Татьяна Богатырёва

Загадай желание вчера

© Татьяна Богатырёва, 2017

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2017

* * *

1

В последний день лета ровно за год до того, как стать предателем, я ехала в метро и рыдала. Рыдать я начала еще на лестнице, как только вышла из нашего класса на третьем этаже. Спускалась и плакала. Это был такой пред-плач, когда глаза уже становятся горячими и их аж печет и ты уже ждешь – скорее бы пошли всхлипы, потому что дышать сразу станет легче. Заходя за угол школы, я уже подвывала. В метро снова стала плакать потише, а в гремящем вагоне слезы лились вообще беззвучно. Мне нужно было на другой конец города, чтобы увидеть Петю, и плевать, что он на работе. Дома бы никто не понял. И хотя Петя сто пятьсот раз пытался запретить нам приходить к нему на смену, я была уверена, что единственный, кто может сделать хоть что-то, это он.

…Мы вышли во внутренний дворик. Изнанка красивого фасада – облезлый двор-колодец. Некоторые рестораны устраивают во дворе летние террасы, если нет места на линии. Но этот – нет. Петя по-хитрому пытался меня отвлечь этой мыслью, как бы между делом завел разговор о том, как ему нравятся черные ходы и подсобные помещения: мол, и на сцене есть закулисье, и в новостях в прямом эфире где-то за кадром прячется съемочный павильон. Заметил пятно на фартуке, стал развязывать пояс, чтобы не ходить в грязном.

Но тут я ему все это и выпалила. Собралась с силами и объяснила: то, что случилось, – это конец, конец, конец всего. Старалась говорить так, чтобы не получилось, как обвинение, что ну вот он же мне обещал, что будет новый учебный год и все наладится. Он говорил: потерпи. А теперь конец.

– Послушай, смурфик, – осторожно начал Петя.

Я пообещала ему, что, если он сейчас скажет, что это совсем не конец света, я его ударю. Прямо нацелюсь и двину кулаком, плевать, что я ему до груди дохожу. Но он не стал, потому что он умный, добрый и все понимает. Он сказал мне, что ему правда – заметьте – искренне-преискренне жаль, что так все вышло. И что он правда понимает и верит, что мне обидно, плохо и тяжело. И еще сказал, что он давно уже заметил ужасную несправедливость: очень часто складываются такие обстоятельства или происходят такие вот события. Что если бы был такой фильм (я хотела возразить, что сам он фильм, никакой это не фильм, но он меня хорошо знает и предупреждающе поднял ладонь), то это был бы классный и эффектный конец, побуждающий зрителя задуматься и, может быть, даже поплакать, сделать выводы и все такое. Но вот история закончилась, а жизнь продолжается, более того, мол, дальше еще будут такие истории и еще. Сколько фильмов можно наснимать. Что-то в этом духе.

На том и договорились. Пообнимались, я поворчала насчет всех этих смурфиков. Это в детстве было действительно смешно, потому что мама купила мне как-то такую шапку гномичью, летнюю, она была великовата, и я носила ее, не снимая, очень нравилась мне эта самая шапка. Домашние прозвали меня смурфиком, так и приклеилось, у нас вообще приживаются всякие дурные имена, взять того же Карла…

Ждать в ресторане конца смены Петя мне не разрешил, и я поехала обратно. Домашним я ничего не сказала.

* * *

Уже лежа в постели, горько и трагически усмехаясь потолку, я думала о том, что жизнь тяжела и несправедлива. Представляла ее бессердечной такой синеватой теткой, которая прямо нарочно мне все эти каверзы придумывает. Потом стала злиться на людей. Злилась на нашу классную, теперь уже бывшую, вот так гнусно все провернувшую. Зачем было притворяться нашим другом, зачем врать? Раньше мне она казалась красивой, а теперь я от этой своей злости аж прозрела и поняла, как сильно она походит на жабу. Из-за лица и из-за веса. Я никогда над ее весом не смеялась, и не потому, что мама запрещает нам смеяться над увечьями людей (а такое количество жира – это, конечно, увечье), а потому, что Анна Эдуардовна была действительно классной. «Классной» классной. Харизматичной личностью, такого человека когда начинаешь слушать, забываешь, как он выглядит, и видишь его очень красивым. Это как любовь.

Вообще она вела литературу у старшеклассников, и классной была у одиннадцатого «А», как раз литературного. И они много чего веселого делали – приносили на семинары гитары и чертили карты с маршрутами героев книг, ездили в Финляндию как-то, такие туры есть, как говорит мама, «галопом по европам». И класс поэтому был дружный и интересный, и учились в нем всякие интересные личности. Учились, учились и выпустились. И она, эта удивительная двухсоткилограммовая женщина, согласилась взять нас под свое крыло. На целых пять лет, до самого конца! Я уже видела мысленно все эти увлекательные вещи. Я так ждала нового учебного года, все лето ждала. Дождалась, называется. Она, видите ли, переходит в какой-то там центр духовного развития. Чтобы там веселиться, и петь, и играть на гитаре. А у нас опять начнется смена классных руководителей, а их, между прочим, за предыдущие шесть лет мы сменили уже шесть штук! Потому что мы – самый неуправляемый, самый переполненный, самый унылый класс во всей школе. Никто не выдерживает. Однажды была даже Алешина классная руководительница, химичка, потому что в нашем дурацком классе учится ее сын, но ее вообще хватило только на полугодие.

Вернулся с работы папа, мама кормила его на кухне. Потом к ним зашел Петя, и они принялись шушукаться. Мне стало жарко: неужели он расскажет родителям? Одни предатели кругом. Я вскочила, чтобы подойти к стене, которая разделяет нашу комнату и кухню. Нащупала ночник, и при свете у стены обнаружился Карл. Я живу в аду. В настоящем дурдоме. Здесь ничего невозможно сделать незаметно и нигде нельзя уединиться.

Мы стали слушать.

– Че-то там разорвалось у них. Разорванное доверие, – пояснил мне Карл.

– Подорванное, даун.

– Сама!

Петя и вправду дошел до такой гнусности, что взял и рассказал маме, как я ревела из-за предательства классной. Мама говорила что-то насчет непонимания, как она не понимает, что я не рассказала про это ей. Папа хлюпал супом – он всегда ужасно смешно хлюпает, особенно когда уставший, и мама вполголоса делала ему замечания. Хотя, как по мне, так пусть хлюпает! Тем более ночь, никто же не видит.

Я хотела послушать, что еще интересного они там скажут в своем «мире взрослых», который они так ревностно оберегают и куда нам вход заказан (а потом еще удивляются, чего это я им душу не изливаю и своими проблемами делиться не желаю!), но тут со своей кровати подал голос Алеша, который то ли не спал, то ли мы его своей толкотней разбудили, и просипел, чтобы мы «валили» спать. Потому что ему вставать раньше всех. Но, надо сказать, тут тоже не совсем справедливо, – он со своими тренировками встает на полтора часа раньше нормальных людей совершенно добровольно, никто его не заставляет. Не вставал бы.

Но сил спорить уже не было, и завтрашний день в школе не сулил ничего хорошего, и я устала от обиды на маму, Петю и Анну Эдуардовну, поэтому спорить еще и с Алешей не стала. Карл так вообще никогда ни с кем не спорит, хотя сказать, что он всегда делает то, что ему говорят, я не могу. Он просто делает по-своему. Сейчас он, видимо, рассудил, что мысль заткнуться и валить спать весьма неплохая, и полез на свой второй этаж. Я тоже вытянулась на кровати, но, как только перед глазами стали кружиться сонные разноцветные круги и точки, в комнате родителей проснулся маленький и конечно же заорал.

2

В нашем классе учатся аж четыре Саши. Саша, у которого скошенный череп и челюсть, как у лошади, Саша-фигуристка, Саша Зюзин и моя Саша. Моя Саша – это моя лучшая и, пожалуй, единственная подруга, не считая противной Аллочки, дружбу с которой мне пытается навязать мама. Моя Саша красивая, и родители у нее симпатичные. Когда-то я подружилась с ней исключительно из корыстных целей. Дело было в пятом классе, когда начальные классы смешали и перерасформировали так, что мы все как бы стали новенькими, даже несмотря на то, что я вот, например, в эту школу хожу всю жизнь, с самого первого класса. Более того, в эту же распроклятую школу ходил и Петя, и из года в год ходят Алеша с Карлом, и когда-то сюда же ходил наш отец. Вот во время этого вселенского слияния народов и образовалось у нас четыре Саши сразу, трое пришлых и один родной – Зюзин. И выяснилось, что у Саши, которая моя, родители богатые и торгуют лесом. Я тогда не понимала, как это, представила симпатичную такую семейку лесорубов в красных клетчатых рубашках с топорами и бензопилами. Все оказалось потом не так. Те баржи, что проходят по Неве в период судоходства, доверху забитые гладкими стволами и напоминающие коробки карандашей, везут эти стволы в Финляндию. Там из них делают бумагу и продают нам обратно в Петербург. Всем этим делом занимается не государство, а куча частных фирм, и папа моей Саши как раз руководит одной такой фирмой.

