дома и вывески тают в ее прогрессирующей слепоте. Зрение — одна из самых страшных предательских потерь для одинокого человека, который мог подработать себе на жизнь только с его помощью. Мария Ивановна зарабатывала, давая уроки нескольких языков детям, писала дипломы студентам, предлагала помощь начинающим экономистам в различных проектах по Интернету. Получалась нормальная сумма, раза в три превышающая ее пенсию, которая уходила на оплату квартиры, телефона, электричества, Интернета. Теперь приходилось выживать лишь на двенадцать тысяч пенсии. Чудовищная арифметика. Мария Ивановна открывала документ под громким названием «Деньги». Все, как положено: приход, расход. Приход — двенадцать. Расход — семь тысяч за квартиру. Тысячу пятьсот за Интернет и телефон, восемьсот за свет, пятьсот на мобильный. Пятьсот — прачечная, потому что Мария Ивановна больше не может стирать и вешать постельное белье. Две с половиной на аптеку: два лекарства из длинного списка «жизненно важных», выписанных терапевтом. Из этого списка Мария Ивановна оставила только трентал для сосудов, сердца и зрения за тысячу четыреста рублей и датский инсулин за девятьсот. Следующее — моющие средства, шампунь, мыло, паста. И последняя скорбная статья с общим названием еда. На нее — сколько останется. Двенадцать кончались перед моющими средствами. Нужно было возвращаться к началу и отказываться. А впереди тридцать дней.

Мария Ивановна заходила в магазины, останавливалась перед витринами, с тоской проходила мимо полок с товарами для диабетиков. Она всю жизнь любила сладкое. Так любила, что голова кружится от воспоминаний этого ощущения. Тогда она была полной не от дефицита инсулина, а просто от здоровья, силы, генетической женственности, рассчитанной на много-много детей. Выходила Мария Ивановна из магазина с половинкой бородинского и пачкой самых дешевых леденцов в своей модной парижской сумке.

Однажды в поликлинике, где Мария Ивановна просидела много часов, чтобы врач выписал ей какие-то дешевые лекарства, у нее случилась голодная кома. Ее там же привели в чувство, и медсестра дала дельный совет:

— Не детский сад вроде. Должны всегда носить с собой еду.

В одну из страшных ночей, когда очередная кома стала наползать со всех сторон, Мария Ивановна пришла на кухню, чтобы убедиться в том, что отлично помнила. Последний кусочек бородинского съеден, как и последний леденец. Она медленно и тщательно оделась, вышла в темноту и пошла на запах ближайшей помойки. Она, чистюля, щепетильная до крайности, рылась там, чтобы продлить свою жизнь. Неизвестно зачем. Нашла какой-то засохший пирожок, подгнившие помидор и два яблока. Пошатнулась от головокружения. Прислонилась к широкому дереву и жадно откусила этот сладкий и грязный пирожок. Жизнь, кажется, передумала ее оставлять.

Мария Ивановна вздохнула, сложила остатки найденной еды в сумку из Парижа и двинулась к дому. Что произошло, как это произошло, — это она смогла вспомнить через четыре дня.

Кто-то вырвал у нее сумку, кто-то ее бил, кто-то рвал на ней одежду. Ее насиловали! Ее, благородную старую женщину, которая хотела всего лишь в своих белых ажурных сапогах дойти до чистой смерти. Она потом вспомнит нерусскую речь и даже их лица. Это были мигранты, явно под наркотиками. Их спугнула приближающаяся машина с яркими фарами. Бандиты оставили ее и убежали. Мария Ивановна могла бы успеть выйти к этой машине, но не в таком же виде. И она поднялась, побрела к дому. В лохмотьях, с разбитым опухшим лицом, взлохмаченными седыми волосами, без сумки из Парижа, в которой остался тот сладкий кусочек. Она вошла в подъезд, набрав код, но не стала вызывать лифт, потому что не увидела бы там цифры на кнопках, а посчитать сейчас не было сил. Поползла, буквально на четвереньках, по лестнице на свой четвертый этаж. Позвонила в квартиру соседки Саши. Прохрипела, когда та открыла:

— На меня напали, Саша. Сумку с ключами отобрали. Попроси мужа взломать мне дверь.

Ее хлипкая дверь легко отдала символический замок.

— Тебе что-то нужно? — спросила Саша. — Давай вызовем «Скорую», полицию. А то мы завтра на пару дней уезжаем на дачу.

— Не нужно, — ответила Мария Ивановна. — Если я сейчас не лягу спокойно, то меня все равно никто никуда не довезет. Принеси мне сладкого чаю, пожалуйста. Я утром сама позвоню.

Она выпила принесенный соседкой чай, а когда соседка ушла, закрылась изнутри на защелку… А до ванной не доползла. Упала посреди комнаты на пол.

Через два дня соседи вернулись, и взволнованная Саша, не дозвонившись и не достучавшись до Марии Ивановны, вызвала «Скорую» и полицию. Дверь взломали. Марию Ивановну в коме доставили в больницу. После капельниц она пришла в себя. И все вспомнила. Все рассказала следователю. Он записал показания, уточнил:

— Точно сможете опознать нападавших?

— Точно.

Врачи зафиксировали побои, факт изнасилования. Поскольку Мария Ивановна так и не дошла дома до ванной, врач сказал, что материал для установления личности насильников — есть. Сперма, царапины на теле Марии Ивановны, сделанные руками с длинными, грязными ногтями. Все это было зафиксировано в истории болезни. И в уголовном деле, открытом следователем.

Медкарту Мария Ивановна привезла с собой через три дня.

— Дольше держать в больнице никого сейчас мы не можем. Нет мест, и сотрудников сократили, — сказала старшая медсестра, отдавая ей выписку.

Пришла Саша, помогла постелить чистую постель. Принесла завтрак. Позвонила следователю. Тот сказал, что скоро приедет. А Саша открыла историю болезни и увидела, что все страницы, где было описание травм и выводы врачей, грубо вырваны. Последняя запись: «Гипертонический криз на фоне диабетический комы».

Когда следователь приехал, выяснилось, что прокурор закрыл дело о нападении. Выяснилось, что это люди из какой-то шайки поставщиков наркотиков, у них высокие покровители, и велено никого не трогать. Дело ушло в архив.

К Марии Ивановне заглянула социальная работница, в социальных службах тоже стал известен этот страшный инцидент. Спросила, как дела. Равнодушно, для проформы.

— Прекрасно, — ответила Мария Ивановна.

И легла умирать. И опять смерть отказалась ее принять. «Здесь слишком много несчастных людей, — сказала смерть. — Вы скоро обрушите наше небо своей тяжестью».

Вновь приступ, вновь кома, вновь Саша, ее муж, взломанная дверь, «Скорая».

— Она не встанет, — сказал врач Саше, осмотрев Марию Ивановну. — У нее есть родственники?

— В Москве нет. Она говорила, что где-то в деревне есть сестра с ДЦП. Она ей деньги посылала.

— Старушке нужен уход. Попытайтесь отправить в дом престарелых, только сложно это теперь.

Марии Ивановне сделали много уколов, поставили капельницу, сняли физический нестерпимый дискомфорт, и она поплыла в обратном направлении, в свою жизнь.

Эту жизнь освещали с детства синие глаза одноклассника Васи. Мальчика из очень бедной семьи, которого фея одарила при рождении невероятной красотой и ярким, острым умом. Маша и Вася практически не расставались с младших классов. Нет повести печальнее на свете… Родители были против их любви. В семнадцать лет Машу заставили сделать аборт, который поставил крест на ее материнстве. Но когда молодым людям исполнилось по восемнадцать, они поженились. После свадьбы получили комнату в коммуналке, и Маша практически перестала общаться с родителями. Они были снобами, ее родители. И были против неравного брака.

И Маша, и Вася закончили институты. Василий уверенно пошел по ступеням науки. В тридцать лет был уже ведущим ученым научно-исследовательского сельскохозяйственного института, в сорок — его директором. Принципиально не стал защищать докторскую. Считал: все, что нужно, он сказал в кандидатской.

Они любили друг друга. Но женщины падали, конечно, к его ногам. И в какой-то момент он перестал бороться. Талантливый ученый и сильный человек, он сдавался безумной страсти нимфоманок. Мария прощала и терпела. Она была сильной и стойкой и не испугалась даже в час, когда случилось несчастье. Василий заболел. Догнали его лишения бедного детства. Туберкулез, проблемы с легкими, рак. Долго лечили, оперировали. Мария приняла это как беду и спрятала в тайне души надежду на то, что беда спасет их союз от пытки его измен.

Несколько лет они прожили на острове Хортица. Там были опытные хозяйства института. Василий завершал очередные разработки, испытания. Там их встретили тишина, покой, красота. Здоровье начало побеждать болезнь. Работал Василий запойно, на пределе вдохновения. Но в промежутках стал выпивать. Началось это с известия, что умер от туберкулеза его брат-близнец. Такое горе. Мария плакала постоянно, пряча даже от себя ужасную мысль. Зато он теперь избавится от неверности. Вот таким тяжелейшим, жестоким путем Вася возвращается к ней навсегда. В горе и в радости.

Надежда погибла смертью храбрых в один вечер, когда она, не дождавшись мужа дома, побежала в поле его искать, думая, что Вася где-то упал пьяный. А услышала в высокой траве его хриплое дыхание и чужие женские стоны. Он и здесь нашел свое. Эти двое встали, оделись и ушли. В траве осталась лишь Мария. Сама возвращалась из обморока, сама добиралась домой. Вернулась и увидела, что кровь течет по ее разбитому виску…

Мария Ивановна это увидела, заметалась под капельницей и вдруг почувствовала тянущую боль внизу живота. Она ее сразу узнала, хотя испытала что-то похожее только раз в жизни, в семнадцать лет, перед абортом. В то время аборт делали лишь под местным наркозом. Так плачет убитый ребенок. Значит, так он и рождается. Той ночью в тишине больницы, в палате на пятнадцать тяжелых больных Мария Ивановна родила своего первого ребенка.

Когда через несколько дней к ней пришла Саша, она сказала ей:

— Принеси мне какую-то детскую еду. У меня родился ребенок. И еще. И еще. Я просто не могу их посчитать.

Нянечка грустно кивнула Саше.

— Рожает у нас бабуля каждую ночь. Если у нее, кроме вас, никого нет — то готовьтесь.

На следующий день Саша примчалась с клубничным муссом. Мария Ивановна головы не смогла поднять. Она его глотала с ложечки и после каждой благодарно и счастливо шептала «спасибо». Ночью она родила еще одного.

Днем ее кололи успокоительным. Другие лекарства уже не имели смысла. И Мария Ивановна качалась на туманных волнах, разговаривала с Васей, который и не знает, сколько у них детей.

…Они вернулись в Москву. Но его измена встала между ними. Та ночь его самого жестокого предательства встала между ними. Он и сам не мог себе этого простить. А она простила. И опять надеялась. Для Василия такое всепрощение оказалось слишком большим мучением. Он ушел от нее к другой. К такой другой, которая не терзала его тонкими, постоянно рвущимися нервами, всепоглощающей любовью. Та, другая, просто получала удовольствие от его красоты.

Он вернулся, узнав на работе, что Мария выпила ночью пузырек с уксусной эссенцией и находится в реанимации. Мария Ивановна так хорошо вспомнила, как взлетело от счастья ее сердце, когда медсестра сказала: «Твой за тобой приехал».

И опять потекла неспокойная река их непутевой жизни. Мария думала только о своей вине. Она не смогла уцелеть во время того аборта. Все так складывалось, потому что она не могла родить ребенка. Но теперь… Теперь, когда Вася привез ее из смерти, теперь они отдохнут.

Он ушел на пенсию. Она стала старосветской помещицей, которая целыми днями придумывала ему блюда, терла и мыла все в квартире, создавала уют. Он сидел с утра за огромным письменным столом, курил свою трубку, работал, иногда смотрел в ее сторону прищуренными от дыма, по-прежнему синими глазами. Никогда Мария не видела человека, который за всю жизнь не стал ни капельки менее красивым. Наоборот, все украшало ее Васю. И седина, и полнота, и умные морщины. Наверное, это был самый счастливый период в жизни Марии Ивановны. Она даже перестала тосковать по нерожденному ребенку. Мечтала лишь об одном. Умереть раньше него. Мария боялась, что его смерть она вынести не сможет.

Но у него грехов было больше. И бог слишком прямолинейно понимает, что такое казнь. Он казнил именно Василия. Не подарил ему тихой спокойной смерти.

Однажды летом к ним приехала племянница из Киева поступать в МГУ. Хорошая, красивая девочка. Мария учила ее правильно одеваться, готовить, гордилась ею, возила на экзамены. Катя поступила. Осталась жить у них. На выходные приезжал ее жених, который служил в армии в одной из подмосковных частей. Сначала Мария стала замечать нервный, встревоженный взгляд жениха, которым он смотрел на Василия. А потом сама увидела. Этот нестерпимо синий, прищуренный взгляд мужчины, о котором мечтали все встреченные им женщины. Мужчины, которого боготворила жена. Он смотрел на Катю так, как будто впервые в жизни увидел олицетворение красоты и неземного, обошедшего его счастья. Только преданное сердце Марии смогло выжить, увидев то, что она прочитала в его глазах. Это первая, настоящая любовь Василия, которую он и не надеется пережить. Никто не смог бы гореть в этом открытии, в этом огне. Только кроткая и верная Мария Ивановна.

Перед своей казнью Василий вышел из дома, сходил на ближайший рынок и купил у грузина медную настенную тарелку с чеканной Нефертити.

— Это ты, — сказал он Кате.

Выпил бутылку водки и упал, захрипев. Три дня он умирал в коридоре районной больницы, дожидаясь очереди в палату. Метался на серых казенных простынях, звал Катю и Нефертити. Марию он так и не заметил. Умер, не открывая глаз…

Мария Ивановна прожила в больнице одиннадцать дней. Родила одиннадцать детей. Ее привезли сюда одинокой, истерзанной, нищей старухой. А на кладбище для бедных она приехала богатой матерью большой семьи, рожденной от самого любимого мужчины на свете.

Хоронили ее соседки. Положили в гроб, надев красивое и яркое платье, на голову не стали завязывать старушечью косынку, приспособили шляпку с вуалью. Положили на грудь не цветы, а шоколадные конфеты, чтобы матери по дороге в рай было чем кормить своих детей.

Поделиться любовью

Когда Карину в очередной раз кто-то доставал разговорами о своих бедах, у нее в ответ была такая шутка: «Ой, ну чем я тут помогу? У меня самой тяжелая шизофрения».

— Выслушай просто, — обычно отвечали ей. — Напиши мне, что ты думаешь. Ты же такой отзывчивый человек, не то что остальные. Люди — злые, они только радуются чужой беде.

Карина иногда и смеялась, и плакала, рассказывая подруге или родителям, в какой плотный переплет она вновь попала.

— Ты понимаешь, папа, — говорила она потрясенно. — Ася влюбилась в Игоря по снимку в Интернете. Они живут в разных странах. Она вдвое старше его. Он состоит с ней в переписке, потому что она посылает ему деньги на помощь животным. А по поводу любви она мучает меня! Она пишет каждые пять минут, что она плачет. И — хоп! — выкладывает снимок своего лица в слезах. У меня ее плачущих изображений уже целая галерея. Потом она пишет, что ее надо утешить, потому что у Игоря — рана. И опять фотографии: его порезанный палец, забинтованная нога. Он так, наверное, вызывает у нее жалость, чтобы получать больше денег. Он — здоровенный, нигде не работающий мужик. Но я же не могу не реагировать! Пыталась ей не отвечать, так мне ее подруги стали писать: почему ты такая черствая? Ася теперь плачет из-за тебя.

У Карины была удивительная способность — чувствовать комизм ситуации и воспринимать ее же, как великую трагедию. И то, над чем она хохотала днем, возвращалось к ней ночью совсем в других тонах. Залитое слезами лицо женщины, которую она знала лишь по переписке в Интернете, начинало ее мучить. Она так ясно представляла себе, что Ася, полюбившая коварного и жестокого человека, сейчас не спит и места себе не находит от тоски и боли. Может, это ее последняя любовь, может, единственная, ей некуда с этим бежать, не к кому стукнуться, а она, Карина, поленилась написать ей лишнее письмо. И Карина чувствовала, как разрывается ее сердце, она становилась Асей, ее накрывала волна непоправимого несчастья. Потому что красавец Игорь никогда не полюбит бедную Асю. Карина вставала и начинала печатать горячее письмо со словами поддержки и сочувствия. Спрашивала: чем я могу тебе помочь?

На горячие письма Ася, ставшая почти родной, почему-то отвечала уже немного свысока, с позиции обиженной жертвы. На повторенное не один раз предложение помощи, однако, реагировала… Они все реагировали практически одинаково, вот в чем беда. Вдруг оказывалось, что ситуацию с роковой страстью или другим несчастьем можно исправить с помощью какой-то суммы, которой, к примеру, Асе не хватает, чтобы послать Игорю на помощь животным.

Карина посылала, отказываясь от запланированной покупки для себя, обреченно понимая, что опять попала в зависимость. И будет посылать, и выслушивать, и рассматривать чужие слезы, уже сильно подозревая, что ее опять использовали.

За ней внимательно наблюдал ее добрый и умный папа, музыкант, художник.

— Я смотрю на твое поведение с растущим напряжением, — шутливо говорил он. — Я жду, какой именно факт разбудит твой мыслительный процесс.

— Да никакой же, папа, — смеялась Карина, а глаза блестели, как от слез. — Вот такая у тебя родилась глупая и ненормальная дочь. Наверное, у меня шизофрения.

— Наверное, у всех нас шизофрения, — поддерживал шутку папа. — Мне даже перестали нравиться нормальные люди. Обычные скучные и правильные люди.

Чтобы отвлечься и развлечься, они устраивали свой спектакль. Надевали диковинные наряды, стилизованные под разные времена и образы, создавали сцены своих спектаклей. Во всех ролях Карина, папа, мама. Они сами шили эти наряды, сами делали чудесные шляпки, котелки, накидки. Подбирали ткани, цветы, украшения. Фотографировались и создавали альбомы чудо-семьи.

На всех фотографиях у Карины глаза блестели, как от слез, и в них искрился рождающийся смех.

У нее были рыжевато-каштановые волосы, глаза с рыжим солнечным проблеском сквозь карий бархатный фон. Губы, нежные и трепетные, приоткрыты для улыбки, удивления и радости. Лицо светлое, искреннее, доверчивое. Все чаще печальное. Милый и странный человек Карина.

Она не смирилась с тем, что детство у нее отобрали навсегда, когда умер папа. Исчезло счастье, которое казалось вечным. И, главное, Карина не могла понять, как папа мог оставить ее одну на свете. Ее, папину дочку.

А он оставил своих девочек — жену и дочь. Своих трогательных и беззащитных женщин, сразу как-то разлюбивших жизнь.

Карина тосковала. И почему-то ей совсем не хотелось просить чьего-то участия, которое помогает другим людям. Однажды она гуляла дождливым вечером по улицам и остановилась у доски объявлений. Там было много странных, неожиданных объявлений. Карина достала из сумочки блокнот, вырвала из него листочек и написала своим крупным каллиграфическим почерком: «ИЩУ ПАПУ ДЛЯ ДЕВОЧКИ С БАНТАМИ». Вытащила пластину жевательной резинки, пожевала и приклеила бумажку прямо к стеклу. Пусть смоет дождь и унесет ветер. Папа должен был прочитать. Он даст знак, что прочитал.

Она ждала этот знак до рассвета. А серый воздух вползавшего в ее жизнь очередного дня принес страшное разочарование. Знака не было. Только сейчас, на тридцатом году жизни, Карина стала окончательно взрослой. Быть взрослой — значит быть одной. В любой ситуации, с любым количеством людей, со всеми остальными людьми — она одна. Одна решает, одна делает, одна отвечает за свои поступки. Такой безрадостной явилась ей взрослость. Только обожаемые дети не стремятся повзрослеть. Они не хотят уходить из свободы, защищенной, уютной и ласковой, на волю без конца и края. Их никто не будет ловить в объятия там, на краю… И Карина горько рыдала в то утро, когда папа не ответил на ее призыв ни теплым ветерком, ни сладким сном, ни словом утешения, которое прилетело бы сверху и прилипло бы к окну мокрым осенним листком.

Утром по дороге на работу Карина встретила бывшую одноклассницу Наташу. Маленькая, стройная, на лице с тонкими чертами застыло непримиримое выражение. Наташа шла, не глядя ни на кого. Так ходила она всегда, с младших классов. Странный ребенок превратился в странную женщину. Высокомерие, сознание своей исключительности, уверенность только в своей правоте — то, что отталкивало от Наташи одноклассников, — теперь вызывало стойкое неприятие у всех.

Карина подумала: может, Наташа и есть папин знак? Она несет ей навстречу свое сознательно созданное одиночество как назидание? Как предостережение? И Карина будто услышала то ли свою внезапную мысль, то ли слова, произнесенные голосом папы: «Не создавай себе клетки из своего одиночества». Да, конечно. Это он сказал. Он прочитал объявление.

— Привет, Наташа.

— Здравствуй, Карина, — небрежно взглянула на нее Наташа. — Извини, задумалась.

— Мы давно не виделись. У тебя все в порядке?

— У меня настолько все в порядке, — надменно сказала Наташа, — что мне некогда об этом рассказывать всем подряд на улице. Дела, знаешь ли. Я пройду по этой дорожке с твоего позволения?

Карина молча пропустила ее и посмотрела вслед. На узкую, почти детскую спину, на маленький рюкзачок, куда может поместиться кошелек, носовой платок и что-то еще одно такое же небольшое. На заносчивую голову, которая похожа на знак запрета у секретной, строго охраняемой территории, на тонкие ноги в узких туфлях, которые упрямо шли, не обходя луж. Это было бы ниже Наташиного достоинства. Карина посмотрела, и сердце вдруг больно заныло от жалости. Такой безысходностью веяло от этого культивированного одиночества, от этой гордости, которая давно никого не интересует, от этой напряженности, которая, казалось, отпугивает воздух. Карина увидела, как в фантастическом фильме, Наташу, идущую сквозь жизнь в безвоздушном пространстве. Да, папа послал ее навстречу этому глубоко несчастному человеку, который никогда не пожалуется в отличие от других. Это тот случай, когда помощь действительно нужна. И она догнала Наташу.

— Подожди. Только не прогоняй и не ругайся. Мне сегодня так плохо. Я очень тоскую по папе. Вчера написала объявление о том, что ищу папу для девочки с бантами. Ты помнишь, мой папа любил говорить всем, что он рожден быть папой девочки с бантами? — Наташа молчала, но смотрела внимательно. — Я приклеила это объявление прямо к стеклу на доске объявлений. Просто жвачкой. И всю ночь ждала, что папа ответит. Увидела тебя, и мне показалось, что он ответил. Что он сказал: «Вот идет нужный тебе человек». Не уходи, Наташка. Только ты поймешь такие вещи.

— Как ты… С этим объявлением… — слабо улыбнулась Наташа. — Действительно, никто не поймет, кроме меня. Люди очень толстокожие, они не понимают ничего. Конечно, я помню твоего папу. Все его помнят. А у меня мама болеет. И ведь никто не понимает, как тридцатилетние тетки не могут жить без пап и мам. Хочешь, пойдем ко мне? Дома никого нет. Мама в больнице. Я покажу тебе свою работу. Если я, конечно, тебя не отвлекаю ни от чего.

Карине нужно было в школу, где она преподавала рисование, но она об этом не сказала. Сегодня у нее не уроки, а работа над наглядными пособиями. Можно задержаться.

В Наташиной квартире не было не только ничего лишнего. Там не было и того, что другие люди считают необходимым. Абсолютный аскетизм.

Через какое-то время Наташа оживилась, даже порозовела. Ее работа оказалась персональными сайтами: Наташа работала дизайнером сайтов, привлекала заказчиков. Она показала Карине свой сайт — для этого привлечения. Карина сначала ахнула и сказала: «Какая прелесть». Потом пожаловалась, что очень пить хочется, и пошла в кухню. Там был тот же аскетизм. И ничего такого дежурного, чтобы в несколько минут заварить чай, попить с чем-то сладким. Здесь питались, чтобы поддерживать в себе жизнь. Карина взяла со стола стерильный стакан, налила в него воды из-под крана, пила медленно, маленькими глотками. Она думала, как сказать правду об этом сайте, чтобы не спугнуть случайное доверие Наташи. Надо было сказать, что ему не хватает яркости, креативного отклонения от строгих норм… Не хватает индивидуальности, чтобы быть замеченным на огромном рынке таких же услуг.

Она вернулась в комнату бодрой и оживленной:

— Знаешь, я так рада, что ты занимаешься своим делом. Я никогда не могла с тобой сравниться талантом, но, вдруг ты помнишь, — я всегда рисовала. Закончила художественное училище, а потом педагогический институт, для того чтобы учить детей рисовать. Папа меня хвалил. Ни о чем не говорит, конечно, но он сам был хороший художник.

Карина выпалила это вступление и поняла, что не скажет Наташе, чего не хватает ее работе. Ей не нужны критика и советы. Надо просто выяснить, в чем ее проблема, и пытаться подключиться. Проблема есть. Она — причина безденежья и чего-то еще, что вопит изо всех углов.

— От заказчиков у тебя нет отбоя? — осторожно спросила Карина. — Сейчас же никакой пуп на ровном месте не может существовать без своего сайта. Одних политиков, как грязи.

— Да, конечно, — небрежно ответила Наташа. — Заказчики есть. Но у нас не всегда получается контакт. Причина та же. Все грубые, тупые, без чувства меры. А я не иду на эти ужасные, зазывные приемы. И еще такой момент. Это небедные люди, но многие норовят не заплатить за работу. Или торгуются. Я в первом случае не унижаюсь, чтобы звонить и требовать. Во втором — просто показываю, как мне это противно, и иногда вообще не беру денег.

— Понятно, — упавшим голосом сказала Карина.

Она не ожидала, что ситуация настолько безысходная. С таким подходом и с таким характером — это просто хроническая неприятность, а не работа.

— Я вижу выход вот в чем, — вдруг осенило ее. — В возможностях отбора клиентов. Чтобы ты могла сразу отказывать тем, которые слишком тупые и жадные. Чтобы отобранные считали за честь с тобой работать. Давай я попробую раскрутить твой сайт в соцсетях? У меня много друзей, попрошу о репостах. Надо всего лишь разбросать ссылку на твой сайт, хорошую преамбулу об авторе я напишу сама. Как тебе?

— Это заманчиво. — Во взгляде Наташи мелькнул интерес. — Но я не могу регистрироваться в соцсетях.

— Многие жалеют на это время. Это я такая сверхкоммуникабельная, что ли.

— Не в этом дело, — значительно произнесла Наташа. — Меня там отслеживают.

— В смысле?

— В обычном смысле — спецслужбы.

Дальше выяснять не было смысла. Психика не может не треснуть в результате тридцатилетнего заточения наедине с мозгом, отвергающим всех остальных людей на свете. Человек отказался от самой идеи какого-то контакта. Но теперь Наташе нужно просто зарабатывать. Вероятно, ее мама работать больше не может. Тоже странная женщина, ученый, родила дочь для себя и воспитала в духе собственной абсолютной исключительности.

— Так я побегу? — поднялась Карина. — Мне еще на работу. Но мы договорились. Я ночью займусь продвижением твоего сайта. Давай проверим телефоны друг друга, у нас, наверное, менялись номера. И до связи.

— Да. До свидания, Карина, — тихо сказала Наташа.

И весь ее потерянный облик вонзился острой жалостью в сердце Карины. Ей показалось, что она никогда не видела такого всеми забытого на земле человека. Такую слабую, хрупкую, беспомощную женщину, которая даже не допускала мысли, что в жизни бывает опора.

Карина бежала в школу, а в ней бушевали страстный протест, гнев и… да, любовь. Она полюбила сейчас гордую, странную, обреченную угасать в тоске и одиночестве Наташу. Карина протестовала против несправедливости. Ведь Наташа на самом деле умнее и симпатичнее многих тех, у которых все есть — и удача, и любовь, и семья. Но почему же?.. Почему не нашелся сильный мужчина, который бы встряхнул Наташу? Который сказал бы: «Ты лучше всех. И потому будешь со мной». И все бы изменилось. Карина решила побороться со злой Наташиной судьбой.

После работы она купила на фермерском развале две банки с кизиловым вареньем — домой и Наташе. Это было одно из самых теплых, ароматных и сладких воспоминаний детства. Бабушка варила кизиловое варенье, Карина ждала в тот день ужина, как праздника. И пила чай с лимоном и бутербродом с маслом и вареньем. Она и сейчас сделает себе такой бутерброд. А потом приступит к задуманному плану.

Детское блаженство явилось — не запылилось. Ничего вкуснее и быть не могло. Карина растягивала чай по глоточку, бутерброд по кусочкам, варенье — по ароматной ягодке. И было полное ощущение, что папа сейчас у себя в кабинете, вот-вот войдет и обрадуется ей, как будто не ожидал увидеть.

Вошла мама. Строгая, красивая, нарядная, с твердо сжатыми губами, четко, классически очерченными. Карина забыла, когда мама улыбалась.

— Это такой ужин? — неодобрительно спросила она. — И ты потом сокрушаешься, когда встаешь на весы. Я сегодня приготовила отличный диетический овощной суп.

— Съедим и суп, — задумчиво проговорила Карина.

Она смотрела на маму, как будто и ее давно не видела. Они живут вдвоем в небольшой квартире. Они в постоянном контакте. И что же у них получилось после общего горя? Карина — одна. И мама — одна. Они не привыкли жаловаться друг другу ни по какому поводу. А тут еще так все очевидно. Карина знает, что потеряла самого лучшего отца, маму оставил единственный мужчина, который ей был нужен, который приучил ее к постоянному обожанию. У каждой — своя горькая потеря. Мать и дочь стеснялись друг друга: они стали нищенками, потеряв такое богатство — такую любовь. Карина вдруг с ужасом подумала, какое количество людей за это время она успела пережалеть, утешить, отвлечь, развлечь… Бездомным животным отдает столько времени, страданий, усилий и чувств. А мама…

— А ты знаешь, мама, — сказала она. — Время идет, а ты становишься все красивее. Ни с кем, кого я знаю, такое не происходит. И эта серебряная полоска в твоих волосах делает тебя похожей на сказочную королеву. Это выглядит, как корона.

Это было правдой. Мама из тех женщин, которым природа дает долгую, стойкую даже к страданиям красоту. И она сама об этом знает. Но от слов Карины вдруг растерялась. Посмотрела смущенно, как девушка, которой сказали ее первый в жизни комплимент. А потом в ее глазах мелькнула боль. Она вспомнила, как ее красоту хвалил муж, отсутствие которого стало ее постоянной катастрофой. И глаза блеснули, но она не позволила слезе пролиться. Ни за что. Мама просто взяла другую чашку и села пить с Кариной чай с кизиловым вареньем. Им обеим казалось, что они встретились после долгой разлуки. И Карина про себя опять поблагодарила папу. Это он. Это его ответы на ее объявление — письмо в никуда.

Ночью Карина вдохновенно работала. Она красиво написала о Наташе, о ее уникальных способностях, доступно объяснила, почему персональные сайты нужно заказывать только у такого высокого профессионала.

«Потому что ваш сайт — это вы, — писала она. — Потому что люди воспринимают вас как человека с большим вкусом и чувством меры. То есть интеллигентным, культурным человеком».

Далее из текстов вытекало, что Наташину работу ни с чем и ни с кем не сравнить. И что Карина пишет это все только для своих, избранных людей, поскольку примитивных и скупых заказчиков и так выше крыши. А читали это, разумеется, все. И никто не считал себя примитивным и скупым. Карина просила сотни своих друзей в соцсетях о распространении информации. Она делала это впервые в жизни. В такой малости никто не отказывал. Она уснула на рассвете, довольная тем, что сделала хорошее дело. Теперь нужно не выходить из контакта с Наташей, чтобы отбирать действительно стоящих заказчиков.

На следующий день было воскресенье. Карина утром позвонила Наташе и сказала, что хочет к ней зайти с вареньем.

— Ты представляешь, мы с мамой вчера вспомнили мое детство, когда бабушка варила кизиловое варенье. Я даже забыла, как это вкусно. Вечером съела полбанки!

— Кизиловое варенье? — недоуменно переспросила Наташа. — Да, я что-то такое вспоминаю. Не очень конкретно, конечно. Но буду благодарна, если ты зайдешь.

Карина взяла из дома две большие чашки и блюдечки. В Наташиной кухне ничего не найти. Купила в булочной горячий хлеб, у фермера — сливочное масло кружочком, тоже как в детстве на рынке.

Прибежала, сразу стала хлопотать на кухне. Наташа стояла прямо, неподвижно, смотрела внимательно и сосредоточенно, как на какое-то непонятное ей действо. А Карина боковым взглядом видела, как вздрагивает тонкое Наташино горло. Она глотала голодную слюну. И Карина, приготовив все, бросилась в ванную — мыть руки. А на самом деле брызгала со злостью холодную воду в глаза, которые стали горячими и мокрыми. Наташа не потерпит рядом с собой истеричку.

Они хорошо посидели. Наташа даже смеялась, когда Карина рассказывала о смешных и нелепых людях, жаждущих постоянно всеобщего участия. А галереи Карины с чужими слезами просто привели Наташу в восторг.

— Покажи, — попросила она.

А потом Карина повторила свою шутку. Она просто сказала:

— Когда у меня кончаются возможности горячо сочувствовать всякой ерунде, я говорю: «Я не могу вам помочь. У меня самой тяжелая шизофрения».

Что-то произошло после этой фразы. Наташино лицо застыло.

— Почему ты это сказала? — спросила она, практически не разжимая губ.

— Ты не поняла? Это шутка у меня такая. И папа мой ее всегда поддерживал. Говорил, что у него тоже, наверное, шизофрения, ему перестали нравиться нормальные скучные люди… Наташа, что не так?

— Просто интересно, почему ты мне это сказала, — сухо произнесла Наташа. — Спасибо. Все было очень вкусно. Мне нужно работать.

Она ушла в комнату, открыла свой сайт и показала резко увеличившееся количество просмотров. И опять поблагодарила Карину. А потом позвонил заказчик. Карина сидела близко и слышала весь разговор. После первых его фраз она стала усиленно кивать Наташе: соглашайся, приглашай его. Все было понятно. Приятный мужской голос хорошо, грамотно говорил, понятно объяснял, чего хочет. Это был архитектор, который открыл свое бюро. Звали мужчину Игорь. Наташа согласилась с ним работать, и он приехал через час с материалами.

Как внутренне обрадовалась Карина, когда он вошел. Стройный, симпатичный, сероглазый, скромно, по-деловому одетый. У него были сильные, широкие плечи, спокойный и уверенный взгляд. Он так подойдет Наташе — хрупкой, беззащитной, уникальной. Он может стать настоящей опорой. Карина это понимала чисто теоретически. Ей самой не повезло с мужем. Попалось откровенное не то, так подвела ее эмоциональность, что она перепутала напор быка с большой любовью. К счастью, быстро разобралась и сбежала к папе с мамой, радостная и свободная.

Наташа смотрела на Игоря строго и официально. Что, разумеется, ничего не значит. Это ее броня — взгляд, выражение лица. Все ее оружие против мира, который кажется ей враждебным. Хороший человек сумеет это растопить — не сомневалась Карина. Ведь они так здорово только что пили чай с вареньем. Вчера при встрече это казалось невозможным — пить с Наташей чай.

Наташа с Игорем отлично поработали. Они понимали друг друга с полуслова. Карина сидела в сторонке, и глаза ее блестели от непролитых счастливых слез и от затопившей ее доброты. Она смотрела на свою сверстницу, как мама или бабушка.

Игорь поднялся и спросил:

— Я могу с вами сейчас расплатиться наличными?

— Ни в коем случае, — ответила Наташа. — Я принимаю деньги только за полностью сделанную работу. По факту.

— Понятно, — легко согласился Игорь. — Тогда мы поступим так, чтобы совместить наши деловые принципы. Вы присылаете мне половину работы, а я высылаю вам половину всей суммы. По факту — вторую половину.

И он написал сумму на дисплее своего айфона. Перед этим — Карина могла бы поклясться — он за секунду окинул взглядом и оценил весь Наташин уклад, это гордое и уникальное безденежье. Наташины глаза расширились изумленно при виде суммы, но Игорь быстро сказал:

— Стандартная цена. Я уже заказывал не один сайт. В среднем так.

Они договорились созвониться, когда Наташа вышлет ему работу, он попрощался и ушел.

— Как он тебе? — не выдержала Карина.

— Нормально, — невозмутимо ответила Наташа.

— А по-моему, он такой классный, — выпалила Карина. — Я на вас смотрела: вы так подходите друг другу.

— Какая ты экзальтированная, однако, — насмешливо сказала Наташа. — Ну, как мне может подойти незнакомый человек? Но мне понравилось, что он не тупой, не нахальный и не жадный.

— Вот! — в восторге произнесла Карина.

Она бежала домой и мысленно докладывала папе, как у нее здорово получилось невероятно сложное дело. Растопить Наташину гордыню, помочь ей в работе и как-то поучаствовать, возможно, даже в ее судьбе. Ну, кто знает. Бывают же у мужчин необычные вкусы. Многим не нравятся доступные, навязчивые женщины. А тут, слава богу, ничего такого и в помине. Чудеса случаются.

На следующий день Карина решила не мешать Наташе. Ночью опять без устали бомбила свой все более изобретательный и профессиональный пиар ее услуг. Потом ей позвонила сама Наташа. Сообщила, что отказала пяти неприятным заказчикам. С явным удовольствием сказала, что Игорю понравилась присланная ею половина работы. И что теперь она работает над окончательным вариантом.

Днем Карина пришла в супермаркет, издалека увидела там Наташу. Никогда раньше они не встречались в магазинах, хотя жили поблизости. Карина не подошла. Она смотрела из-за колонны, как Наташа сосредоточенно-умным взглядом изучала содержимое рыбного прилавка. После долгих колебаний выбрала два стейка семги, когда ей взвесили, поблагодарила продавщицу неожиданно горячо. Потом она перешла к разделу фруктов. Тоже выбирала долго, по одному — по два.

Карина забыла, зачем пришла. Она выскочила на улицу, чтобы Наташа не увидела ее просиявших глаз. У Карины — глаза-предатели, они рассказывают все, о чем она думает и что чувствует. Но она весь день вспоминала, как Наташа покупала хорошие продукты в магазине на полученные от Игоря деньги. «Значит, будем продолжать бомбить», — дала себе команду Карина. Спать она от волнения в эти дни все равно не могла.

А через день Карина вышла из дома и увидела Наташу, которая явно долго ждала ее под дождем. Ее тонкий плащ промок, пряди волосы обтекли струями узкое, страдальческое, как на иконах, лицо, губы посинели от холода, тонкая шея была напряжена, как от сильной боли.

— Здравствуй, Наташа, — улыбнулась Карина, хотя сердце у нее оборвалось.

Наташа долго молчала. Смотрела, не мигая, ей в лицо. Потом медленно произнесла:

— Может, ты этого и не хотела. Мне пока трудно разобраться. Но это случилось.

— Что случилось?

— Пойдем, я тебе покажу.

Они вошли в Наташину квартиру. Наташа сама не сняла плащ и не предложила Карине раздеться. Сразу повела ее к компьютеру, включила его, открыла свой сайт. Карина увидела то, что видела раньше не раз.

— Поняла? — повернулась к ней Наташа.

— Нет, — призналась Карина.

Они обе по-прежнему стояли в мокрой одежде.

— Вот. — Наташа показала пальцем на число просмотров.

Карина увидела пятизначную цифру, но сдержала довольную улыбку, почувствовав, что улыбаться не стоит.

— Тебя беспокоит то, что так увеличились посещения? Так я…

— Что ты! — вдруг с болью и пренебрежением воскликнула Наташа. — Что ты! Кому ты нужна. Это они меня засекли. Это мне предупреждение. Я смотрела всю ночь: количество увеличивается каждую минуту.

Картина несчастья, жестокой болезни была так ясна, что никакой психиатр для консультации не требовался. Да, наверное, и невозможно: повезти Наташу на консультацию. И все сразу сложилось. Ее стена, ее тайна, ее реакция на шутку Карины по поводу шизофрении. Это шизофрения и есть.

Дальше было еще хуже. Никакой разговор Карины не поддерживался. Ни о Наташиной маме в больнице, ни о сайте Игоря. Не просто не поддерживался, после каждого вопроса взгляд Наташи становился все более подозрительным.

— Какая ты любознательная, — вдруг произнесла она почти с ненавистью. — Я мягко выразилась, но таких совпадений не бывает. Ты не случайно втерлась ко мне в доверие. С этим вареньем, с этим подозрительным заказчиком и его еще более подозрительными деньгами. С баснями о том, что ты привлекаешь ко мне клиентов.

— А что это на самом деле? — упавшим голосом уточнила Карина.

— А ты не знаешь?! — Наташа горько и страшно рассмеялась, глаза оставались больными. — Так убивают. Чтобы не убивать оружием. Меня так заставляют убить себя!

Как удержали Карину ее ставшие ватными ноги, она сама не понимала. Ей стало очень страшно рядом с человеком, который явно способен сейчас на все. Сделать можно было только одно: постараться уйти, как будто все в порядке. И вне этой безумной кельи думать, как спасти Наташу. Но она не успела выйти за порог, когда за спиной раздались странные звуки. Карина в ужасе смотрела, как Наташа сначала уничтожала всю работу в компьютере, потом стала выводить из строя сам компьютер, как выдергивала провода домашнего телефона и топтала ногами мобильник, предварительно вытащив из него симку и разрезав ее ножницами. Карина бежала домой к справочникам и телефонам. Позвонила на работу, сказала, что заболела. Вскоре она нашла в одной из больниц Светлану Сазонову, мать Наташи, и помчалась туда.

Светлана вышла к ней в больничном халате, очень похудевшая. Выслушала и спокойно сказала:

— Умоляю. Ничего не предпринимай. Я сейчас выпишусь, все объясню врачам, скажу, что мне надо домой. Карина, это очень серьезно. Она действительно убьет себя, если увидит чужих людей. Но я сумею справиться. Такое иногда бывает.

Карина приехала к себе, вышла из машины, дошла до дома Наташи. Стояла под дождем, глядя на балкон этой страшной квартиры. Светлана не разрешила ей подождать, чтобы отвезти домой. Вся в дочь. Карина стояла и, раз уж так дождь ей помог, не сдерживала своих несчастных, редко выпускаемых на свободу слез. Какая беда! И она ее приблизила. Какое горе! Тоненькая Наташа, нежная, беззащитная, бьется одна с таким страшным врагом, какого и представить сложно.

— Карина! — раздался вдруг рядом мужской голос.

Она нисколько не удивилась, увидев Игоря. Наташа ведь уничтожила свою работу. Он не может к ней дозвониться. Он заплатил. Приехал узнавать.

— Здравствуйте, Игорь, — сказала Карина, почувствовав какое-то облегчение. Все-таки она тут будет не одна. — Вы, конечно, ищете Наташу?

— Да. На звонки и письма она не отвечает, и дверь мне не открыли.

— Я объясню, — успела произнести Карина, и все ее нервы, жалость, досада на себя — все сорвалось в такое неприличное рыдание. И это рыдание улеглось на его груди. Карина вдруг обнаружила, что плачет, прижавшись к Игорю.

— Успокойся, девочка, — вдруг мягко произнес Игорь папину фразу. — Мы во всем разберемся, со всем справимся. Я, кажется, понимаю, что происходит. Тогда трудно было не заметить проблему Наташи.

— И почему же ты не отказался? — всхлипнула Карина.

— Не потому, что я такой гуманный, бросаюсь на помощь всем попавшим в беду. Но ты — ее подруга. И глаза у тебя с золотыми блестками, как на новогодних украшениях. И такие губы. Я не видел таких никогда.

— Из-за меня? — в панике спросила Карина. — Я не верю! Это ужасно в свете того, что произошло.

— Не так уж это ужасно. На самом деле я и не бегу от попавших в беду. Давай просто думать. Расскажи все подробно.

Они не расстались после рассказа Карины. И не ушли прятаться от дождя. Стояли там и ждали, когда приедет Светлана. Она вышла из такси, подошла к ним и сухо сказала:

— Карина, не нужно здесь стоять. Тебя видно из наших окон. Ты мне сейчас помешаешь. Да еще с посторонним мужчиной…

— Прошу прощения, — вмешался Игорь. — Я как раз не совсем посторонний. Мы с вашей дочерью делаем совместную работу. У меня не было возможности получить информацию, поэтому я здесь.

— О работе на время нужно забыть, — проговорила Светлана. — И еще раз прошу, Карина, не вмешивайся. Я должна с этим справиться одна.

Она ушла, Игорь решительно взял Карину за руку и увел.

— Тот случай, — сказал он, — когда она или права, или нам с обороной этих двоих не справиться. Придется ждать. Я не могу рассчитывать на то, что меня пригласят просохнуть и выпить чего-то горячего?

— Только не сегодня, — сказала Карина. — Я должна как-то маму подготовить. Она мне не доверяет в части выбора мужчин. Ты, конечно, сейчас подумал, что я вторая после Наташи — сумасшедшая мамина дочка?

— Люблю, когда мои мысли читают и произвольно трактуют. Еще одно твое достоинство. Да, ты наверняка мамина дочка. Это видно по всему. И настолько сумасшедшая, что о себе думаешь в последнюю очередь. На тебе нет сухой нитки. Ты тут переплакала ливень. Я уже понял, что это ты занималась такой обильной рекламой Наташиных скромных способностей и услуг. А теперь будешь мучиться виной. Сделай одолжение: сними с себя эту тяжесть. Мой отец хороший психиатр. Я знаю: то, что произошло с Наташей, должно было произойти именно в это время. И если бы не было тебя с твоей помощью, то виноватой бы оказалась соседка с черными глазами или прохожий с подозрительной папкой. Это график болезни. Обменяемся телефонами, я из дома позвоню отцу, спокойно найдем какой-нибудь запасной вариант. Что-то подсказывает мне, что у матери ничего не выйдет. Она сейчас станет самой виноватой. Так обычно бывает.

Они расстались спокойно, как случайные знакомые. И Карина старалась не думать о том, что ее сердце заколотилось в каком-то совсем ненормальном режиме. И что это имело отношение далеко не к Наташе. А Игорь сел в машину и долго не мог уехать из этого двора. Его место здесь. Рядом с едва знакомой женщиной, у которой в глазах звезды, а в губах обещание. Не ему, конечно. А самой идее любви. Он о Наташе думал мало. Но, как только приехал домой, сел за телефон. Через час у него были варианты и помощники. На всякий случай позвонил и другу — частному детективу Сергею Кольцову. Но он ждал сигнала Карины. Может, все обойдется без них. Хорошо, если все обойдется без них.

Карина дома рассказала маме все, что произошло у них с Наташей. Мама слушала печально и сурово.

— Тебе не нужно было бросаться в эту историю сломя голову. Могла бы посоветоваться со мной. Наташе поставили диагноз еще в детстве. Вы не знали, но некоторые родители были против того, чтобы она училась в школе с нормальными детьми. Светлана приносила всякие документы о том, что это просто оборотная сторона уникальных способностей. Что девочка не опасна в психическом отношении для других. Так оно и было, конечно. Просто я не раз видела у Светланы странные синяки.

— Что ты имеешь в виду? — в панике спросила Карина.

— Наташа не была агрессивной с чужими людьми, но матери явно доставалось. И достается, наверное. Такая беда. Вот еще и поэтому она так тебя отгоняла от их дома. Надо уважать ее желание, Карина. Ты только навредишь. И посмотри на себя: ты как мокрая, общипанная курица, глаза красные, нос распух. Тебе нужно пить горячее молоко или даже гоголь-моголь и ложиться в постель. В таких случаях говорят, что утро вечера мудренее.

Карина вошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Да, все так, как сказала мама. А Игорь увидел в ее глазах золотые блестки. И губы ему понравились. Ее искусанные в страхе и распухшие от плача губы. И что это значит?

— Ох, — сказала себе Карина. — Только не напридумывай, как всегда, то, чего нет. Он просто такой галантный. Сын психиатра.

Она выпила мамин горячий гоголь-моголь, приняла ванну, посидела за компьютером, удаляя свою рекламу Наташиных услуг. А когда услышала, что мама выключила у себя телевизор, а затем свет, оделась и тихонько вышла в прихожую, накинула дождевик с капюшоном. Она выскочит буквально на минутку. Убедится в том, что Наташа и мама легли спать. Что там все тихо.

Она наткнулась на Светлану возле подъезда. Светлана была совсем другой. Она бросилась к Карине и схватила ее за руку горящими ладонями. В луче фонаря было видно, что она вся дрожит, под глазом кровоподтек, а на щеках кровавые полоски. Карина была потрясена.

— Карина! Там ужас. Она меня выгнала и забрала ключи. Она дралась и кричала, что меня тоже подослали. И что я похитила ее ключи от всех сейфов.

— А где эти ключи на самом деле? — спросила Карина.

— Какие ключи?! И какие сейфы?! Мы похожи на людей, у которых есть хотя бы один сейф?

— Надо звонить. — Карина решительно достала телефон.

— Подожди. Не вздумай. У нее скальпель. Она сказала, что, если войдут враги под видом врачей, она вонзит его себе в сердце. Она это сделает.

— Скальпель-то у вас откуда? Может, она его тоже придумала?

— Скальпель есть. Я принесла из нашей лаборатории. Единственное, что я принесла домой с работы. Им оказалось удобно все делать. Чистить картошку, закручивать всякие винтики. У нас все разваливается. Такую глупость я совершила.

— При чем тут глупость? В такой ситуации не подстрахуешься. Значит, так. Дайте мне спокойно позвонить и посоветоваться. Никто врываться к Наташе не будет. Я не знаю пока, но, может быть, есть какой-то другой выход. А я попробую просто к ней пойти. У меня такая мысль: пока вас не было, на роль главного предателя Наташа выбрала меня. Вы вернулись, ваша роль вернулась тоже. Она устала воевать столько времени. А мы с ней тут без вас так хорошо общались, пили чай. Минутку, сбегаю в булочную за тортом. Это так безобидно, любого расслабит. А она, конечно, голодная, измученная.

Карине казалось, что она нашла чудесный выход. Светлана только кивнула, обессиленная. Карина позвонила Игорю, объяснила ситуацию. Сказала, что просто позвонит в дверь, вдруг получится хотя бы отдать Наташе торт. Он протестовал, требовал, чтобы она его дождалась. Но ждать было некогда. Чертов скальпель теперь вонзился в воспаленный мозг Карины.

Из булочной она вышла почти уверенная в том, что все получится. Ей стало легче после горячей ванны и согревающего питья, на ней была сухая одежда и самый теплый белый ангорский свитер. Осталось только добраться с Наташей до стола в кухне и заварить чай. Она позвонила в дверь. И — о, чудо! Наташа сразу ей открыла. Дала войти в прихожую, взяла торт, там же открыла его, посмотрела на шоколадные розы. Карина в это время сняла дождевик. Тут-то и полетел в нее замечательный шоколадный торт. Повис сладким пятном на белоснежном свитере. Надо было бежать. Но Наташа уже стояла у двери.

— Выпусти меня, — расплакалась Карина. Ей никогда не было так страшно.

— Вот уж нет, — процедила Наташа. — Я знаю, кто тебя прислал. Будешь заложницей. Можешь им сообщить, что, если они ко мне полезут, — я тебя и себя зарежу.

Карина собрала все мужество, попросилась в туалет, там сумела позвонить и коротко обрисовала ситуацию Игорю. Наташа в это время пристально рассматривала движения за окнами. Ждала осады. Потом Карина стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, что у нее на лице обледенела и застыла от ужаса кожа. Трудно было сказать, идет ли время вообще. Или оно тоже застыло с ними вместе. Наташа больше не смотрела на Карину. Она видела что-то, что ее больной мозг показывал только ей. А Карина вдруг заметила, что дверь тихо зашевелилась. Кто-то явно пытается ее незаметно и без звука вскрыть. Это спасение! Карина боялась дышать, чтобы не спугнуть. Но Наташа тоже заметила движение двери. И блеснул страшный, профессиональный скальпель. Но она не собиралась резать Карину. Наташа побежала на балкон и там приставила скальпель к своей тонкой шее.

Дверь уже поддавалась. Сейчас Карину освободят! Но Наташа в это время так легко выполнит свою угрозу. Для ее тонкой шеи не нужно больших усилий. И Карина бросилась к ней на балкон.

Там их и нашли Игорь, врачи и высокий парень, который оказался частным детективом и мастером по открыванию чужих дверей. Зрелище было ужасным. Балкон и девушки были залиты кровью. Они лежали на полу, и Карина продолжала сжимать руками запястья Наташи таким образом, чтобы она не могла достать свое горло. Но она могла резать Карине руки, плечи, грудь, порезы были и на лице Карины. Когда Игорь с детективом Сергеем Кольцовым обезвредили и обезоружили Наташу, они долго не могла разжать пальцы Карины. Игорю на мгновение показалось, что она мертва. Что это ее хватка уже в агонии.

Но Карина была жива. Как и Наташа. Странно, но она сразу успокоилась, увидев чужих мужчин. Битва насмерть за жизнь ее утомила. Приступ отпускал ее.

Наташа встала и сказала врачам:

— Только без рук. Никаких смирительных рубашек. Я пойду сама.

А Карину Игорь отнес к себе в машину.

— Ты можешь говорить? — спросил он. — Куда мы едем: в клинику или ко мне домой? Я могу оказать первую помощь.

— Домой. Ко мне, — прошептала Карина. — А то мама будет волноваться.

— Об этом не может быть и речи, — сказал Игорь. — В таком виде ни одна нормальная дочь не покажется матери. Мы сейчас ей позвоним, все объясним. И ты скажи, наконец, что есть у тебя знакомый медбрат, который повез тебя к врачу.

— Да, так, кажется, лучше, — согласилась Карина, удивляясь тому, что она жива. Это было невозможно — выжить в такой ситуации. — Ты думаешь, что я идиотка?

— Тут и думать нечего, — резко ответил Игорь. — Риторический вопрос. Дело в другом. В том, как страшно мне не хотелось потерять такую идиотку. Я думал: если опоздаю, не вынесу этого. Вот до чего доводят нормальных людей золотые блестки в глазах экзальтированных чудачек. Только не плачь. А то я сейчас скажу, что люблю тебя, моя милая, безумная девочка.

И началось для Карины такое странное, такое трудное, такое волшебное и необъяснимое время, в котором она не узнавала ничего. Ни себя, ни собственного отражения в зеркале, ни всех остальных людей. Она узнавала только его. Своего мужчину, который появился так неожиданно, а потом взял — да и спас ее в самой безвыходной ситуации. Ко всем достоинствам Игоря действительно стоило добавить еще и то, что он очень неплохой медбрат. Даже, наверное, врач. Потому что он так уверенно мазал Карину чем-то, давал лекарства и делал уколы, лишь изредка советуясь по телефону с отцом. Карине было больно шевелиться и говорить, но обнимать Игоря ей было сладко и приятно. Его лечение тоже было не совсем лечением. Ее израненное тело хотело лечиться и нежиться в его сильных и ласковых руках.

Игорь всерьез обсуждал с отцом и с ней возможность или необходимость обратиться к пластическому хирургу по поводу довольного глубокого шрама на подбородке Карины. Но она выступила с бурным протестом.

— Я в клинику не пойду. С ними сама не заметишь, как тебя накачают какой-то гадостью. И буду я тоже, как многие, похожа на резиновую куклу с неподвижным лицом. Я хочу спокойно плакать и смеяться. Пусть будет шрам. И морщин я не боюсь. Мне самой нравятся морщинки-смешинки у других людей. У тебя такие есть.

Игорь смеялся. Ему нравилось все, что она говорила. Карине не казалось, что он считает ее умной. Ему просто нравилось в ней все. Он принимал ее такой, какая она есть. И не потому, что такой слабый. Подкаблучник. А потому, что такой сильный и может позволить себе сумасбродную женщину, если она ему понравилась. Да, получается, что Карина все-таки ему понравилась. И понравилась очень. Еще немного, и она перестанет прятаться от его «люблю». Хотя дала себе слово после злополучного брака — бежать от мужчин, которые признаются в любви. Она решила, что это всегда обман и ловушка. Только папе можно было верить, когда он говорил, что любит.

— Какая каша в твоей голове, — сказал однажды Игорь, когда она рассказывала ему о своей системе ценностей в отношениях. — Какая каша в голове, какой буран в душе. Ты в самых серьезных вопросах пользуешься выводами, сделанными на ерунде. И ты летишь на огонь, который разожгли не для тебя, потому что тебя толкает какая-то неукротимая любовь ко всему живому и страждущему. Я спрятал тебя здесь, у себя, чтобы ты остановилась на какое-то время, чтобы успокоилась, чтобы прислушалась к себе. Только к себе. Что ты слышишь сейчас? Что говорят тебе твои нервы, жилочки, вены, твоя кожа, сердце с аномальным сердцебиением, как будто оно постоянно опаздывает? Что говоришь себе ты, если заставить замолчать все свои предрассудки и тараканы?

— Ты разобрал меня на такие мелкие части и теперь спрашиваешь, что говорит эта куча всего! — смеялась Карина, и глаза блестели от слез. — Я скажу. И пусть я потом об этом пожалею. Как бывает всегда. Но я возьму и скажу. Все мои нервы, жилочки, кожа и шрамы — все ноет от твоих рук. Мы все — мелкие обломки — как будто нашли хозяина. Я готова ко всему. Можешь потом отвезти домой и забыть. Но пока ты со мной тут играешь в доктора, я не понимаю… Почему ты меня не хочешь как женщину? Или я слишком забавное развлечение и дело именно в этом?

— Дело именно в этом, — серьезно сказал Игорь. — В том, что ты должна была наконец это сказать. Мне нужна уверенность в том, что ты в своем путаном мире выстроила прямую дорогу ко мне. Ты так хорошо сказала о языке своего тела: оно умнее, чем ты. Я ждал, пока оно тебе объяснит, что ему нужен именно я. Так я себя ценю. Так высоко, что единственная женщина, которая должна непременно стать моей, не может заблуждаться по поводу серьезности того, что происходит.

И потом Карина плакала уже от самого резкого и яркого проявления любви: от взаимной страсти. И от того, что ее невозможно утолить. И смеялась над собой, рассказывая о «тяжелой шизофрении» и о том, на какие глупости она тратила свою жизнь. И как она не думала, что с ней случится то, что происходит здесь, в квартире Игоря.

Он внимательно слушал, ловил блестки ее глаз, согревал губами ее губы, удивительные губы, дарящие ему любовь.

Так пролетели месяцы. Карина очнулась уже женой. Игорь продал свою квартиру и купил другую рядом с домом, где жила мама Карины, где была ее школа. И где жила Наташа.

О Наташе они почти не говорили. Слишком больно все это было. Но Карина, вернувшись в свой район, выстроила маршрут. Теперь она и в школу, и в магазины проходила мимо Наташиного дома. В квартире Светланы и Наташи иногда стали раздвигаться занавески. Однажды Карина увидела Светлану. Она шла с каким-то ребенком. Издалека это была девочка лет десяти. И, только рассмотрев их с близкого расстояния, Карина поняла, что ребенок — и есть Наташа. Трудно в такое поверить, но она похудела вдвое, стала как будто меньше. На очень тонких, прямых ножках были детские пластиковые сапоги в цветочек, плотные цветные колготки. Над короткой юбкой в складку — яркая детская курточка с капюшоном. Людмила одела Наташу в ее детскую одежду! Она, возможно, так возвращает ее в детство, чтобы по-другому построить ее судьбу. Так подумала Карина.

И не сказала ни Игорю, ни маме об этой встрече. И о том, что она вернулась к этой идее — стеречь Наташу над пропастью во ржи.

Карина вернула всю полноту своего «путаного мира». Более того, она чувствовала себя виноватой перед всеми оставленными в беде и страждущими за те часы, когда Игорь полностью занимал ее чувства, мысли, ее душу, ее тело. Все это было так на месте рядом с ним. Но он целовал ее на прощание, уходя на работу, и Карина летела к компьютеру, телефонам, к заболевшим ученикам, к плачущим знакомым. Эти ночи счастья делали ее неприлично богатой. Она должна была поделиться любовью со всеми.

Так в их квартире появился детский манежик с непонятным существом, которое постанывало, всхлипывало, и кормить его нужно было из бутылочки детскими смесями. Карина выкупила существо в приюте-усыпалке для бездомных животных. Щенок, подцепивший все возможные болезни и травмы, был обречен на усыпление. Если бы не умер в ближайшее время сам — от невозможности даже есть.

Игорь задумчиво посмотрел на него, затем прочитал медицинское заключение приглашенных на дом ветеринаров и спросил:

— А там не было животного с еще большим количеством диагнозов?

— Не было! В том-то и дело! — возбужденно ответила Карина. — Я буквально на четвереньках проползла по всем клеткам. Еле нашла ее. Это девочка, кстати. Блэки. Она будет лабрадором и красавицей. Дай бог здоровья той работнице, которая разрешила мне рыться, пока заведующей не было.

Игорь прикусил у себя на языке фразу о том, как сейчас неуместно слово «будет». Но Карина такая воодушевленная. Кто знает, может, и будет. Может, и лабрадор, может, даже и «красавица». Хотя по отстраненной теории медицины — с такими несчастьями не живут. Особенно столь ослабленное существо. Представить себе страдания Карины в случае драматичного результата Игорь даже не брался. Но на следующий день позвонил знакомым человеческим врачам, которым доверял как-то больше, чем собачьим, и получил конкретные рекомендации. Они касались ослабленных человеческих младенцев. После этих консультаций Игорь сам установил в манежике систему подогрева. Карина была в восторге.

— Блэки больше не дрожит, дорогой! Тебе не кажется, что она уже стала немножко красивее?

Прошло два дня. Игорь молча кивнул. Да, кажется.

Он сам удивлялся себе, но его интересовало все, чем занимается его самая необычная жена на свете. Если выразить мысль точнее, то любая другая женщина, которая занималась бы таким количеством убийственных для времени и нервов вещей, была бы для него красным светом, запретным кирпичом на дороге. Не нужно ни в каких дозах, ни под каким соусом. Но Карина совсем другое дело. То ли его пылкая, неукротимая влюбленность тому виной, то ли на самом деле Карина вкладывает во все столько эмоций и души, что это уже талант. Талант богатых эмоций и полной души. Она тратит, но источник ее любви и волнений не иссякает. Это не значит, однако, что ему не жалко их общего времени. И он иногда одной фразой пытался корректировать ее выбор.

Взглянул однажды на снимок чужой женщины, которая явно сама запечатлела свои слезы. Затем посмотрел на расстроенное лицо Карины.

— Скажи мне, — попросил Игорь. — Вот такую вещь скажи. Когда ты плачешь, тебе хочется взять телефон и сфотографировать свои слезы, чтобы сделать потом рассылку по Интернету?

— Почему рассылку? — растерялась Карина. — Это только мне.

— Это не только тебе. В письме отмечены как минимум пятьдесят человек.

— Да? Я не заметила… Но что это меняет?

— Ничего не меняет? Хорошо. Прочитай это письмо в очередной раз. Отпусти свое богатое воображение. Сейчас твои глаза станут мокрыми. Я усугублю ситуацию одним словом, и ты заплачешь. А я начну делать твои снимки. Фотосессию.

— Зачем ты так говоришь? — Слезы блеснули все же в глазах Карины. Это была обида.

— Успокойся, я не сделаю этого. Просто, раз твое воображение разбужено, я дал ему пищу. Это не есть нормально и физиологично — вызывать к себе жалость таким способом. Не хотел тебе напоминать Наташу, но когда человек на самом деле болен душой и страдает настолько, что рвется не к жизни, а к смерти, то он прячется от всех глаз. Он не просит от людей подачек в виде каких-то сумм. Мне не жалко денег, ты знаешь. Но и людей таких не жалко. Это не Блэки, которая тоже не звала тебя на помощь. Просто лежала в грязи и холоде, умирала и ждала, пока ты сама ее найдешь. У меня все по этому поводу. Извини за вторжение. Больше не буду.

Карина, конечно, ответила словами сочувствия на то письмо, она и деньги один раз послала плачущему адресату. Но зерно скептицизма было посеяно. Игорь, как и все полноценные мужики, конечно, думает, что он самый умный. Но дело ведь в том, что он — единственный случай, когда Карину это не бесит. Она с ним согласна. И нашла такую форму консультаций. Когда в чем-то сомневалась, то спрашивала у него вроде бы в шутку: «А как тебе это кажется как законченному цинику?» Его ответы будили в ней мыслительный процесс, как говорил папа.

А рисунками учеников Карины Игорь украсил квартиру. Сделал из них модульные картины. Это было так красиво, так нежно и поэтично.

— Заметь, — говорил Игорь, — у этих ребят разные способности к рисованию, разные сюжеты, разная техника. Но у них очень похожая палитра красок. Мне кажется, это цвета твоей ауры, хотя я, как ты говоришь, законченный циник и материалист. Но что-то есть. Вот эти яркие и в то же время нежные, теплые цвета — они называются «Карина». Я сам иногда вижу утро или закат в таких цветах. А раньше не видел.

Ничего подобного никто никогда не говорил Карине. И как-то вроде уже не получалось, будто Игорь просто делает ей обычный комплимент. А Карина все боялась быть счастливой. Больно очень падать. Да и столько бед вокруг. Она старалась не прислушиваться к плохим предчувствиям, но что-то нехорошее витало вокруг Наташи и Светланы. Карине чудился застывший, опасный воздух вокруг их квартиры, даже от окон, если смотреть с улицы.

И однажды рано утром, когда она бежала на работу, ее остановила Светлана, страшно похудевшая, изможденная. У нее даже щеки и губы, казалось, прилипли к зубам. Она сама позвала Карину. Но стояла молча. Ждала вопроса.

— Как ваши дела? — осторожно спросила Карина.

— Плохо. По-настоящему плохо. Нет, дело не в Наташе. Она, конечно, очень слабая, подавленная, но у этого есть объяснения. Нас травят. Нас изолировали от мира. Мы не можем вырваться.

И опять стали ватными ноги Карины. Такое бывает? Светлана заразилась Наташиной манией преследования?

— В чем это выражается? — спокойно уточнила она.

— Пугают. По ночам слепят сильными фонарями, отключают электричество. Только в нашей квартире.

— Но как это возможно? Я часто хожу вечером мимо вашего дома, все окна горят. У вас действительно рано гаснет свет, но, я думала, вы рано ложитесь спать.

— Нет, мы вообще не ложимся спать. Ничего не работает. Телефон от сети, электрическая плита, холодильник. Кажется, даже отопление отключают. Мы натягиваем все самое теплое, кутаемся в одеяла и сидим.

— Вы вызывали электрика?

— Конечно. Он приходит, смотрит, говорит, что все в порядке. Уходит, у нас все отключается.

— А в полицию не звонили?

— Звонила. Не раз. Там просто смеются над нами.

— Мне нужно подумать, хорошо? Светланочка, милая, подождите. Я что-нибудь обязательно придумаю.

Карина впервые попросила Игоря быстрее приехать с работы, она еле его дождалась, потребовала звонить всем врачам. Такое бывает? У матери началась болезнь дочери!

Игорь внимательно выслушал и почему-то медлил:

— Не торопись. Да, конечно, бывает и такое, что навязчивые идеи начинают поддерживать близкие больного, особенно при таком замкнутом образе жизни. Но тут надо исключить все остальное.

— А что остальное?

— Мне почему-то кажется, что это может быть. Не первый раз слышу о подобных «чудесах». И врачи тут часто ни при чем. Позвоню-ка я Сереже Кольцову. Когда есть такой друг, как частный детектив, можно не тратить время на теории психиатров.

Карина изо всех сил старалась держать себя в руках, но сказать, что она была взволнована и перепугана, это ничего не сказать. К утру, ни на секунду не засыпая, она видела уже самых зловещих спрутов, жуткие синдикаты, которые охотятся на двух несчастных женщин. Если даже Игорь считает, что тут что-то есть. Она вскочила раньше мужа, быстро собралась. Сказала ему, что ей нужно бежать к знакомой собачнице, у которой собака родила: знакомая ей сцеживает сучье молоко для Блэки. Это было правдой. Только к той женщине ей нужно прийти через два часа. И Карина металась вокруг дома Наташи, смотрела на задернутые шторы, ждала чего-то, смотрела по сторонам: не прячутся ли тут преследователи. Она немного успокоилась, когда увидела, как Светлана раздвигает шторы. Побежала за молоком, затем домой, потом в школу. Просидела на работе до позднего вечера. Она готовила работы лучших учеников для выставки детского рисунка.

Вышла из школы, когда было совсем темно. И она бегом понеслась домой кормить и мыть Блэки, а потом влезла в теплую куртку с капюшоном и пошла как загипнотизированная к дому Наташи. Было уже девять часов вечера. Пролетали первые снежинки. Карина страшно замерзла, когда во двор въехала машина с немосковскими номерами. Машина была старая, побитая, из нее долго никто не выходил. Потом вылез человек в черной кожаной куртке с сумкой через плечо и направился к подъезду Наташи. Водитель — толстый мужик в вязаной шапке тоже вышел, он что-то искал в своем багажнике. Карина видела и эту машину, и этих людей впервые. Они точно не живут в этом доме. Карина здесь всех жильцов уже знает хорошо.

Карина обошла вокруг дома. В большинстве квартир горел свет. У Наташи и Светланы тоже. Она немного успокоилась, но домой не пошла, хотя очень замерзла. Просто знала, что уходить нельзя. Позвонила Игорю, он был вне доступа. Так бывает, когда он вечером проводит совещание. Значит, у нее время еще есть.

Человек в черной куртке вышел из подъезда, сел в машину на заднее сиденье. Но они не уехали, в салоне горел свет. Карина подняла голову: боже! У Светланы и Наташи в окнах темнота. У всех свет есть, а у них нет. Она не могла решить, что делать, Игорь по-прежнему не отвечал. Куда звонить с такой ерундой? Светлана же говорит: в полиции над ними смеются. Это кому угодно покажется бредом. У знакомых в окнах погас свет. Но такое совпадение. И Карина стала следить за машиной. Прошло еще какое-то время. Потом окажется, что она стояла и смотрела на машину больше часа. Двор и прилегающая к нему улица опустели. У них тихий район, люди приезжают с работы и уже не выходят. И вдруг в салоне машины свет погас, но они не уехали. А еще через мгновение в опущенном окне машины показался прибор, который оказался сильным, слепящим прожектором. И его луч был направлен на окна квартиры Наташи и Светланы.

По этому поводу, может, и стоит звонить в полицию, но они ведь уедут. И Карина пошла к машине. Постучала в окно водителя. Тот приоткрыл дверь и рявкнул:

— Чего надо?

— Мне очень нужно, — быстро заговорила Карина. — Мне нужно, чтобы вы меня подвезли. Это недалеко.

Она сама не знала, что собирается делать дальше. Но не отпускать же их. Это преступники. Прожектор погас, вылез опять парень в черной куртке. Он наклонился к ее лицу, дохнул какой-то дрянью и сказал:

— Вали отсюда, пока ты мне не надоела.

— Но мне очень нужно. — Карина слезно просила, с отчаянием понимая, что просто не может отступать. От страха она вся покрылась мурашками. Из машины выполз толстый водила, подвинул приятеля и оттолкнул Карину. Она встала перед машиной. — Я не могу уйти.

— Не уходи, — ответил водила. — Раздавлю к чертовой матери.

Он сел в машину и действительно дернулся с места. Прямо на нее. Затормозил в нескольких сантиметрах, она поскользнулась на мокром асфальте только от звука тормозов. Карина знала, что ей конец. Закрыла глаза. А когда открыла, высокий парень тащил из салона толстого водителя, повалил его на землю, придавил ногой и надел на него наручники. А Игорь, ее дорогой Игорь, держал парня в черной куртке.

Когда Сергей Кольцов упаковал водителя в свою машину, принял из рук Игоря пассажира, только тогда Игорь смог поднять Карину.

— Мы были здесь. Мы давно здесь, — горячо говорил он ей, голос его дрожал. Она первый раз такое слышала. — Мы следили. С отключенными телефонами. Сергей все снимал. Нужны доказательства. Тебе бы они ничего не успели сделать. У него был пистолет на взводе. Но… Я чуть не погиб, глядя на все это. Сердце чуть не разорвалось.

Кольцов был значительно спокойнее.

— Вот и встретились во второй раз. Добрый вечер, Карина. В какие экзотические ситуации вы попадаете, должен я заметить. Есть у меня, конечно, и вопрос: что вы собирались делать наедине в машине с вооруженными, судя по всему, преступниками? Можете не отвечать. Скажу я. Если бы мне понадобился камикадзе, я бы нашел способ вам об этом сообщить. На самом деле должен вас поблагодарить. Если бы вы не бросились практически под колеса, мне пришлось бы еще долго следить за этими голубчиками, собирать доказательства, чтобы убедить следователя в необходимости ареста. А так — я просто спас девушку от убийц как законопослушный гражданин.

Карина стояла перед ними и думала только об одном: не заплакать. Не опозориться по полной программе. Сказать в свое оправдание ей было нечего. Игорь довел ее до квартиры, а сам вернулся к машине Сергея.

— Я сопровожу этих товарищей. Заодно дам свидетельские показания. Умоляю: иди домой, согрейся и успокойся. Я быстро. Все в порядке. Ты молодец.

От этих его последних слов Карина поплакала на лестнице. Он такой добрый, сказал, что она молодец. Она нелепый человек, который умеет попадать только в нелепые ситуации. Дома Карина сначала тщательно вымылась, высушила волосы, вытерла эти дурацкие слезы и в нормальном виде вошла к своей Блэки. Пока хлопотала над ней, вернулся Игорь.

— Все в порядке. Сергей отвез их к своему товарищу в отдел по расследованию убийств. Они задержаны по подозрению в доведении до самоубийства владельцев квартиры. Их интересовала квартира. Сами сказали. Но пока не назвали заказчика.

— Кто это может быть?

— Кто угодно. Кто-то близко. Потому мы их и увезли подальше от районных деятелей. Заказчик, конечно, черный риелтор, у него свой заказчик — на квартиру. Это может быть чиновник из ЖКХ, из паспортного стола, местной администрации, полиции… Вариантов масса. В том числе такой простой, как соседи.

— Но… Тогда получается, что дело не в болезни Наташи, что и тогда…

— Нет, так не получается. К сожалению. Наташа действительно очень больна. И тогда было обострение. Сцена с ее попыткой самоубийства, нашего заметного спасения, конечно, стала многим известна. А воспользоваться такой бедой у нас желающих много. «Духовная» публика. Карина, ты второй раз спасла ей жизнь. Расскажи им, что преступники арестованы, цепочка будет раскрыта. Это поможет ее восстановлению. Как сын психиатра тебе говорю. А ты… Ну, не лезь ты больше в такие страшные дела. Нет больше моих сил.

Той ночью Карине казалось, что она расплавляется и растворяется в его крови. Она хотела бы остаться в таком расплавленном состоянии. Чтобы всегда быть с ним. Она вздыхала счастливо и утомленно, видела со стороны свое расцветающее в его страсти тело и не знала, за что ей так много любви и защиты. И надо бы промолчать. Но она не сдержалась, как всегда.

— Можно я тебе скажу, как я тебе благодарна за то, что ты есть?

— О, боже… Ну, какая же ты. Кто же за такое благодарит!

— Глупая?

— Конечно. И самая лучшая. Нет таких больше, это я тебе точно говорю.

Кольцов явился к ним с докладом через три дня. Сложный «синдикат», который хотела разоблачить Карина, оказался короткой цепочкой мерзавцев. На одной площадке с Наташей и Светланой жили разведенные супруги. Жена не хотела разменивать квартиру. Тут и произошел Наташин срыв. И «мудрый» муж решил получить квартиру из-под живых людей. Нашел черного риелтора, наняли бандитов, подкупили кого-то в паспортном столе и полиции. И начали свое «идеальное» убийство. Ситуация с Наташей и Светланой оказалась всего лишь одним эпизодом. У них в работе были и другие заказы, действовали по графику. График, адреса и фамилии в силу тупости держали в памяти айфона. Обнаружились и адреса квартир, владельцы которых были убиты, дела закрыты как несчастные случаи, а квартиры уже оформлены на посторонних людей. Когда бандитов повязали, мужа-соседа сдала его собственная жена. С удовольствием ходила давать показания. И теперь говорит соседкам во дворе:

— Вот и получит мой козел теперь отдельное жилье. Надолго мы от него избавимся.

Впервые в жизни Карина радовалась чужой неприятности. Сколько бы им ни дали, мало будет за такое преступление. Она все рассказала Светлане. Игорь и в этом оказался прав. Светлана и Наташа как будто сбросили клеймо прокаженных. От них перестали шарахаться, как от сумасшедших. Они стали в глазах соседей жертвами. Такими, какими в любой момент может оказаться каждый.

Карина продолжала ходить по любым делам мимо дома Наташи. И однажды она ее окликнула. Наташа ее окликнула! Она была в длинной черной юбке, черных сапогах и коротком, красивом черном пальто. В обычной женской, взрослой одежде.

— Здравствуй, Карина, — сказала она. — Давно не виделись. Ты перестала к нам заходить. Помнишь, как мы пили чай с вареньем?

Карина от изумления не находила слов. Потом поняла: Наташа помнит только хорошее. Ее психика, видимо, спрятала от нее тот ужас, который был потом. Спрятала, чтобы спасти.

— Помню, конечно. Хоть завтра приду к вам с вареньем, — выпалила Карина. — Хочешь?

— Конечно, — спокойно ответила Наташа. — Знаешь, я болела. Работать на время прекратила. Только так, для себя. А хочешь, я сделаю сайт для твоих бездомных животных?

— Спрашиваешь! Он мне просто необходим. Если скажешь, чтобы я никому о нем не рассказывала, я не буду. Мне не нужны ни заказчики, ни праздные зеваки.

— Какая ты дурочка, — снисходительно усмехнулась Наташа. — Кому нужен сайт, который никто не видит? Пусть смотрят, может, будут подбирать твоих животных.

Они опять работали. Пили чай с вареньем, уже втроем со Светланой. Карина радовалась и умилялась любому проявлению жизни в Наташиных глазах. Соседа посадили. Свет в квартире Наташи горел. И все вроде осталось позади.

Однажды зимним вечером Карина шла от Наташи. На ней был новый, длинный, очень сложно запутываемый креативный шарф ручной работы. Карина купила его у одной не признанной никем, кроме Карины, мастерицы. Под ногами уже трещали замерзшие дневные лужи. И вдруг ее сзади кто-то схватил за плечо. Она оглянулась и увидела совершенно незнакомого мужчину в черной куртке и вязаной шапке. Куртка и шапка! За квартирой Наташи по-прежнему следят черные риелторы с бандитами! Карина рванулась, но он крепко ее держал одной рукой за плечо, а другой дергал шарф, пытаясь его распутать.

— Подожди, — бормотал он. — Ты мне нравишься. Пошли туда, я близко живу.

Карина долго и молча сопротивлялась, отбивалась, отталкивала его руки, а он путался в шарфе, который завивался от подбородка до колен, и чертыхался. А в мозгу у нее бешеным вихрем промелькнули картины. Этот маньяк ее убивает, он такой огромный и сильный. А Игорь сейчас придет домой и не увидит ее. Он сразу станет таким грустным. Позвонит маме. Мама скажет, что Карина пошла к Наташе. У Наташи Игорь ее не найдет. Он найдет ее под этой грудой замерзших листьев, сюда зароет ее насильник и убийца. Игорь вернется домой, услышит, как плачет Блэки без матери. Попросит у Кольцова пистолет и пойдет убивать всех черных риелторов. И его арестуют над штабелями этих покойников. И Блэки останется круглой сиротой. Эта мысль принесла ей такую боль, что она изо всех сил толкнула мужика, тот поскользнулся и упал. А добрая Карина поступила, как Кольцов. Поставила ему ногу на живот. И сказала:

— Скажи спасибо, что мне лень лезть за пистолетом.

И побежала домой. И влетела в объятия Игоря. Все ему рассказала. Игорь догнал мужика, сначала спокойно выяснил, что тот просто решил пристать к симпатичной женщине, затем все же внес свою внушительную лепту в его нравственное воспитание. Когда он вернулся, Карина рыдала.

— В чем дело? — обеспокоенно спросил Игорь. — Он тебе сделал больно? Это обычный придурок. Он так приставал. Больше не будет.

— Мне больно. Мне больно от того, что я ворую наше время. Я совершаю одни глупости. Потом меня мучают страшные картины последствий. Я не понимаю, почему мы так долго бываем в разлуке, я не знаю, куда я все время бегу. Я хочу только к тебе. Ты хотя бы это чувствуешь? Я даже не знаю, как это называется — бежать во все стороны и знать, что хочу одного: попасть в твои руки.

— Это называется любовью. И ты мне призналась в ней впервые. Ради этого я потерплю твои глупости. Но что же за кошмар на тебе намотан? Я в нем запутался.

— Это креативный шарф, — всхлипнула Карина. — Такие делает только один мастер. Я первая ее покупательница.

— Думаю, что последняя. Но это неважно. Давай его разрежем, что ли. Я же не железный. Мне моя жена только что призналась в любви.

Карина аккуратно распутала в прихожей свой шарф, который сегодня не понравился двум мужчинам. И перед тем, как живописно повесить его на вешалку, прижала нежно к лицу.

— Спасибо, — шепнула ему Карина. — Ты принес мне сегодня счастье. Я уплываю в него. Ничего не скажу про завтра. Надо спешить сегодня. Счастье состоит из таких драгоценных кусочков, такое никому и не снилось.

Великая труженица

Жизнь оборвалась. На крах всего существования ушла ровно неделя. Людмилу, здоровую, активную, умелую, ответственную труженицу, веселую мать, молодую бабушку, которой она станет через три месяца, не просто уволили. Выбросили, как стертую половую тряпку. Сократили по какой-то странной статье. Не заплатили не только компенсацию, но и зарплату за несколько месяцев. На деньги, которые Людмила отложила на рождение внука, чтобы приобрести ему приданое и мебель, пришлось нанять адвоката.

Заседание суда по ее делу длилось ровно пять минут от «Встать: суд идет» до «Заседание закончено». В иске было отказано. Людмила бросилась к судье, он раздраженно и почти брезгливо отстранил женщину.

— Романова, вы думаете, только у вас такие проблемы? Я пашу, как вол. У меня сорок дел в день. Государство — не резиновое. Казна — не бездонная. Людей слишком много. Нужно выбирать.

Так Люда стала лишним человеком. Перед глазами растущий животик дочери, в котором бьется родное сердечко, потерянный и бледный мальчик — юный зять. Ему теперь быть главным кормильцем. Маленькая, уютная и светлая квартира, в которую они переехали по переселению из пятиэтажки всего два года назад, вступила в сговор со «щедрым» государством. Она стала разваливаться на жуткие фрагменты краха. Летели проводка, краны, трубы, ручки, отклеивались обои. Через месяц квартира превратилась в руины.

Сначала Людмила активно искала работу, обзванивала все телефоны организаций, где предлагали вакансии. Разговор кончался, когда она называла возраст. То есть сразу. В некоторых местах ей предлагали место ученицы. Всего и всех. Чуть ли не поломойки. Работа не требовала ни ее знаний делопроизводителя, ни того, что она по жизни умела делать руками. Главное — согласие получать полторы тысячи в месяц в течение испытательного срока. Нетрудно было предположить, в чем тут дело. Но Люда согласилась один раз. Поработала помощником продавца овощного отдела. Претензий к ней не было, но через месяц ей объявили, что она не прошла испытательный срок. Она уходила из кабинета заведующей, ей навстречу заходила девушка восточной наружности, наверняка мигрантка. Их, кажется, на испытательный срок берут бесплатно. Казна — не бездонная. Государство — не резиновое. На его дне — лишние люди.

Людмила не собиралась так просто сдаваться. Она ходила по всем окрестным магазинам, предлагала себя на любую работу, обращалась к соседям: может, кому-то нужна недорогая сиделка, помощница. Замечала, как по мере ее неудач меняется к ней отношение. Раньше все были с ней уважительны и приветливы, теперь слушали, скрывая нетерпение и даже досаду. Как будто люди стали бояться заразиться тяжелой болезнью лишнего человека.

Однажды рано утром Людмила побежала в круглосуточный магазин за молоком для дочери. Рядом с магазинчиком стояла и пила шампанское из горлышка местная знаменитость. Виктория. Поздняя дочь известной профессорской пары, которая училась с Людой в школе, была всегда первой ученицей и признанной красоткой. Она очень быстро все растеряла, пропила и опустилась после смерти родителей. Теперь у Вики статус — местная давалка. Контингент клиентов обширный и однородный. Это отбросы общества. Может, недавно они тоже были только лишними людьми. Сейчас не совсем люди. И жалеет их лишь Вика, которая пала жертвой своей непреодолимой потребности в обожании большого количества существ противоположного пола. Не стоила Вика им нисколько. Просто поделиться выпивкой и теплом.

Хрупкая, маленькая женщина сохранила фигуру, прическу и повадки хорошенького подростка. А лицо, обезображенное и смятое чудовищным к себе отношением, казалось маской на карнавале ужасов. И вот сейчас она пила с утра шампанское одна.

— Слышь, Люда, — хрипло сказала она беззубым ртом, — у меня к тебе дело.

— Вика, если попросить денег, то у меня их нет, и не знаю, когда будут. Меня уволили с работы.

— Так у меня потому к тебе и предложение. Я нашла классную работу. Помогаю хоронить. Вроде плакальщицы, что ли. Платят хорошо, да еще можно забирать то, что после поминок остается.

— А кому это надо, я не понимаю?

— Причин полно. У каждого свое. Все хотят, чтобы было, как у людей, а у кого-то нет других родственников, кто-то просто брезгует смотреть на покойника, кто-то вообще не хочет портить свой макияж. Вдовы, к примеру. Это мне один друг, который подрабатывает могильщиком, подсказал. На кладбищах есть люди, к которым можно с этим обращаться. Но я тебя с собой зову. Вместе веселее.

— Да, Вика. Все это вообще охренительно весело, — горько проговорила Люда. — А давай схожу. Мне терять нечего.

И Людмила попала в ирреальный мир.

Она в черном платье стояла в небольшой группе совершенно чужих людей, которые молча окружали открытый гроб с покойником, и смотрела, как убивается над ним одна лишь Вика в черной водолазке и старых джинсах, с головой, повязанной черным платком таким образом, чтобы закрыть как можно больше опухшего лица. Вика страшно переигрывала и была, похоже, нетрезвой или с сильного похмелья. От падения в могилу, когда туда опускали гроб, Вику удержала Людмила. Удержала на вопле: «Вадик, я пойду за тобой».

Когда они вместе с молчаливой семьей ехали в автобусе к месту поминок, Вика изложила примерно расклад. У покойника есть первая семья со взрослыми детьми, они приехали из другого города, чтобы претендовать на часть квартиры, а вдова не собирается делиться. Завещания нет. Они все страшно скандалят. Старший сын покойного угрожает вдове судом по поводу признания брака недействительным. Говорит, что сможет доказать факт фиктивного брака со стороны отца. Якобы он поехал в Москву, чтобы просто там закрепиться, а потом привезти семью. Вторая жена ему этого не позволила. Вот они и ждали столько лет, чтобы предъявить свои права.

— А что, это на самом деле был фиктивный брак?

— Да кто же это может знать? — нетрезво рассмеялась Вика. — Детей нет. Спал он с этой вдовой или нет, меня не волнует. Вот потому я такой бесценный кадр. Не вникай, Люда. Пусть сами разгребают свой срач. Но ты поняла, что у каждого тут к этому несчастному покойнику свои счеты? Им, бедным, они все недовольны. А перед людьми стыдно. Хотелось похоронить, как положено. Чтобы и плакали над ним. А никто из родных и друзей не хочет.

— Не поняла только, ты по сценарию ему кто?

— Я девочка из параллельного класса, которая любила его всю жизнь и потому не вышла замуж. Как тебе я показалась?

— Не обижайся, Вика, но местами тебе изменяло чувство меры. И безопасности. Ты такая легкая, могла на самом деле свалиться в могилу, если бы я тебя не удержала.

— Могла, — гордо сказала Вика. — И падала не раз. За это беру отдельно. Не все знают школу Станиславского, как ты. Люди в основном проще.

На поминках была та же ирреальная картина. Не просто чужие, а враждебные люди сидели за общим столом. Вдова смотрела мимо них с видом глубокого презрения. Мужчины много ели и молча пили. А Вика вставала с каждым бокалом и произносила слезные тосты. От тоски Людмила внимательно ее слушала. Все-таки не пропила она в себе профессорскую дочку. Она вспоминала Ромео и Джульетту, цитировала Шекспира. Затем перешла к Анне Карениной и Вронскому, хотя этот сюжет в ее роли вроде был не совсем к месту. Но она, как по бумаге, цитировала длинные абзацы Толстого. А когда ее голос срывался, возможно, от напряжения и выпивки, она падала лицом в стол и бурно рыдала. В конце концов публике это стало нравиться. Какая-то старушка в платочке со стороны приезжей семьи взялась ее утешать и даже сама вытирала слезы то ли от сострадания, то ли от своих горестей.

Потом вдова отвела Вику и Людмилу на кухню. Оставила на время. Вика привычно и ловко сложила в разные судочки оставшиеся в кастрюлях и на противнях блюда. Сунула в сумку с пяток запечатанных бутылок водки. В прихожей вдова для виду приобняла ее, якобы утешая, и сунула в этот момент в руку Вики купюры.

Когда они вышли, Вика раскрыла ладонь и показала Людмиле четыре бумажки по пять тысяч. Для Людмилы в ее положении это была огромная сумма. Практически ни за что! Когда Вика протянула ей пять тысяч, она колебалась минуту. А потом взяла. Ей просто вечером не на что купить продукты домой. Впрочем, у их домов Вика поделилась и своими судочками. Она была доброй теткой.

Люда медленно поднималась в квартиру. Хорошо, что лифт сломался, идти можно долго, есть время подумать. Что за бред вся эта история! Что за работа — без оформления, без налогов, в тандеме с Викой, которая давно стала деклассированным элементом… Разве это дело для человека с образованием, профессией и мозгами? Да о таком рассказать стыдно! И она никогда не расскажет дочери, девочке в ее положении слушать про чужих покойников, есть блюда с чужих поминок просто вредно. Конечно, надо все это выдохнуть, заспать, забыть и с утра начинать обзвон вакансий по новому кругу.