Когда нас собрали в один класс и мы все перезнакомились друг с другом, сначала моя Саша мне страшно не понравилась. Потому что она поверила в эту дурацкую историю про то, что мы – цыгане.

Наша семья – эдакая местная городская легенда, часть фольклора, и это временами ужасно раздражает. Никакие мы, естественно, не цыгане. Мы живем в нормальной трехкомнатной квартире, а не в таборе. Не занимаемся конокрадством и не гадаем по руке. Фамилия у нас русская. А то, что мы все смуглые, кареглазые и темноволосые, – это я не знаю почему, видимо, затаилась в роду какая-то бешеная хромосома. Но фольклор на то и фольклор, что в сознании человека он неистребим: как придумал кто-то, что я и все мои братья живем в каком-то воображаемом таборе, так оно и продолжается.

И глупая моя Саша, видимо, подумала, что отличный способ завязать разговор – это уточнить правдивость этих гнусных околоцыганских сплетен у самого объекта сплетен. Я сказала ей, что она дура, и решила обидеться. К концу дня мне на парту подкинули записку, где говорилось, что автор этой самой записки ничего не имеет против цыган, неважно, действительно я цыганка или нет. И поэтому давай дружить.

Давай дружить!

«Конечно, конечно давай!» – чуть не закричала я. В нашем классе никто между собой не дружит, разве что разбиваются маленькими группками по два человека. Я тоже хотела создать себе такую группку, встречаться до звонка на первый урок, вместе ходить в гардероб и вместе уходить из школы, идти домой и радоваться жизни. Но никак не получалось, потому что, сколько себя помню, за мной всегда заходили Петя с Алешей, потом мы заходили за Карлом и в таком составе тащились домой. Потом Петя отвалился, но проблема осталась.

И вот когда я узнала про родителей и про лес, тут-то и проявила себя моя корыстная натура. Я решила пригласить мою Сашу на день рождения, потому что, по моим расчетам, она подарила бы мне какой-нибудь стоящий дорогой подарок. Моя Саша так никогда и не узнает, что в тот знаменательный день наша дружба была под угрозой и чуть не прекратила свое существование, потому что на подарок она поскупилась и подарила мне какую-то дурацкую книжку, тоненькую и явно уже прочитанную.

Но теперь мы уже много лет как лучшие подруги.

Раньше я прогуливала школу одна, хотя это у меня получалось нечасто: у моего брата Алеши натура стукаческая, он родителям обо всем, что происходит в школе, докладывает. Поэтому прогуливала я только тогда, когда Алеша сам в школу не являлся и болел, а здоровье у него просто отменное. Если выпадал случай, и все складывалось, я шла в противоположную от школы сторону, слушала по дороге плеер и пешком доходила до кинотеатра в другом районе. Самый ранний сеанс там был в десять утра, и я как раз приходила к началу. Смотрела фильмы в пустом зале, воображала, что сейчас не утро буднего дня, а вечер выходного, я смотрю кино со своим парнем, у нас свидание и любовь. Иногда получалось даже так, что в зале я сидела вообще одна. Тогда я вносила в свою историю поправки – у нас юбилей или сейчас 14 февраля, и мой парень арендовал целый зал, чтобы побыть со мной наедине.

В том самом злополучном литературном одиннадцатом классе прогуливали обычно целой компанией. Дружили, ходили везде вместе. Весело им было, наверное. У нас в классе ничего такого нет. Но есть моя Саша, поэтому прогуливаю я теперь вместе с ней, если удается ее уговорить.

В начале года не бывает ничего стоящего и важного, а по погоде, так вообще еще продолжается лето, поэтому я смогла уговорить ее отправиться со мной на школьный базар. Я очень люблю всякую красивую канцелярию, а там ее должно было быть навалом. Все складывалось просто прекрасно. Мы запланировали, что сразу с утра едем на базар, гуляем там, потом гуляем по центру, а потом моя Саша идет в парикмахерскую в другом районе. Туда ездит ее мама, у них там какая-то своя стилист-парикмахерша. Я поеду с Сашей, а уже потом мы вернемся к нам и разойдемся по домам как ни в чем не бывало. Алешу я предупредила заранее, еще вечером, чтобы забирал Карла и шел домой, а меня ждать не надо. Я могу и сама через два дома дойти, и нечего меня позорить (с Карлом, куда ни пойди, везде ужас и позор начнется). Он как-то странно на меня посмотрел долгим своим ясным взглядом, даже прищурился немного. Но промолчал, и на том спасибо.

* * *

Нарушать правила всегда весело. Весело идти по залитой солнцем улице в сторону метро со своим лучшим другом на всем белом свете и знать, что вы здесь – незаконно и нелегально, вы нарушаете правила. И сразу становится интересно, совсем не так, как по этой же улице тащиться с мамой в магазин.

Только бы не встретить никого из знакомых. Петя работает на другом конце города, папа – через два квартала, мама с маленьким дома. Но так и кажется, что все прохожие озираются на тебя: мол, почему ты не в школе, девочка? Мы благополучно спустились в метро и уже проскочили в полупустой вагон, и дверь уже стала закрываться, но тут в нее втиснулась мама Иры Петровой, которая в лицо прекрасно нас знает. Моя Саша, как белка, прыгнула на свободное место и прикрылась для верности рюкзаком, а я как стояла столбом перед дверями, так и осталась стоять. Пришлось здороваться. Пришлось выслушивать все эти «почему».

– А я, Марья Семеновна, знаете… на работу еду, вот.

Я думала, после такой веской причины не быть в школе она от меня отстанет, но не тут-то было. Как на работу, почему, какая такая работа, и знают ли мои родители.

– Ой, конечно знают, Марья Семеновна, как же не знать. Я это, санитаркой, вот… папе… помогать. Нас же, Марья Семеновна, пятеро. Вот как бы это, вот, папе в помощь… и это…

Я мямлила что-то нечленораздельное, вагон гремел, плохо меня было слышно, в общем. Иркина мама неодобрительно поджимала напомаженные губы и хмурилась, хотела еще что-то уточнить, но вагон слишком гремел, и ей было неудобно его перекрикивать. Доехав до нужной остановки, она сдержанно попрощалась и велела передать поклон родителям. Я схватила ее за рукав, и мы застряли в дверях, не давая выйти другим пассажирам.

– Вы только не рассказывайте никому, пожалуйста, – затараторила я ей на ухо. – Я, это, стесняюсь, что мы такие бедные.

Ох, и хохотали мы потом с моей Сашей!

* * *

Так что начинался год, вопреки моим ожиданиям, неплохо. Дома никто о моем прогуле не узнал, к тому же я стащила со стендов несколько красивых тетрадей. Совесть меня совсем не мучила – это же не воровство, и ты же не у людей воруешь, а у фирмы, у которой этого добра навалом, они и не заметят. Вот ребята из одиннадцатого литературного, когда вернулись из своих «галопов по европам», показывали, что они привезли с собой кучу всего и ни за какие сувениры нигде не платили. И значки, и магниты с ручками, и одна девчонка ухитрилась вынести из магазина даже холщовую сумку.

Из одной тетради я хотела сделать личный дневник, но это дело пустое – тут же заметят, потом найдут и прочитают. Посоветовалась с Петей, он сказал, что все дневники в каком-то смысле рассчитаны на то, что их рано или поздно прочитают. Но все равно я на это не решилась. Если хочешь сохранить хоть какие-то секреты, то лучше вообще молчать (а не рассказывать Пете, чтобы он потом маме все пересказал) и уж точно не оставлять признаний в письменном виде. Маме пришлось сказать, что это мне моя Саша на первое сентября подарила, у нее лишние тетради были, а у нас предметов меньше. Вот и остались свободные.

Следующая хорошая новость заключалась в том, что Петя решил от нас съехать и жить отдельно. Я сначала ужасно расстроилась и даже хотела поскандалить и поплакать, что он бросает нас в этом «таборе», но быстро сообразила, что от Пети останется свободная – отдельная – комната!

Действовать я решила через него напрямую, раз уж у него с родителями все равно такой заговор против нас. Я ужасно громко вздыхала и грустно смотрела ему прямо в глаза, всем своим видом показывая, что он меня в этом аду бросает. Таким взглядом смотрела, что вот да, бросает, но я так сильно его люблю, что даже обижаться на него совершенно не в силах. Грустно и смиренно, как Соня в «Войне и мире», которую никто на всем белом свете ни в грош не ставил и про которую Петя в десятом классе доклад писал.

А с Алешей я «Евгения Онегина» за компанию прочитала, когда он его в школе проходил… И я так Пете и сказала, что там вся правда про меня написана: «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой». Он принял меры, и у меня появился отличный новый рюкзак с брелоком.

Вот и сейчас я душераздирающе вздыхала и смотрела со смирением до тех пор, пока Петя не отвел меня в сторонку и не принялся утешать Соню-смурфика. Он все равно будет часто-часто приезжать, и комната, которую он нашел, всего в четырех остановках троллейбуса, и он уже слишком большой, чтобы жить с родителями, потому что ему надо создавать свою семью. Насчет семьи я сразу насторожилась. Петя заметил это и снова начал перечислять всякие сомнительные достоинства своего отъезда. Я выждала, когда будет пауза, уткнулась ему в плечо и как бы между прочим сказала:

– Оставь мне хотя бы комнату. Давай я буду жить в твоей комнате, я так буду меньше по тебе скучать.