Людмила вошла в квартиру, улыбаясь, и сказала дочери Кате, которая выбежала встречать ее в прихожую:

— Наконец-то я дома. Извини, дочка, что не звонила и не отвечала. Позвали меня сегодня помочь с готовкой на одной помолвке. Чужой дом, чужие гости, отключила телефон. Зато принесла нормальную, приготовленную своими руками еду. Еще и денег дали.

— Хорошо как, что еду принесла! — обрадовалась Катя. — А то я доела все, что было, сижу и мучаюсь, что вы с Юрой есть будете. И я опять хочу.

Людмила разогрела, разложила в блюда то, что принесла. Украсила зеленью мясо, запеканки полила своим вареньем. Получился праздничный ужин, каких в их доме давно не было. Прибежал с работы зять, захлебнулся слюной от двери. Людмила стояла у плиты и задумчиво смотрела на своих детей. И один, который еще не появился, сейчас тоже ужинает вместе с Катей. А ей с утра можно не ломать голову, как прожить день. В кармане пятитысячная бумажка. Мозг уже отсчитывает, что можно на нее купить.

Людмила размышляла всю ночь. Когда жизнь ставит тебя в тупик своими условиями, остается одно: ставить ее в тупик своими решениями. И Люда приняла решение. Утром она со спокойной улыбкой сказала Кате:

— А теперь я тебе расскажу, чем на самом деле я занималась вчера. Как заработала этот ужин и вот еще пять тысяч. Ты будешь смеяться, когда услышишь, что за работа есть.

Глаза Кати расширялись от изумления, когда Людмила в образах, стараясь сделать все действительно в какой-то степени смешным, рассказывала свой вчерашний день. И Катя рассмеялась.

— Мама, но это же просто клево! Я ничего подобного даже в книжках не читала. А я так вчера обрадовалась твоему ужину, что забыла спросить: что это за наряд у тебя такой на помолвку — черное платье и платок. Оказывается, ты в актрисы подалась. Ой, не могу!

— Ну вот, видишь, — с облегчением вздохнула Людмила.

Ладить с делом, которое нашло тебя само, — все же менее унизительно, чем бегать за делами, которым ты не нужна. И только в первом случае может быть толк.

Людмила еще пару раз сходила на похороны вместе с Викой. А потом подошла в конторе к распорядителю, объяснила, какие услуги она предлагает, и оставила свой телефон и текст объявления.

— Вот не понимаю, — обиженно сказала Вика. — Ты что, в мои конкурентки подалась? Ты со мной вместе брезгуешь, что ли? А мне с тобой так понравилось. Я вообще одна не люблю. А ты еще и оценишь, как Станиславский…

Люда смотрела на расстроенное лицо Вики и мысленно держала себя за шиворот. Она ее жалела, она была ей благодарна за руку помощи в безвыходной ситуации, но никакое дело не вынесет такой компании, как Вика. Людмила была трезвым и практичным человеком. Ей приходилось заниматься подбором персонала. Хорошие навыки и опыт пригодятся в самой экзотической ситуации. Без Вики можно поставить все на приемлемый, нецирковой уровень.

— Вика, ты что! Только не вздумай обижаться. Я еще с тобой. Просто допускаю ситуацию, когда у нас появятся разные клиенты. И на всякий случай страхуюсь. Если у меня что-то получится, ты можешь на меня рассчитывать. Я тебе обязана. А пока мы вместе, конечно.

Вика, порхающая по своим и чужим несчастьям легким мотыльком, мгновенно успокоилась. И Людмила даже прочла в ее наивных глазах мысль о возможном иждивенчестве, если вдруг у нее самой пропадет вдохновение падать в чужие могилы, Людмила в беде не оставит. Вика ее вроде в люди вывела. Учитель, так сказать, и ученик. А пока они вместе. У Вики еще не было подруг. И слово «пока» для нее имеет ровно то же значение, что для других «всегда».

А вскоре Людмиле позвонили. Серьезная, интеллигентная женщина по имени Тамара Ивановна представилась представителем Комитета солдатских матерей. Сначала задавала вопросы, как при приеме на серьезную работу, затем предложила встретиться в нейтральном месте. Подъехала на своей машине к ближайшему скверу. Они с Людмилой прошлись по аллее. Поговорили о ситуации Людмилы. А потом Тамара Ивановна сказала:

— Вы мне нравитесь. Дело у нас серьезное. Нужна вот такая необычная помощь.

И рассказала… Со стороны, наверное, казалось, что Людмила стоит спокойно. На самом деле она окаменела. Ей как будто огнем плеснуло в глаза. Такое несчастье. Такое преступление. И она со своим нелепым желанием постоять у чужой могилы, вытирая платочком глаза без слез. В ожидании гонорара. Нет, к этому горю она не может приблизиться. У нее тоже сердце только одно.

А дело было вот в чем. Мать-одиночка Валентина Зимина проводила сына в армию. Хорошего, доброго и ласкового сына. А через год получила сообщение из части о том, что он покончил жизнь самоубийством. Поехала, привезла закрытый гроб и заключение врачей части. Добилась с помощью Комитета солдатских матерей в Москве экспертизы. И увидела, прочитала… Своего мальчика увидела — с переломанными ногами и руками, выколотыми глазами, перерезанным горлом и следом от петли над разрезом. С мертвым сердцем пошла на бой. Добилась возбуждения уголовного дела и расследования. И вот сейчас следствие дало разрешение похоронить Леню. А Валентина рухнула под тяжестью пережитого. Предынфарктное состояние, ноги отказали, врачи говорят, это не паралич, а следствие стресса. Родственников нет. Пара подруг. Комитет помог в организации похорон, но они сами уже получили предупреждение от военного ведомства: никаких митингов и речей. Похороните и уходите. Якобы заинтересованы в «тайне следствия». Валентина тянуть с похоронами боится. Боится, что умрет сама и не сможет позаботиться о последнем жилище для сына. Вокруг этих похорон такая напряженная атмосфера, что люди просто побоятся прийти. Подруги уже отказались. А Валентине нужно, чтобы мальчика проводили, как полагается.

Тамара Ивановна увидела объявление Люды и позвонила на всякий случай. Поговорила по телефону, подумала, что это выход.

— Вы просто попрощаетесь с мальчиком, как подруга матери. К нашей организации отношения не имеете. Мы позаботимся о том, чтобы были цветы и венки. Я сниму все на видео для Валентины. Снимать, вероятно, буду не только я. Те, кто не разрешил нам речи и митинг, тоже постараются. Это важно, чтобы мать нашла в себе силы подняться и продолжить борьбу. Важно для других матерей и сыновей.

— Я понимаю. Это правильно, то, что вы сказали. Просто… Понимаете, я на такое не могу подписаться. Моей дочери скоро рожать. Мальчика, кстати. Давайте я подъеду домой к Валентине. Чем-то помогу. Уберу, схожу в магазин, аптеку. Денег, конечно, не возьму. Но хоронить… Да и у меня ноги отнимутся от такого.

— Грустно, — вздохнула Тамара Ивановна. — С помощью по дому мы справились. Есть помощники. Нужно именно то, что я сказала. Я даже захватила фотографии Ленечки и Валентины, ксерокопии экспертиз. Кстати, деньги у Валентины пока есть. Она — владелица маленького бизнеса: кондитерская и детское кафе. Благодаря этому смогла нанять адвокатов. Многое смогла благодаря этому. Мне очень жаль, что вы отказались. Другого человека не стану искать. Как получится, так получится. Прошу прощения за то, что отняла время и испортила настроение.

— Подождите, — неожиданно для самой себя произнесла Люда. — Подождите, я думаю. Нет, я не могу отказаться. Когда похороны?

— Послезавтра. Я за вами заеду. Оставить папку?

— Ни в коем случае. Мне хватает того, что вы сказали.

Они попрощались, Людмила прошла несколько метров и вдруг бегом догнала Тамару Ивановну, которая подходила к своей машине.

— Давайте папку, — сказала она.

Страшнее ночи Людмила не знала никогда. Ей казалось, что этого сероглазого паренька с белокурыми мягкими волосами над ясным лбом она знала с детства. Что она узнает его милую, добродушную улыбку, что видела именно эту полудетскую руку, которую он положил матери на плечо перед фотографом. Ему сломали руки? Выкололи эти глаза? Людмила трясущимися пальцами разложила на подушке листки ксерокопий экспертиз и не заставляла себя читать и смотреть снимки. Она, наоборот, пыталась остановить себя. Спасти себя. Но это невероятное чувство: она должна. Она не отвернется, не закроет свои глаза, пока не увидит все. Она не предаст этого парня. Этого мученика и его несчастную мать. От нее требуется так мало, но она сделает все. И все запомнит, и понесет в себе этот опыт, чтобы как-то помешать другим преступлениям. А вдруг каждый протестующий мозг обладает невидимой силой? А вдруг это что-то изменит?

Людмила спрятала все в папку, услышав шаги дочери. Катя пошла на кухню, наверное, попить. Людмила быстро погасила свет, чтобы дочь не вошла к ней. Легла на спину прямо и неподвижно. И отправилась в путь. Она была Леней. Она испытала все, что узнал он. Весь этот ужас, страх, чувство беспомощности. Адскую боль. Это отложенное на вечность облегчение — побег в смерть. Да, и в этом Людмила была с мальчиком. Уже не чужим. Настолько не чужим…

Настолько, что она стала готовиться к прощанию с рассвета. Собрала себя по кусочкам после бессонной страшной битвы с призраками, долго приводила в порядок. Вышла к дочери бледная, но спокойная и уверенная. Сказала, что дело у нее будет немного сложнее. Придется заменить собою всех родственников. После завтрака посчитала деньги, отложенные на покупки, которые стояли в длинной очереди самого необходимого. И пошла с ними в небольшой магазин. Выбрала недорогое, но строгое и красивое черное платье, черный кружевной шарф, наконец-то решилась купить себе удобные и теплые сапоги. Дома достала свой «выходной» кроличий полушубок. Примерила все, вздохнула и сходила в парикмахерскую. Попросила постричь коротко, чтобы волосы не лезли в глаза. Уложила дома сама.

В день похорон Людмила вышла из дома, села в машину Тамары Ивановны, вернула ей папку. Спросила:

— На кладбище люди будут?

— Наверное. Если кто-то придет, разгонять не станут. Просто не разрешили речи произносить. Мы — организация.

— Понятно. Я — нет. Не организация. Хочу попрощаться с Леней.

На месте она шла перед Тамарой Ивановной. Встретила автобус с гробом, давала распоряжения сотрудникам. Она уже хорошо знала процедуру и людей. Женщины из Комитета солдатских матерей принесли венки и букеты. Отпевать Леню в церкви не разрешили исходя из «версии» самоубийства. И все пошли за гробом и Людмилой как за единственной родственницей.

Люди подходили, но нерешительно, держались на дистанции. Это были, судя по всему, одноклассники Лени. Они стояли, потрясенные и растерянные. Одна девочка судорожно всхлипывала, глядя на цинковый гроб. Людмилу взял за локоть мужчина в рясе и с бородой. Пошептал, что за деньги он может прямо тут прочитать молитву.

— Спасибо, не нужно, — ответила Людмила. — Раз нашему мальчику нельзя в церковь, значит, обойдемся. Бог нас видит, вам это известно не хуже, чем мне.

В небольшой толпе стояли и явно казенные люди. Когда Тамара Ивановна достала камеру, чтобы снимать на видео, они тоже начали снимать. Возможно, конечно, это были журналисты, хотя им вроде бы запретили приходить.

У могилы Людмила взяла из рук Тамары Ивановны большой портрет Лени Зимина, поставила у гроба. Затем сняла свой крестик и положила у портрета. Вокруг разложила принесенные цветы. Повернулась к тихой толпе.

— Люди, дети, — сказала она. — За этим портретом, под этой крышкой спит Леня Зимин, которого вы все знаете. Его мать не смогла встать, чтобы проводить сына. Я здесь за нее. Я просто ее друг. И я тоже мать Лени. Все женщины теперь — матери Лени, потому что тогда и там некому его было защитить. Мы сделаем это сейчас. Мы проводим его как родного человека. Как героя. Он был один против зла. И раз его убили, значит, он был во всем прав. Он не сдался силе.

— Минуточку, — рядом с Людмилой оказался невысокий человек в штатском. — Что за речи? Будьте любезны, ваши документы.

— Да нет, — медленно произнес другой человек, высокий и синеглазый. — Будьте любезны ваши документы. Отойдемте в сторонку. Я — представитель следствия. Вот поручение отдела по расследованию убийств. И я здесь работаю.

Он показал бланк поручения, аккуратно увлек низенького человека в сторону. Кивнул Людмиле:

— Продолжайте прощаться.

— Да что тут говорить, — Людмила вдруг расплакалась неожиданно для себя. — Девочки, женщины, запомните, как мы прощаемся с юным мужчиной, который не успел стать ни мужем, ни отцом. Прощайтесь и не прощайте.

И она опустилась на колени перед портретом чужого сына.

Когда они с Тамарой Ивановной шли к машине, их догнал синеглазый парень. Показал удостоверение, представился:

— Сергей Кольцов, частный детектив и внештатный сотрудник отдела по расследованию убийств. Я так понял, мы можем обращаться и к вам как к подруге матери Леонида, пока она болеет. Я имею в виду, если будут вопросы.

— Да, конечно, — ответила Людмила. — Наберите мой телефон.

В квартире Зиминых Людмила шла за Тамарой Ивановной по чистым и каким-то нежилым комнатам, пока не остановилась перед сухим, почти застывшим взглядом очень худой женщины, которая сидела в кресле, закутавшись в плед.

— Все нормально прошло, Валентина, — сказала Тамара Ивановна. — Это и есть Людмила. Сейчас покажу видео.

Валентина смотрела на дисплей камеры так внимательно и напряженно, как будто от того, что она видит, зависит теперь ее жизнь. Видимо, так оно и было. Потом она закрыла глаза и долго молчала. Людмила так поняла: она теперь повторяет просмотр. Проверяет, сохранилась ли в памяти каждая секунда. Каждое слово и каждое лицо. Тамара Ивановна очень хорошо сняла крупные планы людей. Валентина открыла по-прежнему сухие глаза и сказала:

— Подойди ко мне, Люда. Моя ты дорогая. Нет сейчас у меня человека ближе.

И когда Людмила обнимала это хрупкое, наверное, уже невесомое тело, она думала о том, какой невероятный гонорар она получила. Она получила благодарность такой страдалицы. Обездоленной и осиротевшей матери. Людмила не была такой стойкой. Она, конечно, плакала.

Потом она принесла из кухни бутылку водки и три стаканчика. Разлила и поставила перед портретом Лени на столе, рядом с Валентиной.

Валентина сказала:

— Люда, помоги мне встать. У меня получится.

Так они и помянули своего общего сына. Молча, стоя, не чокаясь.

Людмила не стала отказываться от денег Валентины. Сумма оказалось немаленькой. Людмила дома положила ее в чистый конверт и написала на нем «Леня». Она там, у его портрета, увидела, какой надо сделать памятник. Из светлого мрамора с выбитым хорошим художником большим портретом на белом фоне в серебряном овале с надписью: «Любим тебя, сын. Женщины России». Валентина дала добро на такой текст.

Так решила распорядиться своим заработком на этот раз Людмила. Она чувствовала себя странно. Не проходила глубокая скорбь, но с ней уживались какие-то силы, которых раньше Людмила не чувствовала в себе. Позвонил Сергей Кольцов, чтобы спросить о самочувствии Валентины, и Людмила сказала, что она будет в любом случае ходить на все судебные заседания. Она эту семью не оставит.

А в ее карьере что-то явно изменилось после этих похорон. Заказчиков появилось много, это часто были интеллигентные, серьезные люди, которые тоже оказались в беспомощном состоянии перед горем. Часто просто не могли доехать. Или растеряли по жизни всех родственников и друзей, которые могли бы поддержать. Проблемы стали уходить. У внука опять появилось приданое. Людмила даже по кусочкам делала ремонт в квартире. Вопрос: «чем покормить детей?» — не был ни единственным, ни даже основным.

И однажды Людмилу пригласили на такие невероятные похороны, от которых она не отказалась лишь в силу нового азарта. Хоронили криминального авторитета. Приглашенных было море. Депутаты, чиновники и, разумеется, братья по разуму. Старые и новые авторитеты. Не было только вдовы. То ли ее вообще не было, то ли для нее светиться на публике было нежелательным.

На этом погребении Людмиле не пришлось ничего говорить. Она была примерно в той же роли, что и Вика на похоронах «своего Вадика». Таинственная, интересная дама, которая никому не представлялась, просто печально стояла и принимала соболезнования.

Речей было много. И в стихах, и по длинным шпаргалкам. Все в сильный микрофон. Распорядители заказали памятник — в рост, с большим количеством литого золота. На огромном листе должны были золотом выбить стихи.

Людмила стояла картинно, как статуя скорби, но в некоторых слишком пафосных и ярких местах длинных речей ей приходилось сильно сжимать в кармане брелок для ключей в форме сердечка, чтобы причинить себе боль острым углом. Она была по природе веселым и смешливым человеком. А все эти убивающиеся урки, клянущиеся в своем уважении чиновники, весь этот трагикомичный фарс был похож на итальянский фильм. И когда она получила свой гонорар, то почувствовала себя Софи Лорен, не меньше. И переспросила несколько раз: «Вы точно ничего не перепутали?» Чем очень развеселила распорядителя с булыжниками бриллиантов едва ли не на каждом пальце.

И это был гонорар лишь за процедуру погребения. Поминки, точнее поминальные торжества, происходили в дорогом частном ресторане, окруженном охраной в несколько слоев. Людмиле показалось, что охраняет именно полиция. Что делало ситуацию совсем уже пикантной.

Там был момент, когда в зале над столами с невероятной роскошью блюд и напитков главный ведущий, по официальной версии — друг покойного, потребовал полной тишины и с почтительным поклоном обратился к Людмиле:

— Уважаемая Людмила, мы понимаем вашу боль, ценим вашу выдержку. Вы сильный человек и прекрасная женщина. Но здесь все свои. Мы ждем ваших слов, никто до вас не решится помянуть нашего славного товарища.

Людмила встала, помолчала, что все поняли, как преодоление боли и страдания. На самом деле они забыли ее предупредить, что нужно будет сказать тост, да еще такой значительный. Потом произнесла в гробовой тишине огромного зала:

— Скажу просто. Моя любовь не стала прошлым. Я люблю. И это сильнее смерти. Верь мне, мой дорогой. Всем спасибо за поддержку и понимание.

Людмила еще постояла, а рядом с ней зашелся в скупом мужском плаче друг покойного. И минут десять к Людмиле молча подходили мужчины и бережно касались губами ее пальцев.

Через пятнадцать минут распорядитель шепнул ей на ухо, что она может встать, попрощаться с ведущим, кивком с гостями и идти за ним к выходу. Дальше пойдут серьезные разговоры.

Ее уже ждал элегантный и торжественный шеф-повар в черном костюме. Тоже выразил соболезнования. И в течение пяти минут мимо Людмилы, с трудом скрывавшей изумление, несли красивые коробки и пакеты с упакованными блюдами и напитками. Все это поставили в черный джип, водитель почтительно открыл перед Людмилой дверь. Распорядитель поцеловал ее руку, и вдруг в ней оказался плотный конверт. Гонорар за тост. Людмила заглянула только в машине, отделенная шторкой от водителя, и ахнула. Она раньше никогда не держала в руках таких денег.

За ужином Людмила вспоминала, сколько раз в жизни ее Катя пробовала черную икру. Именно пробовала: тонкий слой на бутерброде. Других изысканных и невероятных блюд не видел никто из них никогда. Катя и Юра за полчаса не произнесли ни звука: рты были заняты. А Люда увидела, как шелохнулся животик дочери под легким платьем. Это внук толкнул пяткой или головкой от удовольствия. Людмила налила себе второй за вечер бокал густого французского коллекционного вина столетней выдержки и произнесла про себя: «Спи спокойно, мой незнакомый друг. Вот теперь я тебя помянула».

Ночью она не могла уснуть, встала, включила компьютер и стала искать информацию по созданию благотворительных фондов. В мозгу горела даже не идея, а пока просто фраза: «Мы вместе». Должно быть какое-то свободное, человеческое, а не казенное объединение небезразличных людей, к которым могут обратиться все обездоленные, беззащитные и беспомощные. Обратиться без очереди, записи, без справки и бумажки. Просто люди должны приходить к людям, зная, что им помогут. Она так хорошо видела этот коллектив. Была уверена, что сумеет выбрать нужных специалистов. А пока… К кому обратиться за юридической консультацией? Она и не знает никого из юристов, кроме того частного детектива, который сотрудничает со следствием по делу Лени Зимина. Сергею Кольцову Людмила утром и позвонила.

— Ничего невозможного, — ответил Сергей, выслушав ее. — Скромная частная фирма, помощь до привлечения специалистов, налаженные контакты с кругом специалистов, волонтеры. По факту реальных дел могут появиться спонсоры. Если хотите, поищу вам среди своих клиентов человека с подобным опытом. Есть, к примеру, несколько частных фондов помощи онкобольным.

— Да, буду очень благодарна. Конечно, спешки никакой. Просто присматриваюсь, набираюсь опыта. Может, и решусь.

Утром Людмиле позвонила Вика.

— Привет, подруга, — хрипло сказала она и покашляла. — Болею я. Слышишь, как меня разрывает? Ничего не помогает.

— Да, кашель плохой. Ты дома?

— Почти. У магазина.

— Зайди ко мне. Я как раз собиралась тебя искать. Твой процент хочу отдать. Заработала вчера.

— Да ты что! Бегу. Только… А что твоя дочка? Она же беременная. А я еще кашляю, как черт. Ничего, что я приду? Не будет ругаться?

— Ничего страшного. Катя побудет в своей комнате, мы посидим на кухне. Потом я проветрю, протру. Моя дочь не боится людей. И она знает, что такое благодарность. Ты — не чужой нам человек. И сейчас стоишь на ветру, ловишь пневмонию.

Вика действительно была больна. И, конечно, ей ничего не помогает, потому что она ничего не делает. И не меняет свой график жизни. Людмила провела Вику на кухню. Поставила свои шикарные закуски, налила коллекционного вина. Вика ничему не удивлялась. Просто радовалась и быстро поплыла от вина, которое вроде бы и опьянения не может дать. Раскраснелась и стала сумбурно рассказывать сразу обо всем. Людмила не слишком внимательно слушала, поскольку нить рвалась, в действующих лицах Вика и сама путалась. И вдруг такая фраза:

— Ну, я и послала. Прикинь? Денег у них нет, куча детей, один вообще недоношенный у него под лампой. А сам чурка. Я им и говорю: «Я что, на помойке себя нашла?»

— Ты о чем? Извини, ничего не поняла.

А Вика уже совсем лыка не вязала. Пришлось несколько раз все начинать сначала. Дело оказалось вот в чем.

К Вике за помощью обратился дворник из их дома. Сказал, что его земляку нужна помощь в похоронах жены. Такая помощь в таких похоронах…

Легальный мигрант из Таджикистана работает в Москве таксистом. Зовут Валод. Здесь все называют Володей. Женился на москвичке с тремя детьми. Она забеременела от него, умерла во время преждевременных родов. Он преодолел все бюрократические преграды и забрал домой ребенка, который родился на седьмом месяце. Оказалось, что Валод по профессии врач-рентгенолог. Построил какой-то самодельный бокс, по типу инкубатора, оставил работу, сидит, выхаживает своего птенца. И параллельно кормит детей жены, одевает, помогает с уроками. А деньги у него кончаются. Да еще жена взяла небольшой кредит, он погасил долг, а коллекторы продолжают что-то требовать. Все это Вике рассказал этот земляк-дворник. Валод сам не может оставить ребенка. Родственников нет.

— Не, ты прикинь? — продолжала нетрезво смеяться Вика. — Щас! Все брошу и полезу хоронить эту наседку за три копейки. И он! Говорю же — чернота.

— Прикинула, — задумчиво сказала Людмила. — Вот твой процент.

Она положила перед Викой конверт с суммой, которую посчитала адекватной. Даже если пропьет одна и сразу, — это не будет смертельно. К тому же она уже приготовила для Вики щедрую закуску с собой. Вика заглянула в конверт, присвистнула и заторопилась. Людмила спросила:

— У тебя есть телефон этого Валода?

— В мобиле — да. Дворник мне скинул по смс. Я не звонила.

— Когда был разговор?

— Да сегодня же! Перед тем, как я тебе позвонила.

— Давай телефон.

Вика улетела на крыльях вдохновения и неожиданной удачи, а Людмила набрала номер. Вежливый, спокойный мужчина говорил по-русски без акцента. Оказалось, что живет он в «хрущевке» через несколько домов. И Людмила отправилась туда.

Дверь двухкомнатной квартиры на четвертом этаже открылась до того, как Люда позвонила. Они оба какое-то время молчали. Людмила даже подумала, что это кто-то другой, не вдовец. Таких мигрантов она не встречала. Валод оказался крупным, широкоплечим мужчиной и даже не брюнетом. У него были густые темно-русые волосы, светло-карие глаза, приятное, открытое лицо.

— Я не ошиблась? — уточнила Людмила. — Вы Валод?

— Да, это я, — красиво улыбнулся он, показав белоснежные зубы. — Не очень похож на таджика? У меня бабушка русская.

Он пригласил ее в квартиру и сказал:

— Вы опередили меня. Я чуть не спросил: вы Людмила? Просто думал, что это бабки какие-то помогают в похоронных делах. А не такая женщина.

Людмила отложила на потом размышление на тему: что значит «такая женщина». Она попросила рассказать и показать ей все, что можно.

Валод провел ее сначала в кухню, где она и услышала в подробностях историю, которую изложила Вика. Он показал фотографии покойной жены. Потом открыл дверь в большую комнату, где стояли три маленьких компьютерных стола, три дивана, а на стенах были даже приборы для гимнастических упражнений. С Людмилой серьезно поздоровалась высокая худая девочка лет шестнадцати, старшая дочь покойной Антонины. Вот у нее были черные, восточные глаза, твердый, взрослый рот. Она представилась Лидой. Мальчик лет двенадцати спал на диване. Людмила сказала:

— Лида, если ты не против, я помогу вам с похоронами.

— Спасибо, — слабо улыбнулась девочка.

Валод взглянул на монитор компьютера, за которым работала Лида, и сказал:

— Дочка, посмотри, вот здесь ошибка.

— Ой, ну надо же. А я час не могу понять, почему у меня не сходится.

Валод с Людмилой вышли в прихожую, и он сказал:

— У Лиды, мне кажется, очень хорошие способности в математике. Когда справлюсь с проблемами, переведу ее в специальную школу.

— Мне нельзя посмотреть… — нерешительно начала Людмила.

— На моего сына? — улыбнулся Валод. — Можно, конечно. Просто немного предосторожности. В ванной в аптечке есть маска, перчатки. Стерильность ему пока больше всего нужна.

— Как его зовут?

— А просто Ваня. Он родился двадцать второго октября, как мой любимый писатель Иван Бунин.

Домой Людмила шла очень медленно. Такое никому не расскажешь. Как описать то, что почувствовала женщина и мать, увидев этого тезку Бунина, этот слабенький, тонкий лепесток, который еще может полететь в разные стороны — к жизни и от нее. Он недополучил от судьбы два месяца, положенные ему по закону природы. Целых два месяца, в течение которых он был бы защищен крепостью — телом матери. А теперь он сирота и виновен в ее смерти. И отец у него просто мигрант, которому пришлось ради этого выхаживания оставить работу. Так они вдвоем борются. Как расскажешь о стерильных, кипяченых тряпочках вместо дорогих разовых пеленок? О крупных мужских руках, которые так умело управляются с крошечными бутылочками, пипетками, умеют держать самый маленький шприц, крошечную клизму. А рядом компьютер, на странице сложных и точных приборов, которые в таких случаях использует передовая наука.

Людмила была потрясена. Чувствовала себя неловкой и неумелой. Слабой и трусливой. Пока они решили, что она приведет к Валоду нотариуса, и он оформит на Людмилу доверенность для всех формальностей. Статус у вдовца такой, что лишним это не будет.

…Хоронили Антонину ее дочь Лида и Людмила. Представляться Людмиле никому не пришлось. Прощаться пришли только два дворника-таджика и две соседки по дому. Никто не плакал. И Людмила делала свою работу. Распоряжалась, подписывала договоры, заказывала памятник. Положила цветы у портрета на деревянном кресте, обняла за плечи Лиду и сказала тихо:

— Прощаемся, девочка. Скажи два слова. Всего два слова, какие сейчас в сердце.

— Не скучай, мама, — шепнула Лида и погладила тонкой ладонью портрет.

— Вот это мы и напишем на памятнике. Мы теперь вместе, Лида.

Маленькая толпа побрела к выходу. Людмила посмотрела в сухие глаза осиротевшей девочки, у которой впереди такая сложная жизнь — преодоление, и негромко произнесла:

— Ты не плачешь…

— Не дождутся, — гордо блеснула черными глазами Лида.

Ее отец, о котором она ничего не слышала много лет, был чеченцем. Уехал как-то на родину и пропал.

— Понимаю, — кивнула Людмила.

К дому они подъехали на такси, отпустили машину за углом, вошли во двор и остановились в ужасе. Посреди пустого двора стояла какая-то старая машина, рядом с ней два откровенных бандита в черных куртках с капюшонами, которые смотрели вверх и выкрикивали угрозы. Они смотрели на окна квартиры Валода. Одно окно было разбито, а занавески горели.

Людмила дрожащими руками стала набирать полицию, но тут бандиты их увидели.

— Это его девка! — показал один на Лиду. — Давай ее в машину. Берем в заложницы. Он сам прибежит с долгом в зубах.

Людмила смотрела, как другой парень схватил Лиду и потащил к машине. Девочка молча сопротивлялась. Дальше Людмила действовала на автомате. Как будто мозг ее работал без нее. Ей, перепуганной и оцепеневшей, мозг просто отдавал команды. Так она сбросила номер полиции, нажала в контактах вызов Сергея Кольцова, быстро назвала адрес.

— Бандиты. Я не стану отключаться. Вы все услышите.

— Еду, — услышала она ответ, отправляя телефон в нагрудный карман куртки.

Людмила посмотрела вокруг, увидела распиленную березу, взяла сверху толстую ветку и догнала бандита, который тащил Лиду за воротник левой рукой, правую сунул в карман, достал пакетик с каким-то порошком и высыпал себе в рот.

От удара палкой по локтю он взвыл, но девочку продолжал держать. Людмила ударила по тому же месту еще и еще. У нее тяжелая рука. Она с детства пилила дрова и таскала их на себе в деревенский дом, где жили бабушка, дедушка и мама-инвалид. Когда она по вечерам, закончив все черные хозяйственные работы, приходила в дом: оттаять, поесть и сделать уроки, мама согревала ее окоченевшие пальцы губами и говорила: «Великая ты труженица, деточка моя дорогая».

— Ром, забери эту бешеную старуху! — вопил бандит. — Она меня руки лишила.

Подельник, который и был Ромой, медленно направился к ним, вытаскивая из-за пояса нож. В это время Лида вывернулась из пальто, с силой толкнула своего похитителя. Он упал. Лида рванулась к дому, но увидела в руке Ромы нож и вернулась к Людмиле. Встала перед ней. Людмила прижала ее к себе одной рукой, в другую просто вросла ее боевая дубина.

Тут-то и зафырчала машина, въехав во двор. Из нее неторопливо выбирались полицейские. Людмила узнала сотрудников ОВД их микрорайона. Сергей, значит, позвонил. Бандиты повернулись к ним спокойно. Отошли в сторону. Разговор начинался явно мирно. Людмиле показалось, что они поздоровались, как знакомые. Наручниками и задержанием не пахло. Надо было спешить к Валоду с ребенком, но это Людмила должна была досмотреть.

— Лидочка, беги к папе. Помогай. Я сейчас.

Она подошла к группе «сыщиков-разбойников» и спросила у полицейских:

— Мои показания нужны?

— Ну, да, — невыразительно буркнул один. — Я запишу ваш телефон, будете нужны — вызову. Вы же Романова, так? Из дома тридцать восемь?

— Да. Могу уточнить? Эти два преступника арестованы?

— Мы разбираемся, Романова. Свободна. Не мешай.

— Это мы теперь разбираемся, — раздался такой милый и всегда уместный голос Кольцова. — У вас, граждане опера, бандиты, взятые при налете на квартиру и попытке похищения ребенка, без наручников. Так что прошу не мешать. Частный детектив Сергей Кольцов и группа отдела по расследованию убийств здесь работает. Прошу вас всех представиться моим коллегам. Людмила, поднимайтесь в квартиру. Мы туда придем.

— Это не просто налет, — сказала Людмила. — Они бросили что-то в окно, где находится грудной младенец. Там пожар. Я не знаю, жив ли он.

— Покушение на убийство? — уточнил Сергей. — Как чувствовал.

Только сейчас Людмила разжала руку и бросила на снег палку. Она влетела в квартиру, дверь которой была не заперта. Лида взглянула на нее глазами, которые еле помещались на худеньком личике, и стала сползать по стене. Люда поддержала, довела ее до комнаты.

— Закутайся. Возьми все, что тут есть, укройся. Я потом принесу тебе горячее питье.

А в комнате Валода и его Вани… Что там творилось! Дым, запах какого-то едкого горючего, на полу осколки, кровь. А сам Валод, наполовину голый, в джинсах и босиком, с ожогами и порезами на руках, ногах, спине, колдовал над своим маленьким инкубатором. На полу валялась его белая окровавленная майка. Он поднял голову, увидел Людмилу и улыбнулся ей:

— У нас пока ничего. Держимся!

— Их взяли, — произнесла Люда. — Сейчас сюда поднимется полиция. Я вызываю «Скорую»?

— Да, пожалуйста. Я быстро тут наведу порядок.

— Пока не нужно. Пусть полиция все сфотографирует. Занимайся ребенком. Я вызову службу окон, всех, кого надо, вызову. А потом уберу сама. Я умею.

И опять ушли куда-то усталость и слабость. И властный хозяин Люды — ее недремлющий, организованный мозг — стал давать задания в четком и логичном порядке. Она позвонила, всех вызвала, все объяснила. Она встретила Сергея с группой. Подменила Валода у бокса малыша, пока тот давал показания. Пошептала закряхтевшему ребенку ласковые слова через медицинскую маску, поняла, что там к чему, в этом изобретении Валода.

Оперативники все сфотографировали, взяли материал для экспертизы. Приехала «Скорая». Врач осторожно осмотрел ребенка. Выслушал Валода. Долго думал, с кем-то советовался по телефону. И согласился с Валодом: транспортировка Вани невозможна. Не довезут. У отца очень сложная, налаженная и стабильная система. Врач дал свой мобильный, попросил держать в курсе, обещал приехать в любое время на своей машине, если понадобится. Сергей звонил в отдел начальнику и другу Земцову:

— Это банк «Остров». Его коллекторы. Говорят, на договоре. Валод Аслонов платил им проценты по кредитам покойной жены. Проценты давно выплачены. Они в десять раз превысили сумму кредита. Коллекторы признались, что теперь требовали оплату «собственного труда». По результатам общения — стопудово ребята найдутся в картотеке судимых. Короче, ребенок, в комнату которого бросили бутылку с зажигательной смесью, жив. Это недоношенный младенец на выхаживании у отца. В семье еще два мальчика и девочка, которую пытались похитить. Гастролеров везем. Принимай.

Чужие люди разъехались. Людмила велела Валоду заниматься ребенком, а сама бросилась на хозяйство, как на амбразуру. Когда вставили новые стекла, убрать комнату было самым легким. Людмила в магазин сходила, обед приготовила. Встретила младших мальчиков Павлика и Степу, которые пришли из школы. Покормила обедом. Лида не встала. Она лежала на своем диване, одетая, под тремя пледами.

— Как ты, дочка? — склонилась над ней Людмила.

Лида не ответила. Людмила сначала присела рядом на диван, почувствовала, как девочку бьет судорожная дрожь, и легла рядом с ней. Прижала к себе, потрогала губами горячий лоб и сказала:

— Отпусти себя. Расслабься. Я тебя согрею. У меня всегда повышенная температура. Тебе мама пела колыбельную?

— Да… Давно очень.

— Не помнишь какую?

— Помню. Только это не по-русски. Наверное, чеченская. Я не знаю слов.

— Неважно. Главное, что пела. А я своей Кате пела «Серенаду» Шуберта. Ей нравилось.

И Людмила замурлыкала почти шепотом:

Песнь моя летит с мольбою

Тихо в час ночной.

В рощу легкою стопою

Ты приди, друг мой.

При луне шумят уныло

Листья в поздний час,

И никто, о друг мой милый,

Не услышит нас.

Лида задышала ровнее, легла удобнее и вдруг обняла Людмилу за шею, прижалась к ее щеке мокрым лицом. Она разрешила себе заплакать, доверила Людмиле свои горести и облегчение. А на пороге стоял Валод в чистых джинсах и светлой рубашке. Он смотрел на них. Затем тихонько вышел и отправил Павлика со Степой гулять.

— Уроки сегодня можно не делать, — сказал он. — Я позвоню учительнице.

Людмила вскипятила молоко, принесла Лиде на подносе большую чашку и блюдце с медом.

— Пей, — сказала она. — А я тебя буду кормить медом с ложечки. Это мой секрет. Детям в любом возрасте очень полезно, когда их кормят с ложечки.

Лида вздохнула прерывисто и открыла рот, как маленькая. Она не помнила, кормили ли ее когда-то с ложечки. Потом Людмила отвела ее в ванную, она там лежала и грелась, пока Людмила постелила ей чистое белье, нашла постиранную рубашку. Хороший отец Валод. Еще сумерки не упали, а у Лиды, сироты и жертвы нападения, наступила детская, защищенная, семейная ночь. Она не была сейчас самой старшей и взрослой. Она отдыхала и видела теплые сны.

Людмила вышла из комнаты Лиды и почувствовала, как она устала. Такой чудовищный день. Вошла в ванную, посмотрела на себя, пришла в ужас. Волосы комком, лицо потное, футболка местами мокрая. А за стенкой мужчина, который ей так понравился, чего уж тут скрывать. Другая женщина, наверное, бросилась бы домой — приводить себя в порядок, мыться, краситься и наряжаться. Люда даже не подумала причесаться, умыться. Она так и вышла к нему — во всей «красе». И пожаловалась:

— На кого я похожа! Это не комната, которую можно убрать. Тут все бесполезно. Знаешь, этот бандит, который Лиду тащил, меня старухой назвал.

— Дурак, — улыбнулся Валод. — И это самый маленький его недостаток. Людмила, ты все сделала, всех покормила, утешила. Займись собой. Сделай мне еще один подарок. Не уходи сразу. В этом шкафу вещи Антонины. Возьми чистую кофточку. Умойся, причешись, поешь. А я просто посмотрю. Это все, чего я сейчас хочу, — смотреть на тебя. Такая ты женщина.

И опять Люда со своим ясным и покладистым хозяином — мозгом приняли ситуацию. Она сделала все в том порядке, в каком попросил Валод. Только еще и волосы помыла. Просушила феном, надела голубую футболку Антонины, и небо вдруг отразилось в ее голубых глазах. Она сама забыла давно, что глаза у нее такие голубые.

Она поела своих щей. Потом был урок кулинарии для Вани. Она смотрела и запоминала, что и как делает Валод, поняла, что тоже справится, если будет нужно. Приготовила семье ужин. Посмотрела в окно: мальчики уже шли к дому. Люда повернулась к Валоду, который не отводил от нее взгляда.

— Как же это все сложно, — вдруг опять беспомощно сказала она.

— А я думаю, наоборот. Я думаю, как все просто, оказывается. Сейчас объясню. У моей бабушки висела иллюстрация одной картины на стенке. У деревенской бани, среди снегов, обнаженная женщина кутает ребенка. Ребенок уже в шубе, а она завязывает на нем большой платок. Бабушка говорила: «Это настоящая русская женщина: красивая, храбрая и добрая». Позже я узнал, что картину написал Андрей Пластов. «Весна» называется. А для меня тот образ женщины всю жизнь был идеалом. Но я никогда не встречал ни таких красивых, ни таких добрых. И вдруг в самую тяжелую минуту идеал сам ко мне пришел. Я сразу узнал. Ты только волосы обрезала. На картине волосы были длинными.

И опять медленно-медленно шла в тот вечер Людмила домой. Света в окнах не было. Наверное, Юра повел Катю на прогулку. Она вошла в квартиру, разделась прямо в прихожей, в ванной взяла из шкафчика чистое белье и халат. Посмотрела на свое тело — сильное, ловкое, упругое. Это тело столько лет не знало тоски по мужской ласке. Глаза давно не искали ответа в мужских глазах. А сейчас губы Людмилы распухли от поцелуев, каких не было никогда в жизни. Ни в период первой школьной любви, ни в коротком и неудачном браке. И, пожалуй, да. Она похожа на женщину у деревенской бани. Очень похожа. Людмила не успела встать под душ. Позвонил мобильный.

— Мама! — услышала она Катин голос. — А я в роддоме. И Юра тут. Схватки. Сказали, к утру могу родить.

— Куда ехать? — спросила Людмила.

И понеслась… Ночью она отпустила зятя домой, сама осталась. Довольно кивнула, узнав, что у нее родился здоровенький, крупный внук. Дождалась, пока нянечка подвела к окну бледную, но улыбающуюся Катю. Они стояли по разные стороны окна и говорили по телефону. Катя описала ребенка от пяточек до волосков на головке.

— Я все приготовлю, — сказала Людмила. — Кроватку специально оставила на потом. Чтобы малышу не было тесно. Теперь ясно: надо брать самую большую. Кать, давай я тебе сразу признаюсь. Я вчера сделала предложение мужчине. В смысле руки и сердца. Он вдовец с четырьмя детьми. Младший недоношенный, семимесячный. Зовут Ваня. Получается, что внук у меня будет на два месяца старше сына. Что ты скажешь?

— Что я могу сказать? — рассмеялась Катя. — Ну, ты даешь, бабуля.

Прошел год. Нет, он не шел, конечно. Он летел, бурлил, звенел, смеялся и плакал. Ветры гнали события, снега засыпали прошлое, дожди омывали и преподносили будущее. Где та потерянная Людмила, которая стояла посреди Москвы, как среди пустыни, отверженная, никому не интересная? Та великая труженица, чьи руки не могли ни заработать, ни накормить детей, чья любовь и справедливость вдруг оказались бесплодными?

С крыльца маленького старинного особняка на юго-западе Москвы спустилась элегантная женщина в черном шерстяном пальто и в высоких замшевых сапогах на каблуке. Ее густые русые волосы без укладки естественно падали до плеч. Лицо, неброское, простое, но очень светлое, притягивало взгляды. Словно открытым текстом написала на нем природа: это хороший человек. Это женщина, которая умеет любить и понимать. К дому подъехал серебристый «Лендкрузер», из него вышел статный и красивый мужчина в темно-сером костюме. Подал женщине руку, помог сесть на переднее сиденье.

— Как ты съездил, Валод? — спросила Людмила.

— Нормально. Женщина, незамужняя, взяла под опеку двоих детей. Старшей девочке пять лет, она истощенная, запущенная, но без серьезных патологий. Если не считать того, что она хочет быть «крутой» и выйти замуж за зэка, как биологическая мама. Это, конечно, дело, которое под силу только Елене. Маленькая девочка, два года, — тяжелый случай. Букет болезней. Мы пока просто составили график: что главнее, с чем сможем справиться сами, для чего понадобится помощь специалистов и деньги.

— Понятно. Я думаю, мы уже можем составлять план действий и чертить объем вложений в твою клинику ранней педиатрии. Штат — человек десять, уже потянем.

— Можно и меньше, — кивнул Валод. — Я займусь. Мы не виделись с тобой сегодня три часа сорок пять минут. Такая разлука. Мне было тяжело.

— Ах, как хорошо, что ты это сказал. Думала, что только я посчитала и минуты.

Они просто посмотрели друг на друга. Один раз. Для того чтобы сказать так много, больше не требовалось.

А по скверу между бывшим домом Людмилы и новостройкой, где она теперь жила с мужем и детьми, важно шествовала полная женщина с коляской на двойняшек. Это няня выгуливала сына Ваню и внука Дениса. Рядом прыгала через сугробы и каталась по льду, как девчонка, дочь Катя.

— Мама! — взвизгнула она.

Людмила уже спешила к ним, за ней гордо и уверенно ступал Валод. Малыши таращили круглые глаза над румяными щечками. Такие смешные и прелестные они были в теплых комбинезонах с капюшонами, как игрушечные космонавты. Смеялись им, сияли пара голубых и пара карих глаз. Сначала довезли Катю с Денисом домой, потом поехали с няней и Ванюшей к себе. Валод так усовершенствовал коляску, что она складывалась и легко помещалась в багажник.

А дома… В новой пятикомнатной квартире, которую им удалось получить с доплатой при сносе пятиэтажек как многодетной семье, там с порога на мгновение ступор. С чего начать? И Людмила храбро вспомнила девиз своего трудового детства: глаза боятся, руки делают. Няня немного помогала по дому, потому что, когда появляется Валод, Ване больше никто не нужен. Тот случай, когда мужчина выкормил и доносил своего малыша. Он колдует над ним часа два. У него все по специальной программе. Как набирать вес, как получать физические нагрузки, как учиться находить общий язык со взрослыми, объяснять, что нужно, что беспокоит, где болит и какое настроение. Людмила могла бы, не отрываясь, наблюдать этот контакт бесконечно. Это какой-то чудесный фильм. Она всегда думает о том, что купит хорошую камеру и начнет их снимать. На память для всех. Такие бесценные уроки. А пока нужно вести дом.

Самая большая комната у мальчишек. Это передовая. Валод и у них все распланировал, как в трех комнатах. Спальня, тренажерный зал, библиотека, кабинет. И в момент особого вдохновения по всему как смерч пролетает. И с этим можно бы справиться. Но Валод слишком убедительно объяснил сыновьям, что маме нужно помогать с уборкой. В результате получается слишком весело и смешно. Людмила сначала терпит эту трудотерапию, потом благодарит и отправляет детей гулять. Сама делает все легко.

И без конца звонки. Ее офис благотворительного фонда «Мы вместе» становится все известнее. Свои мобильные телефоны она и Валод, руководитель отдела доврачебной помощи больным, написали прямо на кабинетах. И, конечно, старые друзья с ней. Валентина Зимина работает в штате. Сергей Кольцов консультирует по юридическим вопросам. Они ждут вынесения приговора людям, арестованным по делу убийства Лени. Они не согласны с очень щадящим сроком коллекторам, которые чуть не убили Ванечку и пытались похитить Лиду. Решили обжаловать.

Звонок в дверь. Людмила умеет узнавать, кто пришел, по звонку. Все звонят по-разному. И, еще не открыв дверь, она точно знает: там Вика. Пришла погреться на огонек. Вика в полумраке еще не освещенной площадки кажется ребенком в пуховой куртке с капюшоном, отороченным белым песцом. Этот пуховик Людмила заказала Лиде по Интернету, а Лиде он оказался мал. Вика под него надевает два свитера. А греет ее по-прежнему только то, что грело всегда. Впрочем, нет. У них на кухне она вроде отогревается без спиртного. Там, на кухне, и видно, насколько она не ребенок. Людмила отводит глаза от темных пятен и провалов на этом маленьком лице и чувствует что-то вроде озноба. А Валод смотрит на Вику внимательно и пытается уговорить ее лечиться. По его методу, который он собирается создать именно для нее.

— Хорошо рассказываешь, — говорит вдруг Вика. — Только я не поняла: что мне тогда останется?

У Людмилы вдруг сердце зашлось от этих слов. Действительно, речь о том, чтобы отобрать содержание и режим ее жизни.

— А ты посмотришь, — спокойно отвечает Валод. — А вдруг удивишься тому, как много есть того, что не просто останется, но и появится. Жизнь под наркозом — это не очень и жизнь.

После ухода Вики дела пошли на убыль. Людмила все чаще смотрела на часы. Лида должна была уже прийти. Но тревожиться еще рано. Теоретически. После того нападения Люда постоянно глушит в себе тревогу, если дочери нет дома. Наконец. Звонок. Что-то не так, — бежит Люда к двери. Звонок не такой, как обычно.

Лида стоит на пороге и что-то прячет под курткой. Потом несмело вытаскивает черный комочек, который оказывается мокрым, местами обледенелым котенком. Котенок открывает рот, но писка нет, пытается открыть глаза, а они залеплены гноем.

— Смотри, — несмело говорит Лида. — Живой еще. Лежал на дорожке.

— Какие наши проблемы, — оптимистично отвечает Людмила. — Пока не очень живой, но будет живой.

Они занимались этим нежданным гостем, лечили, пытались накормить, устраивали ему спальное место в комнате Лиды, поставили противень вместо лотка. А когда эти хлопоты закончились, Лида переоделась, поела, рассказала, как дела в школе, и вдруг наступила многозначительная пауза. Так бывает, когда Лида хочет что-то важное сказать. И она показала. В галерее своего смартфона она показала фотографию: Лида и мальчик. Высокий, серьезный мальчик.

— Это Костя, — сказала Лида. — Он сказал, что любит меня.

— Ох ты господи, — вырвалось у Людмилы. — Не ждали. Что еще он говорит?

— Что я красивая.

— Открыл Америку! Ты на самом деле красивая. Но тот, кто тебя полюбит по-настоящему, должен знать о тебе еще очень многое. Только не думай, что я нудная. Просто не хочу, чтобы ты страдала. Но мы вместе, конечно, во всем разберемся. Приводи знакомиться. Кстати, ты этого заморыша нашла с ним или одна?

— С ним. Он сказал, что надо взять, но ему мама не разрешит. Заразы боится.

— Тогда, может, и ничего парень.

— Мама. — Лида вдруг подняла на нее свои очи, полные глубокой и густой смолы недетского опыта. — Мама, я так тебя люблю.

Люда махнула рукой и ушла в ванную плакать. Так много ей еще жизнь не дарила. Таких подарков ее суровая и трудовая судьба даже не обещала.

А ночью в темном и теплом воздухе спальни зажигала для Люды солнце бесконечная нежность Валода. Они так и не научились засыпать рядом. К рассвету уплывут вместе на пару часов в свое обжитое и разогретое забытье. Очнутся вместе на другом берегу. И это будет утро. Он обещает ей что-то придумать, изобрести какую-то систему, которая позволит украсть у суток еще один час — только для них.

Любовница по призванию

Стелла и Андрей пали жертвами мгновенной, непобедимой страсти с первого взгляда. Они перестали существовать как отдельные, самостоятельные личности. Вся гармония, радость и полнота мира заключалась для них теперь лишь в пределах их объятия. А снаружи осталось все остальное: обычная жизнь и в ней стремление вернуться туда, где смыкаются руки, встречаются их тела.

В обычной жизни были их семьи. Ее муж и сын, его жена и две дочери. Скандалы, ревность, сцены, их вина и расплата. Это было тяжело, иногда невыносимо, но ничто не могло помешать их очередной встрече. Так непреодолимо, фанатично они стремились друг к другу.

Сначала Стелле и Андрею казалось, что они борются только за это: за возможность встречаться, ничего не меняя в своих семьях. Но со временем пришло предчувствие, что так не получится. Так не может продолжаться вечно. И Андрей сделал первый шаг: ушел от жены и снял квартиру. Стелла продолжала приходить к нему на свидания. Они по-прежнему, как законченные скупцы, растягивали время еще на минуту, еще на секунду, а потом она уходила домой. Плакала по дороге, задыхалась ночью от нетерпения в ожидании следующего свидания. И понимала, что такая жесткая и прекрасная у нее судьба. Другого варианта она для себя по-прежнему не видела.

Другой вариант увидел ее муж. Он ушел. Николай решил развестись со Стеллой через суд, чтобы там было рассмотрено его требование: если мать будет продолжать свою связь, из-за которой пострадала их семья, то он хочет, чтобы сына оставили ему.

Сыну Стасику было уже двенадцать лет. Как-то незаметно пролетели эти годы, пять из которых Стелла встречалась с Андреем. Николай приходил к сыну каждый вечер. Он сообщил бывшей жене, что взял ипотеку и хочет купить себе с сыном другую квартиру. Он говорил с мальчиком, как со взрослым мужчиной. «Мама полюбила другого человека. И мы мешаем им быть вместе. Но ты можешь решить: с кем хочешь жить. И пока ты сам не сделаешь выбор, я не буду делать никаких шагов. Не буду на тебя давить. Просто скажу, что у меня есть только ты».

Это и называлось — не буду давить. Стелла какое-то время не вмешивалась, просто наблюдала. И заметила, что сын часто прячет от нее глаза. Что в его комнате появляются новые вещи — телефон, планшет, камера, — которые он не распаковывает. Он собирается это везти на новую квартиру, которую отец, очевидно, ему уже показал. Мальчик по-прежнему был со Стеллой милым и доброжелательным. Просто он уже научился думать о себе. И явно устал от ситуации в семье, когда виноватая мама приходит от чужого дяди, а отец постоянно удручен и мрачен. Николай стал другим, переехав на съемную квартиру. Он как будто вышел из пыточной. Цена, которую он платил за сохранение семьи, показалась ему настолько чрезмерной. Это были годы жизни. Не только его годы, но и годы жизни ребенка, который не должен был знать ничего подобного. И Николай расставил приоритеты. Не было уже никакой любви. Не было задетого самолюбия. Не было никакого желания близости с предавшей его женщиной. Пытаясь что-то преодолеть во имя сына все эти годы, он просто заставлял себя выполнять повинность. Знал, что Стелла в это время думает о другом, чувствовал отвращение к самому себе. А сейчас он вышел на свободу. И видел возможность теплого, ничем не омраченного будущего с единственным родным человеком. Николай оказался мужчиной, который больше ориентирован на ребенка, чем на жену. И для него теперь было очевидным, что второй брак возможен только в одном случае: если женщина станет матерью его сыну.

Стелла умела понимать мужчин. И, конечно, она любила сына. Ценила Николая, который столько вложил в Стасика. То, что мальчик рос умным и начитанным, — это заслуга отца. Стелла просто старалась быть безупречной мамой по хозяйственной части, что ли. Она не боялась, что ребенка у нее начнут отбирать насильно по решению суда. Ад был бы на земле, если бы так наказывали всех, кто осмелился полюбить. Ад именно для детей. Ее пугала только процедура суда, необходимость отвечать на вопросы, которые касаются самого интимного. И этот ужасный момент: двенадцатилетнего мальчика уже могут заслушать в суде в присутствии педагога и психолога. Это за гранью. Николай и сам понимал, что его угроза была лишней. Он не хотел, чтобы Стасик подумал, что они обидели и унизили маму. Так получилось, что они просто оба ждали ее добровольного согласия на такой вариант жизни — она свободна от них, они свободны от нее. Да, был этот брошенный ей мостик: она может отказаться от встреч с любовником, и Николай вернется. Но шли дни, месяцы, Николаю становилось ясно, что он не хочет ее вынужденного возвращения в семью. А для Стеллы и вопроса не было. Расстаться с Андреем, предать настоящую любовь — нет. Только не это. Она — женщина, которая узнала, что есть настоящая женская жизнь. У нее впереди много полноценных лет с любимым… Они не расстаются с сыном. Они просто будут жить в разных квартирах и видеться так часто, как захотят. Да, пожалуй, это единственно возможный для всех вариант. Стелла согласилась на развод и на условия мужа.

Она горько плакала, когда Стасик с рюкзачком за спиной торопился из их квартиры вслед за отцом, который нес в машину два чемодана его вещей. Она целовала сына, гладила его родной лобик, шелковые волосы, а в его серых глазах с длинными ресницами, как у нее, совсем не было грусти, не говоря уж о слезах. Он предвкушал другую, новую жизнь. Обещал, конечно, приезжать и каждый день звонить… Как бы не так! Весь вечер и ночь разрывалось сердце Стеллы. Она даже не смогла позвонить Андрею и сказать, что осталась одна. Что он может к ней приехать. В эту ночь она хотела оставаться одной. В эту ночь она платила по счетам. Больно и дорого платила. Рано утром бросилась к зеркалу. Ей казалось, что ее волосы стали вялыми и седыми, что она покрылась морщинами, что глаза потускнели, как у всех женщин, отвергнутых близкими людьми.

Но пальцы, как всегда, утонули в густой копне темно-русых вьющихся волос. Новых и катастрофических морщин не было, красивые серые глаза смотрели на брошенную женщину в зеркале печально, но уже без страшной боли и тоски. И Стелла облегченно вздохнула. Так получилось. Такая судьба. Драматичная судьба пылкой, яркой, эффектной любовницы. У таких женщин не бывает легких судеб.

Стелла постояла под душем, выпила кофе и позвонила Андрею. У него от потрясения пропал голос. Стелле показалось, что он плачет. Вечером он позвонил ей с работы и сказал, что едет к ней. Домой. Вошел с небольшой спортивной сумкой, это было все, что он взял, уходя от жены и детей.

У него дрожали от волнения руки, когда он обнимал Стеллу. Он первый раз переступил этот порог. Она впервые приготовила для него семейный ужин. У них была первая, всеми признанная, отвоеванная у стольких судеб, практически законная ночь. В его страсти не было отчаяния, в реакции ее тела не было надрывающего душу предчувствия неизбежного расставания.

Андрей уснул глубоко и спокойно впервые с тех пор, как ушел из дома. Он нашел свое место. Он приземлился. А Стелла думала. Вот так, тихо и бескровно закончилась их пятилетняя война за счастье быть вместе. Они столько партизанских троп прошли. Они так петляли и заметали следы. Они лгали и оправдывались, мучились виной. Они зализывали свои раны и неутомимо стремились друг к другу. Шли в атаку на штыки ревности, обвинений и разоблачений. Все позади. Можно строить свою идиллию спокойно. Им дали такую возможность. Почему же так грустно? Как будто та война унесла и неповторимую горькую радость. Сладкую и запретную тайну. Великий смысл, который ясен лишь в отчаянной битве за него. А сейчас Стелла переживает их победу, как поражение. И не может себе это объяснить. К утру она объяснила все стрессом из-за расставания с сыном и усталостью. Многолетней усталостью без возможности расслабиться. Теперь они расслабятся. Мир и свобода.

Речь, конечно, могла идти лишь о расслаблении моральном. Новые проблемы требовали срочного решения. Андрей оставил семье все деньги и квартиру. Работал он иллюстратором журнала, который переживал не лучшие времена. Стелла по настоянию мужа не работала двенадцать лет. Они поженились, когда она, выпускница факультета журналистики МГУ, только начала работать редактором на телевидении. Передача о талантливом хирурге-педиатре Николае Соколове была ее первой работой. На этой передаче они познакомились, очень быстро поженились. Родился Стасик.

И вот теперь нужно вернуться на работу. Очень мало шансов, что ее возьмут в ту же редакцию и на ту же должность после такого перерыва. Но она решила попробовать. Позвонила, ей заказали пропуск, и — о, чудо! Главный редактор вспомнил ее. У него как раз была вакансия, и Стелла вышла на работу.

Ощущение нереальности происходящего долго не отпускало Стеллу. А жизнь ведь налаживалась. Но так, наверное, чувствуют себя все, вышедшие из подполья. Работа, новые контакты, совершенно новые для нее переживания, иногда страх, что не справится.

Дома — вновь роль жены. Они с Андреем не торопились с оформлением. Что это для них меняет? И не до того пока. Стелла поняла, насколько труднее быть безупречной хозяйкой работающей женщине. Но и это не очень большая проблема. Андрей допоздна на работе. Он берет дополнительные заказы на иллюстрации и даже настенную роспись. Стелла после работы мчалась по магазинам. Дома готовила вкусно и с удовольствием. Теперь в баке для грязного белья каждый день появлялись рубашка и носки Андрея. В первые дни Стеллу это трогало до слез. Потом она вспомнила, что Николай сам стирал свое белье и носки, а рубашки носил в прачечную. Стелла смеялась над собой. Какая ерунда лезет в голову человека, освободившегося от поисков выхода из настоящей трагедии. Трагедии любви. Они вместе. Так говорила она себе тысячу раз на дню. Они вместе! Она искала в себе ликование. И временами ей становилось спокойно и хорошо. Но там и тогда, когда это ликование было необходимым, — оно оставляло Стеллу. Ночью, в общей постели, ликование предательски ее покидало. Критичный мозг фиксировал отношение к ней Андрея. Да, любит. Да, хочет. Но без надрыва, который делал его страсть прежде такой невероятной. Неповторимой, незабываемой. Именно в силу этого надрыва их объятия не прекращались во время расставания. Они переходили в какую-то высшую, тонкую, непобедимую реальность. Быть вместе, переживая разлуку, — это открытие, это драматичный и такой полноценный опыт, это неумолкающая мелодия любви.

Спокойные семейные вечера, тихие будничные беседы, общие хлопоты и легальные ночи — все это как будто проигрывало тому, что было, по накалу страстей, по яркости впечатлений. Такое, наверное, никому не расскажешь: но Стелла тосковала по своему нестерпимому и сладкому несчастью.

А дни ее становились все более насыщенными, полными забот, переживаний из-за неудач, радости от самого маленького успеха. Она уже не так спешила домой по вечерам. Да и график работы был скользящий. Бывали ночные съемки или ночной монтаж.

Андрей теперь легко переносил ее отсутствие. Он точно знал, что Стелла к нему приедет. На него только сейчас навалилась та страшная тяжесть, которую он честно и мужественно пронес через пять лет. Тяжесть любви, войны и собственного предательства. Он только начинал дышать полной грудью, не скованной болью пустоты, ежедневной потери самой нужной женщины, самого необходимого человека. Он признался Стелле, что, несмотря на рабочие перегрузки, отдыхает так, как никогда не отдыхал с семьей на лучших курортах. Он там ни на секунду не прекращал стремиться к Стелле. Не замечал ни моря, ни солнца, ни вкусной еды, ни ароматных южных ночей. Это было просто тягостное ожидание. А сейчас он отсыпается, отъедается, наслаждается. Он понимает, какой он домашний человек. А дома у него теперь все, о чем он и не позволял себе мечтать.

И Стелла стала готовить борщи, винегреты, котлеты на несколько дней, чтобы не держать все это в голове, впадая в очередную передачу. Часто она, возвратившись на рассвете с ночной записи, могла упасть рядом с Андреем и просто провалиться в сон. Рядом с ним! С самым лучшим на свете любовником, прикосновение руки которого прожигало ее всю, как молния, мгновенно, надолго. Хотя это могло быть просто прощание в метро.

Сейчас она работала над серией передач о жителях ночной Москвы. О путанах, бомжах, нелегальных бомбилах, бродягах, которым не спится, не живется в четырех стенах. Это было интересно, рискованно, во многом экспромт. Режиссер доверил ей брать интервью. Она заражала своим любопытством и пожилую проститутку на протезе, такса — стакан и закуска, и девчонку-подростка, которую на улицу зарабатывать поставила родная мать-алкоголичка. Стелле был интересен бывший преподаватель университета, которого за долги по квартплате сделали бомжем, а он обрел в том свою свободу от государства. С ней откровенничал нелегальный мигрант, который решил во что бы то ни стало стать богачом в Москве. А пока ищет еду на помойках.

Режиссер Вадим, властный и уверенный профессионал, во время работы признавал только одно мнение — свое. А в паузах бежал к своей жене Ирине, которая была сценаристкой, кутал ее от холода в плед, поил чаем из термоса, обеспокоенно трогал губами ее лоб, пальцы. Ирина была хрупкой, нежной женщиной, склонной к простудам. Она быстро уставала. Вадим держал одну работницу в группе только для того, чтобы у Ирины всегда было горячее питание.

Стелла любовалась этим союзом. В нем главным был творческий результат. Во имя результата Вадим рисковал нервами и здоровьем своей слабенькой жены. Ирина свято верила его чутью и вкусу. И старалась не жалеть себя во имя нужного ему результата. Она и писала самые рискованные сюжеты. Стелла была совершенно здоровой, в работе она почти не уставала, ей хватало проглотить захваченный из дому бутерброд. Только иногда она подходила к Ирине и Вадиму и говорила:

— Глоток чаю дадите? Помираю от жажды и холода.

Они смеялись, смотрели на ее разрумянившееся лицо, поили и кормили. Стелла импонировала им своей непринужденностью, искренними реакциями, преданностью делу.

Однажды они закончили съемку в три часа ночи. Стелла приехала на эти съемки на метро. Машину телевидения для нее нужно было вызывать из «Останкино». И Вадим предложил ей поехать к ним. Доспать ночь и утром спокойно ехать домой. Она согласилась, позвонила Андрею, чтобы не ждал. Он и не ждал. Зевал в трубку. Она его разбудила.

Жили Ирина и Вадим в двухкомнатной типовой квартире. В одной комнате их спальня и кабинет, в другой — детская четырехлетнего сына. Мальчик во многом и был причиной постоянной тревоги Вадима за здоровье жены. Она поздно родила ребенка, долго восстанавливалась. Но когда она или он говорили о сыне, спокойно и коротко говорили, в их взглядах светилась нескрываемая гордость. Стелла думала: так сдержанные люди говорят о чуде, какого не ждали.

Они втроем вошли в квартиру, стараясь не шуметь, и им было весело, как подросткам, которые допоздна загулялись. Отношения между коллегами давно стали доверительными и дружескими, давно на «ты».

— Днем Антон с няней, — прошептала Ира. — Она уходит, когда он уже крепко спит. Сейчас мы с тобой, Стелла, проделаем одну несложную операцию. Перенесем малыша из его комнаты и взрослой кроватки к нам. У нас еще стоит его предыдущая кроватка. Он в нее помещается. Мы не раз уже так делали, когда гости оставались ночевать.

Они неслышно вошли в комнату, наполненную детским запахом, игрушками и детскими снами. Там горел ночник. Ирина подняла с кровати спящего мальчика в пижамке с зебрами. Стелла легко его перехватила. Заглянула в личико и ахнула. Это был чудесный, невероятно красивый ребенок. Он шевельнул ресницами-веерами на щеках и во сне улыбнулся.

— Признал тебя, — выдохнула любовно Ира.

Стелла принесла мальчика в большую супружескую спальню, Вадим уже приготовил сыну его бывшую кровать. Антон в ней потянулся и распахнул свои карие очи.

— Что ты делаешь, мама? — капризно и возмущенно сказал он. — Ты опять меня сюда положила! Мне нельзя. Дети во сне растут.

Они втроем умиленно и восторженно смеялись. Родители поцеловали мальчика, и он очень быстро уснул. А Стелла пошла досыпать ночь в его комнату, на его «взрослую» кровать, которая пахла счастьем самой главной женской любви. Она пахла детством. Стелла в ту ночь опять плакала. Она скучала по сыну. Но не по тому подростку, который ушел с рюкзачком и не оглянулся. И сам ни разу не позвонил. А по Стасику-малышу. Доверчивому и еще все умеющему прощать.

Когда она услышала, что Ира и Вадим выключили свет в кухне и ванной, ушли к себе и закрылись там, она встала. На цыпочках прошла в ванную. Сняла белье, которое врезалось в тело почти за сутки работы. Налила ванну, полежала, затем постирала белье и взяла его в свою комнату, чтобы высушить на батарее. Вадим сказал: всем до двенадцати спать. Такую команду и дала себе Стелла, покачнулась на теплой волне и провалилась в блаженный отдых. Только на следующий день она сообразит, что за всю эту ночь ни разу не вспомнила об Андрее.

Позднее утро разбудило ее детским смехом и топотом детских ножек. Она открыла глаза и увидела прелестное, смеющееся личико Антона. Он звонко говорил:

— Нет, я увижу, кому вы отдали мою кроватку и мои игрушки!

Ира и Вадим смотрели на него восторженно с порога, а мальчик заглядывал в лицо Стеллы так близко, дышал так горячо и сладко. Она протянула к нему руки, поднялась, притянула к себе. А он, такой избалованный и привыкший ко всеобщей любви, охотно ткнулся горячим лобиком в ее лицо, чмокнул теплыми губами, прильнул к груди. Стелле показалось, что она лет десять точно не чувствовала ничего подобного. Это была эйфория.

И вдруг она увидела глаза Вадима. Скорее, она почувствовала его напряженный взгляд. И вспомнила о белье, которое сушится на батарее. Одеяло, которым она укрывалась, сползло. Вадим увидел ее обнаженную грудь. Не велика беда. Он — режиссер, ему часто приходится снимать обнаженную натуру. Но что-то почудилось Стелле, что-то, что она поспешила списать на свое распущенное воображение вечно тоскующей любовницы. Напомнила себе, что она в гостях у друзей, у самой верной и преданной друг другу семейной пары.

Отличное было у них утро. Совместный веселый завтрак. Прощались ненадолго. В ночь — опять съемка. Стелла отказалась от предложения Вадима — отвезти ее домой, взяла такси. Андрей был уже на работе. Стелла этому даже обрадовалась. Срочно спать набело. Ночью сложные интервью. И лишь засыпая, она вспомнила еще кое-что. Взгляд Ирины при прощании. Он не был таким добрым и открытым, как обычно.

А ночью во время работы Стелла ясно поняла, что отношения их трио изменились. Изменился Вадим. Он все делал, как всегда. И хлопотал вокруг Ирины, как всегда. И давал строгие указания Стелле, и резко прерывал ее работу: «Стоп!», если ему что-то не нравилось. Но взгляд его искал Стеллу. Его глаза тосковали по ней. Любовница по призванию в этом не ошибется. На этот раз они вернулись в редакцию, пошли сразу в монтажную, работали до изнеможения. Вроде все, как всегда. И все не так.

Стелла сама хотела убрать свой лишний крупный план, чтобы оставить больше места синхрону, а Вадим вдруг сказал:

— Оставляем. Ты тут такая…

После работы Стелла поднялась и устало, привычно потянулась. Тело затекло и ныло. И быстро оглянулась на два прямых взгляда. Жадный взгляд Вадима, затравленный, раздраженный Ирины. Это что? Новая беда?

Беда или не беда, но то был новый этап женщины, судьба которой решила испытывать ее только на одном поприще — любовницы. С того дня Стелла приняла свою жизнь с Андреем как будничную необходимость. И никуда не могла деться от нового наваждения. Ее мучил, тревожил и зажигал взгляд Вадима, его редкие, нечаянные, но такие красноречивые прикосновения. И она честно пыталась из этого наваждения вырваться. Но новый плен догонял Стеллу.

И наступил вечер, когда после нескольких часов работы Вадим принял решение — отпустить сценариста: отправить Ирину с водителем, чтобы не утомлять. Осталась работа, для которой нужны лишь режиссер, монтажер и редактор, она же ведущая. И они проработали, не глядя друг на друга, еще несколько часов. Потом оказались во дворе, и Вадим, не говоря ни слова, просто повел ее к своей машине, и Стелла не спросила, куда они едут. В незнакомом районе, в каком-то доме, открывая дверь своим ключом, он объяснил, что это его холостяцкая квартира. Он не был здесь несколько лет. Все собирался продать.

Там было пыльно и пахло запустением, отсутствием жизни. Вадим раздвинул шторы, открыл настежь окна. Мокрый ветер со снегом и дождем прильнул к горящему лицу Стеллы. Он приветствовал ее в новом жизненном ненастье. Вадим просто бросил на большую кровать чистое покрывало из шкафа и медленно, как будто совершал священный ритуал, освободил Стеллу от одежды. И ветер вместе с ним целовал ее тело. И ненастье остро запахло свободой и полынью — горьким счастьем.

Стелла не сравнивала нового любовника с Андреем. Ее новая любовь не стерла яркость воспоминаний о тех пятилетних хождениях по любовным мукам. О том непревзойденном возлюбленном, который, увидев ее, погиб навсегда для остального света. Она теперь ценила Андрея за преданность, но он просто стал мужем. И никто не виноват в том, что это совсем другая история любви. В том, что Стеллу вновь унес ее ветер в тайны, вину и боль запретной страсти. У каждой бабочки свой огонь. Страсть и отчаяние — это огонь Стеллы.

Стелла полюбила Вадима? Да, конечно. У нее так много любви, хватит не на одного мужчину. Другой вопрос: как именно она любила Вадима? Стелла смогла себе честно ответить и на этот вопрос. Ее душа и тело опять потянулись к источнику надрывного призыва, тяжелой тоски, готовности нарушить все запреты. Может, кто-то и верит в победу спокойной, упорядоченной, любви-сотрудничества. Но только не Стелла. Ей тесно и скучно в таком союзе. И самое главное: в нем угасает ее сердце, которому суждено рваться к союзу вопреки всему, ее тело чахнет без любви на грани катастроф, крушений и бед. Только такая любовь и кажется ей настоящей.

Стелла не боялась их сравнивать. Андрей, тот Андрей, с которым они встречались на краю своих судеб, был всегда восторженно-потрясенным. Он пил ее без устали и насыщения, как воду из чистого родника в пустыне. Он тратил себя, свои часы, дни, секунды, годы щедро, радостно, горюя лишь о том, что время его прерывает.

Вадим был осторожным, глубоким и удрученным даже в самые сладкие минуты. Он принял свое чувство к Стелле как награду и казнь, как счастье на беду. Он изучал ее. Он трепетно и скупо касался ее. Ласкал каждый кусочек ее тела своим тоскующим, все запоминающим взглядом. Он сам себе казался ребенком, который вдруг увидел то, что ему захотелось больше всего на свете. За это — и только за это — он готов был отдать все, что имеет, отказаться от того, что вчера казалось самым дорогим. Он получил недосягаемую мечту. И ни в какой ситуации, ни под каким давлением от нее не откажется.

— Ты любишь Ирину? — спрашивала у него Стелла.

— Конечно, — спокойно отвечал он.

— Ты любишь Антона?

— Ты же знаешь, я обожаю этого малыша.

— И ты встречаешься со мной…

— Да. И это главнее всего. Так получилось. Не может мужчина сопротивляться такому победному желанию. Если завтра будет нужно, я умру за сына и жену. Но жить я теперь могу только ради тебя. Ради нашей любви.

Вот так теперь они работали. И тайна их встреч очень быстро для всех стала секретом Полишинеля. Конечно, Вадим как-то объяснялся с Ириной. Ведь они раньше почти не разлучались. Теперь он открыто воровал у семьи вечера, или часть ночи, или кусочек белого дня, когда мог бы безмятежно гулять с Ириной и Антоном. Ирина терпела, каменела, худела. Выхода она явно не видела. Не представляла себе жизни без Вадима. Терпела и даже пыталась общаться, как прежде, со Стеллой. Чего это ей стоит, Стелла поняла однажды, когда они пришли в гримерку «почистить перышки». Смыть макияж с потных лиц, умыться, причесаться, попудриться. Они сидели перед одним зеркалом. Стелла поймала в отражении несчастный взгляд Ирины, и ее сердце зашлось от жалости. Она сказала:

— Какая ты хорошенькая, Ира. У тебя такое нежное лицо, такая гладкая, красивая кожа. А я у себя давно уже ловлю следы смеха или плача. Без хорошего тона для лица в кадр не сяду.

— А ты злая лицемерка, — жестоко и бессильно ответила Ирина. И в глазах ее была ненависть.

Вот это оборотная сторона. Стелла с ней не была знакома. Она никогда не встречалась с женой Андрея. А Ирина ей на самом деле нравилась. И все это были разные вещи. Отношение Стеллы к Ирине, ее привязанность к малышу Антону и эта невозможная связь, которая ни от кого не зависела. Она просто была неизбежной.

Первым восстал самый, казалось бы, подчиненный и слабый. Андрей давно уже читал Стеллу, как книгу своей главной науки. Она была его самым высшим образованием. Он мог бы защитить любую диссертацию по теме «Стелла». Он все увидел и поймал только по ее вздохам, взглядам, по запаху предательства. И он не осудил. Он принял это как неизбежность. Как расплату за свою потребность в скучном и законном союзе. Он понял, что она должна лететь на огонь особой страсти. Дело было лишь в том, чтобы ей встретился такой же человек, как он сам. Мужчина, способный все отдать за любовь. И чем больше преград будет на их пути, тем больше шансов у этого мужчины завоевать сердце Стеллы. Значит, преград до отчаяния много, раз Стелла мысленно уже с другим. С тем, который стал ей дороже Андрея. Он не стал выяснять ничего.

Однажды вечером, когда Стелла тихонько вошла в квартиру, мечтая о том, чтобы не разбудить Андрея, он вышел к ней одетым, с той самой сумкой в руках.

— В общем, так, наверное, — смущенно улыбнулся он. — Моя жена принимает меня, блудного козла, обратно. Дочки тоже. Даже рады. Так что у меня все в порядке. Ты не переживай. Мне стыдно, что я так долго испытывал твое терпение, уже все понимая. Поверь мне, милая. Я — последний человек, который может помешать твоему счастью. Или несчастью. Это неважно. Я не буду мешать тому, чего ты хочешь сейчас.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — вырвалось у Стеллы.

— Это неправда. Мы оба это знаем. А я не хочу, чтобы ты теперь мучилась виной из-за меня. Буду нужен — позови. Прощай, любовь моя Стелла.

И он вышел легко, даже не поцеловал ее на прощание. Он уже не хотел оскорбить прикосновением чужую святыню. Стелла тоже умела его читать. Но даже она не увидела того, что произошло в его жизни дальше. Андрей не поехал сразу домой. Он приехал в съемную квартиру и там провел три самых черных дня в своей жизни. Он боролся с желанием все оборвать на этой невыносимой ноте. Он убивал в себе желание больше не жить. Вот поэтому он согласовал с женой и детьми свое возвращение. Чтобы не обмануть на этот раз ожидания. Никто и никогда не узнает, как сильный, опытный, закаленный в испытаниях человек стоял всю ночь на коленях и просил покойную маму забрать его к себе. Какими жгучими и кровавыми слезами он пытался выплакать свое окончательное горе. Он не принял бы ничьей жалости. Даже если бы ее предложила Стелла. Именно от нее он ничего не принял бы. Но это была не ненависть и не отдаление. Стелла все равно оставалась в нем. Как болезнь, как гибель с отсрочкой на принудительную жизнь.

И опять горько плакала брошенная Стелла. От нее уходят мужчины, которые ее любят. Они просто не хотят больше страдать. Той ночью Стелла видела только того Андрея, который был ее тайной и долгой болью, страстью, ее единственным желанием. Она дрожала от раскаяния и любви к нему. Она думала о том, почему не остановила, почему не бросилась в ноги. Да потому и не бросилась. От нее уходил муж, а утром позвонит любовник. И ничьи мольбы, никакие грозы и ветры не остановят ее на пути ко второму.

Бедой Вадима было отсутствие опыта в размыкании объятий ради жестокой необходимости. Шло время, и ему это казалось все большим абсурдом. Стеллу теперь никто не ждал. Ирина все знает и согласна терпеть. А он терпеть больше не может. Эти ночи без своей женщины, оставленной без присмотра, эти дни, вычтенные из его, такой полноценной и богатой сейчас жизни. Да, он не хотел спускать глаз со Стеллы. Она ведь как приз в смертельном турнире мужских глаз, рук и сердец. И она уже дважды сдавалась любви победителя. Вадим боялся больше всего на свете в один момент оказаться побежденным.

Больше всего боялся… А случилось совсем другое.

Ирина с ними больше не ездила на съемки и монтаж. Однажды Антон простудился, она оставалась с ним неделю, а потом вместе с Вадимом они приняли разумное во всех отношениях решение. Она занимается сыном. Мальчик растет, общения с няней для него уже недостаточно. Пора заниматься его образованием. Да и ей мерзнуть по вечерам и ночам во время экстремальных съемок вредно для здоровья. То, что на самом деле по-настоящему повредило ее здоровью и ее жизни, обсуждать было незачем. Жертвы землетрясения не сводят с ним счеты. Они пытаются спастись в заданных обстоятельствах. И так стало легче всем. Особенно Ирине. После ежедневных пыток созерцания предательства мужа и своего унижения любой вариант был лучше этого, убийственного варианта — видеть все своими глазами, отсчитывать биением своего сердца. На нем уже живого места не осталось, на сердце Ирины.

А Вадим и Стелла тоже с облегчением приветствовали свой новый статус. Они остались просто грешниками, но больше не чувствовали себя палачами. И однажды, когда Стелла стала среди ночи собираться домой из квартиры их встреч, Вадим не выпустил оттуда ни ее, ни себя.

— В конце концов, это уже просто условность. Ребенок спит, Ира знает, что мы здесь. Утром нам на студию. Осталось часов пять. Такая малость для тех, кто сейчас уже спит. И такая вечность для нас. Такое бесконечное блаженство для меня. Еще целых пять часов мы только вдвоем. И ты такая, вся моя.

Он редко говорил подобные слова. Вадим был в принципе молчаливым человеком. Но он это сказал, как будто поднял занавес для тех страстей, которых они еще не испытали, которым не отдавались без стыда, помех и тени границ-темниц. Потом они — каждый отдельно — не раз вспомнят эти слова и ту ночь.

Потому что утром ему позвонила Ирина. Вадим молча выслушал, побелел, сказал: «Едем». Да, он сказал не «еду». И кивнул Стелле, чтобы она собиралась. Только в машине он сумел объяснить, разжать стиснутые зубы.

— Антон на прогулке выбежал на переход. Поскользнулся на зебре. Его сбила машина. Очень плохо. Ира ждет «Скорую».

Ребенка только осторожно перенесли на тротуар. Ирина подложила свое пальто. Другие люди подходили, снимали верхнюю одежду и пытались обложить мальчика со всех сторон. Был уже мороз. И на обледеневшей зебре застывала алая, чистая кровь. Стелла сдержала крик, посмотрев на белое личико, на расстегнутую курточку, под которой темнел мокрый от крови свитер с тиграми. Вадим разговаривал с Ириной. Набирал еще какие-то номера, торопил, вызывал ГИБДД, требовал, чтобы преступника перехватили. Стелла, на которую сейчас никто не смотрел, сняла свой белый норковый жакет и накрыла им ножки в ярких ботинках. А потом встала на колени рядом и быстро, пока никто не видит, поцеловала маленькую, совсем безжизненную ручку.

В больницу они тоже поехали вместе. За «Скорой», которая везла ребенка в ближайшую больницу. Ирина была с ним. Вадим оставил Стеллу в машине во дворе, а сам пошел с женой за носилками: на них по-прежнему не шевелился Антон. Вадима долго не было. Потом он сел в машину и схватил айфон:

— Беда, — сказал он Стелле. — Нужно искать доноров. У них нет такой крови. А у нас с Ирой тот самый случай, когда кровь не совпадает с кровью ребенка.

— Какая нужна?

— Редкая. Вторая с резус-отрицательным фактором. Та самая, «королевская». А времени нет.

— Какое счастье, что ты взял меня с собой, — проговорила Стелла. — Я и есть тот самый редкий случай. Побежали.

Она оказалась идеальным, совершенно здоровым донором с действительно почти уникальной группой крови.

— Вы когда-нибудь сдавали кровь? Норма вашей переносимости?

— Не сдавала. Но любая норма. Я все переношу отлично. Можно без проверок.

Кровопотеря у Анона была очень большой. Разрыв брюшины, повреждение селезенки. И они были в операционной вдвоем. Стелла и ребенок, который сейчас проснется, породнившись со Стеллой. Стелла уплывала временами. Это оказалось сложнее, чем она думала, но она приходила в себя и видела, как затрепетали ресницы на бледных щечках. И ей стало так хорошо. Он теперь немножко ее, этот дивный, уникальный ребенок. И здесь она сумела нарушить границы и запреты чужой собственности. В какой-то момент она даже подумала, что ради этого мальчика готова отдать всю свою кровь до капли. И это был бы счастливый финал ее непутевой жизни.

Потом на нее надели больничный халат, вывели в коридор. Первой ее обняла Ирина, прижалась к ее щеке своими холодными губами. И губы Вадима были холодными, но, кажется, от переизбытка любви и продолжения своего хронического приступа желания. Он уже боялся собственных слов, но он думал о прощении судьбы. Он выбрал женщину с единственно нужной группой крови. Она, конечно, королевская. Как у его принца.

Потом Вадим отвез Стеллу домой, а сам помчался на телевидение. Съемочная группа уже побывала на месте трагедии, опросили свидетелей, нужно было срочно давать материал, чтобы найти сбежавшего водителя.

Стеллу тошнило и качало, но она писала призывы в соцсетях, описывала происшествие, просила помощи в поисках преступника. Потом вошла в ванную, посмотрела на свое даже не бледное, а синеватое лицо с запекшимися губами и шепнула отражению слово «преступник».

Вот он, преступник, разрушивший жизнь третьей семьи. Если бы не Стелла, Ира бы не отвлеклась там, у перехода. Вадим этим утром был бы с ними. И никакой подонок-лихач не сумел бы пробить такую тщательно построенную и охраняемую крепость, как братство этих троих. Лихач бы не справился. Крепость разрушила Стелла.

Она добрела до кровати и рухнула, почти теряя сознание. Ничего не проглотила, как ей велели, не выпила сладкого чаю. Ей хотелось одного: прекратить все понимать и чувствовать себя. Но судьба и тут не пришла Стелле на помощь. Она полетела на свой огонь, и там ее, бессильную, обескровленную, прожигали умоляющие глаза Вадима, терзали его постоянно жаждущие руки, а она и во сне, и без сознания понимала, что это и есть ее главная радость и самый тяжкий крест.

Вадим позвонил к вечеру:

— Пока скажу осторожно. Антон будет жить. Разреши приехать к тебе. Ирина осталась в больнице.

Так начался новый период в жизни всех действующих лиц. Его условием, как в драматургии, стал диктат режиссера. Вадим встречался со Стеллой открыто, начал появляться с ней на публичных мероприятиях. Ирина покорно хранила так и не остывший семейный очаг, несла вахту, оберегала сына. Смолкли обсуждения и осуждения даже за их спиной. Никто из сослуживцев не хотел проблем. А Стелла… Вадим возвел ее на пьедестал богини, спасшей его сына. Она была теперь его единственной женой, только ей он отдавал свою силу и страсть мужчины. По его негласному приказу Стелла могла теперь встречаться и с Антоном. Мальчику была полезна радость. А он так радовался красивой и доброй Стелле, сам не понимая, отчего так теплеет его сердечко в ее объятиях. Вырастет — узнает, что его сердечко толкала ее кровь, возвращая к жизни.

Так получилось, что в новом запретном союзе Стелла получила больше, чем ждала. И то, чего в данном случае совсем не ждала. Союз подчинился закону, провозглашенному Вадимом. Такой важный для всех жизней закон под названием «Охрана моей любви». И Стелла ему подчинилась. И даже обрела некую свободу в новой несвободе. Ее мозг сформулировал и показал ей ее новую свободу во сне, как на мониторе в студии.

Было зимнее утро. Вадим недавно уехал от нее. Она крепко уснула. И ей снилось, что она не спит. Что она встала и умылась, как всегда. Посмотрела в окно, за которым блестели снежинки и томились черные деревья. Стала одеваться, чтобы выйти туда, в эту зовущую ее зиму. Она одевалась всегда так, как приучил ее муж Николай, который очень дорожил ее женским здоровьем: он думал, что у них будет не один ребенок. Стелла надевала теплые колготки, потом теплые легинсы, поверх всего плотные брюки-стрейч. Фигура ее от этих «капустных» манипуляций не становилась менее стройной. Затем надевала на голое тело свитер, куртку, влезала в теплые ботинки и чувствовала себя готовой к путешествию по Крайнему Северу.

Вот так во сне она все натянула на себя, вновь взглянула на летящий за окном снег, и вдруг солнце зажглось в ее крови, обожгло кожу. Она задохнулась от зноя. И, как по приказу, стала снимать все это по очереди. И вышла на зимнюю улицу обнаженной. А встречные люди, закутанные до бровей, ее спокойно приветствовали, разговаривали с ней приветливо о будничных делах. И Стелле становилось все легче на душе. И летели ее босые ноги, не касаясь обледеневшей земли.

Она проснулась в своей постели, посмотрела на обнаженное тело, которое освободилось всего лишь от одеяла. И поняла, что это был не совсем сон. Это была встреча со своей свободой. Ей нечего и не от кого больше скрывать. Она просто немного не такая, как все. Может, редкая группы крови тому причина. Но ее приняли такой. Ее любят. Ей дали право не прятать свою любовь.

Стелла оделась уже наяву, так, как велел всегда Николай, вышла на мороз и попила холодного воздуха. Она был очень задумчивой. Бабочка прилетела к месту назначения и не сгорела в огне. И в том, видимо, ее счастье. Одна печаль: Стелла видела себя со стороны глазами Вадима, подчинялась его приказу, телу, рукам. Но она потеряла себя. Ее великий инстинкт, который так долго не давал покоя, который вел на разрушение устоев, на победу над привычным порядком, к торжеству всеми проклинаемой любви, — этот инстинкт успокоился. Он как будто устал. Уснул. Осталось подождать, пока и это покажется Стелле благом.

Бывший муж Николай Соколов, ставший уже специалистом международного уровня, открыл в Москве свой центр педиатрии. По этому поводу состоялся прием, день открытых дверей для прессы. Вадим приехал со съемочной группой и Стеллой. Для него это был важный и нужный материал. Он так ушиблен бедой с Антоном, что не пропускает возможности знакомств с серьезными детскими врачами.

Интервью у Николая брала другая ведущая. Потом Николай провел операторов и Вадима со Стеллой по лабораториям, операционным, залам реабилитации. Там было новейшее оборудование. Все спокойно работали.

А в паузе Николай подошел к Стелле, улыбнулся ей.

— Почему-то я думал, что мы встретимся именно так, случайно, не договариваясь. Договориться с тобой мы бы еще долго не смогли. Как ты живешь?

— Работаю, — ответила Стелла. — Сейчас тоже. И просто живу. Очень рада за тебя. Здесь так здорово. Это очень нужно. Мы сделаем все, чтобы материал прозвучал.

— Спасибо. Я правильно все понял? Этот режиссер…

— Да.

— Нормально. Сильный, умный мужик. А ты… Ты стала похожа на фею. Почему-то такое сравнение пришло на ум. Что-то неуловимое, отстраненное и сказочное появилось. Нежной ты стала. Тебе хорошо?

— Не знаю, — честно сказала Стелла. — Увидела тебя, сердце заныло. Знаешь, я по-прежнему одеваюсь в мороз, как ты учил. Смеюсь и нанизываю на себя эти слои.

Наверное, она что-то лишнее сказала, потому что взгляд Николая стал теплым и ласкающим. Он тоже вспомнил и эти слои, и то, что под ними, и как он берег священную плоть для продолжения своего рода. Он вспомнил не муки, а блаженство. Такова коварная природа уходящего времени.

— Коля, — раздался рядом женский голос. — Это и есть твоя первая жена? Может, ты нас познакомишь?