Думаю, мама догадывается, что я иногда все это нарочно делаю. Вообще у нас с мамой натянутые отношения, поэтому я обычно прошу о чем-нибудь Петю или папу, а они потом уже уговаривают ее. Так вышло и на этот раз. Петя сказал маме, что я уже большая и жить с братьями в одной комнате мне конечно же не очень удобно и комфортно. А потом пришел папа, и все это было пересказано ему. Петя взял с меня слово не ссориться с мамой и помогать по дому (несколько раз даже слово взял). На выходных мы занимались переездом, относом и заносом вещей, а папа был на вызове. В воскресенье вечером Петя уехал.

3

Не ссориться с мамой – проще сказать, чем сделать! Мама все время ко мне придирается: откуда у тебя новая тетрадка, почему ты Карла из школы не подождала, почему ты посуду за собой не помыла?

Раньше у нас были посудомоечные дежурства, а теперь что? Соня, ты уже взрослая, Соня, помогай маме, Соня то, Соня се. А потом, когда приходит с работы папа (он же и так замученный и усталый от пациентов, которые только и делают, что болеют. Папа работает в трех поликлиниках, ездит на вызовы и еще иногда на «Скорой»), и вот обязательно надо ему все эти мелочные недоразумения вывалить, чтобы окончательно его расстроить. И он даже не скажет ничего. Он, в отличие от мамы, никогда меня не ругает, только становится очень грустным. А когда дела совсем плохи, может сказать тихо и грустно: «Я не узнаю тебя, смурфик».

И это просто отвратительно. Я бы на месте мамы не стала его так доводить. И с маленьким я совсем не помогаю, и за животными Карла, и за самим Карлом не слежу. И Алеше заниматься мешаю. Ее послушать, так я самый плохой человек на свете. А есть даже такая поговорка: если долго говорить собаке, что она свинья, собака в конце концов захрюкает!

Так что ссора у нас состоялась в очень скором времени, после того как я дала Пете слово с мамой не ссориться. Очень крупная ссора, такая, что я даже ушла из дома. Насовсем.

* * *

В то лето мы к бабушке почти не ездили, потому что маленький болел, после него заболела мама, а папе все никак не давали отпуск. Алеша пробыл в начале лета три недели в спортивном лагере, а мы с Карлом все это время были дома. Карл дома почти не сидел, а я за ним, как меня попрекают родители, следила плохо. Потом вернулся Алеша и принялся сам следить за Карлом, и меня оставили в покое. Но к бабушке мы в итоге смогли выбраться только два раза, и на поезде, а не на машине с папой.

Примерно в то время, когда Петя от нас уехал, папе удалось взять выходной, и он поехал к бабушке. Это был будний день, и нас взять с собой не удалось, да уже не очень и хотелось. Я весь вечер наслаждалась тишиной и покоем в своей комнате. Приделала к двери щеколду с внутренней стороны, прикрепила булавками к стенам пару плакатов (сначала пыталась прилепить их скотчем, но он отваливался от обоев, и плакаты повисали, как флаги в безветренную погоду). Папа вернулся поздно вечером, и вид у него был совсем замученный. Никаких подарков от бабушки он в этот раз не привез, что мне совершенно не понравилось.

После того как мы попили чай и разошлись, случилось нечто из ряда вон выходящее – папа вышел на лестницу и закурил. Он вообще не курит, никогда. К нему вышла мама, и они о чем-то долго там совещались, мы с Карлом слушали из коридора. Слышно было плохо, хуже, чем когда они шушукаются на кухне. Папа все повторял: «Я не могу, не могу» и «это же моя мать», а мама говорила, что она все понимает. Потом стоять в коридоре нам надоело, Карл хотел проникнуть в мою комнату, но я его выгнала и закрыла дверь на щеколду.

А на следующие субботу-воскресенье папа снова взял выходной и уехал, а вернулся уже с бабушкой. И они сказали, что она теперь будет жить с нами в городе. В моей комнате!

* * *

Раньше я никогда не видела бабушку в городской обстановке. Все было наоборот – мы всегда, сколько себя помню, ездили к ней, в ее дом, где у меня была отдельная комната на чердаке. Единственный минус был в том, что, пока от туалета до комнаты обратно доберешься, пройдет столько времени, что уже опять надо в туалет. Там на участке было два вида качелей – одни из шины, привязанной на веревке к толстой ветке дерева, вторые – два столба с перекладиной, на которой висели качели уже настоящие. Со мной на этих качелях вышел однажды несчастный случай, но, конечно, вместо того чтобы меня пожалеть, все только посмеялись.

Столбы до того долго стояли, что совсем прогнили и стали мягкими. И вот я качалась на них, качалась и все никак не шла к столу на улице. А все сидели и уже даже не ели, а пили чай. И гости у нас, по-моему, в тот вечер были. Я все качалась, качалась, и тут правый столб накренился и стал медленно падать. Я тоже медленно упала на траву и заревела. Столб мог бы, между прочим, меня пришибить! Я лежала на земле, ревела и ждала, когда меня утешит мама. А она только пошутила что-то совсем несмешное насчет того, что это все потому, что я никогда не слушаюсь.

От бабушки пахло тальком и лекарствами. В то лето, когда мама уехала в город в больницу рожать маленького, мы с ней остались в доме один на один. Карл и Алеша увязались с мамой в город. Вокруг было тихо-тихо и темно, и даже Полкан не лаял во дворе, и курочки не кудахтали. От этой тишины и темноты было страшновато, но я уверила бабушку, что вполне могу переночевать одна в своей комнате на чердаке. А когда легла в постель, поняла, что одна я не оставалась нигде уже очень давно, если вообще когда-нибудь оставалась. Мне стало не по себе, и в голову полезли дурацкие мысли об инопланетянах, которые оставляют на полях круги от своих летающих тарелок: мы как раз тогда нашли пару таких кругов около дома, хотя Петя утверждал, что это никакие не НЛО, а просто трактор. А папа сказал, что очень даже может быть и НЛО. Сейчас все это кажется мне глупой чушью, но тогда было не до смеха. И мама тогда, как мне кажется, нарочно сказала при мне Пете, что инопланетная раса промышляет кражей человеческих детей, обычно самых младших и непослушных. Карл пришел в дикий восторг и начал шуметь еще сосредоточенней и сильнее. Размечтался наладить таким образом контакты с внеземной цивилизацией. А я испугалась и дала себе слово быть тише воды ниже травы или тише травы ниже воды – в общем, я старалась как могла. Но круги оставались.

Выглянув в чердачное окно, я ничего в темноте не разглядела, но стало совсем уж как-то жутко. Тогда я спустилась вниз и перебралась на кровать родителей, но легче не стало. Полкан завыл. И тогда бабушка взяла меня к себе в кровать, хотя я была уже не младенцем. А мне было уже до того страшно, что я согласилась. Бабушка думала, что я переживаю за маму, как там она в больнице. Она сначала рассказывала мне, каким был в детстве папа, а потом заснула и стала ужасно храпеть.

Это все было много лет назад, а теперь бабушку поселили в бывшую Петину и нынешнюю мою комнату. Со всеми ее шуршащими полиэтиленовыми пакетами, халатами, желтоватыми шерстяными шалями, коробками с лекарствами, мазями и ампулами. Посмотрев на плакат с пиратами Карибского моря, она обозвала моего замечательного Джонни Деппа: «Это что за девчушка такая?» Это было ужасно. Все было просто ужасно.

Она храпела. Она пахла лекарствами. Она рано вставала и насильно собирала нас с Карлом в школу. Алеша стал еще раньше убегать на утренние тренировки. Она сюсюкала с маленьким и стала приносить его в мою комнату. Менять ему подгузники она тоже стала прямо у меня! Я открывала окно, но бабушка говорила, что ей дует. Она готовила по утрам отвратительную пригорающую кашу. Карл молотил все подряд, даже не чувствуя вкуса, хлюпал и свинячил. А когда я сказала, что не буду это есть, она спокойно ответила: «Захочешь есть – съешь». Отношения у нас с бабушкой совсем испортились. Она стала называть меня «барышней Соней», явно намекая, что я совсем не помогаю и ничего не делаю. Так и говорила: «А вам, барышня, добавки положить?»

Тогда я сказала маме, что бабушку надо немедленно сдать в дом престарелых. Мама очень холодно со мной обошлась и сказала «нет». Я пробормотала, что скажу тогда лучше об этом папе, мама услышала, и началась ссора. Она просто наорала на меня: «Не сметь!» – и (я же говорю, что она меня прямо ненавидит) так на меня смотрела, как будто я не ее родная единственная дочь, а просто не пойми кто. Она схватила меня за запястье – довольно больно, между прочим, – и чуть ли не закричала, чтобы я не смела говорить отцу никогда. Видно, испугалась, что папа это безобразное отношение ко мне так не оставит. Потом мы наговорили друг другу много всего настолько обидного, что даже повторять не хочется. И я поняла, что единственный выход – это уйти из дому. Жить новой, самостоятельной жизнью и заводить новую семью, как сделал Петя.

Я ринулась в комнату собирать вещи. Бабушки там, слава богу, не оказалось, – я так ревела, что слезы застилали мне глаза, а руки тряслись. Запихала в рюкзак какую-то одежду, прихватила тетрадь-дневник – горько подумав, что теперь-то мне никто не будет мешать вести его в свое удовольствие, – выскочила в коридор и объявила маме прямо в глаза, что я ухожу от них всех навсегда и всех их ужасно ненавижу. Мама сказала: «Что ж, иди (вот до какой степени она меня не любит!), иди, только не ори так, маленького разбудишь». И я ушла. Куда глаза глядят. Карл сначала побежал за мной, и мы немного постояли во дворе. Он спросил: «Куда ты теперь?», а я горько усмехнулась и ответила: «Куда глаза глядят, малыш». Я чувствовала себя очень несчастной, очень взрослой.

* * *

Я бесцельно кружила по району, в голову лезли совсем уж глупые мысли – ночевать в парке, как бомжики, лежать в канаве. В глубине души я понимала, что все это как бы немного понарошку, что надо подождать до вечера, когда вернется с работы папа и скажет, что никто не смеет обижать его дочку. Что они все будут извиняться передо мной, признавать, что вели себя просто чудовищно несправедливо и глупо. Остановившись на этом, я успокоилась. Купила себе мороженого, съела его, сидя на низкой оградке и вытянув ноги. Фонтаны еще не отключили, светило солнце, люди гуляли, наслаждаясь самым лучшим днем во всей неделе – субботой. Потому что это одновременно и выходной, и завтра тоже выходной. А в воскресенье всегда становится немного грустно, потому что оно быстро пролетает, и снова начинается долгая, унылая неделя.

Суббота в моей голове всегда белая. Я думала, что это у всех так – дни недели разного цвета, но потом оказалось, что моя Саша и Алеша видят дни недели одинакового цвета. А у меня в голове при мысли о каком-то конкретном дне недели возникает определенный цвет. Понедельник – черный, вторник – коричневый, среда – светло-серая или почти белая, четверг – темно-серый, угольный, пятница – зеленая, суббота – белая, а воскресенье – красное.

Когда с мороженым было покончено и мне надоело смотреть на фонтан, я пошла в книжный магазин, чтобы почитать там свою любимую серию – тоненькие книжечки под общим названием «Уж-ж-ж-астики». Читаются они быстро и легко, все истории жуткие и всегда с неожиданным концом, а герои – подростки. «Месть садовых гномов», «Лагерь-призрак» или «Тайна кораллового рифа» – отличные истории. Была там еще книга про то, как ребята нашли на чердаке зеркало, в котором жили их двойники из злого параллельного мира. Они хотели занять место детей. А конец страшный – одному двойнику это все-таки удалось, и зеркальная копия заняла место младшего брата одного из героев. Но младший брат был злобный, поэтому двойник оказался, наоборот, отличным человеком. Люблю я эту серию. Только истории про инопланетян я всегда пропускаю.

Уже темнело, а телефон все молчал, никто меня не искал и не звонил с извинениями и уговорами вернуться. Видимо, бабушка с мамой так запудрили папе мозги, что он тоже уже разлюбил свою дочку. Тогда получалось, что мне и вправду придется жить своей жизнью и создавать новую семью, как Петя. К нему-то я и отправилась.

Я прекрасно знала его новый адрес, потому что Петя нарочно нашел себе комнату совсем рядом с рестораном, чтобы было удобно ходить на работу. От его нового дома до ресторана не дальше чем от нашего дома до школы. До звонка мне было не дотянуться, поэтому я стала стучать в дверь, довольно активно, потому что в новой Петиной квартире жило много разных людей, там был длинный коридор, а Петина комната находилась в самом его конце. Я стучала и стучала, потом стала тарабанить. В конце концов мне открыла какая-то тетка неприятной наружности. Я немного оробела от ее грозного вида и промямлила, что пришла к брату, который тут теперь живет в комнате в конце коридора. Тетка пожала плечами и пропустила меня внутрь с таким ужасным равнодушием, что прямо мороз по коже. Чтобы не сердить ее еще больше, я на всякий случай разулась прямо у двери и босиком пошла по полутемному коридору со всякими коробками и тумбами вдоль стен прямо до Петиной комнаты. У них в коридоре сушилось белье, веревка была натянута от стены к стене, и пришлось нагнуть на ходу голову, чтобы не врезаться в чью-то сиреневую рубашку.

Вместо Пети в комнате обнаружилась девушка, которая сказала, что ее зовут Зоя. И у нас с ней состоялся не очень приятный разговор. Она меня впустила, и оказалось, что Петя еще в ресторане, а она тут его ждет и ведет себя при этом как хозяйка – знает, что где лежит, и вещей у нее по комнате расставлена куча. На столе – духи и косметика, явно ее, а не Петины. Я огляделась по сторонам, чтобы посмотреть, где Зоина кровать, но кровать была, как и в прошлый мой визит, только одна, Петина. Мне эта Зоя ужасно не понравилась. У нее были перламутровые веки, и вообще она была очень красивая, но все равно не понравилась. Она так меня встретила, как будто все про меня знает и мы с ней давно знакомы. Назвала меня Соней сразу. Стало ясно, что Петя ей все про меня рассказывал. Что с ним творится такое? Раньше у нас с ним были свои секреты, а теперь он только и делает, что всем все про меня докладывает. А еще брат называется. Я наконец догадалась, что именно с этой Зоей он собрался заводить себе новую семью. Мне хотелось сказать ей, что у него уже есть семья, старая, гораздо лучше, чем какая-то там новая, и без него у нас дома на меня обрушились сплошные беды и неприятности и настоящий геноцид. Что папа меня больше не любит, а мама вообще, можно сказать, выгнала на улицу. И чтобы эта Зоя немедленно оставила моего брата в покое, тогда я смогу остаться жить здесь с ним, а маме он скажет, чтобы прекратила меня обижать.

Пока я думала, как бы это все сформулировать, эта самая Зоя взяла и просто так беспардонно позвонила моему брату. Сказала, чтобы шел скорей домой, – совсем глупая, как будто от него это зависит и как будто он может приходить, когда ему заблагорассудится. Не знает она, что ли, что работа – это как школа: ты должен там сидеть, пока тебя не отпустят. Но когда она повесила все-таки трубку, оказалось, что брат мой Петр находится под ее страшным безраздельным влиянием, и не смеет ослушаться, и уже прямо вот сейчас придет.

Он очень удивился, когда меня увидел, и сразу стал расспрашивать, что случилось, и не случилось ли что-нибудь с кем-нибудь дома, и если да, то почему прислали меня. Я сказала, что да, случилось. Со мной. И хотела ему все уже наконец-то рассказать, но не при этой же Зое мне говорить! Но она так к нему на диванчик подсела – вся само внимание и сочувствие – и явно не собиралась дать нам спокойно поговорить наедине.

Я вздохнула и сказала, что ушла из дому насовсем и буду теперь тоже создавать свою новую семью. А когда Петя, как он это всегда делает, немного помолчал, чтобы все обдумать и подобрать слова, и начал говорить, я сразу поняла, что все кончено. У меня внутри все опустилось и замерло, покрывшись холодным и гулким слоем льда, даже под ложечкой засосало немного. Я наконец-то поняла, что эта Зоя уже давно запутала моего бедного брата в своей паутине, загипнотизировала и сделала из него какого-то неприятного человека. И произошло это не на днях, а, видимо, еще раньше, когда Петя стал принимать сторону родителей и обо всем им докладывать.

Я безучастно и холодно смотрела, как он звонит маме и что-то ей объясняет и спрашивает. Я слушала только свою внутреннюю пустоту. Никому я не нужна, все меня бросают. Бросила классная, бросил Петя, папа совсем меня разлюбил. Мама, вместо того чтобы любить свою единственную дочь, родила зачем-то еще одного мальчика и носится с ним все время. Бабушка меня тоже совершенно разлюбила.

Провожать меня на троллейбус Петя пошел с этой своей Зоей. Я стояла у заднего окна и смотрела, как он кричит мне что-то сквозь стекло и даже пытается бежать за троллейбусом, – что-то человеческое в нем, видимо, все-таки осталось. И эта лицемерная Зоя махала мне рукой, хотя ясно было, что она рада-радехонька, что Петя не разрешил мне остаться у него жить. Потому что нет теперь никакого «у него», там теперь эта Зоя, и больше никто ему не нужен, ни братья, ни его замечательная, всеми брошенная и забытая сестра. Предатель.

Я запрокинула голову, чтобы слезы вкатились обратно, грустно усмехнулась кондуктору и позвонила моей Саше. Сказала, что у меня в жизни случилось большое горе и очень нужна ее помощь. Моя Саша, в отличие от некоторых, добрый человек и сразу мне ответила, что, конечно, я могу на нее рассчитывать.