— Да, конечно, — повернулся Николай. — Стелла, это моя жена Настя. Она хорошая мать для Стасика.

— Исчерпывающая характеристика, — улыбнулась женщина с приятным круглым лицом. — Да я, можно сказать, профессиональная мать. Акушерка по профессии. Думаю, нам надо продолжить знакомство. Не могла понять, почему Николай так долго нас не знакомил. Сейчас, кажется, поняла.

И ни Николаю, ни Стелле не захотелось развить тему, спросить, что она поняла. Им это было и так ясно. Стелла, пусть нежная, пусть укрощенная, — она опасность для чужой семьи. И это на ней как товарный знак. Глаза Насти не улыбались в отличие от губ. А с расстояния на них напряженно и внимательно смотрел Вадим.

— Пригласи нас, Коля, — сказала Стелла. — Мы придем с Вадимом обязательно. Может быть, даже с его сыном.

По пути домой Вадим и Стелла молчали. Вадиму никогда не нужно было пересказывать те разговоры, которые он не слышал. Он легко ловил смысл по выражению лиц. А когда речь шла о лице Стеллы, тут ему открывалось гораздо больше, чем было неуслышанных слов. И о чем она думает, он сейчас знал. Она думала, что придет в гости к сыну Николая с сыном Вадима. Такие у нее сыновья, которых она любит больше себя, наверное. Мамами эти сыновья называют совсем других женщин. Для мам Стелла — угроза. И они совершенно правы.

— Ты — лучшая, — обнял ее крепко Вадим в квартире. — Ты моя. Только не грусти. Я все время думаю, как справиться с твоей неприкаянностью. Она появляется в тебе, как грозовая тучка. Я чувствую ее на расстоянии. И мне сразу кажется, что нужно бежать, разгонять, кажется, что ты сама не справишься.

— Хорошо, что тебе так кажется, — шепнула Стелла. — Значит, будешь бежать ко мне. А мне только это и нужно.

Андрея Стелла встретила случайно. Так ей сначала показалось. Она, возвращаясь с работы, зашла в магазин неподалеку. Купила фрукты и пошла к кассе одного товара. Расплатилась и не поверила глазам. Андрей стоял рядом, тоже с каким-то пакетом, и смотрел на нее. Стелла понимала, что это он, но не была уверена, что это ей не снится, не галлюцинация. Возможно, это было условием ее покоя на новом этапе жизни: от мыслей об Андрее, от памяти о нем, от чувства своей вины она так успешно и так долго спасалась бегством. Его нельзя вспоминать с грустью и нежностью, как Николая. Эти воспоминания ранили душу больше, чем мысли о детях. Настолько было очевидно, что произошло. Что отобрала Стелла у него: смысл существования, и никак не меньше. Она затмила все в его жизни — семью, привязанности, работу. Он не оставил для себя ни одной зацепки, ни одной тропинки, чтобы к чему-то вернуться. А сказал, что вернулся к жене… Из абсолютного, безмятежного, так страстно ожидаемого и такого короткого счастья.

— Стелла, — проговорил он, и голос его сорвался. — Я просто был недалеко и решил заехать в этот магазин. Мы с тобой сюда ходили. И тут ты…

— Да. И я. Увидела тебя и подумала, что сон. Давай выйдем, что-то пол покачнулся. Душно здесь.

Они стояли в сумерках и видели друг друга, как при ярком освещении.

— Скажи мне правду, Андрей. Как ты живешь?

— Хорошо, — улыбнулся Андрей. — Так хорошо, как никогда, кажется, не жил. Я ничего не боюсь и никуда не стремлюсь. Ничего не хочу. Я не страдаю из-за того, что завтра не увижу тебя, потому что знаю: этого не будет никогда. Разве это не счастье?

Стелла ничего не могла с собой поделать. Она плакала. Так четко и откровенно никто, кроме него, не мог бы рассказать о своем несчастье.

— Счастье, — ответила Стелла. — Я тоже только сегодня разрешила себе подумать о тебе. Посмотрела на облака и вдруг вспомнила, как ты меня учил прыгать с парашютом. И тот миг, когда мы летели. Ты догнал меня в воздухе, и мы стали птицами. И не хотели на землю.

— А что, если…

— Я согласна. Давай полетим опять. Один раз. Без ноши нашего нового счастья.

День выбрала она. Вадим поехал с группой за материалом в одну колонию, откуда просочилась информация о пытках заключенных. Он отказался брать с собой Стеллу. Он теперь берег ее больше, чем кого бы то ни было на свете. А там возможно все, в том числе нападения на журналистов.

Стелла позвонила Андрею накануне, спросила, что с собой брать. Он ответил, что у товарища, где они были, ее костюм и ботинки сохранились в раздевалке Андрея. Это было огромное поместье с вертолетным парком, инструкторами по парашютному спорту, операторами, диспетчерами.

Они ехали неторопливо. Впереди был целый день. И он казался таким нереальным подарком двум детям свободы, которые опять вырвались из своих оков. Они смотрели друг на друга, пили общее дыхание и, как когда-то, отталкивали мысль о расставании. Они даже не поцеловались. Подарок, который они придумали себе, был такой драгоценный и хрупкий, до него страшно было дотронуться.

— У меня сюрприз, — сказал Андрей. — Володька приобрел испытательную модель вертолета-беспилотника с местами для пассажиров.

— Разве такие уже выпускают? Я читала, что только в разработке. И что это безумно дорого.

— Для промышленности в разработке. Это «СерВерт СВпятьБ». Он взлетает вертикально, как вертолет, а полет на дальние дистанции совершает уже как самолет. Управляется с земли. А то, что ты сейчас увидишь, — опытная модель. Володя дал возможность конструктору создать в его мастерских. Я уже летал. Сказка. Как ты сказала у магазина, мы полетим, как птицы. Даже пилота с нами не будет. Прыжки на том же поле, что и в прошлый раз.

Никого, кроме них, на вертолетной площадке не было. Инструктор и диспетчер беспилотника пили чай в своем домике. Помахали Андрею и Стелле в окно и сказали, что ждут. Но чтобы они не очень спешили. Чаепитие только началось.

Они и не спешили. Уютная комфортабельная раздевалка приняла своих заблудившихся обитателей, как родных. Вновь временный кусочек для радости. Вновь стены, за которыми их никто не найдет. Вновь то дно тоски, на котором в раковине прячется жемчужина настоящего рая.

Они медленно разделись и прильнули друг к другу, сливая тела, души, выравнивая биение сердец в такт. Они сразу вспомнили, кто счастливее всех на свете. Тот, кто лучше других умеет создавать несчастья себе и другим. Тот, кому дано так погибать и воскресать. У кого такой мозг, который помнил лишь слово «разлука» и умирал от него, а теперь оживает от слова «встреча».

Стелла ни на секунду не забыла Вадима. Она любила его. Он — ее муж. А она просто вновь встретила любовника. Свою судьбу.

Они так же, не торопясь, еще не предчувствуя расставания, медленно одевались в костюмы для прыжков с парашютом. Вышли, держась за руки. Стелла восхищалась чудо-изобретением, быстро поняла принцип его работы. Инструктор выдал им парашюты, диспетчер включил программу, и они поднялись в воздух. Как же их встретили небесный простор и синева! Как ласково освещало путь солнце, каким бесконечным и прекрасным было их одиночество вдвоем.

Над полем для прыжков беспилотник снизил высоту, замедлил скорость. Андрей помог Стелле застегнуть лямки, ножные обхваты. Она повернулась, чтобы помочь ему, но он мягко ее отстранил.

— За тобой сразу приедут, — сказал Андрей. — Я сразу свяжусь. Как же я тебе благодарен, Стелла, любовь и жизнь моя. Не верил, что это произойдет еще при моей жизни.

И Стелла сразу все поняла. Об этом не могло быть и речи, чтобы отказаться от столь манящего полета до конца любви. Только таким он и может быть. Как она не понимала этого раньше?

— Да, — сказала она Андрею.

И он помог ей снять парашют. Потом отключил связь с управлением, и вертолет, тоже освободившийся от чьей-то воли, взлетел ввысь и вдаль. Стелла села на колени к Андрею, их губы нашли друг друга и замерли в восторге. А объятия не разомкнулись даже тогда, когда их уже не было. Когда вокруг горели обломки чудо-изобретения. И мчались к ним откуда-то спасатели, которым уже некого было спасать.

Известие об этом происшествии пронзило молнией всех, кто ждал Стеллу и Андрея. Все были потрясены, но никто не удивился. Умные и гуманные женщины — жена Андрея, Ирина и Настя — выдохнули печально и горестно, не скрывая от себя, что это единственное спасение для них самих и их детей.

Николай и Вадим стали безутешными вдовцами. Николай знал, что понесет это горе в себе до конца дней. Вадим окаменел. Он приговорил себя к продолжению жизни, безбрачию и безрадости. Муж и любовник полетел за своей Стеллой, за единственным дорогим подарком, который он позволил себе за всю свою жизнь. Остался на земле лишь отец Антона.

А звезда по имени Стелла, любовница по вдохновению и призванию, посылала всем любимым теплые дожди и белые снега в утешение. Это были ее письма о том, что она обрела свои свободу и счастье.

Ангел Зоя

Жизнь Нади складывалась совсем не легко, но и не плохо. Она всего добивалась сама, своим трудом, упорством, ответственностью. Она была старшей дочерью в бедной многодетной семье. Хорошо закончила школу. Не задумываясь, отнесла документы в медицинский институт на факультет педиатрии. Так намучились они с мамой, когда болели младшие дети. Им не везло. Ужасные, убогие больницы, зависимость от черствых, непрофессиональных врачей, последствия неверных назначений. Были у них случаи отравления просроченными препаратами. А нужные лекарства просто исчезли. Не было возможности достать, к примеру, качественный инсулин, без которого задохнулась в муках и коме младшая сестра Лиза.

Надя хотела прорваться в какую-то другую ситуацию. Она хотела владеть этой жестокой ситуацией. Она хотела не знать унижения и зависимости, когда у нее будут свои дети. Наде нужно было понимать, что делать, куда бросаться за реальной помощью, как распознавать ошибки, как их исправлять.

У нее все сложилось. Хорошо училась, хорошо распределилась. Ее любили дети, доверяли родители. Приезжали даже из других городов, после того как она вылечила малышей, которых привезли к соседям родственники-немосквичи. Она вышла замуж за сокурсника, похожего на молодого Чехова. Эдуард был тактичным, скромным, терпеливым человеком. В отличие от Нади он был в семье единственным ребенком и всегда завидовал друзьям, у которых были братья и сестры. Одна тема, одна профессия, одна цель — таким был устойчивый фундамент их брака. Миссия стала и взаимной любовью, и сотрудничеством, и смыслом общей жизни.

А смысл диктует свои правила. Ставит перед необходимостью строгого отбора приоритетов. Поэтому в не самые лучшие для семьи времена в материальном отношении они синхронно пришли к одному решению. Как только обнаружилось, что Надя беременна, она оставила работу. У нее теперь была более важная работа — выносить и родить здорового ребенка.

И это получилось просто на пять с плюсом. Она родила такую девочку-красавицу, что не успевала в роддоме всем говорить: «Тьфу, тьфу, тьфу, не сглазьте». Аккуратную головку сразу обнимали легкие белые волосики. А глаза были синие-пресиние. И вся такая складная, пропорциональная, что Надя без раздумий назвала ее так, как свою единственную в детстве куклу, — Зоя. Не зря она — детский доктор. Во время беременности она носила себя, как драгоценность, точнее, как хрустальное яйцо с бесценным содержимым. Они с Эдиком составили точный, тщательно подобранный, взвешенный рацион питания. Надя с ранних сроков занималась полноценным развитием ребенка. Не в одном здоровье счастье. Надя знала, что малыш в утробе слышит и ощущает мать. Она включала ему музыку, читала стихи, говорила ласковым, зовущим голосом. «Иди к маме на звук…» И девочка медленно и спокойно плыла в своих молочных водах к выходу в свет. Спокойно и родилась. Не рвалась, не разрывала маму, даже заплакала мелодичнее, чем другие дети. Так показалось Наде, которая ни разу не застонала. Она боялась пропустить хоть миг.

А Эдуард плакал от счастья, взглянув на явившееся чудо. Нахватал работы, заработал немного денег, открыл частный кабинет.

И зажили они трудно и счастливо. На улице Надя уже привычно отмахивалась от знакомых: «Тьфу, не сглазьте». Дел у нее было столько, что адская работа в прошлом казалась ей просто перерывом между главными делами. Надя строила планы, чертила графики роста, развития на годы вперед.

Успехи Зои они с Эдиком праздновали как свои главные победы. Девочка хорошо набирала вес, вовремя пошла. Немного позже, чем положено, заговорила, но это было в пределах нормы. Соседка — доктор наук — рассказала, что они с братом заговорили в четыре года. И сразу галопом, и сразу в профессора. С возрастом из детских дефектов речи у Зои осталась лишь легкая, приятная слуху картавость. Надя с Эдиком решили это не пытаться исправлять. «Красиво, — сказал Эдик. — Как маленькая француженка».

Надя вводила в программу ребенка танцы, гимнастику, бассейн. Особое внимание она уделяла потребности в гигиенических процедурах. Сама она мылась по нескольку раз в день. Через день мыла голову, чистила зубы после каждой еды. Зоя с удовольствием копировала поведение мамы. Только однажды, когда Надя поехала на неделю к своим помочь матери с очередной болезнью брата, она по возвращении обнаружила Зою сидящей безучастно в детской. Дочь смотрела в пустоту. Надя с порога почувствовала кислый запах запущенности. Белые волосы сбились в липкие пряди, трусики оказались мокрыми.

Эдуард был на работе, вызывал на день няню. Одна Зоя проводила не больше двух часов. Ей было уже шесть лет.

— Я сам видел, как утром няня ее мыла.

Так первый раз оборвала Наде сердце страшная догадка. Открытия понеслись в ритме снежной лавины, падающей на их бедные головы, которые сделали все, чтобы вырастить самого лучшего ребенка. У них ведь могла родиться только принцесса.

Надя ничего не говорила Эдуарду, больную мысль все время оттесняла трезвая, спокойная. «Ты ошиблась. Ты пристрастна. Ты просто паникерша».

Но однажды она вошла в комнату, где Эдик читал Зое сказки. Он сидел в кресле, девочка на своем детском стуле с высокой прямой спинкой, который Надя нашла для хорошей осанки. Она по обыкновению, как привыкла, прислонилась головкой к колену отца. Надя сначала поймала взгляд Эдика — растерянный, смущенный, испуганный. Потом взглянула на Зою. Девочка не просто ласкалась, как котенок. Она терлась и прижималась к ноге отца, получая явно сексуальное удовольствие. Более того, это не была неосознанная ранняя сексуальность, что возможна у любого здорового ребенка. Это была деградация на глазах. Прелестное личико теряло выражение, глаза пустели, по подбородку текли слюни.

Надя спокойно улыбнулась обоим. Сказала:

— Ой, кто это у меня такая замарашка-слюняшка? Пошли в ванную.

Потом, когда чистая, благоуханная девочка, поужинав, спала в своей кроватке, на свежем, ярком белье, в белой рубашечке с рюшами, Надя вошла в комнату, где сидел муж в той же позе, в которой она его оставила.

— Ты тоже понял, Эдуард? — спросила она.

Он кивнул:

— Да. Наша принцесса — имбецил.

Так началась война с таким врагом, какого они себе в страшном сне не могли представить. С палачом, не знающим пощады и поражений. Они читали горы литературы, консультировались со специалистами. Те поделились четко на две группы. Одни считали, что профаны лезут не в свою область, что-то придумали и сами себя накручивают. Объясняли, как безграмотным, что имбецил — это слабоумие, а Зоя нормально говорит, знает буквы, учится писать. Она не дикая, не агрессивная, чистоплотная. Надя не объясняла никому, каких трудов стоят ей все эти «не».

Другая группа специалистов соглашалась с родителями, отмечала ограниченность реакций и эмоций, зависимость мыслей, отсутствие интереса дальше того, что девочка видит. Она способна только на констатацию. Если Зоя теряла из виду мать или отца, то могла дать агрессивную реакцию испуганного зверька. Выглядело все это, конечно, как атипичная картина. Эти специалисты понимали, сколько труда и какая невероятная, созидающая любовь вложена в этого ребенка. Они считали, что путь отныне лишь в таком направлении. Инвалидность. Один вариант: полный отказ от ребенка. Другой вариант — интернат для слаборазвитых детей. Где, разумеется, дети стремительно летят в полную деградацию.

Бывшая сокурсница сказала Наде, что в Москву приезжает известный и очень сильный невролог из Армении. Левон Анжелов.

Так у семьи Селезневых появился сильный союзник и консультант. Невысокий мужчина с темными внимательными глазами принял их в квартире, которую для него снимал институт повышения квалификации на время его лекций и семинаров. После осмотра, разговора, нескольких тестов, ряда вопросов Эдик увел Зою, а Надя осталась для разговора.

— Диагноз ясен, — сказал Левон. — Я бы не назвал это атипичной картиной. Мы имеем дело даже не с легкой, а умеренной имбецильностью. Но такие дети в хороших руках могут практически не отличаться от сверстников до поры. Проблема начинается, когда сверстники переходят в другую фазу развития. А у имбецила такой возможности практически нет. Вот в этом проблема — в отсутствии альтернативы. Движение только в деградацию. Это плохой путь. Но он — не приговор. Есть надежда и на стабилизацию — все остается на одном уровне. И уровень может быть вполне приемлемый. Не инвалидность.

Через пару недель они приехали в Ереван, где Левон и поставил на учет Зою в своем центре. Девочке и родителям сделали экспертизу на генетическую предрасположенность. Такая простая экспертиза — движение ваткой по внутренней стороне щеки, и судьба на ладони. Ни у Нади, ни у Эдуарда не обнаружилось генетической предрасположенности к слабоумию. Только у Зои. Это не было приговором изначально. Сбой генома в конкретном случае. Вывода два. У Нади и Эдика могут быть совершенно здоровые другие дети. У Зои есть шанс вырасти достаточно полноценной, не самой умной, но привлекательной и адаптированной к жизни женщиной. И рожать здоровых детей.

— Понимаете, — сказал Левон. — Есть сколько угодно людей без слабоумия и без предрасположенности, но это тот уровень, который грубо называется — ниже плинтуса. Рядом с Зоей всегда будет достаточно дураков, что нормально скажется на ее самооценке. Все будет хорошо, если мы вступим в настоящий бой. Я составлю программу, переход с уровня на уровень. Короче, сотрудничаем.

Он отказался брать у них деньги. Для него это был прекрасный материал для монографии, над которой Левон Анжелов работал.

Это был бой. Бой стал их жизнью. Они вырывали свои победы. Никто ничего не замечал. И только Надя, которая на прогулках держалась всегда на дистанции, позволяющей наблюдать за каждым Зоиным движением, часто с трудом восстанавливала дыхание, замечая, как Зоя общается с мальчиками. Она подходила очень близко, старалась дотронуться, смотрела им в лица жалко и похотливо. Это бессмысленное выражение лица, слюни по подбородку. Ей шел восьмой год.

В это время Зоя по строгой системе Левона уже умела следить за собой, сдерживать желания, позывы тела. Не пропускать гигиенические процедуры, не забывать посещать туалет, не хватать еду в тот момент, когда захочется есть. У девочки появился навык самоконтроля, который не был естественным в ее случае. Но бунт женских гормонов становился все более критичным и тяжелым. Их деятельность у взрослеющий девочки-девушки встречает понимание крепнущего разума, чуткой и тонкой психики, только так рождается совершенство — женщина. Ум Зои с подобными изменениями не мог справляться, все более драматично не справлялся. И металась в поисках выхода ее начинающая узнавать страдание душа. Левон прикрепил ее к детскому сексологу. Целью занятий было перевести животные позывы в плоскость человеческой нежности. И это получалось.

Зоя пошла в школу. Ей было очень непросто учиться. Но с помощью родителей она не отставала. А ее красота стала ее великой защитой. Никому не приходило в голову смеяться над самой красивой девочкой в классе из-за того, что она не могла запомнить стихотворение или впадала в панику от легкой задачи. Зоя училась на четверки, иногда тройки. По физкультуре она была самой лучшей ученицей. Родители сразу записали ее в секцию плавания. Девочка в воде чувствовала себя как русалка. У нее была уже развитая фигурка. На одиннадцатом году жизни Надя купила дочери первые бюстгальтеры.

Пришла пора переходить на следующий уровень. Отрываться от мамы и папы, общаться с другими людьми, находить контакт, сдерживать агрессию и болезненное возбуждение, которое возникало, как приступ, неожиданно.

Первым лагерем, в котором побывала Зоя, был небольшой центр реабилитации на базе семейного детского дома для здоровых и больных детей в Армении. Там работали подготовленные Левоном инструкторы. Молодые серьезные психологи, тренеры. Надя спокойно оставила дочь под присмотром сотрудников Левона. На следующий год такой же лагерь нашли в Подмосковье. Там Надя платила девушке-инструктору за неусыпный контакт с Зоей. Оказалось, это легко. Когда Зоя перестала видеть маму, она довольно быстро переключала свою привязанность на другого ласкового и авторитетного для нее человека.

И, наконец, самое серьезное испытание. Поездка в удаленный лагерь на прекрасном острове в Карелии. Там оздоровительные программы сочетались с программами закаливания тела и воли. Инструкторы прошли обучение у Левона Анжелова в Ереване. Он за них ручался. Путевка всего на десять дней…

Надя и Эдуард привезли Зою действительно в сказку. Красота, прозрачный воздух пахнет соснами. Вокруг чистые озера… Нормальное, удобное помещение. Хорошие дети из небогатых семей, сироты из обычных детских домов и специализированных интернатов для детей с проблемами. Три инструктора, обученные Левоном, познакомились с воспитателями, вожатыми, обслуживающим персоналом. Вместе решили, кто и с кем будет жить в комнатах.

Программа требовала строжайшего соблюдения всех ее этапов, вплоть до секунд. Взрослые люди должны помочь детям в очень трудной работе — преодолении, борьбе за собственное здоровье. Сознательной борьбе. Вместе с другими.

Надя и Эдуард в первые три дня жили в гостинице неподалеку. Приходили в лагерь, общались с Зоей. Потом наблюдали за ней издалека. Девочка была веселой. Ласкалась к инструктору Лесе, и в этом была только доброта и благодарность. Ее глазки опять наполнились голубой глубиной понимания. Однажды вечером после ужина Леся сказала Зое, что ее приятель Женя остался у себя в комнате, плохо себя почувствовал. Зоя побежала туда. Надя выждала минут десять, а потом тихонько заглянула в спальню мальчиков. Женя лежал на кровати, бледный, с влажным лбом. Мальчик страдал гидрофобией, у него часто были приступы головокружения и тошноты от вида неспокойной воды.

Зоя сидела на краю его кровати, гладила его руки, дула ему на взмокший лоб, а потом встала на колени перед кроватью и прижалась к руке своего друга светлым, растроганным личиком, вздыхая и задыхаясь от нежности и жалости. Это были чистейшие и тончайшие эмоции просыпающегося мозга, эмоции ее чудесной души.

Надя плакала от счастья всю ночь. Дальше им нужно было вернуться домой, чтобы ребенок не чувствовал близкого присутствия родителей. Через пять дней они вернулись на короткое свидание. Зоя была загорелая, веселая, в одном из своих теннисных белоснежных платьиц, которых Надя положила ей в чемодан ровно десять. И белые бриджи, шорты, светлые маечки. Леся сказала:

— Зоя у нас молодец. Она пришла первой на байдарке. У нее сильные руки. Хорошо бегает, лучше всех плавает, лучше многих ориентируется в походах. У нас остался последний заплыв на байдарках через день, и она сама попросила, чтобы Женю посадили с ней, потому что он боится воды.

Надя и Эдик вернулись в Москву буквально на день. Готовили к приезду дочери квартиру, убирали, составляли список блюд. Вечером телефоны Зои и Леси не отвечали. Видимо, еще не приплыли. А утром Надя рано утром включила компьютер, начала читать новости, и ей показалось, что она не проснулась. Что это все из какого-то больного сна. «Трагедия в детском лагере в Карелии. 20 погибших».

Ни Надя, ни Эдуард не помнили дорогу туда. Сталкивались только их беззвучные стоны и одна мысль, поделенная на двоих. Погибли двадцать. Значит, тридцать живы! Зоя гребет лучше всех, она хорошо плавает. Она хорошо… Она лучше… Она не могла… Это невозможно… Зоя сейчас их встретит.

Их встретил Женя. Во дворе больницы, там, где очередь в морг на опознание.

— Зоя там, — показал он рукой на морг. — Это она спасла всех. Когда начался шторм, она дозвонилась в МЧС, но ей не поверили, что мы тонем. А она все звонила. Меня укачало, тошнило. Она сняла свою курточку и свой спасательный жилет, постелила мне на дно, но у меня от холода начались судороги. И тогда Зоя легла на меня, согрела. Нас спасли. Я тянул ее от воды, но она оглянулась и крикнула: «Там тонет Леся!» — и бросилась в воду. Я видел, как она вытолкнула Лесю на мель, тащила ее… Зою смыла волна.

Там, в царстве мертвых детей, Зою опознать было очень легко. Она светилась. Смерть не победила ее чудесную красоту, ее исключительность. Волна ее забрала и вернула мертвой, но перед этим смыла болезнь. На лице были лишь кротость и нежность. И сознание, и понимание. Вылечил им ребенка Левон Анжелов. Эдуард попросил работника морга их оставить на десять минут, взял дочку на руки и покачал, потом передал Наде, которая пошептала своему счастью на прощание: «Баю-бай».

Черный от горя и поседевший Левон встретил их во дворе.

— Нет мне прощения! Кому я поверил? Тут сменился директор, она привела своих людей. Они устроили ад. Вы не видели, потому что Зоя была с моими инструкторами. В других отделениях… Потом узнаете. Я клянусь: они ответят. Тот, кто виноват в смерти детей, ответит очень серьезно. Теперь у меня есть дело на всю оставшуюся жизнь.

На страну обрушился черный кошмар разоблаченного криминала. Этот маленький проект со строгой программой подготовки сильных людей из ослабленных детишек на каком-то успешном этапе был захвачен отмороженными коррупционерами, ворами, садистами. Убийцами. Все ниточки, просто толстые дубовые канаты, привели в Москву. В самые важные чиновничьи кабинеты. Выделялись невероятные суммы. Директором назначили дикую тетку, деклассированный элемент, зарегистрированную в какой-то дальней деревне после отсидки. Во всех отрядах, кроме того, в котором была Зоя и инструкторы Анжелова, работали такие же лжевоспитатели и лжеинструкторы, какой была директор. Там пили, курили, забывали покормить детей. Система закаливания превратилась в систему пыток.

А потом взорвался и мир. Прибыл в больницу большой чиновник, отвечающий за детские учреждения, посетил Женю, которого спасла Зоя, и с любопытством спросил на камеру: «Ну, как, хорошо ты поплавал?» Той же ночью Женя пытался повеситься. Ему просто не хватило сил. Его оттащила от скрученного полотенца, которое он привязал к перилам лестницы в больнице, инструктор Леся. Сама потеряла сознание. И он остался с таким опытом на свете, где из родных людей у него только бабушка, а у нее от горя отнялись ноги: настиг недавно перенесенный инсульт.

У гостиницы, где остановился циничный и тупой чиновник, одна осиротевшая мать, прорвавшись сквозь охрану, почти выцарапала ему глаза. Два двухметровых амбала-охранника с огромным трудом ее остановили.

Левон Анжелов, не полагаясь на следствие, шел сам по следу конкретных виновников именно этой трагедии. И он нашел одного из самых серьезных спонсоров лагеря — местного бизнесмена Льва Петрова. Извращенного, подлого типа, который устроил из лагеря реабилитации детей канал для отмывания грязных денег. Он так увлекся этим забавным и выгодным проектом, что сам проводил с удовольствием время в лагере, придумывая, как еще пощекотать свои пропитые, заскорузлые нервы. Это он организовал злосчастный поход. Инструкторы Левона Анжелова, получив штормовое предупреждение, в ногах валялись у этого подонка и его подельницы по преступлениям: директрисы с образованием — зона. Но поход не отменили. Петров поехал с детьми. Когда они стали тонуть, он уверенно выгреб к маленькому островку, о котором дети даже не знали, выбрался сухим и с телефоном. На островке оказалось все готовым для романтической и уютной ночевки. Все для того, чтобы разжечь костер, согреть себе кофе и ловить кайф, глядя в бинокль, как тонут дети.

Вот к нему в кабинет и вошел Левон, понаблюдав пару недель, как человека, для которого пожизненное заключение было бы неадекватно легким приговором, — отмазывают все. От и до.

Левон вошел, представился. Петров широко улыбнулся, протянул ему руку.

— Кто же вас не знает! Мне очень интересна ваша система. Вы, возможно, в курсе, я очень серьезно в нее вложился.

— Да, — согласился Левон. — Вложился.

Он крепко сжал эту руку и притянул врага к себе. А потом самым большим хирургическим скальпелем поставил огромный крест на этом лице, которое человеческим отродясь не было. И, лишь запомнив выражение боли и ужаса в нечеловеческих глазках между потоками крови, Левон прекратил мучения подонка и перерезал его сонную артерию. Он все же врач, у него гуманная профессия. Дождался приезда полиции. И был счастлив, отправляясь в воронке, возможно, в свое последнее путешествие.

А Надя с Эдуардом приехали в больницу за Женей. Мальчик уехал оттуда их сыном, спасенным для счастья ангелом по имени Зоя.

Хозяйка хеппи-энда

Евгения Михайлова:

«У вас никогда не бывает хеппи-энда. Делайте, как находите нужным».

/Мой главный редактор Ольга Рубис/

Никто не знал, как ее зовут, где она работает, с кем живет, хотя она не один десяток лет ходит по вечерам с работы от метро одним маршрутом, в один дом. И все провожают ее взглядами. Ведь она представляет собой нереальное, впечатляющее зрелище.

Рост под два метра, лицо каменное, с бледной и сухой кожей. Серые редкие волосы заколоты на затылке. Выражение лица, холодных серых глаз сосредоточенно-мрачное, высокомерное. Но самое невероятное в ней — это одежда. Она демонстративно, сознательно подчеркивает все свои недостатки и усугубляет до степени гротеска. Туфли и сапоги на каблуках выше двадцати сантиметров. Летом такие же лабутены. Длинные юбки — в пол, всегда в очень ярких и слишком крупных цветах. С ними майки — тоже в больших цветах, совершенно не в тон тем, которые на юбке. Ни капли косметики. И все вместе как-то гармонирует, идет ей. Впрочем, не то слово — идет. Этот странный наряд выглядит на ней стильно, как доспехи воина, как защитная броня. От чего-то.

Она никогда ни с кем не здоровается, и ее никто не приветствует. Никому бы в голову не пришло начать с ней беседу. Только соседка по лестничной клетке как-то сказала:

— Звать ее Валерия. Живет вроде одна. Чудна́я.

А Маша, художница, живущая в том же доме, однажды в книжном магазине, выбирая себе чтиво в отпуск, увидела на бумажной обложке покета с жестоким названием «Мразь» фотографию автора и узнала свою соседку. Даму с головой в облаках, на ходулях, которые рвут пестрый волнующийся подол юбки.

Воскресенье. Очередное жаркое воскресенье этого бесконечного лета. Опять тридцать один в тени. Валерия долго стоит под холодным душем, глядя на свое костлявое длинное тело, бесконечное, как это лето. Тоскливое, как сумерки. Несчастливое, как деревенский погост. Потом медленно, долго растирает его жестким полотенцем. Она его трет, свое тело, без возраста и практически без пола, а оно даже не розовеет. Так она его закалила: нет реакции на раздражители, на перепад температур. Затем она надевает тугое, дешевое, неудобное белье. Мрачно смотрит на свое отражение. Достает очередную свежепостиранную юбку в цветах и оборкой с кружевом по подолу. Ступает ногами огромного размера в одну из пар обуви на чудовищных каблуках и медленно выходит на улицу, повесив на плечо сумку на цепочке, в которой только ключи, платок и кошелек. Она шагает уверенно, видит всех, ни на кого не гладя. Она ловит образы. И всякий раз придумывает хеппи-энд. Начиная роман, она всегда собирается завершить его хеппи-эндом. И дает себе слово, что на этот раз он от нее не сбежит, счастливый конец, оставив ее перед реальностью только горя, убийства и крови. Валерия Горильская — хорошая писательница, но ей категорически не дается хеппи-энд.

Такое же одинокое возвращение. Теплая от солнца одежда возвращается на вешалки. Она всегда сухая. У Валерии нет пота. У нее нет очень многого из того, что бывает у счастливых, бегущих, смеющихся, плачущих и говорящих друг с другом людей. Иногда она поднимает трубку молчаливого телефона и говорит в нее «алло». Она проверяет, остался ли у нее еще голос.

Валерия Горильская не была гуманитарием по образованию. Она и по жизни была антигуманитарием. Закончила МАИ. Очень быстро стала ведущим специалистом конструкторского бюро. Получила эту квартиру. Без сожаления рассталась со своими холодными родителями. Они не любили ни друг друга, ни дочь. Она никогда не была похожей на девочку-куклу — мамину радость. Не было у нее девчоночьих пристрастий, любви к нарядам, интереса к мальчикам. Впрочем, как и к девочкам. Она видела красоту геометрических фигур, ей открывали тайны цифры.

Наверное, это подсказало ей такой странный, загадочный и вызывающий в своем мрачном аскетизме стиль. Каблуки, делающие ее фигуру запредельно фантастической, огромные яркие цветы в только ей понятной пропорции в цветовой гамме.

После тридцати лет Валерия задумалась о том, что пора обзавестись семьей. Вариант был только один. Она приняла на должность лаборанта красивого, черноглазого парня, оставила его однажды вечером после всех и просто приняла его, как горько-сладкое лекарство. Перед этим готовилась, как ученый к защите диссертации. Собрала неизвестный ей материал, изучила. Просмотрела несколько порнографических фильмов, прочитала литературу о факторах рождения удачных детей. Она испытала и вызвала желание, что было первым необходимым условием такого рождения. Только так рождаются красивые, умные дети.

Когда Валерия убедилась в том, что забеременела, она уволила ненужного свидетеля своей тайны. Родила мальчика, назвала Павликом. Молока у нее не было, да и не требовалось. Валерия вышла на работу через две недели после родов. Ребенку наняла кормилицу, которая была и нянькой.

Любила ли она сына? Знать бы, как это бывает у женщин… У этих, постоянно что-то друг другу рассказывающих, кумушек с колясками. Она рядом с ними — инопланетянка. Она рядом с кем угодно — иная. У ее науки не было уравнения материнской любви. Но она все делала, что написано в книгах, в Интернете. Выполняла советы врачей.

Мальчик рос смышленым, здоровеньким, красивым и черноглазым. Был бы веселым, если бы кто-то показал ему, как это — веселиться. Валерия читала ему книги, он хорошо и вовремя заговорил. Пошел в детский сад. Только не под силу было малышу конкурировать со строгой царицей души своей матери — наукой. Лишь в работе Валерия раскрывалась, удивлялась самой себе, только там были ее взлеты и почти физические желания — овладеть, подчинить, раскрыть, победить.

Получалось настолько хорошо, что Валерию Горильскую пригласили на работу в НАСА. Сомнений не было ни на минуту. Валерия тут же оформила своего Павлика в Дом малютки на временное проживание.

В Америке она была такой же необычной, такой же экзотической, одинокой и успешной. Ее очень ценили, продлили контракт. Потом предложили постоянную работу. Но что-то в ней дрогнуло, заныло, оборвалось. Она почувствовала тяжесть термина «ностальгия». Она увидела слово «навсегда» — ответ своей теоремы. И услышала голосок Павлика, который живет в неуютной, жестокой России сиротой. Она себе позволила его там родить.

Валерия вернулась. Вернулась к разбитому корыту. Ее конструкторское бюро разорили и закрыли. Крах и запустение было и в других местах. Не искать же ей работу учительницы, торговки, поломойки… Она не вступает в контакт с людьми, она не умеет работать только ради денег. Вот тогда она купила какой-то детектив, прочитала, как никто еще не читал детективы, просчитала трудность поставленной автором задачи, нашла все логические ошибки решения, к утру получила свой правильный ответ. И написала первый роман.

Роман напечатали, заказали следующий. Книги продавались хорошо. Писались не то чтобы легко, но с вдохновением, которое было очень похожим на вдохновение ученого. Точнее, это оно и было. Просто Валерия увидела гармонию логики и точных линий в ходе мысли, подчинившей себе слова. У нее появились чутье и возможность управлять напряжением сюжета — рост, снижение, пауза для вздоха. Пришли свои секреты мастерства. На одном дыхании читается только то, что на одном дыхании пишется. Валерия никогда не прерывала работу над одной главой. В своих книгах она узнала, что такое любовь. Героини были всегда приблизительного одного типа. Женственные, соблазнительные, нежные и неспособные существовать без мужчин. Что чаще всего и делало их жертвами криминальных обстоятельств. Валерия писала эти портреты от противного — от того, какой она сама никогда не была. Ей так легче было смотреть на ситуацию со стороны. Она могла просчитать психологию как добычи, так и охотника. Сама оставалась над схваткой по имени жизнь.

Валерия любила и жалела своих героинь, как никогда не жалела и не любила живых людей. Она готовила им для финала спасение, любовь, замужество, богатство, детей. А они по своей строптивой женской природе вдруг изворачивались к этому самому финалу и оставались жертвами с раненой душой. Что-то не давалось Валерии в создании теоремы однозначного счастья, того самого простейшего счастья, которое и нужно, наверное, читателю, покупающему детективы, чтобы почитать в метро или на пляже. Вот потому она и работала над поиском универсального рецепта хеппи-энда.

Мешало одно. Самым главным неизвестным в уравнении жизни самой Валерии было именно счастье. Счастье было для нее равно существованию на Марсе или в раю. Нет такого опыта, нет вариантов ответа — выдает поиск души. Не знает Валерия, что именно требуется женскому сердцу, от чего оно теплеет или тает. В какой ситуации глаза начинают видеть солнце, а тело расслабляется? Она сама никогда не расслабляется на своих каблуках-ходулях в одежде-броне.

Когда книги стали хорошо продаваться, наладился поток, Валерии удалось воссоздать что-то вроде карманной копии бывшего государственного конструкторского бюро. Она нашла нескольких сотрудников, до сих пор сидевших без работы, и вложила заработанные деньги в частную, вспомогательную контору по поиску, разработке новаций, генерации идей, которые предлагала крупным исследовательским центрам на коммерческой основе. Дело пошло. Она вновь стала ходить по утрам и вечерам к метро в десяти минутах от дома и обратно.

Вот тогда она и приехала за Павликом, которого раньше навещала раз в неделю. Он был уже в дошкольном детском доме, скоро — перевод в школьный детдом.

— Мой совет, — сказала воспитательница. — Не говорите сыну сразу, что забираете его совсем. Мальчик ранимый, большой уже, пять лет. Если у вас что-то не сложится, это будет тяжелой травмой.

— Такое случается?

— К сожалению, слишком часто. У него все в порядке с развитием. Но после четырех лет пребывания в приютах он — детдомовец. Перевести его за ручку в статус домашнего ребенка — тяжелейший, кропотливый труд, нужно много терпения и любви.

— Вам показалось, что я недостаточно люблю Павла?

— Вы оставили его, — непримиримо сказала воспитательница. — Не хотела вас обидеть, просто знайте, что мы его ждем.

Любви не хватило. Боли и сопереживания не хватило. Времени и жизни стало просто жалко. Она оставила своего ребенка, а привела домой чужого. Он говорил не на ее языке, она даже не слышала таких слов, каких набрался Павлик. Он был постоянно голоден, но не просил, а воровал и даже доставал объедки из мусорного ведра. Потом стали жаловаться родители ребят, с которыми он играл во дворе: Павлик отбирал игрушки, легко впадал в агрессию. Полная беда была с гигиеническими навыками: он не испытывал потребности мыться, умываться, чистить зубы. У Валерии не хватало терпения эти навыки незаметно и по логичной схеме прививать. Как и все остальные, не привитые за столько лет тремя воспитательницами, которые метались между большим количеством детей, получая гроши.

Однажды утром Валерия спокойно сказала Павлику, что его каникулы у нее закончились. Они едут в детский дом до следующего раза. Ей показалось, что мальчик облегченно вздохнул. Скорее всего, так оно и было. Валерия ушла из детского дома, куда отвезла в сиротство родное дитя, и вспомнила, что не поцеловала Павлика на прощание. Не потому, что он стал ей неприятен, — беспощадно и честно сказала она себе, а потому, что это было бы слишком большим цинизмом для матери-предательницы.

Она продолжала приезжать к Павлику раз в неделю. Но однажды ей позвонила директор и сказала, что мальчика хочет усыновить хорошая, обеспеченная и полная семья из Сибири, и предложила оформить отказ от родительских прав.

— Разумеется, — сказала Валерия.

Прощаться с ребенком ей не рекомендовали. Она со стороны посмотрела, как приличная пара вывела ее Павлика из ворот и посадила в машину. Все. Время ее материнства закончилось, подумала она. Но забыть Павлика не пришлось. О том, что произошло в Сибири, она узнала из новостей.

Это, самое острое, воспоминание мгновенно раскололо броню, защищавшую сердце, как орех. Вот с этим справляться она так и не научилась за столько лет. Валерия достала из холодильника бутылку красного вина, которое купила именно для данной ситуации. Ей хватало на несколько месяцев, так редко она давала себя победить. Она медленно выпила бокал. Внешне даже не порозовела, но задышала ровнее и освободившейся частью мозга стала пробираться к спасению. Путь тоже всегда был один. Там, в теплом и защищенном от любых воздействий уголке, уже ждал рожденный ею образ героини нового романа. Это был самый прекрасный образ даже по сравнению с калейдоскопом предыдущих. Валерия перестала сдерживать воображение, пытаясь оставаться в рамках реальности. В ней жила, вздыхала, томно потягивалась и утирала крупные слезы в ожидании спасения прелестная кукла — богиня. Ее лицо скрывали густые каштановые локоны, в глазах прятались тоска и желание, на губах призыв. Валерия полюбила ее сразу. Она, как влюбленный мужчина, целовала ее руки и ноги, ловила каждый вздох. Как мать, хотела разбросать с ее пути все несчастья, поубивать врагов, добыть все сокровища. Она наконец почувствовала, что нужно такой женщине для счастья. Она на мгновение стала такой женщиной. Медленно, затягивая предвкушение, подошла к компьютеру и написала название: «Женщина по имени Любовь». И странная любовь Валерии склеила орех-броню вокруг сердца. Оно вновь закрыто для обычной жизни.

А узнала она тогда следующее. В коротком сообщении было сказано, что в Новосибирске возбуждено уголовное дело против семьи Ивановых по факту истязаний усыновленного сироты Павла Горильского. Почтенная пара оказалась преступными садистами с сексуальными извращениями. Мальчика изъяли в тяжелом состоянии. Усыновители взяты под стражу. Валерия позвонила в детский дом и спросила, как связаться с Новосибирской службой опеки, чтобы забрать сына. Ей сурово ответили, что будут против этого. Она как мать уже вне доверия. К тому же общественный резонанс по этому делу привел к такому результату. Местные власти решили выделить пострадавшему подростку квартиру в городе прямо сейчас, чтобы успокоить общественное мнение. Он получит ее, когда исполнится восемнадцать лет. Павлику было уже тринадцать лет. Экспериментировать с усыновлениями больше не будут. Дай бог справиться с тем, что произошло, и сохранить Павлу разум, возможность адаптации к взрослой жизни.

Больше Валерия никаких попыток забрать сына не делала. Время от времени звонила и узнавала, как в общих чертах дела. Ее сын закончил среднюю школу, получил сначала профессию слесаря, затем поступил на курсы программистов. Ему дали однокомнатную квартиру. Когда Павлику передали просьбу Валерии о встрече, он отказался. Он отрекся от нее сам. Стало быть, он и поставил точку. Взрослый человек. В этом были боль, обида и облегчение Виктории Горильской.

Прошли еще годы. С течением времени у людей менялось все, только одинокое и напряженное существование Валерии оставалось неизменным. А Павел наверняка женился. И где-то, возможно, растут ее красивые черноглазые внуки. Но это уже не ее тема и не ее проблема.

Валерия всю ночь страдала, томилась, просила о пощаде и спасении вместе со своей героиней по имени Любовь. Она была этой героиней. Куклой-богиней. Ей к утру даже показалось, что она порозовела. Что по ее жилам потекла яркая и свежая кровь. Но зеркало выдало то же изображение. Женщины-воина. Борца с собственной судьбой.

Она отстояла свой холодный душ, далее все по программе. Вышла на рассвете в привычном наряде с огромными и яркими цветами. И редкие прохожие на мгновение цепенели, взглянув в ее каменное лицо, которое прятало тайны нежной и страстной женщины, ждущей спасения от хозяйки хеппи-энда.

В это утро Валерия гуляла очень долго. Солнце стало откровенным, жарким. Оно слепило глаза, которые никогда не щурились. На одном повороте Валерия споткнулась. Но не упала, потому что ее поддержала сильная мужская рука. Она удивленно оглянулась. На нее смотрело мужское лицо. Яркое, как солнце. Сверкнула белозубая улыбка, черным золотом блеснули глаза.

— Все нормально? — спросил парень. — Вы не против, если я вас провожу? У меня как раз осталось время до работы.