Когда мы поели и удалились в Сашину комнату, я решила, как Скарлетт в «Унесенных ветром», подумать обо всем этом ужасе завтра, а сегодня просто наконец-то уже отдохнуть. Пока моя Саша на кухне спрашивала у мамы, можно ли мне у них пожить, пока я не встану на ноги, не сниму себе жилье и не заведу свою собственную новую семью, я достала у нее с полки DVD-диски со всеми частями «Пиратов Карибского моря». Моя Саша вернулась с бутербродами, спрайтом и здоровенным пакетом «Эм-энд-эмс». Мы улеглись на живот перед телевизором и только включили первую часть «Пиратов», чтобы за ночь пересмотреть их все, как за мной пришла мама, и мне надо было идти с ней домой.

4

На самом деле Карла зовут Тимофеем. Просто в нашей семье прилипчивые прозвища, я уже говорила. Поскольку в школе нас окрестили цыганами, он из-за своего маленького роста и изобилия всевозможных трюков, беготни и способности везде проникать превратился в карлика, а потом уже и просто в Карла. Сам Карл не против, он беспечен и бесконфликтен.

Потом еще вышел сериал про зомби, где сына главного героя тоже звали Карл, и он ходил в отцовской шерифовской шляпе. И появились в Интернете картинки, где у отца истерика и он стонет: «Ка-а-а-арл». Это все очень соответствовало нашему Карлу, точное такое попадание. Так что Карл стал талисманом, гордостью и кошмаром школы.

С директором у нашего Карла что-то вроде дружбы. Возможно, он так часто оказывался в директорском кабинете, что им ничего не оставалось, кроме как в конце концов узнать друг друга получше. Карл говорит, что директор все время находится в подавленном настроении и его, Карла, долг – хотя бы немного его веселить. Веселить в понимании Карла значит безобразничать и шуметь еще больше. Может, его надо было назвать не Карлом, а Карлсоном, не знаю.

В день медосмотра он, например, разрисовал себя всеми фломастерами, которые смог найти дома, чтобы немного поднять дух сердитых медсестер. Эффекта это не возымело, они справедливо подумали, что где-то под этой росписью у него могли скрываться какие-нибудь болячки, а учитывая дикую страсть Карла ко всем животным подряд, может, даже и лишай. К тому же фломастеры совершенно не отмывались. Так что Карл снова отправился к директору. «А вот и кошмар и гордость всея школы. Ну, заходи, раз пришел» – вот так душевно приветствует его директор.

Объяснение моего брата директора вполне удовлетворило – действительно, что может быть печальнее, чем женщины-медсестры, уставшие от своей работы? Они же совершенно не замечают, сколько интересного творится вокруг.

Как-то директор спросил у Карла, нравится ли ему школа. Карл ответил, что, конечно, нравится. Это он сказал правду, он никогда не врет. Я не знаю, как он таким получился, но ему правда всегда все нравится. Иногда он просто задыхается от того, до чего его все окружающее радует, и, чтобы не взорваться, начинает вопить и шуметь.

Карл бежит из школы с не меньшим воодушевлением, чем тащит нас туда к первому уроку. Он сильно обгоняет нас с Алешей и останавливается только перед светофорами. Однажды, много лет назад, Петя попал под машину, и теперь всякий раз, переходя дорогу, Карл надувается, как индюк, который готов ринуться в бой, и чрезмерно следит, чтобы и я, и Алеша перебрались «на тот берег» живыми и невредимыми.

Его любят даже старшеклассники. Он забегает к ним в классы, всегда в курсе того, что, где и у кого происходит.

Держать его дома невозможно, поэтому мама настаивает, чтобы мы с Алешей как сумасшедшие гонялись за Карлом по всему нашему району. Я пыталась договориться с ним, чтобы он бегал один, а маме мы говорили бы, что я за ним нормально проследила. Но Карл не умеет врать, он путается в показаниях – просто забывает, что уже успел сказать. Он уверяет, что все мошенники скрученные, как старые ветки, сгорбившиеся и трясущиеся оттого, что у них усиленно работают мысли, чтобы не перепутать в голове, кого и как они успели обмануть.

Одно спасение – иногда на эти бешеные прогулки выбирается моя Саша. Я звоню ей и говорю, что мне надо выгулять Карла, она смеется, и через пятнадцать минут мы встречаемся у ее дома. Мы плетемся сзади или сидим на скамеечке, а мой брат проверяет, как у кого дела. Он знает всех бомжей, рыбаков и продавцов в нашем районе. Знает таксистов на стоянке маршруток. Знает старушек в церкви. Помнит, когда у кого день рождения.

Но больше всего он любит ходить в зоомагазин. Там он в кредит покупает корм для бездомных кошек и собак.

Второе любимое место Карла – конюшня в парке около нашего дома. Там живут несколько лошадей, уже ни на что толком не пригодных, и чтобы их не усыпили, хозяйка конюшни арендует у властей кусочек парка, где одна нормальная лошадь и три пони доживают свой век, катая туристов и детей. Карл никогда не просится кататься на лошади, не знаю почему. Он так часто там бывает, что мог бы уже выучить весь конкур. Вместо этого он с радостным визгом подбегает к стойлу, ныряет под перегородку и обнимает лошадь за колено: «Ууу, лошадка!» Удивительно, но лошадь его никогда не лягает, даже если он лезет к ней под хвост! Ни разу не лягнула.

Домой он тоже тащит животных. По милости Карла у нас живут еж, кролик, две кошки и невменяемая черепаха, то впадающая в спячку, то выпадающая из нее и появляющаяся в самых неожиданных и неподходящих местах. Об нее все спотыкаются.

Довольно регулярно нам приходится появляться в ветклинике, чтобы лечить найденных Карлом уличных животных или усыплять тех, кого вылечить уже невозможно. При этом Карл никогда не плачет и не закатывается, только сопит и отвечает всегда одно и то же: «Ну, что уж тут». А потом какое-то время ведет себя довольно тихо.

Как-то весной он три дня пропадал в подвале соседнего дома, разыскивая ободранную, совершенно обезумевшую трехлапую кошку. Он приметил ее под машиной, но в процессе спасения она ускользнула в дыру, ведущую в подвал. Карл отправился в ЖЭК и убедил всех открыть подвал. В первый день ему помогали взрослые, потом только Алеша. На третьи сутки они все-таки отыскали котяру, мы пошли к ветеринару, и оказалось, что кошка такая злая, потому что ей очень больно, – одной лапы у нее нет, а на второй торчат голые кости, и ее надо ампутировать. И даже если все это сделать, она все равно будет мучиться и страдать. Можно было сделать ей протезы, но стоило это каких-то таких неприличных денег, что доктор даже не стал уточнять, каких именно. Кошку, которую Карл уже успел назвать Глашей, усыпили. Он не плакал, просто ждал нас на улице.

Но самая большая мечта Карла – собака. В этом он схож с Алешей, который тоже помешан на собаках. Но Карлу нравятся все собаки подряд, а Алеша фанатеет от больших, пограничных.

* * *

Щенок Петр был неопределенного цвета и не менее неопределенной породы. Но умный, сразу видно, – когда Карл велел ему не гавкать, пока не решена проблема с мамой, щенок Петр не подавал голоса. Он напоминал мне самого Карла – тоже от восторга переминался на месте и радостно поскуливал.

Карл попросил меня на ночь забрать щенка к себе в комнату. Потому что если он все-таки начнет шуметь, храп бабушки эти звуки заглушит. Я, естественно, была против. Но тут, к моему удивлению, вмешался Алеша, который углядел в беспородности щенка Петра признаки настоящей немецкой овчарки. Щенок от радости подал голос, я ойкнула и поспешно включила в телефоне музыку.

Алеша гладил немецкую овчарку Петра, Карл корявыми буквами выводил на листке: «План угАварть маму, пунгкт 1», радио в телефоне пело: «Время пройдет, и ты забудешь все, что было с тобой у нас».

Петр завыл. Алеша успокаивающе шипел, что надо замолчать.

«Нет, я не жду тебя, но знай, что я любила в последний раз, в последний раз!»

Мне бы уже тогда догадаться, что Петр реагирует на любой шум и музыку воем, но, как говорит папа, «умная мысля приходит опосля». Под моей кроватью у стены Алеша постелил тряпку и приставил с остальных трех сторон фанерки, чтобы Петр не выбрался оттуда раньше утра.

Разбудил меня страшный горестный вой. Каждый раз, когда бабушка всхрапывала, Петр под моей кроватью вторил ей душераздирающими воплями. Звуки, которые он издавал, больше напоминали вой лохнесского чудовища или плач динозавра по покинутым им товарищам. Я слезла с кровати и в темноте на коленках стала умолять щенка заткнуться прямо через фанерную перегородку.

В коридоре загорелся свет, дверь открылась, и на пороге появились крайне встревоженные мама с папой. Они с ужасом смотрели, как бабушка, лежа на спине, всхрапывает, а затем раздается вой. И снова. Снова и снова. Я при этом сидела на полу между нашими кроватями и смотрела на них.

– Может, «Скорую»? – взволнованно спросил папа. – Может, у нее приступ?

Они включили в комнате свет. Бабушка храпела и не просыпалась. Собака выла. В коридоре маячил Алеша и подавал мне какие-то знаки – делал страшные глаза и жестикулировал.

Я стала судорожно подниматься с пола, а поскольку ногу я отсидела и она покрылась иголочками, я как-то неловко эту самую ногу повернула и задела фанерную перегородку. Бабушка всхрапнула. Собака Петр с воем вылетела из-под кровати.

Хочу заметить, что во время всего этого безобразия Карл спал как убитый! Папа так обрадовался, что с бабушкой все в порядке, что совершенно не рассердился из-за собаки. Алеша тут же стал рассказывать ему, что щенок скорее всего чистопородная овчарка, просто он еще очень маленький, а вот чуть подрастет, так у него встанут уши и перестанет виться колечком хвост. Что такая собака нам просто совершенно необходима, а для него, Алеши, это будет просто отличная возможность потренироваться в воспитании и обучении, чтобы потом, когда он пойдет учиться на пограничника, у него уже был опыт в дрессировке овчарок.

Мама замахала руками и велела нам всем идти спать. Выкидывать щенка посреди ночи на улицу она уж точно не будет. Петр на радостях сделал лужу посреди комнаты. Мама сказала мне ее затереть и ложиться. А Карл все это время видел десятый сон и даже не думал просыпаться.

Утром папа очень рано ушел на дежурство, не успев позавтракать с нами, но Алеша специально встал пораньше, чтобы застать его дома и уточнить, можно ли оставить собаку. Папа почти сдался и был не особо против, но сказал, что решение за мамой, в конце концов это же она проводит с нами двадцать четыре часа в сутки, ей и решать, выдержат ли ее нервы еще и собаку. Особенно чистокровной немецко-овчарочной породы.

Мама готовила нам кашу, а Карл вертелся вокруг нее, пытаясь показать список. Мы с Алешей сидели за столом и следили за ними.

– Не вертись так, тут рядом газ, – отгоняла Карла мама. – Что у тебя написано, я разобрать не могу? «Пункт третий, я стану еще лучше, чем был». – Мама засмеялась: – Да куда уж лучше-то!

То есть, судя по маминому настроению, она почти что уже согласилась.

– А почему вы собаку назвали Петр? – спросила она. – Это же человеческое имя. Может, какой-нибудь Пират или Рекс…

– Это в честь нашего Пети, – ответил Карл, – потому что Петя самый лучший.

Мама уже разливала кашу по тарелкам, но тут ей захотелось нам в кашу что-нибудь добавить вкусненькое, и она открыла шкафчик, где лежали всякие припасы.

– А откуда у нас взялся изюм? – удивилась мама, взяв в руки стеклянную банку, в которой Карл разводил муравьев.

– НЕТ! – закричали мы все одновременно.

Но было поздно: мама уже открыла крышку и запустила туда руку.

Мама сказала, что сдаст черепаху в зоопарк, кошек – в приют, отпустит ежа в лес и сделает из кролика суп. И собаку оставить не разрешила.

* * *

Конечно, это мама сгоряча сказала, из-за муравьиных укусов. Суп из кролика Семена она уж точно не стала бы ни за что варить. Мама, хоть и часто несправедливо ко мне относится, на самом деле добрая. Она велела нам писать объявления. Но Карл объявления писать не торопился. Нет, он теперь уже не надеялся, что нам разрешат оставить собаку. Но, как выяснилось позже, из головы у него не шла одна идея. Дело в том, что мой брат вообще очень бесконфликтный, никогда не злится и ни с кем не ссорится, но не выносит, когда кому-то плохо. Прямо физически страдает еще больше, чем когда надо переходить через дорогу. И как раз в то время, когда произошел инцидент с ночным храпом бабушки и муравьями, Карл очень переживал из-за своего последнего разговора с директором.

Все это я узнала потом, намного позже. Карл тогда нам ничего не рассказывал, а я же еще вначале пояснила, что в тот год я постепенно шла к своему предательству и все вокруг, особенно происходящее у нас дома, мне было неинтересно и ненужно.

Во время той их последней встречи директор сказал Карлу, что главное в жизни – заниматься любимым делом. Потому что то, чем ты будешь заниматься, по сути, займет у тебя почти всю жизнь. И если ты будешь делать то, к чему у тебя душа не лежит, всю жизнь промучаешься и зря ее потратишь. И директор это все как-то так произнес, что вроде говорил-то он Карлу, а вроде как и сам про себя сказал. Карл насторожился.

– А вы хотели быть директором? Есть такое место, где учат директоров? Вы там учились? – уточнил мой брат.

– Нет, Тимофей. Нет такого специального места, где директоров учат… гуманитарий я. А гуманитарий – это, понимаешь, такой человек, который вроде как все умеет, все знает, но это, как тебе сказать… это он все знает в теории, не серьезно.

К этому директор ничего добавить больше не захотел. А Карл запомнил для себя из этого разговора две вещи: директор несчастен. Это первое. А второе – что он, Карл, совсем не хочет заниматься всю жизнь нелюбимым делом. Дальше Карл запутался, потому что все дела ему очень нравились, и он не мог придумать ни одного нелюбимого. Но главное, что директор, которого Карл считал отличным человеком и своим другом, страдал.

Поэтому Карл подарил ему щенка немецкой овчарки Петра.

После школы мы сходили домой за собакой и вместе с Карлом отнесли ее в кошачьей переноске в школу. Карл вошел в директорский кабинет, а я, моя Саша и Алеша остались в коридоре. Ждали мы довольно долго. Сначала было тихо, а потом директор воскликнул так, что было слышно даже за дверью: «Дорогой ты мой человек!»

Вот тут-то я и увидела это объявление, из-за которого я стала потом предателем. Оно висело на доске, на стене рядом с расписанием уроков и прочими бумажками.

Карл вышел из кабинета совершенно сияющий. У него даже уши светились, честное слово. Умиротворенный и удовлетворенный вид он имел, поэтому, когда мы вышли на улицу, он немного побегал и поорал.

5

Вечером в середине недели к нам заехал Петя и спросил меня по секрету, отведя в сторонку, что я хочу на день рождения. Я уже хотела сказать «компьютер», но Петя опередил меня: «Только компьютер не проси, ты же знаешь, он дорого стоит». Настроение у меня сразу испортилось. А когда он сказал, что приедет на мой день рождения вместе с этой своей Зоей и что она якобы тоже хочет меня поздравить, стало совсем тоскливо.

Одно дело, когда у тебя всю жизнь вообще ничего нет. И совсем другое, когда тебе что-нибудь замечательное дают, а потом отнимают. Дали комнату и отобрали. Бабушку поселили. И с компьютером тоже так было. Купили, привезли, и оказалось, что он будет стоять у родителей, потому что его надо делить с папой, Петей и Алешей. Где же радость? Где справедливость? Ничего своего у меня нет. Велосипед такой, что на него без слез не взглянешь, сколько ему лет уже. Хотя Алеша говорит, что ве́лик (который вообще сначала был Петин) ему не нужен и что я могу кататься в свое удовольствие, и это, конечно, очень мило с его стороны, толку от этого мало. Мне вообще нужны были ролики, и стоят они не так дорого. У моей Саши ролики. У противной Аллочки ролики. А я с ними как? Как чучело какое-то на огромном старом велосипеде? Сшибая пешеходов и с Карлом на привязи? Так что я с ними просто не катаюсь, чтобы не позориться.

В общем, я сказала Пете, что ничего мне от них не надо. А на следующий день в туалете рассказала моей Саше про объявление. Мы всегда ходим в туалет вместе, как все настоящие лучшие подруги у нас в школе. Мы пошли в дальний туалет в рекреации старшеклассников, чтобы нас никто не подслушал. Там было накурено, но зато пусто.

Я все рассказала моей Саше. И даже не стала пояснять, почему мне просто необходимо выиграть эту учебу в Англии, это и так понятно, – чтобы быть подальше от всего этого бардака дома.

Моя Саша с сомнением оглядела меня с головы до ног и сказала, что для того, чтобы уехать по этому объявлению, надо хорошо учиться. Это был весомый аргумент – с учебой у меня не все гладко.

– К тому же там надо будет говорить на английском, а ты не очень-то на нем говоришь, – заметила моя Саша.

Это она, видимо, намекала на то, как я опозорилась на последнем уроке. Повезло еще, что наша англичанка Любовь Михайловна очень мягкая и страшно сюсюкающая и плохую оценку мне не поставила. На уроке я слушала ее вполуха и до того отвлеклась, что пропустила момент, когда она обратилась ко мне с каким-то вопросом. Про какой-то фестиваль. Я совершенно растерялась и ничего не смогла ей ответить. Тогда настойчивая Любовь Михайловна потребовала, чтобы я перевела то, что она сказала.

– Я не все поняла, что вы сказали, – уклончиво ответила я.

Но Любовь Михайловна продолжала настаивать, даже когда я призналась, что поняла только одно-единственное словечко.

В классе и так уже все хихикали.

– И вообще, Соня, встань, когда с тобой разговаривает учитель!