И Валерия потрясенно кивнула. А поиск памяти выдал: «Это подарок для твоей героини. Запоминай его».

Она пригласила мужчину зайти выпить чаю или кофе. Он согласился. Рассказал, что его зовут Игорем, что приехал в Москву из Сочи в командировку — по обмену опытом специалистами. Живет в квартире неподалеку, которую для него сняла фирма. Они говорили легко и просто. Наверное, Валерия еще ни с кем так не разговаривала. Она рассказала ему о себе все. Почти все. Кроме истории с Павликом. Игорь очень заинтересовался ее книжками, взял две с собой в дорогу, ушел, ни о чем не договариваясь.

А вечером позвонил в дверь. Валерия нисколько не удивилась. Она днем ходила по продуктовым магазинам и покупала продукты, как для семьи. Даже поехала на рынок, о котором без конца говорят все домохозяйки на улице. И к вечеру надела свое торжественное длинное черное платье, но гулять не пошла. Она подала ужин, разлила по бокалам вино, рассказала о своей новой героине. Игорь вдруг сказал:

— Я неплохо рисую. Хочешь, я тебе нарисую эту твою героиню? Эту куклу-богиню? Интересно, что получится у меня… Узнаешь ли ты ее?

Валерия кивнула, ее как-то необычно грело, что этот молодой парень сразу стал говорить ей «ты».

После ужина Игорь взял протянутый ею большой лист бумаги для чертежей, черный фломастер и стал уверенно, сосредоточенно рисовать. Временами задумывался, потом кивал себе, как будто решил с собой важный вопрос, и продолжал. Он показал результат через двадцать минут. Валерии не хватило воздуха, чтобы вздохнуть. Это была она! Та женщина, которая родилась в ее мозгу и которую, кроме нее, еще никто не видел. А она ее представила в таких деталях. Только она и видела куклу-богиню в подробностях. А полузнакомый парень нарисовал ее портрет в полный рост, обнаженной, и не узнать ее невозможно. То ли это какой-то гениальный парень, то ли Валерия так хорошо описала свою героиню-любовь. Но случилось, конечно, чудо.

— Понравилось? — улыбнулся Игорь. — Вижу, что да. Значит, это и есть твой эталон настоящей женщины? Хочешь, я тебе нарисую свой эталон?

— Хочу, — серьезно ответила Валерия.

Через полчаса она напряженно, как ученый на подступе к решению задачи всей жизни, смотрела на другое изображение во весь лист. Это было ее лицо, только не мрачное, как ей всегда казалось, а печальное и загадочное. Это было ее тело — узкое и длинное, но не тусклое и неподвижное, как деревенский погост, а гибкое, изогнутое в расслабленности или страсти, с руками, закинутыми над головой. На ней не было одежды. Только кусок черной ткани прикрывал низ живота. А вверху, как символ и знак судьбы, над вытянутыми вверх руками, лежали большие раскрытые ножницы. Они странно были похожи на ее изображение. Они так раскрывали все ее тайны. Она ведь именно так резала и кроила свою и не только свою судьбу.

Ночью Валерия почти в ужасе думала: что это? Неужели это на самом деле похоть? Ей это дано? Тело стонало и требовало продолжения в этих ловких, сильных, вкрадчивых и горячих руках. Если это похоть, то она достойна того, чтобы смыть с земли всю не похоть, антипохоть, врагов похоти. Она вызвала в Валерии то, чего в ней, казалось, не было. Нежность, потребность в ласке и… да, у нее, оказывается, есть слезы. А в жилах забилась кровь.

Когда Игорь уснул, Валерия села писать. Она щедро подарила все своей героине по имени Любовь. Ведь она явилась ей, чтобы сообщить, что жизнь не кончилась, что в ее сердце постучится женское чувство. Наконец.

Утром она позвонила на работу и сказала, что заболела, отлежится дома. Будет на связи. Не вышла утром на прогулку. Не вышла и вечером. Она создавала своей героине несчастья, преодоления, щедро делилась тем, что испытала впервые. И точно знала, что такого не испытывал еще никто. Перечитывала очередную страницу и убеждалась в этом: да, не испытывал еще никто.

Так они прожили две недели. Валерия осваивала сверкающее блаженство, а ее героиня плыла по нему, как нимфа и русалка, к своему яркому и полному хеппи-энду. Игорь приходил после работы с цветами, сладостями, вел себя, как хозяин. Даже убирал и готовил. А потом рисовал. Рисовал он только Валерию в разных позах, а из ее диковинных одежд оставлял на ней лишь кусочек ткани — черной или в цветах. И везде — ножницы, как символ судьбы.

Валерия Горильская отправила в издательство свой лучший роман с победившим все хеппи-эндом через две недели. Отправила вечером в ночь собственного хеппи-энда. Когда она уснула, счастливая, на рассвете, ее прекрасный любовник ласково поцеловал ее в спящие губы, встал, оделся и перерезал Валерии горло острым восточным клинком. Потом спокойно позвонил в полицию, открыл дверь приехавшему наряду и показал паспорт жителя Новосибирска Павла Горильского двадцати восьми лет.

— Неужели вам не жалко было родную мать? — спросила судья на процессе.

— Жалко, — ответил он. — Я очень ее люблю. Только ее и люблю. Потому и решил, что она умрет счастливой. Просто жить она не могла. У нее не получалось.

Павлу дали двадцать лет строгого режима. По дороге на зону он умудрился разбить окно вагона, выбрался, пробежал метров десять, дождался и лег на рельсы под следующий поезд. Вернулся к матери и любовнице. Так получилось у сына хозяйки хеппи-энда. Он написал свой счастливый финал. Никуда не деться от наследственности.

Подруги, или Вредная привычка жить

Забыть, как сердце раскололось

И вновь срослось,

Забыть свои слова и голос

И блеск волос.

М. Цветаева

Марина

Она шагнула из ванны к зеркалу, окутанному паром. Задумчиво посмотрела даже не на свое отражение, а в этот туман. В нем лучше было видно то, чего нет, но что обязательно должно быть. Она видела в тусклом свете, в оседающих на зеркальную поверхность капельках уставшего парить мокрого воздуха женщину-мечту, женщину-соблазн, искушение. Марина видела пленительное лицо, томные глаза, зовущие губы. Ощущала полную, налитую женственностью грудь, атласные бедра, стройные ноги с маленькими ступнями, готовыми скользнуть в туфельки Золушки.

Но сейчас туман умрет. Зеркало прозреет, и Марина увидит себя. Такой, какой ее видят другие люди. Обычная женщина за тридцать, с обычным набором недостатков внешности и приобретенными следами тяжелой работы, безрадостной и тусклой жизни. А лицо… Нет в нем ни пленительных черт, ни соблазна, ни томной притягательности. Оно обычное, «как у всех». И это с детства убивало Марину, которая никогда не сомневалась в своей исключительности, но которой досталась банальная внешность.

Марина посмотрела в собственные глаза пристально и недобро. Сейчас, когда она не улыбается и нет причины скрывать от кого-то подавленное мрачное настроение, ее глаза не лучатся, не смеются, не вспыхивают зеленым и синим, как бывает в хорошие минуты. Они серые, цвета поблекшего гранита, они без возраста, без любви, без надежды.

Марина вышла из ванной, прикрыла плотнее дверь комнаты сына, прошла на кухню, налила себе рюмку коньяка и запила таблетку снотворного. Иначе не стряхнуть с себя такой сложный день, не предупредить появление ночных, терзающих ее демонов.

Душа согрелась. Глаза потеплели и даже подмигнули Марине из маленького зеркала на кухонном шкафчике. Можно без страха отправляться в свою одинокую постель, можно начинать перебирать, как обычно, события дня, отыскивая приятные моменты.

Боже! Она чуть не забыла! Что значит, приятные моменты? Произошло ведь настоящее событие! Эта встреча в парикмахерской, куда она привела сына. Марина обратилась со случайным вопросом к незнакомому мужчине, который тоже привел в парикмахерскую мальчика, и, когда он обернулся, внутренне ахнула. Этот человек не был похож ни на кого из тех, кого она знала. Густая волна темно-русых волос открывала ясный лоб, а светло-карие глаза смотрели внимательно, серьезно, как будто человек постоянно делает важную исследовательскую работу. Изучает жизнь и людей в ней. Они легко разговорились. И мужчина, представившись Михаилом, в нескольких словах сумел рассказать о себе все, что Марину интересовало. У Михаила здесь серьезный и перспективный бизнес. Он разведен, сын приехал к нему из другого города. И Михаил принял ее приглашение. Он с сыном придет к ней в гости в воскресенье.

Марина задержала его лицо в памяти, как стоп-кадр в кино. Он смотрел на нее прямо, с интересом, как ребенок, узнавший что-то новое. Кажется, она ему понравилась… Нет, она почти уверена. Она ему понравилась! Он похож на человека, который сумеет оценить ее исключительность. И тогда… Все может быть тогда.

В сон Марина уплывала легко, с удовольствием. Утро будет не таким тяжелым и безрадостным, как обычно. В нем останется родившаяся сегодня надежда.

А сон был, как всегда, трудным, больным. Сначала придавил голову намертво к подушке холодный, тяжелый, враждебный ветер. Потом надвинулась такая знакомая, ненавистная тень, тело и руки сразу скрутило знакомое бессилие сна, замер крик, не добравшись до губ. Марина падала, летела в боль, кровь, страх и обиду. А над ней гремел его пьяный хохот, ранили, как пули, его оскорбления.

Марина понимала, что это сон, она рвалась из него на свободу. Она не хотела продолжения, потому что знала, что случится. И это, конечно, ее настигло. Она больше не видела избившего ее человека, бывшего мужа Александра. Она закрывала свое окровавленное лицо от ЕЕ глаз. От прекрасных и томных глаз школьной подруги Вероники. Первой красавицы школы. Это ее пленительное лицо Марина пытается присвоить себе в тумане темной ванной комнаты. Это ею она должна была родиться, чтобы стать хозяйкой жизни. И это страшная пытка, то, что Ника смотрит по ночам на ее унижения.

Марина разлепила мокрые ресницы, посмотрела в темноту, перевела дыхание. Она одна. Каждый раз это спасительное открытие: то был всего лишь сон. А лицо Вероники не растаяло, Марина его задержала. Ника ты, Ника. Знаешь ли ты, как ты не достойна своей красоты? Что-то перепутали феи при их рождении. И тот день… Тот страшный день, то, что тогда произошло… Марина ни минуты не жалела об этом. Лишь одно мешает: Ника тоже что-то помнит. С этим осознанием смириться иногда тяжело, но смысл был именно в этом. Чтобы Вероника помнила это всю жизнь.

Утро наконец наступило. И луч солнца пробежал от речки, осушил и согрел глаза, зажег настоящую надежду.

В воскресенье Марина ждала гостей, впервые за последние годы. Готовилась и волновалась. Непростые это были для нее гости. Он, мужчина, точно. Он похож на ее удачу.

Марина с утра вылизала до блеска квартиру, приготовила отличный обед, испекла домашний хлеб, нарезала помидоры и огурцы. Разложила в вазы крупный черный виноград, поставила красное любимое вино. Хозяйкой она была прекрасной. Скатерть белоснежная с кружевами, хрусталь сверкающий, занавески на открытых окнах нежные, гипюровые, пахнущие свежестью.

Гости — Михаил с сыном-подростком Артуром — пришли точно в назначенный час. Марина встретила их подкрашенная, красиво причесанная, в голубом нарядном платье с глубоким декольте и рюшами по подолу.

— Ох, — засмущалась она, — вы пришли! Я так рада. А я закрутилась, даже не переоделась, не привела себя в порядок.

Глаза Михаила на секунду стали удивленными, потом в них Марина прочитала что-то похожее на нежность. Она мысленно сказала себе: «Да!» Эффект достигнут. Он понял, что она из тех женщин, которых муж никогда не застанет растрепанной и неумытой, в грязном халате. Мужчины, особенно после неудачного брака, такое очень ценят.

Они вошли в столовую. Судя по взгляду гостей на красиво накрытый стол с обильными закусками, мужчины — маленький и большой — здорово истосковались по домашней, приготовленной умелой хозяйкой еде.

— Это мой сын — Костик. В парикмахерской я вас даже не познакомила. Костик, развлеки пока гостей, а я быстро приведу себя в порядок.

— Трудно себе представить, что это за сложный процесс, — улыбнулся Михаил. — На какую еще ступень совершенства вы собираетесь подняться.

— Вы меня смущаете, — кокетливо улыбнулась Марина.

Она вышла из комнаты, размышляя над тем, была в голосе Михаила ирония или показалось. Вернулась она в синем облегающем платье, с волосами, уложенными немного по-другому. Мальчики не подняли голов, они уже занимались своими играми в телефоне Артура. А Михаил посмотрел на нее одобрительно.

— Мы заждались, — сказал он. — И запахи приятно тревожат.

— Да, — гордо ответила Марина. — Сегодня настоящий украинский борщ с галушками, вареники с вишнями и компот из слив.

Обед прошел без запинки. Все было, как задумала хозяйка.

— За продолжение знакомства, — произнес первый тост Михаил.

Они выпили и решили перейти на «ты». Марина хлопотала, смотрела, чтобы не было пустых и грязных тарелок. И никто, наверное, не заметил, как внимательно она следит за мужчиной, который в первый раз пришел в ее дом. Как ест, сколько пьет, как меняется после выпивки, как часто смотрит в ее сторону. Как развивается его отношение, выраженное во взгляде. К концу обеда она ответила себе на необходимые вопросы. Аппетит здорового человека. Пьет умеренно, практически не меняется после выпитого. Во взгляде есть интерес, и очень похоже, что рождаются симпатия и доверие. Не самый сложный человек и не самый простой, сделала она вывод. И нет сомнений, что он сюда вернется. Тяжело мужчине жить одному, если он знает, что такое семья.

Они простились тепло. Конечно, договорились созвониться по поводу следующего обеда или ужина. Теперь уже без Артура, который уезжал на следующий день. Марина точно знала, что в этот следующий раз у ее сына Костика будут свои дела. В маленькой прихожей она стояла очень близко к Михаилу, чувствовала не только запах его хороших мужских духов, она чувствовала и его запах. Это так важно, это наука — находить своих людей по запаху. Читать их волнение, сбой привычных для человека эмоций.

И она прочитала. Волнения нет. У него была возможность дотронуться или легко обнять ее, когда он шагнул к двери, но он этой возможностью не воспользовался. Более того, он сказал:

— Извини, чуть не задел тебя. Тут не слишком разойдешься.

Марина проводила их до лестницы и какое-то время смотрела вслед. Смотрела вслед только ему. Этому мужчине, которого она сейчас оценивала по всем возможным параметрам. Это то, что нужно. На тысячу процентов. Это шанс. Значит, далеко от нее он не уйдет. Существуют ли «но»?.. Об этом она подумает ночью, одна.

Ночью, после ритуальной рюмки конька с таблеткой снотворного, Марина сразу наткнулась на это «но». На возможную проблему, преграду, сложность. Это как раз то самое, из-за чего она сразу обратила внимание на Михаила. Внимательный, изучающий взгляд. Такой странный взгляд, в нем сочетаются опыт испытателя, экспериментатора и детское наивное любопытство. Невозможно выделить, чего в нем больше, а ведь именно это и важно. Это новый опыт для Марины — отношения с мужчиной, чье слишком пристальное внимание не вырубишь рюмкой водки, как ей приходилось делать в жизни с бывшим мужем.

Она вспомнила прихожую, мужской запах, мужскую руку на ручке двери и застонала, прижав ладонь к низу живота. Она истосковалась по мужчине, как голодная волчица во время гона. Не так чтобы приходилось совсем воздерживаться. Просто все это были разовые варианты. К ним возвращаться не нужно, даже если очень хотелось. Такой была сильная сторона Марины. Она мгновенно могла определить стоимость любой вещи. Даже если это совсем не вещь. Особенно когда это не вещь. Потому что жизнь — это всегда ярмарка. И не она одна так думает.

В эту ночь постоянный кошмар долго не приходил. Марина понимала, что она уже спит, что ей снится сон, но он крался на таких мягких лапах, она никак не могла его рассмотреть, понять, что происходит. А происходило с ней почти чудо: она во сне увидела свое желание. Желание близости с конкретным мужчиной. С малознакомым чужим мужчиной. Вот что она не может рассмотреть сейчас. Она видела его только одетым…

Она встречает его в прихожей. Она в ночной сорочке, держит его за руку, ведет сюда, к кровати, расстегивает верхние пуговицы рубашки… Чувствует чужое, мужское тепло, оно обволакивает ее тело, оно зажигает лоно… Марина сначала видит себя лежащей на кровати, Михаил склоняется над ней, но… Ей холодно! Она оказалась не на кровати, по-прежнему стоит рядом. А из-за плеча Михаила смотрит на нее обворожительное, зовущее и ненавистное лицо Вероники. Она соблазнила, она украла его! Как тогда Александра… Украла, даже не догадываясь об этом.

Утром свежая и деловая Марина в дорогом и элегантном сером костюме шла на работу. Выглядела она так, как будто работала в Министерстве иностранных дел, а не в конторе упаковочных материалов. Начался небольшой дождь, а Марина не взяла зонтик. На узкой дорожке она нетерпеливо обогнала какую-то нелепую женскую фигуру: из-под бесформенного дождевика торчала цветастая сатиновая юбка, на ногах — резиновые сапоги. Марина задела ее и оглянулась, чтобы извиниться.

— Ника? Я тебя не узнала в этом балахоне. Мы не виделись сто лет.

— Немного меньше, — улыбнулась Вероника. — Но очень давно.

— Как твои дела?

— Ничего, — устало ответила Вероника. — Только мама болеет. Муж умер от рака. Школу мою закрыли. А так, ничего. Видишь, иду в этом балахоне на рынок. Я там торгую носками, которые мама успела навязать, и вареньем. Ее последним, наверное, в жизни вареньем. Давай я подарю твоему Костику баночку. Особенно хорошо получилось вот это: кизил с грецкими орехами.

— Что за чушь ты несешь, Ника. Ты сама здорова? У тебя умер муж, больна мама, а ты…

— А что я должна говорить по-твоему?

— Ты должна кричать о том, чтобы тебе помогли! Какой рынок? Какие носки? Давай я возьму тебя на работу.

— Я не могу работать. Ты же слышала — мама умирает. И потом, что я умею? Что я знаю, кроме русского языка и литературы для старших классов?

— Ника, нет неразрешимых ситуаций! Я недавно встретила одного нашего клиента. Он открыл бар на пляже, ты, может, видела. Не пивнушка, а для приличных людей. Там у него артисты выступают, а вечером девушки крутятся у шеста. Ему нужна типа хозяйка. Ведущая званых вечеров. На несколько часов в ночь. Он мне предложил, но не мое это. Да и зарплату предлагал небольшую. Но у меня не безвыходное положение, как у тебя.

— И у меня не безвыходное, — спокойно сказала Вероника. — Вот носки и варенье. Есть много хороших книг. Их тоже покупают. Я не оставлю маму ночью, во-первых. И не хочу быть ведущей в окружении девушек у шеста, во-вторых. Не люблю пьяную публику к тому же. Но спасибо тебе большое. Ты поддержала меня уже тем, что предложила помощь. Знаешь, я буду иметь в виду.

— Эта твоя чертова гордость! — вдруг с болью и горечью произнесла Марина, чувствуя, как закипели, не вылившись, слезы в загоревшихся глазах. — Эта твоя чертова гордость, которая уничтожила твою чертову красоту. Нормальная баба с твоей внешностью пришла бы к этим прошмандо с шестами на полчаса и ушла бы оттуда богатой содержанкой. И не работала бы уже никогда. Скажу тебе, Ника. Как ты меня мучаешь иногда! Вот не видимся, а ты меня мучаешь. Думаю о тебе. О твоей ужасной жизни. Ты мне даже снишься. Вот не поверишь…

— Поверю, — вдруг очень серьезно проговорила Вероника. — Я тоже о тебе часто думаю. И тоже давно хочу сказать. Марина, тебя мучает вот что. Ты не знаешь: помню ли я все, что было, знаю ли, что ты там была? Я все помню. Я все видела.

— И ты столько лет…

— Да. И я столько лет твоя подруга. И мне ничего не мешает. Не хочу никому быть судьей.

— Не верю я таким юродивым, — сказала Марина со злостью.

— Ты знаешь, я не юродивая. У меня нет выбора. Друзей в принципе не выбирают. Они просто приходят. Они просто останавливают тебя на улице, чтобы спросить, как дела. Они могут заплакать, как ты сейчас, из-за того, что дела плохи. Этого достаточно. Этого достаточно, моя дорогая, в моей кромешной беде. Отпусти себя. Не мучай из-за меня. На самом деле я в порядке. В таком своем порядке.

Вероника ушла, а Марина стояла, потому что подошвы ее лодочек прикипели к земле. Что она услышала сейчас! Что узнала. Ника все видела. Она все поняла. Она знает, что Марина преступница, потому что участвовала в этом. Одного она не сказала: понимает ли она, что именно по воле Марины сломана ее жизнь. Это — наверное, нет. Тогда бы она не произнесла: «подруга»… Не настолько она юродивая.

— Марина, — вернулась Вероника. — Я забыла отдать варенье для Костика.

Сунула банку и побежала со своими сумками.

Ника

Вероника похоронила маму на маленьком, практически заброшенном еврейском кладбище за городом. Привезла ее к родителям. Аркадию и Розе. Удивительно красивым людям, так и не изучившим за всю жизнь науку счастья. Еврейское «счастье» степным ветром гнало их в спины, встречало ураганом в лицо. Оно превратило их кровь в густой настой тоски, терпения и рвущихся из душ скрытых страстей. Их плач никогда не был слезами. Их труды не вели к деньгам. У них была великая любовь, для которой всегда был готов саван.

Роза, известная киевская модель тех времен, когда проданная с ее прекрасной головы шляпка стоила больше, чем она сама получала в месяц, а то и в год, родила мужу двух дочерей. Не получилось передать им свою красоту, зато несчастьем она поделилась по полной программе. Старшая ее дочь похоронена в Москве. А когда у младшей родилась внучка Вероника, Роза сказала:

— Спасибо тебе, Господи. Она похожа на меня. Я точно знаю.

Кристина, мама Вероники, всхлипнула:

— Чему ты радуешься, мама? Ты передала ей свою судьбу. Я боюсь этого.

И вот Кристина получила возможность продолжить разговор. Рассказать своей матери, как они жили без нее.

Вероника не позвала на похороны своих знакомых. Только двух соседок, с которыми мама общалась. Просто общалась. Друзей и подруг у Кристины не было. Ника положила к трем могилам шесть черных роз. Ей повезло: она искала цветы по городу и по рынку весь вчерашний день. Так она решила — подарить маме и бабушке с дедушкой черные розы. Поздравить со свиданием.

— Ника, зачем ты принесла черные цветы? — спросила одна соседка. — Нехорошо. Принято класть на могилу красные и белые, чтобы человеку в пути было не так страшно.

— Маме понравится, — ответила Вероника. — Черный цвет — это на самом деле покой и сон всех существующих цветов. Это празднично и красиво. Бабушка всегда носила черные платья и черную шляпу с вуалью. А она точно знала, что идет женщине. Всем женщинам нашего рода шел черный цвет. Сейчас он пойдет только мне. Маме там выдадут белые одежды.

После тихих и коротких похорон она заказала близким общий памятник. Заплатила за него крупную сумму: отдала все сбережения. Соседкам памятник, который Вероника выбрала, тоже показался странным. Очень большой, почти не обработанный, неправильной формы черный камень гранита с блеском слез по всей поверхности.

— Молодец, — сказал ей кладбищенский художник. — Правильно выбрала. Это очень редкий и ценный камень.

На памятнике Вероника попросила выбить крупными белыми буквами одно слово: «Бейлисы».

— Ника, а что за слово ты заказала выбить на памятнике? — спросила у нее уже дома соседка Инна Петровна, старая учительница истории.

— Это наша фамилия, — ответила Вероника. — Бабушки, дедушки и мамы до замужества.

— Что-то знакомое, — произнесла Инна Петровна.

— Вы, конечно, знаете, о ком речь. Мой непрямой прапрадед — Мендель Бейлис. Тот самый: «Дело Бейлиса». Арестован в Киеве в тринадцатом году по подозрению в ритуальном убийстве христианского мальчика.

— Кровь христианского младенца! Ну да, конечно, знаю. Его оправдали. Но, господи, девочка. Какой ужас! Мой тебе совет — не рассказывай больше об этом никому. Люди злые и по большей части необразованные. А ты учительница. Репутация может пострадать.

— Инна Петровна, — улыбнулась Вероника. — У меня в принципе нет привычки кому-то рассказывать о чем-либо.

Так прошел день похорон. И пришла ночь настоящего прощания. Вероника поплыла в путь между тем, что было давно, и тем, что прямо сейчас становится прошлым. Она их всех видела, ей являлись чудесные подробности, дивные черты. И все это в запахах и цветах. Золотые лепестки роз в медном тазу с бабушкиным вареньем. Запах ванили от маминой выпечки. Запах трубки дедушки, который двадцать лет прожил в полной неподвижности. Его, молодого и сильного, полностью разбил паралич после очередного допроса в КГБ. Власть так же «любила» ее родных, как их судьба. У Вероники уникальная память. Она помнит себя до того, как научилась говорить. Это они выяснили с мамой, когда она рассказывала свои первые воспоминания.

Одного не хотела видеть Вероника в эту ночь. Она не хотела видеть будущее. Ника вообще его не хотела.

…Он ничего не видел. Он старался удержать прыгающий подбородок. Руками в наручниках пытался вернуть на место разбитые очки в каплях крови. Кровь текла изо рта по шее, на грудь в белой рубашке. Его голос ему не подчинялся: дрожал и срывался.

— Это страшное недоразумение, — объяснял он. — У меня четверо маленьких детей. Я их обожаю. Мальчик, о котором вы говорите, — друг моего сына. Я его очень люблю. Я даже не могу поверить в то, что с ним такое могло произойти.

А его продолжали бить по лицу. Требовали написать признание в зверском убийстве христианского ребенка Андрея Ющинского.

Так проходили допросы Менделя Бейлиса, киевского рабочего, которого схватили по сфабрикованному обвинению в сентябре тринадцатого года.

А потом привели из соседней камеры его девятилетнего сына. И на глазах отца стали пытать мальчика. Мендель умирал. Но он знал одно: нельзя совершить эту ошибку до своей смерти. Нельзя признаваться в чужом преступлении. Нельзя оставлять такой грех в наследство детям. На его белом, тонком, окровавленном лице жили огромные темно-карие глаза. Они не хотели умирать и слепнуть именно сейчас, когда перед ними истязают ребенка. И уши не глохнут, все слышат и слышат его крик. Крик его мальчика, который так никогда не кричал. Он вообще не кричал. Он в семье знал только бесконечную нежность и понимание.

Мендель не признался в том, чего не совершал. Мирный и трепетный человек в считаные минуты стал стойким узником, постигшим коварство криминального правосудия. Но когда его привели в камеру и бросили одного, он пытался повеситься, скрутив простыню и привязав ее к спинке железной койки. Ему не дали умереть…

Ника тяжело поднялась из-за пустого стола, где она праздновала одинокие сухие поминки, накинула на голову черный платок и пошла в ночь. Это ее свобода наступила. Не нужно больше ночью спасать от боли мужа, не нужно сидеть у изголовья матери. Куда бы она ни пошла, они теперь с нею. Вероника шла по пустой улице и думала о скрученной простыне, привязанной к железной койке. Она думала о том, что такой выбор есть всегда и у всех. И нельзя рассуждать на тему, слабость это или сила: уйти от страданий добровольно. Для кого-то слабость, для кого-то сила. Она думала об этом тогда, когда все произошло. Ее первая беда, определившая взрослую жизнь. Именно тогда жизнь стала окончательно взрослой. Ей было четырнадцать лет. Тогда она впервые подумала об этом выходе из самых чудовищных обстоятельств. И отвергла такое спасение. Подумала тогда, что это их генетическая обреченность — не хотеть мучительно жить. И генетическая склонность оставаться в живых вопреки всему. Думала она так и сейчас.

А счастье было, когда она перестала в него верить. Оно засветилось в глазах и руках мужа. Пусть и не задержалось оно на земле, но осталось в памяти и сердце. И тело… Тело отлично помнит это терпкое и теплое счастье.

Перед тем, как произошло с ней несчастье, Ника была в гостях у своего жениха, тридцатилетнего художника, сына адмирала из Севастополя. Виктор так ее любил, так берег, так хотел видеть своей женой, просто так хотел, что спасал от самого себя. Он боялся до нее дотронуться, почти не дышал, находясь рядом. Что и стало причиной беды. Ничего бы не случилось с ней, если бы жених был решительнее, если бы не делал такой проблемы из ее четырнадцати лет. Ника тогда была не менее взрослой, чем сейчас.

Они пришли с Виктором на берег моря. Вероника ходила босыми ногами по кромке воды, сидела в позе Аленушки, смотрела за край земли и воды, а он ее рисовал. Потом эти рисунки будут получать премии, останутся в коллекциях и в музеях. А у нее был только большой снимок одной из работ художника Виктора Феденко. И когда все кончилось для нее, она подарила снимок Марине, попросив повесить так, чтобы Ника его не увидела, когда придет в гости.

Марина. Ника не позвала ее на похороны. Не было желания. Да, у нее нет других подруг. Но в тот самый день Ника поставила знак вопроса на самой дружбе в принципе. Она отлично все видела тогда, она все чувствовала, даже теряя сознание. И лишь один момент остался открытым. Какова была роль Марины в том, что случилось с ней, Никой? Что разнесло ее жизнь в клочья? А сейчас Вероника не хочет это знать. Быть может, Марина — последний не безразличный к ней человек на свете.

А утром позвонила Марина.

— Ника, ты совсем сошла с ума! Ты не позвала меня на похороны мамы! Мне только что сказали, что ты ее похоронила.

— Понимаешь, просто захотелось тишины. И зачем делить горечь с другими, я это не понимаю. Мы с тобой вдвоем как-нибудь посидим, вспомним. Мама тебя любила.

— Я знаю. В том-то и дело. Ну, прими мои соболезнования, дорогая. Мне так жаль.

— Спасибо. Я знаю.

— А я вот зачем еще звоню. Буду благодарна, если не откажешь. Замуж я выхожу. Придешь? Других подруг в городе и не осталось.

— Да, конечно, — после небольшой паузы ответила Вероника. — Я его знаю?

— Точно нет. Он приехал в Симферополь недавно. Случайно познакомились. В общем, послезавтра, в семь, у меня.

Вероника вернулась домой, уснула, когда догорели свечи, которые она зажгла у портрета матери. Проснулась в такой оглушительной тишине, в такой беспросветной пустоте, что мысль о свадьбе Марины, на которую ее пригласили, стала спасением.

День свадьбы

Михаил сам разбудил в себе нежность. Он думал о теплых семейных вечерах за круглым столом, когда мужчина и женщина, связанные судьбой и небом, делятся общими планами, делят общее настроение, пьют одно вино и едят один хлеб. Когда воздух дома за их закрытой от мира дверью переносит поцелуи одних губ другим. Когда на них смотрят их дети и постигают главную тайну, основу гармонии. Это всего лишь любовь и крепкая связь мужчины и женщины, величественный, интимный смысл слов: «моя», «твой», «наши». Это вершина существования — любовь.

Михаил хотел еще не именно эту женщину Марину, которая ждет его вечером на свидание, смысл которого совершенно ясен. Он хотел найти в Марине женщину свою. Свою — от кончиков волос до мизинца на ноге. От первого смущения до беспомощного бесстыдства полной открытости и зноя, в котором они расплавятся вместе. Он хотел ту, которую будет боготворить, желать и жалеть, будет ей опорой и главным человеком. Ту, с которой они пойдут по таким ухабам, рвам, под такими грозами и ветрами, которые и называются жизнь. Ту, на которую можно положиться в пути.

Они провели вместе свою первую ночь. Потом еще не одну. Михаил себя не торопил. Он спрашивал себя осторожно: это все возможно? И не менее осторожно отвечал: скорее всего да. Понятно уже, что речь не о знойной страсти, не о романтической влюбленности трубадура. Речь об устойчивом союзе мужчины и женщины во имя своей маленькой вселенной под названием семья. Он не искал в Марине ни исключительного ума, ни ослепительной красоты, ни каких-то ярких добродетелей. Она не Галатея, он не создавал ее по своему вкусу и запредельным критериям. Они встретились совершенно взрослыми, многое познавшими людьми. Пришли друг к другу со своими недостатками, проблемами, со своими планами на будущее. Теперь нужна просто работа. Строительство моста от одной устоявшей личности к другой. Тяжелый, кропотливый труд, который будет украшен теплом физической близости. Союз равных мужа и жены. Так прошел их гражданский брак. К браку законному они пришли не в тумане безумных желаний, а в понимании определившихся общих целей.

Наступил вечер скромной вечеринки по поводу оформления их брака. Михаил пригласил своего партнера по бизнесу. Марина нескольких подруг, две подруги пришли с мужьями. И одна — Вероника — пришла одна. Она была в черном платье. Марина объяснила Михаилу, что Вероника похоронила на днях мать.

Марина была довольна. Гостям явно понравился ее муж. Михаил легко вписался в общий разговор, был искренним, доброжелательным, симпатичным и предупредительным, как хозяин дома. Михаилу эта вечеринка вообще напомнила дом родителей. Уют, покой, причал.

Гости шутили, смеялись, подпевали музыке, которую включила Марина. Она разрешила мужчинам курить. И в оранжевом электрическом свете ретро-абажура поплыли легкие табачные облака. И сквозь одно из них Михаил вдруг увидел женское лицо, которое ярко просияло над другим концом стола. Это подруга Марины Вероника подняла голову, сдвинула черный газовый шарф, которым были окутаны ее волосы и шея. Ничего подобного Михаил никогда не видел в своей жизни. Ему показалось, что он представлял себе это лицо, эти глаза, эти волосы, эти губы, эту шею… Но когда и в связи с чем представлял? Он задумался.

— А теперь скажи мне, что Ника красавица, — уже не очень трезво дернула его за рукав Марина. — Так говорят все мужики в моем доме, которые видят в первый раз Нику.

— Не скажу, — растерянно ответил Михаил. — Я просто подумал, какое необычное сочетание цветов. Ее глаза и волосы…

Он так сказал и почувствовал двойное чувство вины. Он солгал Марине: да, ее подруга настоящая красавица. И он предал и Марину, и эту незнакомую печальную женщину в траурной одежде. Но любой мужчина, прошедший ненастный путь неудачного брака, поймет его. Посреди этого пути часто бывает минное поле под названием женская ревность.

Первая законная брачная ночь и началась, как законная. Марина вышла из ванной, перед кроватью сладко потянулась и со вкусом зевнула. Когда союз тел состоялся, Марина без паузы спросила:

— Тебя по-прежнему зовут партнеры в Канаду?

— Приглашают. Мне не очень хочется. Здесь дело только развивается.

— Надо ехать, — скомандовала она. — Здесь у нас перспектив нет. Таким шансом не бросаются. Многие люди едут в никуда.

Михаил сформулировал мысль, которая появилась давно. Он — не просто мужчина в жизни Марины, не просто партнер и муж. Он — шанс. Совершенно конкретный. И от этой навязанной ему миссии ему никуда не деться. Впрочем, Канада — хорошая страна.

Через год

Марина стояла у окна своей квартиры в Торонто и с трудом сдерживала раздражение. Она смотрела на улицу с нормальными, оживленными, деловыми людьми, которые безмятежно гуляли или торопились по важным делам, а перед глазами стояло его несчастное лицо. Его потемневшее, погасшее, отстраненное и чужое лицо. Если это муж, значит, нужно согласиться с мнением, что брак — это каторга.

Да, в горе и в радости вместе. Но там не было сказано, что горе имеет право быть важнее жены, что оно может быть орудием пытки, непреходящим содержанием жизни. У Михаила удар, шок, но прошел месяц… У нее в животе зашевелился их ребенок. Ей нужны силы, покой, радость, уверенность в их завтрашнем дне.

Месяц назад Михаил получил сообщение о том, что в Калининграде погиб его сын Артур. Он взялся сам ремонтировать проводку. Разряд тока сжег его мгновенно. Ему было чуть больше шестнадцати лет.

После похорон Артура Марина постаралась быть к Михаилу ближе. Вместе в горе, как велено. Но сколько там быть вместе? Жизнь не остановилась от того, что его сын умер. И да, нужно сказать себе прямо и резко. А может, и ему. Она не вместе с ним в этом маниакальном стремлении заточить себя в темноте потери. Марина даже попыталась себе представить, что погиб их общий сын. Она пошла дальше. Она представила, что узнала о смерти Костика. То есть она сделала все, что могла, чтобы понять состояние Михаила. Вывод: что с этим поделаешь, если ничего поделать нельзя? Привыкнуть. Сделать над собой усилие. И мысль, которая покажется ему чудовищной, но на самом деле это нормальная констатация факта. Одно приходит на смену другому. Умер Артур, стало больше возможностей, чтобы поставить на ноги их ребенка, который скоро появится на свет.

Марина резко повернулась.

— Скажи, наконец, когда закончится эта твоя хандра? Когда ты выйдешь из своего оцепенения? Когда заметишь меня? Меня и своего ребенка, который был так нужен прежде всего тебе!

— Марина. — Михаил поднялся из-за стола, за которым сидел, такой смятенный и растерянный, что ей на мгновение стало его жалко. — Марина, я, наверное, не нахожу слов, чтобы тебе объяснить. Это обрыв такой связи, такой бесконечной связи… Не я должен был узнать об этом обрыве. «Ужасная судьба отца и сына — жить розно и в разлуке умереть». Так написал Лермонтов. Не думаю, что это понятно только мужчине. Только отцу. Ты мать. О чем ты, Марина? Ужасно даже сыну, который узнает о смерти отца. А наоборот — это крушение. Это отсутствие завтрашнего дня. Это приговор без надежды на помилование.

— Ну, — нетерпеливо произнесла Марина. — Допустим. То есть я соглашусь. Обрыв, ужасно, неестественно. Но почему без завтрашнего дня? Почему приговор? Ты хочешь, чтобы твой младший сын родился в семье приговоренного? Чтобы над ним склонился причитающий и жалкий отец, который отказывается отвечать за его будущее?

— Это все из моих слов не вытекает, — горько и устало сказал Михаил. — Младший сын — это другая, надеюсь, счастливая история. И моя любовь, ответственность уже принадлежат ему. Мы говорим, не слыша друг друга. Давай просто пройдем, если не вместе, то рядом этот печальный путь. Этот кусочек времени. Я справлюсь сам. Потерпи.

— Почему ты сказал: не вместе? — удивленно спросила Марина. — Разве я сказала, что мы не вместе?

— Ты это не произнесла. Я просто это услышал.

Прошло несколько дней общей пустоты и общего непонимания, отторжения. Михаил не прикасался к жене. А для беременной женщины это так важно — знать, что она не теряет своей притягательности, толстея и покрываясь пигментными пятнами. А если бы прикоснулся… Раздражение Марины задушило в ней женщину. Ей это теперь не нужно.

Но однажды Михаил пришел домой почти оживленным. Смотрел на нее прежним открытым взглядом, как будто хотел сказать что-то очень важное, нужное и хорошее. И сказал:

— Марина, дорогая, я понял, что нам нужно делать. И с этим нельзя тянуть. Мы должны срочно вызвать твоего Костика сюда. Он закончит школу, его могут забрать в армию. А армия теперь не та, из которой непременно возвращаются живыми. Даже без войны. А война для нашей бывшей родины никогда не кончается. И, главное, я понял, что сына нельзя выпускать из виду. Необходима причастность к его жизни, радостям, страданиям, каждому дню. Ты согласна? Ты рада?

— Чему? — после довольно продолжительной паузы спросила Марина. — Чему я должна радоваться? Тому, что мы повесим на себя такой серьезный расход? Тому, что Костик может теперь сам не заниматься устройством своей судьбы, как положено мужчине? Он приедет и будет ждать, чтобы ты принес ему судьбу на блюдечке! Ты опять забыл, что у нас скоро родится ребенок?

— Я не забыл, — почти брезгливо произнес Михаил. — В коробке на улице наш младший сын жить не будет. И ты это прекрасно знаешь. Извини, мне неприятно дальше обсуждать эту тему. У тебя какая-то органическая проблема. Физиология. Калькулятор то ли в сердце, то ли в мозгу, то ли их два. Я все сделаю сам. Костик будет жить с нами. Это мое решение. Все.

И он все сделал сам. Марина в это время продолжала цепенеть уже от унижения. Ей казалось, что все ее права, с таким трудом завоеванные, попраны. К тому же Михаил ее оскорбил. Упрекнул в корысти. Как будто бояться бедности — это недостаток. Это не калькулятор в ее мозгах. Это просто наличие мозгов.

И однажды ночью Марина проснулась от ненависти. Она прокрутила в мыслях все оскорбления, унижения, несчастья своей жизни, и ее затрясло. Она, в этой ночи своего прозрения, должна была ответить себе на такие вопросы. Она выбралась из всего этого на самом деле? Она не зря выстраивала сложную игру, ловушки и сценарии порабощения человека, который показался ей единственным шансом? Это действительно был ее единственный шанс? Она еще толком не вздохнула облегченно, а ее превратили в курицу, высиживающую яйцо. И что ужаснее: лежать разбитой мордой в пол под ногами озверевшего и ничего не соображающего алкоголика или услышать от разумного и владеющего собой мужчины, что ты последняя дрянь? Что ты корыстная, ущербная и не способна понять высокие страдания.

«Второе ужаснее», — сказала себе почти светская почти дама, ступившая на цивилизованную землю ногой, которая никогда не сделает шаг в обратном направлении. Он сказал, что это его решение? Марина приняла свое.

…Из клиники она вернулась слабая, опустошенная, но спокойная. Выпила дома таблетку, отдохнула и вышла на звук открываемой двери. Что Марина почувствовала, сообщая Михаилу о том, что ребенка больше нет? Что она убила его. Просто так, потому что это было в ее власти. Она перед собой не лицемерила. Она чувствовала облегчение. Она испытала сладость мести. Второй раз в своей жизни она испытала сладость мести, которая тем дороже, чем больше боли и страдания испытает объект. Малыш, которого больше нет, не сумел остановить воинственное вдохновение женщины Марины. Она передумала быть матерью.

Эффект превзошел ее ожидания. Михаил наконец потерял свою выдержку. Он наконец избавил ее от своей самодостаточности. Он был так потерян, так нелеп, что допустил мысль о том, что она просто проверяет его. Что сказала неправду. Когда он смотрел медицинские документы, Марина со скрытым удовлетворением фиксировала, как поникла голова того, кто в считаные месяцы стал сиротой-отцом двух детей. Кто имел наивность считать, что общий дом, общая постель могут сделать двух чужих людей родными.

Михаил поседел за ночь. Смерть беззащитного малыша была настолько страшнее и трагичнее несчастного случая с Артуром… Ребенок связан с матерью в первые же месяцы своего зарождения. Он должен плыть по ее водам в такой яркий и заманчивый мир. Он должен был получить отпущенный ему набор радости и открытий. Он уже был. И доплыл по предательским водам к скальпелю хирурга-палача. И разорвалось, наверное, от боли его сердечко. Михаил не сказал всего этого жене. Он произнес утром:

— Ты мне неприятна. Ты — убийца.

Марина издала саркастический смешок. Хлопнула дверью, ушла в свою комнату. А там зажала руками рот и прокусила до крови одну ладонь. Не такой хотела она победы в этом сражении. Она хотела бы, чтобы поверженный муж приполз бы к ней на любых условиях. Как к единственному родному человеку. А не так. Не обвинителем.

Теперь она страстно желала лишь одного: пусть ему будет плохо. Еще хуже, чем сейчас.

Он свободен. Так говорил себе Михаил в Канаде. Я свободен. Я свободен от родины. Я свободен теперь и от очередного неудачного брака. Как пел Высоцкий: «И ежели останешься живой, гуляй, рванина, от рубля и выше». Остался живой, гулять можно именно выше рубля. Отчего же рвется и тоскует сердце? Поймет ли это кто-нибудь? Даже если будет желание.

Михаил оставил Марине их квартиру, переехал на время в отель, присматривая жилище, которое подходило бы к новой жизни. Теперь, возможно, навсегда — это жизнь холостяка. Слишком больно выходить из собственных иллюзий. Два брака и два ребенка, которым судьба отказала в жизни.

Он стал тягостно свободен от забот о живом сыне. Свободен от ожидания своего продолжения в том, кто должен был родиться. Он уже свободен даже от отвращения и ненависти к Марине, убившей его ребенка. Он свободен от семейных вечеров. И сейчас от женщины в принципе. Он волен быть одиноким волком, воющим на луну. Он уже умеет, как полагается в цивилизованном мире, говорить всем, что у него все ок. Улыбаться и пожимать дружеские, но безразличные руки.

Михаил внимательно смотрит в лица партнеров, приятелей, знакомых и незнакомых людей. Лица уверенных, самодостаточных и радушных людей. Всегда навстречу — сияющая улыбка, оживленное приветствие, открытость и доверие. И в какой-то момент ослепительно приветливая улыбка вдруг превращается в намек на осторожный оскал здорового и сильного хищника, доброго от сознания своей силы и того, что всегда сумеет себя защитить.