Видимо, Любовь Михайловна начала догадываться, что мало того что я не знаю толком английских слов, так я еще и не слушала, что она говорит.

Я встала.

– Фестиваль, – сказала я. – Я поняла только, что вы сказали «фестиваль».

Тут все просто ужасно громко заржали. Даже Любовь Михайловна заулыбалась, и это было еще хуже, чем если бы она стала на меня орать. Оказалось, что она говорила «first of all», и переводится это как «прежде всего», а не «фестиваль».

Так что в сомнениях моей Саши насчет того, как же я буду учиться в Англии, была своя правда. Но недаром же папа всегда говорит: «Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется!» На целый год – целый год – можно уехать далеко-далеко, в совершенно другую страну, жить там, учиться, завести себе новых друзей и знакомых, а потом, может, и остаться там жить насовсем. Я вспомнила, как мы смотрели фильм, в котором была школа в старинном красивом здании наподобие замка. Дети там и учились, и жили, и еще там были конюшни и большая красивая территория с прудом и парком.

– Я, Саша, буду с репетитором заниматься. Все выучу до следующего года, – сказала я.

Моя Саша посмотрела с сомнением. Но ничего не сказала, потому что она вежливая.

* * *

На мой день рождения мама велела мне пригласить противную Аллочку. Наши мамы дружат, вот меня и заставляют с ней общаться.

Мама Аллочки все время только и делает, что самоутверждается за наш счет. Любит зайти к нам и начать перечислять все кружки и студии, куда она водит свою Аллочку. Аллочка занимается музыкой, ходит на курсы английского, и еще у них есть абонемент в консерваторию на вечера классической музыки. И каждую неделю они ходят в театр, и не в детский или в ТЮЗ, – ее Аллочка, по словам Валентины Сергеевны, уже «доросла» до взрослых спектаклей. Мама всегда слушает эти рассказы, поджав губы, а потом сердится на нас.

Валентина Сергеевна называет маму на «вы», хотя они давно знакомы, с тех самых пор, как они переехали в наш район и отдали Аллочку в нашу школу, а это как раз было, когда я училась в пятом классе. Муж Валентины Сергеевны – доктор наук и преподает в университете. Они, как и мои родители, познакомились, еще когда учились. Валентина Сергеевна тоже хотела получить ученую степень, но не успела из-за рождения Аллочки. А наша мама вообще не доучилась, потому что родился Петя, а потом и все остальные, и мама тогда еще училась в интернатуре. Первые годы Петиной жизни они жили втроем в общежитии.

Мне приглашать Аллочку совсем не хотелось, потому что не так давно мне из-за нее ни за что ни про что досталось. Валентина Сергеевна даже позвонила нам домой, сначала пожаловалась маме, а потом мама дала трубку мне, и она еще и меня лично отчитала. А дело все в том, что мне после этой истории с «фестивалем» совсем не хотелось появляться на английском. И я решила пару уроков пропустить на той неделе, чтобы вся эта история забылась и народ перестал ржать, как только я вхожу в класс к Любови Михайловне. А Аллочка так вообще всегда за то, чтобы пропустить уроки, потому что дома она все время занята и у нее нет времени даже просто посидеть, посмотреть телик. Мы смотрим телевизор на кухне за едой, но Аллочкина мама не разрешает ей и этого. В общем, мы обе с ней не пошли на английский, а моя Саша даже на меня за это обиделась – не за то, что я прогуляла, а что пошла прогуливать с Аллочкой, а не с ней.

И вышел весь этот прогул очень скверным, потому что, не отойдя толком даже еще от школы, мы наткнулись на нашу учительницу алгебры Марью Петровну. Мы увидели ее еще издали, через дорогу, и резко направились в другую сторону. Но Марья Петровна нас заметила и пошла следом. Тогда мы свернули во двор. Я обернулась и увидела, как она входит за нами в арку. Нам ничего не оставалось, как влететь в первый попавшийся подъезд – повезло еще, что он был открыт, – и побежать вверх по лестнице. На четвертом этаже мы остановились, потому что уже задыхались от смеха и от бега. И от страха. Аллочка все пищала «ой не могу, ой не могу» и высовывалась из окна на лестничной клетке, чтобы посмотреть, гонится за нами учительница или нет. Но та уже не гналась.

А когда алгебраичка позвонила Аллочкиной маме, Аллочка не нашла ничего лучше, чем сказать, что прогулять школу была моя идея и, мало того, убегать и прятаться от Марьи Петровны тоже была идея моя. Что я чуть ли не угрожала Аллочке. Вот такая у меня замечательная одноклассница, представьте себе!

Мама долго меня ругала за такую наглость и глупость, а потом все рассказала папе и даже Пете, когда он приехал.

Так что вообще-то дружить с Аллочкой себе дороже. И вот теперь надо звать ее на мой – мой – день рождения. Я хотела позвать только мою Сашу, без всяких там Аллочек и Зой. Тут Карл сказал, что еще надо позвать Сашу Зюзина. Вот уж точно нет! Зюзин, конечно, мой одноклассник, и мы с первого класса учимся вместе, но он просто невыносим. Он один сидит у нас без соседа по парте. Вообще Зюзин добрый и страшно умный, но он невероятно плюется, когда разговаривает, просто как тасманский дьявол из мультика. И говорит очень невнятно, так что его даже учителя не всегда понимают. Еще у Зюзина ужасные носовые платки. Не одноразовые, а тряпочные, клетчатые. И он вечно растирает ими сопли по всему носу, а потом прячет их в карман. В кармане сопли намертво склеивают платки в комки. А потом Зюзину опять надо вытирать нос, и он снова их достает и пытается разлепить. У него в каждом кармане по такому чудовищному платку. Ручки у него текут, а кроссовки на физкультуре ужасно воняют. Поэтому с Зюзиным никто не хочет дружить, кроме нашего Карла. Карл его очень любит, как и почти всех, кого он знает в жизни.

И когда я сказала, что не буду приглашать никакого Зюзина, Карл ответил, чтобы я не волновалась, потому что он его уже сам позвал. И это он, кстати, из лучших побуждений – чтобы мне не было неудобно перед ребятами прилюдно Зюзина звать. Это Карл мне такую услугу оказал! Даже сердиться на него бесполезно, он все равно ничего не понимает.

* * *

Я проснулась и сразу посмотрела на стол. Там темнели небольшой горкой подарки. Я знала, что это они, родители всегда мне их там оставляют ночью на день рождения, а утром я их обнаруживаю. Еще возвышалась ваза с тринадцатью цветами – ровно столько, сколько мне исполнилось лет. Осень уже набирает нешуточные обороты: темнеет рано, светает поздно, так что я видела только силуэты подарков. И уже было понятно, что это не компьютер, судя по размерам, но я надеялась, что это планшет или смартфон. Это моя Саша мне такую идею подала. Она сказала, что компьютер, может, и не подарят, но планшет вполне могут. Их сейчас в любом магазине сотовой связи навалом, недорогих, и их можно забрать сразу, а платить потом каждый месяц, например, по тысяче рублей.

Я какое-то время лежала и взирала на эту кучку и все не решалась ее как следует рассмотреть, чтобы продлить удовольствие. Потом не выдержала, включила свет, и тут выяснилось, что это возвышался в полутьме никакой не планшет и не смартфон, а пенал.

Детский сад! Пеналы мне ужасно нравились, когда я была намного меньше, чем сейчас. Тогда в школе было модно, что, чем больше и круче пенал, тем лучше. И да, конечно, я завидовала тем, у кого эти самые пеналы были здоровенные, на молнии, в два, а то и в три отделения, забитые цветными ручками, и для каждого карандашика и точилки – своя петелька-резинка. Но это же все такое детство.

Сначала, когда только начинаешь ходить в школу, носишь с собой просто кучу всего. У тебя огромный рюкзак, огромный пенал, гора тетрадей. А, ну и мешок со сменкой. Потом, чем ближе к выпускным классам, тем меньше всего становится – вместо рюкзака девочки ходят с сумочками, никто уже ни о каких здоровенных пеналах и не помышляет и носит с собой максимум ручку или две. Так вот получается – от горы вещей к маленькой сумочке. Я-то себя считала уже тоже почти старшеклассницей. Зачем мне пенал?!

Еще я подумала, что это, видимо, потому, что тринадцать – несчастливое число. Петя рассказывал, что в некоторых американских аэропортах в самолетах нет кресел с цифрой «13». Так что мои несчастья в этом учебном году, скорее всего, только начинаются.

По глупости этот самый пенал превзошел только подарок Карла. Он подарил мне поилку для кролика и большую картонку, где были приклеены и подписаны образцы следов и помета разных птиц. Картонку я даже брать в руки отказалась, а на мой вопрос, зачем мне поилка, Карл радостно пояснил, что, если она мне не нужна, я могу прикрепить ее к домику кролика Семена. Или он даже может сделать это сам, чтобы меня не утруждать. Хитрый жук! Увидев, что я расстроилась, Карл пояснил мне, что родители дали ему денег, чтобы он сделал мне подарок на день рождения, но кролику была очень нужна новая поилка, потому что старая сломалась, и он потратил эти деньги на эту самую поилку. Что он просто не мог поступить иначе, потому что кролики не умеют пить из мисок, только из поилок-сосочек, и ни кролик, ни Карл не виноваты, что старая совсем уже пришла в негодность. Я даже не стала на него сердиться. Я решила, что пора мне уже встать на путь полного и безоглядного смирения и всетерпимости и упорно идти к переезду в Англию подальше от поилок и образцов птичьего помета.