Это просто здравый смысл, понимает он. Это хорошее необходимое качество делового, успешного человека. Но… Никому из русских не убежать от России, которая будет «все так же жить, плясать и плакать у забора», как писал Есенин. В этом смысле не важна ни национальность, ни образование, ни талант. У всех позади одни кресты, под которыми предки, все ходили по той земле, которая хранит тайны множества загубленных жизней, а кровь невиновных вливается в жилы томительной печалью, больной памятью. И безразличный, просто спокойный взгляд оставляет на коже следы, а глаза слишком часто туманятся слезами. Такая предрасположенность у тех, кто рожден в несвободе и кто не лишен собственных мыслей и памяти, как манкурт.

Женщины. Свободные женщины свободной страны. Они ни в каком поколении не знали домашнего гнета, социального неравенства, сексуального насилия. И они пошли дальше. Они стали бороться не только за свое равенство в развитии. Они заклеймили сам зов плоти, само проявление мужского начала, что, разумеется, убийственно для женственности. Михаил тосковал именно по женственности. Не конкретной, но зовущей где-то кого-то вдали. Где-то есть нежная женщина, где-то есть женщина, предназначенная ему судьбой. Он не сумел ее найти. И она не находит себе места, потому что совершенно не по-феминистски хочет принадлежать мужчине. Отдавать ему себя и жалеть лишь о том, что объятия слишком быстро размыкаются.

Михаил поехал на несколько дней в туманный, элегантный и спокойный Лондон, город, который так хорошо умеет украшать, оберегать и наполнять глубиной человеческое одиночество. Оказался на художественном аукционе. Там были работы, вывезенные частным коллекционером из Крыма. Один акварельный рисунок не просто обратил на себя его внимание. Михаил вздрогнул, взглянув на него. Ему показалось, что он узнает эту девушку у реки. Рисунок так и назывался «Девушка у реки». На большом камне у воды сидела девушка, почти подросток. Янтарные волосы опускались на плечи и так красиво оттеняли карие глаза. Глубокие и томные глаза. Девушка была невероятно хороша. И Михаил помнил, что точно ее видел, но уже в другом возрасте. Он посмотрел фамилию художника. Виктор Феденко. Это ему ничего не говорило. А модель… Да это же подруга его бывшей жены! Вероника, которую он видел один раз в жизни на своей свадебной вечеринке. И он только сейчас понял, о ком он подумал, кого она ему тогда напомнила. Так в молодости он представлял себе Ирэн Сомс, читая «Сагу о Форсайтах».

Михаил купил этот рисунок. Он подарил себе необычный вечер. Чувствовал запах южной ночи, сентиментальную потребность в красоте. И вновь… да, вновь вернулось ожидание любви. Надежда. И еще он вспомнил, что, когда он увидел Веронику, все было иначе. Главное отличие… Тогда был жив Артур. И Михаил заплакал сейчас, когда никто его не видит, когда нет никого, кто его за такую слабость осудит. Могилы самых близких нужно иногда поливать слезами. Как и похороненные надежды. Надежды могут воскреснуть. Он вернулся в Канаду на пару дней. Сообщить партнеру, что ему нужно поехать в Симферополь — узнать, чем все же кончилось дело с его бизнесом. На самом деле он хотел походить по тем улицам, по тому берегу, где он гулял с сыном. И еще… Может, они встретятся с Вероникой. Искать он ее не будет. Он научился ценить границы разных жизней. Это свобода.

Эта встреча

Михаил приехал в Симферополь. Город украсила яркая, слетающая листва, заполнил запах костров из этого падшего наряда. Он узнал, что его фирму продал отец Марины, которому он оставил доверенность на управление. Никаких денег, естественно, Михаил не получал. Оставшийся без работы заместитель, исполнявший обязанности директора, пошел прорабом на стройку. Михаил постоял, подумал, покурил и понял, что ему не хочется выяснять отношения. Не исключено, что деньги у Марины. Скорее всего так и есть. После развода она стала заметно, даже для Торонто, прожигать жизнь. Как-то очень по-русски прожигать. Одна из целей, разумеется, продемонстрировать Михаилу, как ей здорово без него живется.

Он продолжил свое путешествие по городу, вспоминая, где они бывали с Артуром, что тот говорил. Каким разумным и безмятежным был его сын в свои пятнадцать лет. И так сладко вдруг затосковал, как будто почувствовал, наконец, связь душ в разлуке, родство, не знающее смерти. Он вспомнил Артура без острой окончательной боли. Он просто видел его тонким мальчиком с белокурыми кудрями, с синими глазами, которые горели отвагой, верой в будущее и любовью. Просто любовью. К жизни, к людям, к тому, что он непременно увидит. Михаил чувствовал этот синий взгляд и держал спину прямо, гордо, чтобы сыну не было за него стыдно. И его голова, так рано покрывшаяся сверкающим серебром, выделялась на улице, в потоке людей. И многие задумчиво смотрели ему вслед.

— Красивый мужик, — сказала одна женщине своей спутнице, — наверное, нездешний.

Михаил услышал эти слова, и тяжелая печаль вернулась. Он действительно какой-то нездешний. Везде. Неприкаянный.

«Надо бы сходить куда-то пообедать», — подумал он. Но так не хотелось оказаться в каком-то временном коллективе, под взглядами, в хоре чужих, оживленных голосов. И он решил сходить на рынок. Купить фруктов, какой-то выпечки и вернуться в номер. Подумать, что делать дальше.

Рынок развлек запахами и красками, призывами бойких торговцев. Михаил купил горячие лаваш и хачапури, черный виноград, красные яблоки и домашнее красное вино. Уже шел к выходу и вдруг… Он увидел несколько книг на маленькой скамеечке. Рядом с ними стояла та, которая их продавала. Худенькая фигурка в черных толстых брюках, бесформенном свитере, грубых мужских башмаках. На голове у нее был черный газовый шарф, которым она сейчас закрыла лицо. И только прядь волос цвета мертвой листвы сияла в этом странном, мрачном облике, как будто осенний лист припал к могильной плите. Михаил неуверенно шагнул:

— Вероника… Вы?!

— Да. Здравствуйте, Михаил. Я узнала вас. Закрылась, чтобы вы меня не узнали. Вот такое у меня занятие.

— Вы оправдываетесь? Какой ужас! Совершенно нормальное занятие. Я бы вас в любом случае нашел. Я приехал сюда из-за вас, не верите?

— Не очень.

— Я купил в Лондоне рисунок «Девушка у реки». Незнакомого художника. Феденко. Мне показалось, что это вы. Так похоже. Девушке лет пятнадцать.

— Это я. Рисовал мой бывший жених, и мне тогда было четырнадцать лет. У меня был только снимок этого рисунка, я его кому-то подарила. Так получилось, что это стало началом самого плохого времени в моей жизни. Многое тогда кончилось. Я многое потеряла, в том числе и жениха.

— Вероника, давайте поступим так: я покупаю ваши книги, а потом мы пойдем ко мне в номер пообедаем. Я на рынок пришел как раз с целью купить что-то вкусное. Вот, посмотрите. Не размышляйте. Пока лаваш горячий.

— Хорошо, — легко согласилась Вероника. — Только не нужно ничего у меня покупать. Мы просто оставим книги здесь. Кому понравится — возьмут. Я так часто делаю, если торговля не идет. А библиотека у нас дома большая.

В номере Вероника сняла свои тяжелые ботинки у порога и пошла по ковру маленькими босыми ногами. Осенний день за окном стал тонуть в вечернем тумане нежности. Не было в жизни Михаила такого вечера. Не сидел он никогда рядом с такой женщиной. Не чувствовал он ничего подобного. Он даже не предполагал, что в нем это есть. Столько силы, которую нужно сдерживать и прятать рядом с такой трепетной красотой, которую жизнь научила быть осторожной и так вооружила: черный газовый шарф, чтобы закрыть лицо. Что в нем может сразу родиться столько идей: как сберечь, сохранить ту жемчужину, которую он сейчас нашел в чудесном городе Симферополь. Дважды женатый и в промежутках не безгрешный мужчина не знал, что бывает такое первобытное желание, когда человек уверен, что это единственная женщина, и он хочет унести ее как главную добычу куда-то далеко, подальше от всех глаз, чтобы никто не узнал, каким бывает наслаждение. А пока главное, чтобы ничего такого не прочитала в нем Вероника, они всего лишь перешли на «ты», но сидели по-прежнему по разные стороны стола.

Михаил боялся смазать образ доброжелательного хозяина этого холостяцкого номера, старался не забывать, что Вероника подруга жены. Но этот момент Михаил решил прояснить:

— Мы развелись с Мариной, она об этом не рассказывала, не писала?

— У нас нет с ней связи с тех пор, как вы уехали. Очень жалко, что развелись. Но давай ты не будешь мне рассказывать почему. Хорошо?

— Я не собирался. А что, есть какой-то принцип?

— Да. В любом случае получится, что мы ее обсуждаем за глаза.

— Понятно. Как-то не было впечатления, что вы очень близкие подруги.

— Марина мне такая подруга, какая только и может быть у меня. Близких подруг у меня не бывает.

— Мне показалось, будто что-то есть еще? Что-то такое, о чем Марина старалась не говорить со мной, а сейчас по твоему тону я почувствовал… Сам не знаю, как сказать. Напряжение, что ли. Между вами что-то произошло?

— Да, — вдруг четко ответила Вероника и прямо взглянула Михаилу в глаза. — Да. Это очень серьезно, и я впервые об этом говорю другому человеку. Но продолжать не буду. Может быть, когда-нибудь…

— Может быть, когда-нибудь, — рефреном и почти счастливо повторил Михаил. Она дала ему надежду на будущие встречи.

Вероника так хорошо, так откровенно отдыхала. С таким аппетитом, так красиво ела и пила вино. Она была пленительным зрелищем во всех своих проявлениях. И смотрела на него своими томными очами так доверчиво.

— Ты только не подумай, что я торгую на рынке от безысходности, голода или чего-то такого. Марина когда-то назвала мое положение безвыходным. Это совершенно не так. Я учитель. Мою школу закрыли, но меня наверняка взяли бы в другую. Просто я не хочу. Вместе со мной на улице тогда оказались лучшие учителя. И их никуда не берут из-за возраста или принципов. Вот поэтому и я не пойду в другую школу. Не пойду навстречу несправедливости. Это мой, никому не видимый протест. И на другую работу могла бы, наверное, устроиться. Что-то знаю, что-то умею. Просто время еще не такое, чтобы соприкасаться с другими людьми. Больно. Не хочу. Мама заготовила всяких вкусных вещей не на одну семью. Она все ждала моих детей, которых не будет никогда. Диагноз мужа обнаружился очень быстро, через пару лет после того, как мы поженились. Я была счастлива с ним. И не сумела еще расстаться ни с ним, ни с мамой. И вот так — выживаю. Продаю то, чего у меня слишком много. Поддерживаю в себе жизнь. Как говорил мой дедушка, в нашем роду есть дурная привычка — жить. Жить вопреки несчастьям.

— Ты о чем-то конкретном?

— Да, известная история, после которой, наверное, в нашем роду перестали рождаться безмятежные и счастливые люди. Но и об этом не хочу сейчас. У меня был сегодня хороший день.

Эта встреча закончилась в такой же тональности, как и началась. С тем же скрытым и почти нестерпимым стремлением к ней в душе Михаила, с той же отстраненностью, закрытостью и недоступностью Вероники. Разве что капелька тепла появилась в глазах и улыбке. Возможно, он в том был виноват, что не попробовал ничего растопить до конца. Но он страшно боялся. Он никогда и ничего так не боялся, как своего неловкого слова или движения. Того, что спугнет райскую птичку, обрушит тот хрупкий мостик, который сейчас возник между ними.

Вероника порозовела от вина и была неправдоподобно хороша собой. Ее жуткий свитер и брюки только подчеркивали эту невероятную, завершенную женственность. Встала, улыбнулась, поблагодарила за приятный вечер и начала влезать в свои страшные башмаки. Михаил проводил ее до маленького домика на окраине города. Стоял там, у забора, согревал ее холодные пальцы и не мог ее поцеловать. По простой причине. Он не мог поцеловать ее лишь один раз. Не смог бы остановиться. А то, что она его не пригласит к себе, было очевидно. Отказ получить он боялся. И они простились до завтра. А ночью Михаила разбудил звонок. Звонил приятель из Торонто.

— Извини, что беспокою. Твоя Марина попросила тебе позвонить. Она в клинике. Попала в аварию. Наверное, что-то серьезное, потому что она просила тебя срочно приехать. Какие-то последние распоряжения ей больше некому отдать. Прости. Сочувствую. Но, наверное, надо лететь.

Марина

Она вошла в ванную комнату своей комфортабельной двухкомнатной палаты, присела на бортик ванны и закурила. Нога в гипсе глухо ныла, одно плечо ей зафиксировали и посоветовали не делать резких движений.

Марина не думала о том, что сказать Михаилу, когда он приедет поймать ее последний вздох. Ну, что он сделает, когда увидит, что она не умирает? Он же такой гуманист. Должен обрадоваться. Марина думала о том, зачем он полетел в Симферополь. Узнать о судьбе своего бизнеса? Ему было в последнее время не до него. А Марина сказала отцу — продать дело. Деньги он ей перевел, когда они с Михаилом были еще в браке. Но у нее давно, как часовой механизм, тикала в голове мысль: нужны собственные средства. Только для себя. Чтобы о них не знали ни Михаил, ни сын. Сына, кстати, она вновь отправила к своим родителям в Симферополь. Одинокая женщина должна строить свою новую жизнь. Без обузы.

Зачем она вызвала срочно Михаила? Марина терпеть не может вопросов без ответов. В данный момент, когда она лишена свободы и движения, — не может терпеть ни минуты. Ей нужно знать, какова его реакция на продажу бизнеса. Не вздумает ли он с ней судиться? Второе: не узнал ли он в Симферополе, что Костик там? Михаил ведь платил за его обучение и ей оставил деньги в расчете и на ее сына. И еще кое-что. Марина сама не знала, почему и как появилась эта мысль, но ей нужно было знать, не встретился ли Михаил в Симферополе с Вероникой. Она ведь наверняка до сих пор торгует всякой ерундой на улице. Не захочешь — наткнешься. И почему-то последний вопрос был острее всех остальных.

Марина погасила сигарету, почистила зубы, в комнате взяла с тумбочки лекарства, которые ей принесли на ночь. Ей бы рюмочку коньяка к ним. Так никакого толку. Она не уснет.

Болеутоляющие подействовали быстро, а сон прогнала острая ностальгия. Впервые Марина поняла, что это за боль. Она видела все в цвете, она ощущала запахи, родные с рождения. Она бежала по берегу реки, по пыльным летним улицам, падала, дула на царапины на колене, всхлипывала, тут же смеялась. Она была отважным ребенком. Главарем самых хулиганистых мальчишек. Потом ребенок остался позади, Марина стала гордо нести свое тело, которое приобретало женские, взрослые формы. И мальчики воспринимались совсем в другом качестве, уже не как товарищи по шалостям. Уже томительные влюбленности то в одного, то в другого. В это время и приехала из Москвы Вероника с мамой и пришла в их класс. Вокруг нее сразу сконцентрировался интерес, и в то же время возникла дистанция. Девочка была слишком красивой, серьезной, подготовленной явно лучше многих. Все хотели с ней дружить, но не знали, как найти контакт. Марина нашла легко. Она поняла, что Вероника внутренне беспомощный человек, что ей нужна опора. Такая, как Марина, — уверенная в себе и сильная. И Вероника сразу стала считать ее своей единственной подругой. Выяснилось, что ей больше и не нужно. Она доверилась Марине со всей открытостью человека, который привык быть одиноким среди людей. Привык ценить немногочисленные привязанности. Вероника всегда была взрослой не по возрасту.

А вскоре в выпускной класс пришел новый ученик. Перевелся из другой школы, как говорили, после драки с последствиями. Это был Александр. Тот самый, который стал мужем Марины и отцом ее Костика.

Тогда Марина влетела в бурный с ним роман. Наверное, бурным он казался только ей. Скорее всего. Иначе не произошло бы то, что произошло. Но у Марины так кипела кровь от поцелуев, что она сама торопила большее.

Марина вспомнила ту ночь и застонала, как после первой встречи с Михаилом. От сладкого и жестокого спазма в низу живота у нее потемнело в глазах. Как она хотела Александра в пору их школьных встреч! Как она была счастлива, пробираясь домой ночью, огородами, со следами окровавленной, потерянной невинности на внутренней стороне бедер. Она стала настоящей женщиной, она была уверена в том, что Александр ее не берег, потому что непременно женится, когда они закончат школу.

Марина с той ночи стала ходить так значительно, так гордо, что всем было понятно: она несет свою тайну. Что это за тайна, тоже всем было понятно. И ближайший же медосмотр подтвердил: Марина больше не девочка.

Только Веронике Марина и могла рассказать, что чувствует с Александром, как это прекрасно и значительно. Как это вообще — понимать, что началась настоящая женская жизнь. Серьезная судьба. С Вероникой было легко говорить. Она, как никто, умела слушать, понимала самые тонкие и мелкие детали. Она серьезно на все реагировала, иногда рассказывала какие-то полезные вещи, прочитанные в книгах. Она очень много читала. И самое главное: Вероника не знала зависти. Более того, она так ценила эту свою единственную дружбу с Мариной, что ее прекрасные глаза влажнели от сопереживания подруге. Она была благодарна за доверие. Такая гармония посетила жизнь взрослеющей Марины, которая по сути своей была неспокойной, как морской ветер. Имя, что ли, повлияло. А тут почти идиллия. Жених. Верная подруга.

У Вероники тоже сразу же после приезда в город появился жених. Витя Феденко уже тогда был довольно известным художником. Ему было около тридцати. И все произошло так, как и должно произойти с художником от бога. Он встретил на улице совершенную натуру и понял, что ему, художнику и мужчине, искать на земле больше ничего не нужно. Таких отношений, как у Марины с Александром, у Вити с Вероникой, конечно, не было. Виктор был так уверен в своем чувстве, что терпеливо ждал, когда придет пора. Представил девушку родителям, те пришли в восторг и все ждали только совершеннолетия Вероники. А она лишь Марине сказала, что не влюблена. Что Виктор ей очень нравится как человек и художник, но замуж за него совсем не хочется. Но для нее невозможно обидеть такого интеллигентного и талантливого парня отказом. И, похоже, главный аргумент того, что Вероника согласилась стать практически официальной невестой, был таков: Виктор очень подошел по всем параметрам ее маме. Маму Ника любила больше, чем себя.

День своей катастрофы Марина вспомнила сейчас такой острой болью, что прокусила до крови губу. Нога и плечо были ни при чем. Болело дыхание, болело то, на чем держится человеческое равновесие. Как будто тот день поразил проказой ее мозг. Судя по тому, что она потом делала, как по приказу извне, так оно и было.

…Они с Вероникой просто пришли в тот вечер на дискотеку. Их там ждали женихи. Марина была в красном, обтягивающем платье с декольте. Вероника в платье из клетчатого шелка, которое сшила мама. С воротничком под горло, на пуговках до узкой талии, юбка широкая, расклешенная.

Они вошли в зал с опозданием, и все смотрели на них, когда они шли от порога. Марина, яркая и уверенная, Вероника, неправдоподобно красивая и спокойная, почти равнодушная. Начались танцы. Марина прыгала с азартом, принимала все приглашения. Вероника все больше отказывалась. Марина хотела, чтобы Александр оценил, каким успехом она пользуется. И даже не смотрела в его сторону, где он пил пиво с парнями, не сомневаясь в том, что он сейчас следит за ней. А потом они пойдут… Они туда пойдут, где не будет никого. Она танцевала с другими и сходила с ума от страсти к Александру, от предвкушения близости.

А когда Марина посмотрела в его сторону, то не увидела его там, у стены, где стояли его друзья. Александр был в зале, танцевал с Вероникой медленный танец. Все нормально, они знакомы, он провожал их вместе с Мариной, ничего удивительного нет в том, что он пригласил подругу своей невесты. И Вероника, конечно, не могла ему отказать. Но… Как он смотрел на Веронику! Как смотрел! Он никогда не смотрел так на Марину. А она уже научилась читать его мужское желание во взгляде. И это было не то, что обычно адресовано ей. Это и была настоящая мужская страсть. Александр пытался притянуть к себе Веронику как можно ближе, она явно сопротивлялась. Александр не проявлял грубости. Он нежно коснулся пальцем верхних пуговок на платье Вероники, потом провел тем же пальцем по ее губам. Что-то шепнул. И Вероника вдруг на него посмотрела. Какое-то удивление, какое-то женское открытие блеснуло в ее томных очах, и эти очи сразу стали ловушками для мужчин. Так сразу подумала Марина.

Она все еще наблюдала. Между Вероникой и Александром произошел какой-то серьезный разговор. Ника произнесла короткое резкое слово, вырвалась и пошла к выходу. Марина нашла взглядом ее жениха и мысленно произнесла: «Ну какой же ты козел, Витя». Виктор стоял в оцепенении. Александр тем временем бросился за Вероникой. Марина старалась не бежать, она просто решительным шагом пересекла зал и вышла вслед за ними. За ней плелся Виктор. Слежка и мужские разборки не входили в его интеллигентский набор. Они нашли Веронику и Александра за оградой, под старым дубом. Там, в темноте, в жалких проблесках дальнего фонаря Александр рычал и бесновался. Он жаловался Веронике! «Я люблю тебя. Я ничего не могу с собой поделать. Пожалей меня! И себя. Я же чувствую, что тебя ко мне потянуло».

Такие страшные слова он тогда сказал: «я люблю тебя», «я чувствую, что тебя ко мне потянуло». Марина похолодела и сейчас от тех слов. А тогда она повернулась к Виктору и прошипела: «Что ты стоишь как столб? Ждешь, пока твою невесту изнасилуют?» И Виктор медленно пошел в ту темноту, как на казнь. Там Александр уже рвал мелкие пуговички на платье Вероники, поднимал ее расклешенный подол, пытался увлечь к кустам. Виктор приблизился. Окликнул Александра. Тот посмотрел глазами бешеного зверя… Дальше все, как должно было быть. Казнь и состоялась. Именно за это Александра и выгнали из предыдущей школы. Он дрался без правил и без пощады.

Но не это стало катастрофой для всех четверых. Хотя Виктор залечивал побои в клинике, а Вероника не выходила из дома от стыда и вины. Катастрофой для всех действующих лиц стало решение Марины. Не прощать! Никому! Месть самая изощренная и по полной программе.

Она, все еще оставаясь предводителем школьной и уличной шпаны, всех собрала и дала задания.

— Все делать по порядку, как я сказала. Кто не помнит, запишите и выучите наизусть. Не бояться, не жалеть, не останавливаться ни в каком случае. Расплачусь с каждым по факту. Я там тоже буду. Учтите.

…Марина потянулась к кнопке вызова медсестры и жала до тех пор, пока та не влетела, перепуганная.

— Срочно все, что можно. У меня от боли сейчас разорвется сердце.

И пока сестра хлопотала вокруг нее с таблетками, шприцем, капельницей, Марина думала: не сдохнуть бы на самом деле, как обещала Михаилу. Мама говорила, нельзя этим шутить. Марина боялась умереть от того, что опять видела. Видела то, что произошло потом. Столько лет она не разрешала себе это вспоминать в деталях. Это было преступлением, иначе никак не называется. Но она знала, что, если ей дадут шанс вернуться в прошлое и отменить то свое решение, она ни за что его не отменит. Лучше умрет. Да, она считает это справедливостью.

Вероника

После вечера, проведенного с Михаилом, Вероника спала сладко и глубоко, впервые за последнее долгое время. Сны снились мягкие, теплые, без конкретных очертаний, сны были похожи на чью-то нежность, согревшую одиночество Ники.

Она проснулась, вспомнила вчерашнюю неожиданную и странную встречу, вздохнула легко и глубоко. Всем своим совершенным и обнаженным телом вздохнула. Ника не любила ночную одежду. У нее была нежная кожа, ей самый маленький шов не давал нормально улечься. И потом: она всю жизнь так себя прячет, что ее тело к ночи ноет от оков. А когда она потянулась и почувствовала свое тело, созданное для любви и обреченное на постоянное заточение то в темницу, то в тоску, — в этот момент она, конечно, вспомнила мужа Анатолия. Ника, не сомневаясь ни минуты, сказала ему «да» в ответ на предложение руки и сердца, она была уверена, что выбрала спутника на всю оставшуюся жизнь. Конечно, выбирал он, но Ника не знала до него, что такие мужчины бывают в принципе.

Он пришел в школу, где она первый год работала учительницей, уже немолодым, уже разведенным и кандидатом математических наук, в недавнем прошлом ученым с большими перспективами. Но так разочаровался в самой системе науки, забюрократизированной и всем подчиненной, что принял решение оставить прежнюю работу. Анатолию захотелось хотя бы успеть поделиться своими знаниями, своими догадками и открытиями с теми, у кого открытия впереди. С теми, которым нужна точка опоры в виде крепких знаний и вдохновенной любви к науке.

Анатолия сразу полюбили ученики. Только после его уроков дети не хотели уходить на перемену. Коллег, в основном женщин, он почти не замечал. «Здравствуйте», «Желаю удачи», «Сегодня холодно, одевайтесь теплее» — это все, чем он мог одарить заинтересованных в мужском внимании дам. В результате между ним и коллективом возник заметный холодок. Но он этого не замечал. Дело, конечно, было и в ревности учительниц к его успеху у ребят. О женском интересе к себе он наверняка и не догадывался. Сердцеедом явно быть не привык. Невысокий, в очках, одетый: что первое попадется на глаза в магазине.

Веронике он сразу очень понравился. Она не знала своего отца, мама рассталась с ним сразу после ее рождения. Но ей бы хотелось, чтобы он был именно таким: интеллигентным, с ощутимым стальным стержнем, умным, несуетным и добрым к тем, кто этого заслуживает. По возрасту Анатолий тогда и годился ей в отцы. Это потом, после свадьбы, они стали ровесниками — по духу, по мысли, по реакциям, настроениям… И по страсти. Нежной, осторожной страсти двух особых людей. Трепетных, ранимых, узнавших ад боли и не ждавших больше от жизни чудес.

Однажды утром, когда Вероника была одна в учительской, сняла мокрый плащ и озабоченно смотрела в зеркало на мокрые волосы, Анатолий вошел, как всегда, не глядя по сторонам: «человек рассеянный с улицы Бассейной». И почти налетел на нее. Он даже не смог поздороваться, он впервые рассмотрел ее лицо. Попытался поправить свои очки, уронил их, Вероника бросилась ему помочь, за очками они нагнулись вместе, и Анатолий сказал:

— Господи, я лишился дара речи. Вы неприлично красивы. Мы вместе работаем?

— Так получилось, — рассмеялась Вероника. — Я не раз пыталась с вами поздороваться, но вы всегда отвечали сразу всему коллективу. До которого вам так демонстративно нет дела.

После этого все произошло очень быстро: его предложение, их скромная свадьба, совместная жизнь. И внешне они как будто и не изменились. Но появилось что-то такое серьезное, основное, что они вдвоем и стали автономным коллективом в школе. Авторитетным звеном, о которое часто разбивались и зависть, и недоброжелательность, и недемократичные инициативы, касающиеся детей. Анатолий был одет теперь очень хорошо, недорого, но со вкусом. Вероника стала более уверенной и позитивной.

А ночи их были наполнены нежностью до краев. Только Анатолию Ника и рассказала свою печальную историю. Он принял ее, взвесил последствия и возвращал Нику в женскую жизнь неторопливо и мягко, открывая для нее другую сторону ее красоты. Убеждая, что красота — это не повод для злобы, зависти, насилия и преступлений. Это подарок, который Вероника дарит тому, кто полюбил ее больше жизни. Он так часто говорил эти слова: «люблю больше жизни», что жизнь ему не простила измены. Жестоко и страшно оборвала их общий путь.

Вероника была не просто в горе. Она была в страшной растерянности. Она так привыкла к своему месту непревзойденной возлюбленной, самой желанной любовницы, обожаемой жены. Она была при Анатолии залюбленным ребенком, забавным и озорным, и все ее поступки, даже самые неловкие, вызывали его неизменное одобрение. Остаться без этого, вновь под ненастными дождями, страшными грозами и злобным ветром… Нет, ей не хотелось. И жить ей совсем не хотелось. Смотреть на приданое, которое тайком наготовила мама ее будущим детям, было невыносимо. Она пошла бы за Анатолием, как жена фараона, но… Дела, мама, дети в школе, дурная привычка — жить.

Ника стерла ладонью резкую горестную морщинку между бровями, встала, накинула халат и вышла из дома. И обнаружила в почтовом ящике на входной двери конверт без штампа и адреса. Просто написано: «Веронике». Это Михаил принес ночью, не стал будить. В письме он сообщал, что срочно улетел в Канаду, куда его вызвали. Что свяжется с ней. Почему-то день погас. Вероника, как-то сразу потеряв ко всему интерес, полезла в погреб за банками с вареньями-компотами. Надо идти продавать. И там, в этом темном погребе, глядя на стены из необработанных камней в свете тусклой лампочки, Вероника оцепенела, застыла, пронзенная судорогой по всему телу, которое еще минуты назад было таким живым. Она знала это состояние. По сравнению с ним тот, кто кладет голову на плаху, — счастливец. Он быстро отмучается. А Ника попала в тот день. Вновь в тот день. В свою казнь.

…Ей позвонила утром в воскресенье одноклассница и сказала: «Ника, приходи сейчас в парк к гроту. Там мы все будем обсуждать новый спектакль, надо его поставить к Новому году. У тебя, как всегда, главная роль. Ты ее и выберешь. Все будут. Марина, Саша, твой Витя, в общем, мы решили сами выбрать и сказать Анне Ивановне». Никаких сомнений у Вероники не возникло. Она действительно играла главные роли во всех новогодних театрализованных представлениях. Руководитель школьной театральной студии Анна Ивановна постоянно говорила: «Мне хочется, чтобы вы сами вместе выбирали то, что мы будем играть». Так они и делали. Виктор писал чудесные картины для декораций, набрасывал эскизы костюмов. Родители покупали ткани, и мама Ники шила прекрасные наряды.

«У грота» — так они называли самый укромный и недоступный уголок парка. Там назначали свидания. Там собирались посплетничать девочки, выпить пива и покурить мальчики. И там, конечно, удобно примерять на себя новые роли, чтобы не привлекать к себе внимания прохожих.

Вероника прибежала. Издалека увидела, что ребят довольно много. Не все были из их класса. Но многие девочки встречались с ребятами из других школ и совсем взрослыми парнями. Только когда Ника ступила в этот круг, она поняла, что все не так.

Парни стояли молча, выжидающе, и все смотрели на нее. Ника улыбнулась, поздоровалась, и сначала ей никто не ответил. Потом незнакомый высокий парень с косой черной челкой на глаза сказал:

— Здрасти вам, принцесса. А вот и наша главная роль пришла. Мы заждались.

Не нужно было знать этого типа, чтобы понять: он бандит, отморозок. Хриплый голос, мокрый то ли от алкоголя, то ли от наркотиков перекошенный рот. Вероника оглянулась и поняла, что бежать поздно. Ее окружили со всех сторон.

Много лет она старалась не вспоминать это, забыть. Потом, с возрастом, Ника сама пришла к такому выходу: вспомнить все по деталям, чтобы вновь пережить каждую минуту, сохранить ее в памяти, и уже там, в себе, с этим бороться. И были в жизни времена, когда ей казалось, что она победила. Что она с помощью Анатолия победила. Собственно, только с ним и было такое время. Когда под его ласками и нежными словами она начинала верить в то, что ее живая прелесть восторжествовала над злобой нечисти, она возродилась из пепла боли, унижения и страданий, чтобы вынести той нечисти приговор. Она, Ника, страстно любимая, способная любить, способная понимать, каким счастьем для них двоих стали ее тело, ее лицо, ее душа, которая выходит на свет, как ребенок подземелья.

Так получилось, что встреча с Михаилом в ней разбудила не только тоску по любви мужа, но и подняла все то, что им с Анатолием казалось побежденным навеки. Никаких «навеки». Все тут. Все терзает ее, как прежде. А он, Михаил, подняв в ней эту волну, улетел по каким-то своим делам. Как он мог заметить такую ерунду, как полуживая душа Вероники? Как мог знать, что Веронике и в жизнь, и от нее — ровно один шаг?

…Они все делали медленно, как по сценарию. Сорвали с нее одежду, повалили на землю. Девочки — знакомые девочки! — били ее ногами. А потом двинулись эти, мрачные и торжествующие клейменые бандиты. И один, подняв ее, уже окровавленное лицо за подбородок, назидательно сказал:

— Тем девочкам, которые уводят чужих женихов, мы даем хорошие и бесплатные уроки. Тебе повезло.

Он расстегнул штаны, другие парни держали ее за руки и ноги. Ее насиловал сначала он, потом подходили другие. Они искали самые извращенные, унизительные, страшные способы. А Вероника не потеряла сознания, хотя сил и голоса лишилась. Она видела все лица. Не только насильников. Она видела публику. В глазах ее одноклассниц было что-то очень похожее на похоть, на восторг. Такое запредельное зрелище! И никаких тебе: «Детям до шестнадцати запрещается». Вероника видела и белое лицо Александра: его синие глаза, казалось, остановились. Они позвонили и ему. А где-то вдалеке мелькнула сжатая, согнутая фигура Виктора. Похоже, его рвало. И лицо Марины Ника четко видела. Она стояла в стороне от происходящего, не бежала, не звала на помощь, не бросалась ее спасать с криками. Она ведь такая храбрая. Лицо у нее тоже было бледным, но непотрясенным. Сосредоточенным и деловым. Потом Вероника себе скажет, что Марина обдумывала способ ей помочь. Броситься с криками — это ведь не помощь в такой ситуации. Бандиты наверняка вооружены.

И тысячи, миллионы раз, вызывая в памяти все эти лица, Ника убеждала себя в своей правоте. Марина тогда не успела, не придумала, как ей помочь. Потому всю жизнь явно несет какую-то вину. И только сейчас, в этом погребе, где не оказалось места иллюзиям и самообману, Вероника поняла: это и была месть Марины. Это она все придумала. И дала сценарий остальным именно она. И Вероника, как никто, знает, насколько такая четкость и педантичность в организации характерна для Марины.

Тогда мама, пытаясь найти какую-то спасительную идею, предлагала:

— Давай позовем Марину. Только она и может узнать, кто все это придумал, кто эти бандиты, как их найти.

— Зачем нам это знать?

— Мы напишем заявление в полицию.

— Это даже не смешно, мама, — горько сказала Вероника. — Может, нам и в газету сообщить? Позвать сюда телевидение? Чтобы все, кто не в курсе, узнали наверняка.

— Я понимаю, — плакала мама. — Сказала, наверное, так, чтобы что-то сказать. Но с Мариной мы все же могли бы поговорить. Раз она там была.

— Все, что Марина знает, она сама скажет, я думаю. Не сомневаюсь, что всех позвали, как и меня, на репетицию. Потом все увлеклись другой игрой. А Марина… Она хотела мне помочь. Но это было невозможно. Она была одна против всех. Мне не нужно, чтобы она оправдывалась.

Ника не стала брать банки на продажу. Она еле вытащила себя из погреба. На сегодня невозможен даже такой контакт с людьми, как стояние на улице у скамейки с товаром. И на кладбище к мужу или маме она не может пойти. Она сегодня опять грязная: вся в той крови, в той подлой сперме, в тех липких взглядах, среди которых не было ни одного человеческого. Теперь понятно, что страшнее всего был уверенный и удовлетворенный взгляд Марины. Он был именно таким! Виктор тогда сломался навсегда, наверное. Родители его увезли. Лечили от депрессии. Александр ушел в армию, потом вернулся чужим, каким-то злым, жестоким. Стал сильно пить. Но Марина вышла за него замуж.

Ника сняла с себя опять одежду, легла и стала терпеть. Такое привычное занятие — терпеть нестерпимое страдание.

Вдруг ей позвонили и сказали, что на ее имя поступил перевод по «Вестерн-юнион» из Канады. Она уточнила, что нужно сделать, тяжело влезла в свою броню, сходила в отделение банка и отправила Михаилу его деньги обратно. Пришлось заплатить большие комиссионные. Домой Вероника пришла утомленная. Как будто сделала важное дело. Почему-то стало легче. Только ночью она подумала, что могла причинить ему боль.

Встреча подруг

Михаил в клинике сразу поговорил с хирургом, посмотрел медицинские документы. Марина в сильном алкогольном опьянении не справилась с управлением своего огромного джипа. Повредила одну машину и стену маленького магазинчика. Никто не пострадал. На излечение ее травм требуется максимум две недели. Нет даже переломов. Сильные ушибы, мелкие трещины.

Михаил сначала вышел из клиники, сел в саду, покурил, собираясь уйти, не заходя к Марине. Не было злости, не было тем более удивления. Все так на нее похоже. Должен ли он сейчас преодолевать себя, если ему неприятно ее видеть? И такая досада на себя: как мог поверить, улететь от Вероники, его найденной мечты, которая так одинока и всеми брошена? Михаил получил сообщение из банка: она вернула его деньги. Ни слова в комментарии к обратному переводу.

Не должен заходить к Марине, ответил он себе. Но она вызвала его таким сумасшедшим образом, конечно, потому, что ее беспокоила поездка бывшего мужа в Симферополь. Она хочет знать, зачем летал и что ему известно. Так надо зайти и доложить. Он это сделает с удовольствием.

Что-то мелькнуло во взгляде Марины, когда она увидела статную, высокую, такую надежную фигуру Михаила. Она провела тяжелую ночь. Она была наедине с непутевыми ситуациями, которые успела создать не только в далеком прошлом, но и сейчас. В настоящем, прямо перед этой «удачной» поездкой. Она убегала из своего нового роскошного жилища, почти дворца, где обитает ее фиктивный муж, российский «бизнесмен», а по факту вор, который бежал из страны от открытых следствий.

У Арсения — золото, драгоценности и деньги лежат там грудами, и взвешивать это можно на тонны. Всего слишком много у этого Арсения. Но у него мало ума и нет ни на грош любви к Марине. Он просто с ее помощью стал гражданином Канады.

— Здравствуй, Марина, — сказал Михаил. — Хорошо выглядишь. У врача я был. Все идет нормально. Скоро поедешь домой.

— Очень хорошо выгляжу? — спросила Марина зло и несчастно. — Значит, сходил и узнал, что у меня все нормально. А у тебя? Раз ты такой удачливый узнавальщик.

— Значит, я правильно тебя понял. Ты сходишь с ума из-за моей поездки в Симферополь. Да, я в курсе. Дело мое продал твой отец, деньги у тебя.

— Так… Мой умный отец тебе и про Костика сказал или ты его видел? — Она это выпалила и по его взгляду поняла, что Михаил не говорил с ее отцом, не был у него, не знал о Косте. Ну что же. Узнал.

— Значит, ты отправила сына. Твое право. Извини, мне некогда. Выздоравливай. Когда в следующий раз тебе захочется вызвать кого-то к смертному одру, вспомни, что я на эту удочку уже попадался. Не стоит повторять. Да и не моя это уже проблема.

Марина почти с ужасом смотрела, как он спокойно идет к выходу. Как неотвратимо, осознанно и явно навсегда уходит из ее жизни. И она только и сумела спросить у его прямой спины:

— Ты видел Веронику?

Михаил повернулся.

— Да, я встретил ее случайно. И теперь сделаю все, чтобы она стала моей женой. Моя жизнь без нее не имела и не имеет смысла.

Он почти бежал из клиники сразу в аэропорт. Он забыл, что не спал давно, что не помнит, когда ел. Он сказал Марине то, чем полны его мысли. Все неважно, только успеть. Он почему-то страшно боялся опоздать. Вероника одна, свободна. Может уехать. Все она сейчас может. Ее ничего не держит. И эти ее слова про вредную привычку жить…

Вероника то ли спала, то ли нет, когда в дверь позвонили. Она посмотрела на часы: три часа ночи. Ей никто не мог позвонить в дверь в такое время. Ей и по телефону почти никто не звонит. Она не шевельнулась. Было так страшно. К чему-то же она вспомнила сегодня тот день своей казни так отчетливо. А недавно встретила Александра. Он был, как всегда, пьян, но на нее смотрел прямо, с откровенной ненавистью. Он считает, что Вероника сломала его жизнь. А тогда Веронике рассказали, будто Александру сообщили, что его вызвали на расправу с Вероникой ее парня, с которым она тайно встречалась. Будто он мстил за измену. Наверное, так сказали и Виктору. Он с тех пор даже ни разу не позвонил. Вероника смотрела в темноту и думала, что пришла очередь Александра с ней разбираться. Он стал практически невменяемым, его люди обходят десятой дорогой. Марину избивал до полусмерти: и беременной, и после рождения ребенка. Дверь стали трясти, позвякивал обычный крючок, на который она закрывалась изнутри.

И Вероника успокоилась. Пусть ворвется. Она устала сегодня бояться. Она вообще устала ждать беды. Пусть что-то окончательное произойдет.

И дверь открыли. И мужские громкие шаги проложили путь к ее кровати. И схватили ее сильные мужские руки. А она не успела даже зажечь ночник. А налетчик был такой странный, что не мог сказать ни слова. Только прижимал ее к своему лицу. И лицо его было мокрым от слез.

— Михаил, — рассмотрела его наконец Ника. — У тебя что-то случилось?

— Случилось, — сказал он. — Такая беда случилась: я без тебя дышать не могу. Я без тебя ничего не вижу, не слышу. Я без тебя не понимаю, зачем я вообще нужен на свете. Пока ты тут одна, в этой ужасной темноте.

— Пусти, — тихо проговорила Вероника. — Я оденусь. Я же совсем голая. А не открывала, потому что думала: меня пришли убивать. Почему ты не позвонил?

— Потому что идиот. Даже в голову не пришло тратить на это минуты. И ты могла не ответить, могла не позвать, не пустить. Вот поэтому. Не одевайся, пожалуйста. Я больше до тебя не дотронусь. Дай мне просто насытить мои голодные глаза. Они всю жизнь тебя искали.

Михаил выполнил свое обещание. Когда они оформили брак и приехали вместе в Торонто, то оставались на самом деле женихом и невестой. Так они решили: Вероника станет его настоящей женой, когда сама поймет, что ей это так же необходимо, как ему. Когда преодолеет все, что ей мешает, когда желание победит страх перед возможными страданиями. Когда вина перед Анатолием уйдет в прошлое.

Вот поэтому их внешне спокойная, счастливая совместная жизнь на самом деле была очень трудной. Вероника на ночь его целовала. Она просто прикрывала дверь своей спальни. Он видел, что она перед сном по своей привычке все снимает, живет, обнаженная, как богиня, которая защищена облаками. И он целовал ее на ночь нежно, почти по-отечески, и радостно шел работать или читать. И думать о том, существует ли большая пытка на свете, чем добропорядочные занятия для мужчины, когда за стенкой живет, дышит, нежится в постели такое чудо.

Михаил пытался отвлекаться. Он оставлял на ночь самую тяжелую работу. Он заказывал по телефону любимые блюда. Он пил больше, чем позволял себе когда бы то ни было. И не пьянел. И есть, как назло, не хотелось. И работа не шла. И он всякий раз удивлялся, что вынес очередную ночь и дожил до утра.

Однажды утром Вероника вышла к завтраку и очень внимательно на него посмотрела.

— У нас все в порядке? Я слышу, что ты не спишь по ночам. Это твой образ жизни? Ты по ночам делаешь все, по-моему. Решаешь рабочие вопросы, заказываешь еду, напитки. Но когда ты спишь?

— Никогда я не сплю, — в сердцах ответил Михаил. — Понимаешь, какая ситуация возникла. Мы договорились, что я жду твоего движения навстречу. Я выполняю договор. Но ты не просто женщина. Не просто моя любимая. Ты женщина-желание. Тебя невозможно отлюбить, вылюбить, перелюбить, залюбить. Я пытаюсь работать, есть, пить, курить, жить, но у меня все это перестало получаться. Нет результата. Я только все сильнее тебя хочу — вот весь мой смысл жизни. Ты шокирована?

Вероника молча подошла, сбросила на пол свой длинный халат, обняла его за шею и сказала:

— И перед тобой я сейчас виновата. Такая моя доля. А ты такой добрый, что пытался все это чем-то заесть, запить, перекурить. Как хорошо, что не получилось. А я давно уже жду, когда ты войдешь и скажешь: «Что за дурацкий договор ты мне навязала!» Я хочу тебя, мой дорогой. Так, как никогда не хотела мужчину. Даже Анатолия. Там я просто отвечала. Я это узнала наконец. А ты ко мне еще не прикоснулся.

— Почему ты молчала? — потрясенно спросил он.

— Вот такая я дикарка. Дело не в том, что я стеснялась это сказать. Нет между нами никаких преград. Я просто думала: ты так привык жить. Работать по ночам, есть, пить, курить… Как я могла тебе помешать?

— Вот уж повезло так повезло. На свете есть одна такая красавица-дикарка. И я умудрился ее отыскать.

И она повела его за руку туда, к себе, где за облаками проснулась от страсти богиня. А он отпустил наконец на свободу свою мужскую силу, властное влечение первобытного мужчины, которому досталась единственная женщина на земле. И он остался со своей добычей наконец один на один. Без преград и стен. То, что узнали эти двое, наверняка знают только избранные люди на земле. Те, которым дано дождаться, испить всю чашу своих страданий, возродиться и попасть в страну желание. Самого горячего, изобретательного, самого желанного желания. Его невозможно перелюбить и пережелать.

— Что ты думаешь о вредной привычке жить? — спросил Михаил, когда они оказались в состоянии разговаривать.

Вероника подняла руки, сжала пылающий лоб и пульсирующие виски, наполненные ее разгоряченной кровью.

— Я думаю, что счастье невозможно представить, невозможно допустить и понять, пока его нет. Оно вдруг расплавленным солнцем обнимает тебя, и ты благодаришь себя за свое терпение. За привычку жить. Как-то так, милый. Радость моя несказанная.

Однажды рядом с Вероникой, которая шла в магазинчик неподалеку от дома, остановился большой навороченный джип. И вышла из него Марина.

— Привет, подруга, — сказала она просто, как будто они встретились после разлуки в пару дней.

— Здравствуй, Марина, — ответила Вероника. — Вот мы опять с тобой живем в одном городе. Оказывается, он такой маленький, что мы случайно встретились.

— Не просто живем в одном городе, и вроде теперь не просто подруги, но и родственницы. Или как называются жены одного мужика?

— Не знаю. Как-то не пришло в голову поискать термин.

— Мне вот что интересно. Только без обид. Ничего, что тебе достался выброшенный мною товар?

— Ничего. Ты знаешь, скажу только тебе: хорошо. Нам так хорошо вместе! И тоже спрошу. И тоже без обид, пожалуйста. Ничего, что я сумела со всем справиться? Ты знаешь, о чем я. Справилась и ответила настоящему мужчине страстью на его страсть. Мы ведь всегда были с тобой откровенны. Я не знала до Михаила, что бывает так невероятно. Мне больше ничто и никто не сможет помешать. А ты рассчитывала тогда на другой, на вечный результат? Когда придумывала мне казнь и пришла посмотреть на нее.

— Супер, — сказала Марина. — Эта размазня, которую ты называешь настоящим мужчиной, сделал тебя недоброй и дерзкой. Да, я поняла, что дело в постели. Только там совершаются подобные чудеса. Скажу тебе кое-что в порядке свадебного подарка. У него со мной ничего невероятного не было. Как и у меня с ним. Отбывали повинность. Тот случай, когда браком хорошую вещь не назовут. Мой подарок не стоит благодарности. А на твой вопрос отвечать не стану. Ты сама на него ответила. Оправданий и извинений не дождешься. Получила, что заслужила. Пока.

Марина резко повернулась, села в машину и сорвалась с места. Вероника смотрела ей вслед и думала о том, не слишком ли сильную боль она причинила бывшей подруге. Да, она сделала это сознательно. Но не с целью доставить страдание. Она расставила все по местам. Она, такая тугодумка, только сейчас окончательно все поняла. Ту роль Марины в ее несчастье. Для Вероники это просто нечестно: не сообщить автору, чем закончилась ее идея. Марина получила свои аплодисменты.

Марина пылала. Ей трудно было сейчас понять, что она чувствует. Но это случилось. Вероника все поняла наконец. До нее дошло. Плевать на их страсти-мордасти с Михаилом. Марина знала, что он влюбился в Нику с первого взгляда, еще тогда, на их свадьбе. Но она не хотела, чтобы Ника знала, кто устроил ей ту казнь. Нет, не так. Она именно этого и хотела. Но лучше бы Вероника была другой. Не такой доверчивой, беззащитной, не такой страдающей. Ее многолетние мучения были настолько сильнее того эффекта, к которому стремилась Марина в своей мести, что… Да, она жалела Нику. Да, она любила ее. Как у нее получается. Да, ей плохо оттого, что теперь она потеряла ее навсегда. Да еще так. Теперь Ника ее ненавидит. Она все расскажет Михаилу, тот скажет, что Марина убила его ребенка, у них будет общий объект ненависти. Общий кошмар.

Как же тошно было Марине. Нужно скорее приехать домой, пока там нет Арсения, закрыться на своей половине, выпить много таблеток снотворного, запить коньяком, ни о чем не думать. Ничего не слышать. Не слышать, как этот позолоченный козел — ее фиктивный муж — развлекается с очередным стадом девок. У него такой обычай — таскать их сюда, в их общий дом.

Марина открыла парадную дверь своего особняка и поняла, что опоздала. Веселье было в разгаре. Звучала музыка, пьяные голоса, по холлу к бассейну пробегали полураздетые женщины.

Марине удалось быстро подняться на второй этаж и закрыться в своих комнатах. Но нервы были настолько натянуты, что обострился слух. Она слышала голоса, недвусмысленные стоны в соседней спальне, шлепанье босых ног. В доме множество спален. Но эта скотина очень любит именно эту, которая через стенку от Марины. Он наркоман, извращенец. И Марина совершенно спокойно ждет, когда его или убьют, или сам помрет от передоза. Арсений стоит сотни миллиардов долларов. Не нужно так хорошо считать, как Марина, чтобы получить результат. Ее ожидание будет хорошо оплачено. Она размышляла в своей ванной, стоит выпить сейчас снотворное или подождать, пока они все вырубятся. Ей этот бардак уже почти не мешал. Куда важнее было то, что сейчас произошло с Вероникой. Об этом нужно было подумать в тишине.

Резкий, короткий крик раздался внезапно. Бывали вопли и эффектнее. Девушки-профессионалки обычно сильно и громко симулируют страсть. Но сейчас Марина даже не поняла, кто кричит: мужчина или женщина. Тонкий, сдавленный, оборванный крик.

Марина быстро вышла из своей комнаты, сделала пару шагов до спальни, где любил резвиться с проститутками Арсений. Дверь была приоткрыта. Марина ее легонько потянула и увидела с порога такую картину. Арсений в белых плавках лежал на своей огромной круглой кровати. Над ним склонилась обнаженная, мускулистая девушка, похожая на мужчину-спортсмена. Она коленом нажимала на рыхлый большой живот Арсения, а сильными, загорелыми руками с выпуклыми мышцами давила его горло. Марина видела, что на его белых плавках растекается кровавое пятно, руки девушки утонули в горле. Арсений был уже мертв, а девица с ненавистью продолжала его уничтожать.

— Он умер, — спокойно сказала Марина. — Вали отсюда. И всем скажи, чтобы убирались. Я ничего не видела. Спала у себя со снотворным. Полицию вызову утром. Тебя не найдут.

Девушка поднялась. На ее худом лице ходили желваки.

— Жена? — осведомилась она. — Вот и познакомились. Ты знаешь, что эта тварь со мной делала?

— Я могу догадаться. Но это уже не самое главное. Его нет, а ты убийца. Уходи, говорю.

— Спасибо, — кивнула девушка.

Марина вернулась к себе: ждать, пока все гости разбегутся. Она не собиралась никого сдавать. И даже запутает по возможности следствие. Еще раз сработала ее теория справедливости. Арсений заслужил только такую смерть. А она, Марина, своим терпением заслужила все, что после него осталось. Теперь можно спать спокойно.

Утром она со всем возможным драматизмом в голосе сообщила полиции об убийстве мужа. Сначала приехал один наряд. Марина прикрывала лицо носовым платком, делала вид, что не может говорить от рыданий. Но что-то пошло не так. Полицейские посмотрели документы Арсения и стали вызывать другие службы. Дом наполнялся людьми в форме. Марина с отчаянием понимала, что секрет Полишинеля ее мужа сейчас окончательно раскрыт. У них явно была ориентировка по поводу его последней фамилии. Он в розыске Интерпола. А здесь все богатства криминального происхождения. Да и сам дом — приобретен на те же криминальные деньги. И деньги в розыске вместе с Арсением.

Марину как вдову не повезли в полицию давать показания. Она подписала какие-то документы. В том числе подписку о невыезде как свидетель и возможный подозреваемый. И осталась наконец одна. Тело мужа погрузили и тоже увезли. И вот она среди богатств, ради которых терпела неслыханные унижения. Но все богатства уже в описи. Их настоящие владельцы скоро будут найдены. Знал ли кто-то такую нищету, в какой оказалась Марина? Зачем брали с нее подписку о невыезде? Кому и где она сдалась! Как она теперь может где-то показаться. У нее есть свои деньги, но это деньги, украденные у Михаила. Она — воровка со всех сторон. Она жила с вором, смотрела, как он кувыркается с последними девками. Она фактически помогла его убийце. Просто смотрела, не пытаясь помочь. И дала ей скрыться. И это выяснится. Здесь такие дотошные полицейские. А проститутки очень искренние люди. Та, которая убила, расскажет все, как на духу, если ее найдут. А не найдут, могут и Марину обвинить в убийстве.

Марина думала не лихорадочно, не скомкано, у нее всегда был порядок в мыслях. Это был ее порядок. Ее отважная программа, беспощадная к себе и рискованная, как всегда. Собственно, что есть риск? Это просто движение по сравнению с тупым бездействием.

Марина выстроила все по порядку. Был единственный мужчина, которого она любила без памяти. Это Александр. Она для него оказалась ничем. Он просто спал с ней, мечтая о Веронике. Затем такой красивый и умный мужик, как Михаил. Он с самого начала ее страшно раздражал. Она не могла его подчинить. Заставить быть, как все: делать ставки только на большие деньги. Он, имея все возможности, убивал жизнь на какое-то «вдохновение». На творческий труд. И главное, наверное, тоже не любил ее. Женщина знает, когда ее просто терпят, а не любят. И Михаил полюбил Веронику, как Александр. Александр стал ее мужем, потому что она заплатила за него большую цену: казнь Вероники. Но он ей страшно мстил, ненавидя, избивая, презирая… Михаил отверг ее с брезгливостью как убийцу. И этот… Почти шейх по деньгам. А на деле просто бандюган, который умудрился попасться после смерти. Что же с ней не так, с Мариной? Ее возненавидела даже прозревшая от страсти Вероника. И это сейчас больнее всего. Потому что у Марины есть для жизни только сейчас, как говорит Вероника: вредная привычка жить? Так вот, Марина не такая тряпка, чтобы какая-то привычка ей помешала. Смысла нет, и точка.

Марина медленно обошла хозяйственные помещения. Нашла какие-то канистры с горючим, принесла в комнаты и стала тщательно поливать бесценную мебель, полки и ящики, в которых кучи денег и драгоценностей, подлинники картин, сверкающие ткани и баснословно дорогие ковры. Дом огромный. Работы оказалось надолго. Потом она спокойно ходила по комнатам и щелкала зажигалкой. Когда пожар пылал вокруг, она стояла на одной из площадок, смотрела, любовалась, понимая: это последнее, что она видит в своей жизни. И вдруг ей резко захотелось взглянуть на родное лицо. И это было даже не лицо сына. Марина хотела перед смертью увидеть Веронику. Может, только она и была ей родной всю жизнь. И она набрала номер квартиры Михаила.

— Приезжай попрощаться, — услышала Вероника хриплый голос Марины. — Запомни адрес. От вас это близко.

Вероника даже не испугалась. Почему-то она оказалась готова к какому-то страшному повороту ситуации с Мариной. Она позвонила Михаилу на работу и побежала ловить такси.

К дому Марины она приехала через пять минут. Там уже во всех окнах билось пламя. Подъезжали пожарные машины. Веронике удалось незаметно пробежать через двор, у парадного входа стоял пожарник, но Вероника нашла низкую террасу с открытым окном. Она бежала по горящим коридорам и комнатам, даже не звала, она знала, что бежит правильно: туда, где Марина. И она нашла ее, окутанную дымом, огонь лизал уже ковры на лестнице, которая вела к этой площадке. Марина держалась за стену, ее качало, но она старалась не упасть. Вероника сняла с себя длинное пальто, бросилась к Марине и набросила его на подругу. Оглянулась в поисках источника воды. Увидела рядом большую вазу с цветами, выплеснула воду Марине в лицо, на грудь и руки, не оставив себе ни капли.

— Что ты творишь? — прохрипела Марина. — Ты же погибнешь! А я и так мертвая. Это я устроила себе казнь. За тебя. Я позвонила, но мне в голову не пришло, что ты бросишься в огонь. Я хотела тебя увидеть… когда меня вынесут.

— Дура, — заплакала Ника. — Нас спасут. Там пожарники.

Она бросилась к Марине, обняла ее, они вместе упали на пол, и Вероника старалась собой закрыть подругу от огня. А Марина вдруг прижала свои политые из вазы руки к лицу Вероники. Она его спрятала от пламени.

— Я в любом случае хочу спасти твою красоту. Даже, если мы здесь задохнемся обе.

…Их спасли. Михаил потерял за эти минуты столько лет жизни, что, казалось, на будущее уже не осталось ничего. Но когда он увидел свою чумазую, но живую Нику, — вот тогда он понял, зачем родился.

Марину несли на носилках. Она обратилась только к Михаилу:

— Повезло тебе. Как ни одному человеку на свете повезло. Даже я не сумела ничего испортить.

И они взялись все заново строить — каждый свой уклад, свой покой и свое беспокойство. Вредная привычка жить иногда дарит и золотые плоды.

Нота за нотой

Стало холодно. Что делать?

А кому теперь тепло?

То, что было, — снегом белым

замело, заволокло.

То, что будет, нам, как видим,

знать пока что не дано.

И, подобно Атлантиде,

опускаюсь я на дно.

Не права — я это знаю.

Хоть жива, да не живу.

Помоги ты мне, родная,

продержаться на плаву.

/Одно из последних стихотворений Ады Якушевой. Барда, поэта, журналиста, первой жены Юрия Визбора, растерзанной болью на четвертой стадии рака без лекарств/

Тот, кто рассчитал шкалу боли, наверное, был не совсем в курсе, что такое боль. Датчики и приборы не берут ту высоту, на которую способна забраться боль. Великие ученые, ссылаясь на уровни физической боли, ориентируются на приборы и свидетельства пациентов, которые ее описывают. Самый высокий уровень — десять. Человек раздавлен болью, он в полубреду, а мозг продолжает ее предательски фиксировать, и мученик способен потом, когда его участь облегчат, рассказать, как это было.

Лина перешла, похоже, из этого уровня в тот, о котором никто не написал. Она выходила из спасительного полубреда в совершенно ясное пространство, в котором все вокруг, вся предыдущая жизнь, все, что создавалось для нее, — это набор орудий пыток. От них не уйти. Любые слова, к ней обращенные, — это боль. Любые руки, к ней протянутые, — это руки палачей. А голос, крик и надежда умирают. Нет больше потребности к кому-то обратиться, чужой взгляд и каждый звук еще выше взвинтят боль. Об этом и потом рассказать невозможно.

Возвращаясь к себе из этого четкого пространства, Лина ищет каких-то ответов. Читает и читает информацию о том, что так не бывает. Не должно быть. Что боль — это наука. Это война. Что есть огромное количество ученых и врачей, которые посвятили жизни только борьбе с ней. И для них минуты боли пациентов — это поражение науки. Часы — это преступление тех, кто на страже человеческой жизни.

Лина не там, где эти люди. Она в Москве, где человеку на четвертой стадии рака не дают болеутоляющих. Она одна. Она забыла, что такое сон. Она глотает какую-то еду не для того, чтобы жить, а для того, чтобы найти паузу, в которую возможно вздохнуть, поднять себя и выйти из квартиры. С самой простой целью — вынести мусор, купить хлеб и дешевые болеутоляющие, которые имеют смысл при порезе на пальце. Но главное — другое. Показать себя людям. Показать, что еще жива. Она очень боится, что, если не выходить несколько дней, ей взломают дверь, дотронутся, причинят еще большую боль. Жизнь это или нет, Лина давно уже не понимает.

На кухне у нее хлеб в пакете и большая кружка с белой жидкостью. Когда заходит соседка или заглядывает по старой памяти хирург, который ее оперировал в клинике, Лина говорит, что в кружке молоко. На самом деле это растворенные в воде таблетки анальгина. Горсть таблеток. Ни их горечи или облегчения от них Лина не чувствует. Но это ее борьба. Она что-то делает. Она хочет быть, вот в чем ее беда. Несмотря ни на что, исчезнуть совсем, перестать себя ощущать она не хочет.

Лина дожидается туманного просвета между болью, поднимается с кровати, добредает до ванны, моется. Надевает брюки и майку, завязывает рукавами на талии теплую кофту на тот случай, когда появится в этой жаре могильный озноб, предвестник боли. Берет сумку-тележку для продуктов, привязывает к ней пакет с мусором и отправляется в нереальную жизнь других людей, которые громко говорят, смеются, поют, пьют, ругаются. Их судьба все это им позволяет. Им боль не затыкает рот, не связывает дыхание.

Она выходит раз в несколько дней. Маршрут один и тот же. А дорога до мусорного бака в голубом каркасе все длиннее. А лестница в магазин «Перекресток» становится все выше, смотрится все мрачнее, выходящая из него толпа — все сплоченнее и агрессивнее. Лина сжимается, проходя мимо людей. Она собирает все свои силы, всю свою храбрость. Она старается идти, как все, выглядеть, как будто просто живет, а не умирает. Лине стыдно умирать. Ей страшно, что эти здоровые люди увидят ее единственную тайну и добьют. Если не физически, то просто брезгливостью и презрением.

Она осторожно передвигается между витринами, отражаясь в зеркальных колоннах. Ей страшно смотреть на свои отражения. Так не похожа она на других. Лина вышла из магазина, положила в сумку-тележку батон и пакет молока. Несколько минут передыхала, прислонившись к стене. Потом провела ладонью по взмокшему лбу. Самое страшное позади. Теперь путь обратно. Минут тридцать-сорок, и она сможет закрыть дверь в свое одиночество. На мгновение оно покажется ей благом. Оно и есть благо. До прихода боли. Не так давно путь от дома до магазина Лина пробегала за пять минут максимум.

Виктор сидел на высоком бордюре у магазина и смотрел на Лину. Он изучил ее несложный маршрут, и всякий раз, когда мог оставить работу, приезжал, чтобы проводить ее на расстоянии от дома до этого магазина и обратно. Он не видел ее три дня. Лина очень похудела. Какой бездонный, затравленный взгляд. По картине ее внешних изменений за последние десять дней Виктор Киселев, хирург-онколог, может с высокой вероятностью назвать срок. Приговор Лине Родиной был вынесен консилиумом перед выпиской. Осталось… Мало. И Виктор шагнул веред. Сделал наконец те шаги, которые запрещал себе до сегодняшнего дня. Он понял сейчас, что спасать себя поздно. Он не простит себе никогда, если опять оставит ее одну.

Лина видела только туман и слившиеся лица. Одна стена. А Виктор видел только ее лицо. Удивительное, тонкое, нежное, страдальческое лицо, которое так поразило его, когда он увидел Лину впервые. Он так хотел ее спасти. Но не получилось. Она вдруг потянулась к его взгляду. Подняла на него свои огромные, светлые, как будто прозрачные глаза, похожие на драгоценные камни. Убрала прядь пепельных волос с высокого лба. Бледные губы вздрогнули. То ли улыбнуться хотела, то ли всхлипнуть. Она отказалась от химии и облучения: боялась «отупеть», как она выразилась. Он не настаивал. Шансы в ее случае все равно были нулевые.

— Здравствуй, Лина, — сказал он.

А она покачнулась. Виктор донес ее до своей машины. Тележку с батоном оставил у магазина.

На площадке перед своей квартирой Лина вытащила из кармана ключ и смущенно посмотрела на Виктора.

— Открывай, — кивнул он. — Я войду. Я приехал к тебе.

— У меня не убрано, — прошептала она.

— Прекрати нести всякую ерунду. Ты вся дрожишь. Начинается, да? Успокойся. Я сейчас помогу.

В квартире было достаточно чисто для умирающего человека. Виктор представил себе, каких усилий Лине стоит минимальная уборка. Он вошел в ванную, тщательно вымыл руки, как пред осмотром в клинике. Вернулся к ней. Она стояла в кухне и смотрела на кружку с белой жидкостью. Виктор взял кружку в руки, понюхал, легко определил состав. Вылил жидкость в раковину.

— Пойдем, нужно раздеться и лечь.

Взгляд Лины уже совсем затуманился, губы сжались в тонкую линию боли, дыхание сбилось. Виктор слышал на расстоянии, как колотится ее сердце. «Наверное, она даже не кричит от боли, — подумал он. — Такая стойкая и гордая». Посадил ее в кресло. Сам открыл комод с постельным бельем, нашел в шкафу чистую ночную сорочку. Приготовил постель, раздел ее, как опытная сиделка. Уложил на кровать. Осмотрел свой чистый, аккуратный шов чуть пониже лопатки. Здесь, на месте сорванной родинки, и свил себе гнездо рак. Виктор сделал операцию чисто, он был уверен, что успел. Но вскоре поползли внутрь этого нежного, как стебелек, тела метастазы. Понесли смерть. Лина застонала.

— Тише-тише, — пробормотал он. — Сейчас, дорогая. Чуть-чуть потерпи.

Он вышел в прихожую к своей сумке, вернулся со шприцем, в котором была спасительная доза морфина. Такая дешевая и такая незаменимая доза. Единственное, что может снять на время такую боль. После укола Виктор налил теплую ванну, отнес Лину, смотрел, как оживает ее лицо. Осторожно закутал ее в махровую простыню, положил на кровать, сидел рядом, держал за руку и чувствовал что-то похожее на разрывающую грудь жалость — нежность отца. Не врача. Врач не имеет права так распускаться. Виктор привык считать себя жестким человеком. Профессия обязывает. Вот он и будет сейчас поступать исключительно жестко. Он выбрал свой приоритет. Виктор взял на себя ответственность за качество маленького, последнего кусочка жизни этой женщины. Ему некогда задумываться о том, что именно так неумолимо его ведет — вина, жалость или потрясение. Так пленил его этот прелестный, стойкий стебелек под смертельным ураганом. Один на всей земле.

Боль сдалась, Лина посмотрела на Виктора удивленно и преданно, опустила ресницы. Задремала. Он тихо встал, вышел в прихожую, вынул ключ из скважины, вышел и закрыл Лину снаружи. Быстро съездил в магазин, купил нормальных продуктов, фруктов, вернулся. Убедился в том, что она спит. Приготовил легкий, вкусный и полезный ужин. Какой готовил себе перед сутками у операционного стола.

Потом Виктор позвонил жене, с которой был уже две недели в разводе, и сообщил, что наконец нашел время и снял квартиру. За вещами приедет завтра. Жена сухо ответила: «Отлично».

Этот вечер стал для Лины праздником. Ей казалось, что не было в ее жизни такого неожиданного подарка. Уходила из квартиры в страшную тьму-катастрофу, чтобы вернуться в ослепительный и бесконечный мир одиночества и боли. А вернулась… Она спала! Она не одна. Ей не больно и не страшно.

— Я останусь с тобой, — сказал Виктор. — Не буду развивать сейчас, но мне как раз негде жить. Это раз. И я должен быть рядом с тобой. Это два. Есть и три. Прими меня, пожалуйста, не сопротивляйся. И не называй меня больше Виктором Петровичем и на «вы». Здесь твой дом. Ты хозяйка. Я здесь не врач.

— А кто? — спросила Лина.

— Знаешь, пока никто. А дальше как получится. Спросишь почему? Отвечу как есть. Мне было очень плохо, когда ты ушла одна на эту битву. Я знаю, о какой битве речь. А сейчас как будто все встало на свои места. Я рядом. Видишь, дело в моем чистом эгоизме.

Он кормил ее с ложечки. Колдовал на кухне над лекарствами, рассчитывал дозы, определил на руках ее вес. Весов у Лины не было. Она потеряла после больницы не меньше восьми килограммов. За месяц. Виктор сидел рядом с ней, пока Лина не уснула.

А потом включил свой ноутбук и до утра разбирался в своих картотеках, графиках, научных работах, сообщениях о конкретных людях, выживших и не выживших после роковой четвертой стадии. Виктор помнил каждое слово лекций известного онколога, который преподавал на его факультете. «Никто еще не ответил на вопрос, что такое рак. Болезнь, разновидность смерти, генетическая казнь или какая-то мистическая расплата. Но вы, которым предстоит неравная борьба, должны усвоить одну вещь. Не держитесь за догмы и стереотипы. Ищите, допускайте невозможное, творите науку сами. Будьте готовы как к поражениям, так и к открытиям. Каждый — к своим. Самое плохое в современной науке онкологии — это заданность и ограниченность».

Вот Виктор и пришел к своей главной пациентке теоретически подготовленным ко многому. У него разработки гениального фармаколога Дорогова, который изобрел препарат, но не успел довести его до кондиции. Но препарат есть, правда, зарегистрирован как ветеринарный, так было легче. Виктор прочитал все, что было, о травнице из Приморья, составы ее травяных сборов. У него списки ее больных. Это реальные люди, они доступны. И они живы. В институте, который работает как большой стационар, Виктор нашел случаи исцеления после четвертой стадии только у одной коллеги.

— Лариса, — спросил он у онколога. — А в чем дело? Положительная статистика только у тебя. Дело в ранней диагностике?

— Нет. Только между нами, Витя. Я выписываю больных после удачной операции. Но не прекращаю контактов. Сначала все идет нормально, улучшения. И вдруг — резкий регресс. Метастазы. Устала от этой безнадежности. Вообще хотела уйти из профессии. Тем более к людям так по-скотски относятся. С этими болеутоляющими, таблетку которого здоровый человек не добудет путем таких очередей и формальностей. В результате всем дают один препарат, который вообще мало кому помогает. А по «Скорым» знаешь что возят. Снимает боль на двадцать минут, а побочный результат — остановка сердца. Он в сотни раз сильнее морфина, но не пролонгированный. И я… Только не смейся. Я работаю с экстрасенсом. Она у меня дома принимает моих больных после выписки.

— В чем ее метод? Внушение, гипноз?

— Точно не скажу, не знаю. Понимаю лишь одно: она помогает людям обнаружить у себя какой-то ресурс, которого врачи не видят. Укрепление защитных сил организма. И организм начинает сопротивляться. Результат ты знаешь. Если не совпадение, конечно.

— Уточню: всем помогла?

— Нет, конечно. Но даже если совпадение — какая разница? Не навредила точно.

Совсем недавно Виктор посмеялся бы над такой чушью. Сейчас он просто подумал, что перед лицом столь коварного врага и самообман может быть оружием. Нет, он не собирался отказываться от своего опыта профессионала. Просто он оказался по другую сторону войны. Он там, где побеждает смерть. И он пострадавший.

Виктор постарался устроить быт Лины, как смог. Нашел приходящую домработницу. Разобрался в финансовых делах Лины. Их и не было как таковых. Крошечная сумма в ящике стола и квитанция на пенсию по инвалидности за месяц, получить которую она не дошла. На дом ей отказались принести.

С визитами к участковому терапевту такая же история. Один раз Лина посидела в очереди, принесла домой трамал. Он не просто не помог. Вызвал, как у многих, лишь тошноту и панику. Но врач сказала:

— Берите, милочка. Другого не будет. Станет по-настоящему плохо, понадобится.

Да, есть врачи, которым кажется: они знают, что такое по-настоящему плохо. Виктор стал хуже относиться к коллегам, когда вошел в жизнь Лины. Безразличное, казенное отношение к ней вызывало у него ярость, желание броситься на защиту. Идти в атаку против этой равнодушной стены.

Он нашел старую книжку одной грузинской журналистки. Женщина писала о себе в такой же отчаянной, как у Лины, ситуации. Грузинка была очень волевой. Она совсем отказалась от медицинской помощи. Или «помощи». После того как ее в безнадежном состоянии просто выбросили умирать, она стала искать свою систему. Кто знает, что помогло ей. Но она считает, что улучшение началось с программы еды. Такое правило она открыла. Или получился результат у победного самообмана? Но журналистка сначала заставляла себя есть так: каждый день непременно получать четыре вкуса: сладкий, горький, кислый, соленый. Вскоре эти четыре вкуса стали для нее необходимыми. Кто теперь разберет, отчего на самом деле произошло исцеление? Оно просто произошло.

И Виктор включил четыре вкуса в рацион Лины. Не повредит, как сказала коллега Лариса.

Между тем закончился его запас морфина. Виктор взял историю болезни Лины и пошел к директору института Нине Петровне Егоровой. Личность это была любопытная. Она появилась из «ниоткуда» после того, как почему-то уволили прежнего директора, серьезного онколога. Ее прошлый опыт старательно скрывался. Но у недоброй славы длинные ножки. И вскоре все узнали, что у нынешнего директора научно-практикующего серьезного медицинского института интимная связь с чиновником Минздрава. Плод этой любви и есть звание кандидата медицинских наук. До этого звания Егорова работала заведующей отдела питания санатория для руководства Минздрава. Медицинское образование, конечно, есть, но в онкологии она разбирается слабо.

— Добрый день, Нина Петровна, — сказал Виктор, внимательно взглянув на лицо шефини. Всем уже известно, что во второй половине дня характер руководительницы меняется. Веселеет. Люди тут профессиональные: допинг ни с чем не перепутаешь.

— Привет, Витя, — оживленно ответила Нина Петровна. — Что-то срочное? Ты же просто так никогда не зайдешь.

По поводу «просто так». Еще одно приятное открытие коллектива: мадам Егорова проявляется как нимфоманка. Вот почему у них в штате возникают странные медбратья одного типа, которые явно стали ими случайно. Но все парни рослые, видные, в ведомости расписываются за неплохую зарплату.

— Да, и сейчас не просто так. Нина Петровна, я решил провести курс терапии своей больной Лине Родиной. Выписана домой месяц назад. Вот ее карта.

— Ты смеешься? — Нина Петровна лишь бегло взглянула. — С какой стати? У нас очередь из людей, которым еще может помочь операция.

— Не нужно меня просвещать, пожалуйста. Я пришел с просьбой. Речь не идет о том, чтобы ее опять госпитализировать. Я проведу этот курс амбулаторно. Вот список лекарств, прошу разрешить их получение на складе.

— Как я могу? Это уже не наше дело. Пусть идет к своему терапевту. Нам своим больным лекарств не хватает.

— Мы должны найти выход, Нина Петровна, — решительно сказал Виктор. — Не собираюсь вдаваться в подробности. Я так давно и так неплохо работаю, что не могу тратить время на ненужные объяснения. Или отказывайте, и я пошел думать сам. Но у меня предложение: я зайду за ответом через час.

Он хорошо рассчитал. Через час ситуация потеплела. Нина Петровна была в еще более приветливом расположении духа. Виктор молча подошел к ее столу, на котором стояла большая чашка кофе с сильным запахом коньяка, и посмотрел на нее пристальным, серьезным взглядом. Такой взгляд женщина вправе трактовать, как ей это приятнее. Нина Петровна так и сделала. Она смотрела на Виктора томно и расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Потом картинно и жеманно достала бланки рецептов и поставила свою печать и подпись.

— Впишешь, что тебе надо.

Виктор взял рецепты и положил руку на полное плечо Егоровой. Она встала и потянулась к нему.

— А не расскажешь, что за такая у тебя надобность лечить безнадежную больную? Да еще на дому? Я заметила, как ты здесь с ней носился. Неужели так бывает? Слышала я, что есть онкологи, которые чуть ли не некрофилы. Могут влюбиться в такую больную.

Виктор сжал ее плечо так, что она застонала от боли и желания. В голову не пришло, что он просто снял свою ярость. Не душить же ее.

— Мне пора, Нина, — сказал он почти интимно. — Договорим в другой раз. Меня ждут.

На складе, получая лекарства, он увидел, что рабочий выносит несколько ящиков к черному ходу. Виктор прошел за ним и увидел, как парень ставит ящики в черный джип. Номер Виктор запомнил.

— Рахим, — встретил рабочего Виктор, когда он возвращался. — Куда это везут?

— Не знаю. Эти люди раз в месяц приезжают. Директор дает распоряжение. Какая-то бумажка.

— Всегда в этот день? И в это время?

— Да.

— Хорошо, спасибо. Я теперь понимаю, кто это.

И вновь с трудом сдержал приступ бессильной злобы. Какой хирург не знает своих контролеров из наркоконтроля. Каждый ворует то, что стережет. Виктор поднялся к себе, позвонил Лине. Ее тихий голос вдруг снял все: напряжение, усталость, злость. Осталось лишь желание срочно ее увидеть.

Какой странной жизнью они жили. Они, двое, не знающие, кто они друг другу. Не понимающие, что их связало. Не пытающиеся читать свою внезапную, такую прочную нежность. Они уверены лишь в одном: у них есть сегодня и сейчас.

Виктор хлопотал, как няня и домохозяйка. Был властным, как уверенный и рисковый врач. Ловил каждое выражение лица, каждое биение ее пульса, считал глотки, граммы и ампулы. Он сокращал лекарства. Вводил дороговский препарат, чередовал с настоями приморских трав. Обнаружил, что и у того и у другого есть болеутоляющий эффект. И они явно вызывают аппетит. Лина под его присмотром делала гимнастику, они выходили поздним вечером подышать воздухом. Она каждый день сама мыла свои длинные пепельные волосы, вымывая продукты медикаментозного распада. И потом он укладывал ее спать. Виктор оставался в той же комнате на диване. Спал чутко, как на дежурстве в реанимации.

В эту ночь он не заснул вовсе. Просто лежал и слушал ее тихое дыхание. И мысль у него была всего одна: скоро эта ночь может ему показаться одной из самых счастливых в жизни. На рассвете Лина не застонала, а что-то промурлыкала во сне. Виктор тихо встал, склонился над ней. Лицо ее было спокойным, а ресницы вздрагивали, как будто она хотела открыть глаза, чтобы рассмотреть то, что ей сейчас приснилось. Потом она зашевелилась, нахмурилась, освободилась от одеяла, худенькая рука что-то искала на простыне. Может, ей снится одиночество, и оно ее испугало? Лина занимала маленький кусочек большой кровати. И Виктор лег с ней рядом. Удивительно: она не проснулась, но успокоилась. Вздохнула глубоко. И он впервые дотронулся до нее не как врач. Он был просто мужчиной, когда касался легонько ее волос, губ, груди, нежных бедер. Лина открыла глаза и посмотрела на него без удивления. А бездонные и прозрачные глаза затуманила не боль. Эта ночь сняла все вопросы для Виктора. Кто он Лине, кто она ему. Она его женщина. Такая судьба. Непонятно лишь одно: как жить без нее потом? Как удивилась бы Егорова, если бы узнала, что эту женщину на самом деле выбрала его любовь. Что затосковало по ней его тело. И на краю бездны он будет держать свое богатство, сколько хватит сил.

А с утра — вновь преодоления, которые вдвоем у них получаются все слаженнее.

— Почему ты все время повторяешь: «нота за нотой»? — спросила Лина.

— Так объяснил один композитор секрет жизни Баха, которому удавалось работать, несмотря на страшные несчастья, преследовавшие его всю жизнь. Я принесу тебе книгу о Бахе. Ты похожа на его мелодии. Нежная, глубокая, горькая и прекрасная.

Лина была так удивлена. Вот сейчас, на этом кусочке отпущенного ей пути, она узнала самое главное о жизни. Виктор стал ее вторым мужчиной. Первый стремительно бежал, узнав ее диагноз. И с тем, первым, она не чувствовала ничего подобного. Они встретились, когда она была еще здорова, но только сейчас она узнала, что такое — быть женщиной. Быть любимой. Любящей.

А Виктор опять искал в разных источниках, у разных авторов подтверждение своей надежде. Лина ответила на его желание. У нее, измученной и обескровленной, хватило сил на самоотверженный полет в блаженство, на его завершение. Разве это не показатель того, что жизненный ресурс не исчерпан? Может, это их путь к возвращению? И он находил в той или иной степени тому подтверждение. Да, любовь, да, возрождение женственности, да, обновленная кровь — все это стимул. А вдруг панацея? Вдруг они первые?

Виктор совершил ужасную ошибку, впав в любовные мечты. Он оторвался от спасительной позиции профессионала — оставаться в рамках разумного пессимизма. После недели улучшений — нота за нотой — однажды Лина не ответила на его звонок. Он все бросил и примчался домой. Лина умирала. Не приступ боли, а простой и неумолимый уход. Без стонов, жалоб, просьб о помощи. Виктор видел это в своей практике столько раз. Не мог перепутать.

Действовал быстро, на автомате. Позвонил реаниматологу своего института Петру Каширину, верному товарищу. Тот приехал с бригадой через двадцать минут. Они привезли Лину в реанимацию. Началась работа. Виктор вышел на площадку перевести дыхание, и тут на него налетела разъяренная Егорова.

— Ты что себе позволяешь? Мы не «Скорая»! У нас только плановые места. В любой момент реанимация понадобится тем, кто сейчас находится здесь. Ты не имел права привезти ее сюда. Я сейчас потребую, чтобы Каширин перевез ее в районную больницу. Там она получит ровно то же самое. Хотя в таком состоянии и дома помереть можно.

— Нина Петровна, — перебил ее Петр, который вышел из отделения при первом звуке ее голоса. — Вы немного не понимаете. Каширин давно решает сам, что ему делать, когда речь идет о реанимации. Потребовать от него вы ничего не можете. Я реаниматолог двадцать лет. А вы, простите, совсем недавно кухней заведовали. Попрошу не мешать. Здесь умирающая.

Пока Егорова набирала воздуха в легкие, чтобы разразиться гневной тирадой, оба врача повернулись к ней спинами и пошли в разные стороны.

— Витя, — окликнул Каширин. — Я тебе позвоню. Пока не нужно приходить.

— Пишите заявления по собственному желанию, — прошипела им вслед Егорова.

Виктор вошел в свой кабинет, опустился в кресло и застыл. Вот и все. И что ему теперь делать со своей беспомощностью, виной, преступлением?.. Так он просидел в густом тумане тяжкой тоски, пока не заметил рядом Петра.

— Спокойно, — сказал тот. — Все по-прежнему. Это даже не кома. Просто крайняя слабость.

— Это я виноват, — выдохнул Виктор.

И все рассказал. О надежде на «панацею». О том, что они с Линой, как безмятежные дети, в считаные дни пролетели, пропили, пролюбили ее последний жизненный ресурс.

— Какая прекрасная смерть, — задумчиво произнес Петр. — Впервые слышу такую чудесную историю.

— Ты слышал, Егорова сказала, чтобы мы писали заявления.

— Да плевать, — ответил Петр. — Нам работы хватит. А у кухарок в науке скоро начнется перенаселение.

И пролетела эта ночь. Виктор иногда подходил к прозрачной двери реанимации, смотрел издалека на бледное лицо, тонкие руки, опутанные трубочками. Его Лина, его женщина-мечта, таяла в тумане, как восковая статуя. У себя в кабинете он написал заявление об уходе. Оставил на столе, чтобы без лишних слов сунуть Егоровой до того, как она откроет рот. Ее бешенство вызвано ревностью, он в этом уверен. Работать ему она все равно не даст. Да он и не сможет больше здесь работать.

Утром Виктор наткнулся в коридоре на Ларису. Она быстро шла, красная, расстроенная. В глазах — слезы.

— Что случилось? — спросил он.

— Она меня увольняет! Сокращает. Сказала, что на мое место ей начальство порекомендовало более квалифицированного специалиста! У меня за пятнадцать лет не было ни одной профессиональной ошибки. Каждый день благодарности от больных.

— Понятно. Ну, что же. Тогда придется побороться. А я уже сам заявление написал. Отменим. Лар, скажу тебе только одно, не знаю, утешит ли это тебя сейчас. Эта тупая, сексуально озабоченная тетка не могла тебя не уволить. Ты такая голубоглазая. Ее медбратья наверняка засматриваются. Не спеши пока. Пусть увольняет приказом, не пиши сама ничего.

Он вернулся в кабинет, смял и выбросил в корзину заявление. Просмотрел списки больных, к которым сегодня придут родственники. Вот. То, что нужно. К Марине Евгеньевне Кольцовой придет ее сын Сергей, частный детектив. Виктор позвонил старшей сестре и сказал, чтобы его позвали, когда придут к Кольцовой.

Сергей выслушал, понял все с первых фраз. Уточнил только:

— Вы — наш анонимный источник?

— Нет. Все напишу, все подпишу, все расскажу, как есть. Запишите сразу номер машины, фамилии этих голубков. Рабочие подтвердят, что грузят препараты в их машину.

— Есть версии относительно цели?

— Да как всегда. Продажа препаратов больным и наркоманам по спекулятивным ценам. Это в сотни, если не в тысячи раз больше стоимости как минимум. Сами тоже наверняка подсажены. Препараты смешивают с чистыми наркотиками. Выручкой наверняка делятся с Егоровой. За год работы она третий дом покупает.

Вот и дело у него на время есть. Можно за него зацепиться, отвлечься. Виктор — человек дела. Он посмотрел на часы, посчитал, сколько прошло… Столько. Можно идти за приговором.

Когда он медленно приблизился к реанимации, ему навстречу вышел сосредоточенный Петр. Подошел очень близко и вдруг обнял. Виктор подумал, что слова уже не нужны. И услышал:

— Витя, она жива. Ей лучше. Ты можешь войти, Лина говорит. Я отвезу вас домой.

Виктор вынес на улицу свое невесомое сокровище, уложил в свою машину на заднее сиденье. На колени Петру. Так они и приехали.

Уложив ее в постель, он спросил:

— Как?

— Нота за нотой, — шепнула Лина.

Когда она уснула, Виктор без сил и чувств упал на стул у кухонного стола. И Петр, как после боевого крещения, протянул ему стакан с чистым спиртом, — напитком богов и хирургов. Огонь пробежался по венам, и Виктор заплакал. Впервые в жизни, кажется.

Прошел еще месяц. Виктор работал. Петр и Лариса — тоже. Мадам Егорова в рамках возбужденного дела о распространении наркотических веществ, злоупотреблении служебным положением и прочих подвигов сидела под домашним арестом. На общем собрании коллектива большинством голосов было поддержано предложение Петра — требовать назначения Виктора директором.

— Огромное спасибо, друзья, — сказал Виктор. — Но я откажусь. Мое дело — операционный стол. И потом: жизнь у меня очень изменилась. Петр в курсе. Не смогу соответствовать. Мое предложение проще: требовать возврата Николая Ивановича, нашего прекрасного руководителя, которого уволили ради Егоровой. Давайте воспользуемся ситуацией. Дорого всем обошлась эта авантюра с Егоровой. А Николай Иванович сейчас не работает.

Однажды утром Виктор привычно и легко, чтобы не разбудить, провел ладонью по обнаженной руке Лины, коснулся груди. И вдруг он это заметил. Ее грудь, которая, кажется, еще несколько дней назад была, как у девочки-подростка, едва заметной, округлилась и заполнила его ладонь. А он так давно не взвешивал Лину. Виктор запретил себе надеяться, но в этот день смог задержаться дома подольше. Приготовил Лине завтрак — ее четыре вкуса, грецкие орехи, фрукты. Дождался, когда она пойдет под душ. Вошел в ванную и осмотрел ее внимательно, как врач. Каждую деталь. Она не просто поправилась. Кожа стала более тугой, а смертельная белизна нежно розовела под теплыми струями. Его глазам стало горячо. Он опять почувствовал себя отцом.

Через несколько дней Виктор привез ее к рентгенологу. А за результатом пошел один, оставив Лину у себя в кабинете.

— Посмотри, — сказал коллега. — Вот ее снимок, когда она была у нас. Вот новый. Ты когда-нибудь видел такое?

— Я правильно понимаю… Черт, что-то глаза устали.

— Правильно ты видишь. Метастазов нет.

Потрясение Виктора было настолько велико, что он не смог заговорить. Даже с Линой не смог заговорить. Они вместе приехали домой. Она ни о чем не спрашивала.

— Девочка моя, — проговорил он в прихожей, сняв с нее пальто. — Ты здорова. Нашей страшной беды больше нет.

— Но ты не уйдешь от меня? — испуганно спросила она.

И подписала ему вечный приговор. Он стал рабом с этой минуты. Счастливым, без памяти влюбленным рабом.

Весной Лина стала похожей на женщину с картин Боттичелли. Прозрачные и кроткие глаза, пепельные локоны, нежно-розовый рот. У нее часто по утрам кружилась голова: трудно бывает стоять на земле после того, как ты почти от нее оторвалась. И еще потому, что сладкий весенний воздух так проникает в кровь, так будоражит ночные воспоминания. Лина знала только одно: ее жизнь в его руках. И расставаться с Виктором не хотела даже на часы. Она теперь ездила с ним на работу, переодевалась в его кабинете и в голубом халате и шапочке ходила по палатам к лежачим, послеоперационным больным. Лина стала волонтером. Она многому научилась. Она все время думала, как может помочь каждому из этих разных людей. Украшала их палаты прелестными рисунками. Лина была раньше иллюстратором детского издательства. Приносила что-то вкусное, звонила родственникам. Просто кормила с ложечки. Читала книги, что-то рассказывала.

Этим утром она была в палате, где лежал мальчик пяти лет с мамой. Мама уехала по делам. Виктор остановился на пороге, когда Лина говорила ребенку:

— И тебе так нужно. Нота за нотой.

— Как звали этого дядю, Лина? Ты сказала «бабах»? Он выздоровел, он больше не плакал?

— Да, он выздоровел, — ответила Лина, и голос ее дрогнул.

Виктор быстро повернулся и пошел по коридору. «Ах ты же моя родная», — говорил он про себя.

Content

Евгения Михайлова
Встреча в час волка

Предисловие

Девушка по вызову

Счастье Марии Ивановны

Поделиться любовью

Великая труженица

Любовница по призванию

Ангел Зоя

Хозяйка хеппи-энда

Подруги, или Вредная привычка жить

Марина

Ника

День свадьбы

Через год

Эта встреча

Марина

Вероника

Встреча подруг

Нота за нотой