Алеша подарил мне заколки для волос, которые, судя по всему, выбирал вместе с мамой, или вообще мама за него выбрала.

Остается ждать только, что от гостей будет хоть какой-то приличный улов подарков. И еще мама обещала мне, что у меня на день рождения будет целая миска «Эм-энд-эмс». Мне давно хотелось, чтобы было как на крутой вечеринке в рекламе, – там в стеклянную миску прямо несколько пачек «Эм-энд-эмс» высыпано, все смеются и берут прямо оттуда горстями.

Зюзин явился сам, с коробкой конфет, которая, судя по ее виду, несколько лет лежала то ли у него дома, то ли в магазине на складе. А потом на ней кто-то долго сидел. Потом Зюзин, видимо, ее распрямил и принес. А вот моя Саша позвонила и попросила, чтобы я ее встретила.

Дело в том, что она жутко стесняется Алеши. Я и забыла об этой ее глупости. Моя Саша в него влюблена и хочет с ним встречаться, чтобы он был ее парнем и мы все вместе гуляли и веселились, как взрослые. Как Петя со своей Зоей. Это в ее голове очень четко вырисовывается. Но она совершенно не видит реальности – Алеша, как и все в нашей семье, с большим приветом. Он не то что мою Сашу или каких-то других девчонок, он вообще ничего не замечает, кроме своих бесконечных тренировок. У Алеши в жизни одна задача – стать пограничником. Эта идея преследует его так давно, что уже никто и не помнит, откуда она взялась и с чего все началось. Родителям его мечта нравится. Петя у нас повар, Алеша – будущий пограничник, Карл – гражданин мира. Одна я не знаю, чем в жизни заниматься буду. Маленький тоже не знает, ну так ему еще только полтора года.

Но мою Сашу Алешины заскоки только восхищают. Она говорит, что он как из другой эпохи – как рыцарь, – и еще много всего такого себе придумывает. Так что пришлось мне идти ее встречать к ее дому через улицу, чтобы ей было не так страшно идти к нам. Пока оденешься, пока разденешься, куча времени проходит, уже приходится шапку надевать, но чего не сделаешь ради своего лучшего друга на всем белом свете.

Зюзин в это время ходил по комнате и все время спрашивал: «Это у вас что?», «А это что?» и «А для чего вот это?» – чем ужасно меня бесил. Он вел себя так, как будто и вправду не знает, для чего нужна, например, копилка или вешалка. Но Карл сказал, что это он так пытается завести светскую беседу. Я оставила Карла отвечать на все эти тупые зюзинские вопросы, раз уж он его пригласил, и пошла за Сашей.

Саша моя очень неплохо подготовилась. Она изучила все темы, которые интересны Алеше, и выдавала их в строгом порядке, не перепрыгивая с одной на другую. Совершенно серьезно. Она, например, специально прочитала в Интернете, как менялась военная форма в России, и теперь как бы между делом упомянула об этом при Алеше. Видимо, так она планировала завоевать его расположение и сердце. Она даже надушилась каким-то сладким запахом и намазала губы блестючим блеском. И даже сменную обувь взяла с собой, туфельки, чтобы подходили к колготкам больше, чем тапки. «Лучше бы мне тоже блеск такой подарили вместо пенала и картонки с птичьим пометом», – горько подумала я, но вспомнила, что с сегодняшнего дня выбираю путь страдания и смирения. И сразу стала смирной и страдающей. Ничего, пусть Саша любезничает с Алешей, пусть Зюзин играет с Карлом – я уже стара для их детских игр. Зюзин любит собирать всякую технику, причем детали он периодически находит чуть ли не на помойке. Зато может починить что угодно, разобрав, собрав и усовершенствовав. Сейчас они с Карлом разбирали нашу большую старую соковыжималку, которая уже сто лет как не работала, чтобы потом собрать и починить.

Потом пришел Петя со своей Зоей. Зоя появилась на пороге, спросила: «Можно к вам» – и тут же, не дожидаясь ответа, вошла. Я не стала вставать с кровати, где смиренно и терпеливо сидела и грустила. Она подсела ко мне и стала мешать мне грустить.

– У меня для тебя есть подарок, – сказала она.

Веки у нее опять были перламутровые, и казалось, что они светятся. Думала, что меня можно купить каким-то там подарком, ха! Я сделала вид, что не слышу ее.

– Мне жаль, что ты не можешь жить с нами, но мы вполне можем дружить и ходить друг к другу в гости, – как бы извиняясь за мою неудачную попытку переселения, добавила Зоя.

Я не реагировала. Тогда она добавила, что, конечно, может, мама и не разрешит дарить мне такой взрослый подарок… Я прислушалась.

– Ну, раз тебе неинтересно, то я его, пожалуй что и уберу, – вздохнула Зоя.

Нарочно, чтобы я ее остановила. Пришлось выпасть из своей капсулы грусти и смирения.

Зоя подарила мне целый набор косметики! Там был и блеск для губ, как у Саши, и даже не один, и лак для ногтей с блесточками! И маленькая круглая расчесочка, которая раскладывалась, и у нее вместо ручки было зеркальце! И косметичка, чтобы всю эту красоту в ней хранить! И не какое-то там детское фуфло типа «маленькой принцессы».

– «Л'Ореаль, ведь вы этого достойны», – прошептала я слоган, который много раз видела в рекламе.

– Ну что, может, накрасим тебе ногти? – спросила Зоя.

– А этих теней, перламутровых, у тебя, случайно, с собой нет? – как можно более равнодушно спросила я.

В общем, мы отлично проводили время, накрасили ногти и мне, и Зое, и моей Саше, которая наконец-то оторвалась от обсуждения с Алешей всех тем, которые каким-либо образом связаны со службой в армии, и веселились вовсю. Зоя рассказывала, каково оно – учиться в университете, и это заинтересовало всех, и Зюзина, и Алешу (ну а что касается Карла, так ему интересны вообще все темы на свете). Но тут позвонили в дверь, и ко мне на день рождения пришла Аллочка в сопровождении своей мамы. Аллочкина мама отправилась на кухню к взрослым, а нас должны были позвать пить чай с «Эм-энд-эмс» и тортом со свечками. Аллочка тут же сказала, что у нас в комнате воняет из-за Зюзина. Карл стал ее убеждать, что воняет не Зюзин, а кролик и еж. Алеше надоело, и он, к большому неудовольствию моей Саши, пошел на кухню к взрослым.

– Хороша подруга, – сказала я, – пришла на день рождения и только и делаешь, что за Алешкой бегаешь и вьешься вокруг него.

Саша испуганно замахала на меня руками – боялась, что Аллочка услышит.

А вот когда мы все наконец пошли к столу, случилась неприятность, и кончился мой день рождения весьма скверно. Валентина Сергеевна, после того как она закончила перечислять все достижения сначала Аллочки, а потом и Аллочкиного папы, сказала, что не так давно она ходила в гости к маме Иры Петровой. Мы с моей Сашей похолодели. А Валентина Сергеевна продолжила как ни в чем не бывало, что мама Иры передает нашей маме привет. И что она была очень удивлена, что мне всего тринадцать лет, а родители уже заставляют меня работать. И что она, Валентина Сергеевна, тоже очень удивлена, что у нас дома так плохо все с деньгами.

Я попыталась сменить тему. Но ничего не вышло.

– Как работать? – удивилась мама.

– Ну, Сонечка же помогает папе в больнице. Убирает там, – лучезарно улыбаясь, продолжила Валентина Сергеевна и прибавила, обращаясь к Пете: – Петечка, я думала, ты помогаешь папе с мамой, у тебя же хорошая зарплата. Ресторанный бизнес сейчас ведь развивается…

– Так, – сказала мама.

И это «так» прозвучало ну просто ужасно. После этого самого «так» я поняла, что день рождения, можно сказать, уже окончен и дальше начнутся сплошные неприятности. Но мама не стала устраивать скандал при всех. Она вежливо сказала Валентине Сергеевне, что Ирина мама, наверное, что-то не так поняла и что, наверное, я так неудачно пошутила. Что, конечно, нехорошо устраивать взрослым такие шутки, но с кем не бывает. Папа говорит, что мама не любит «выносить сор из избы» и это правильно. Но все равно, когда мы вернулись в комнату, веселиться у меня не было никакой охоты. И моя Саша только добавляла масла в огонь, то и дело спрашивая меня на ухо: «Что теперь будет?» На всякий случай она довольно быстро засобиралась домой: страх перед скандалом по поводу того несчастного прогула и вранья Ириной маме пересилил любовь к моему брату Алеше.

А мама просто ужасно рассердилась. Когда пришел с работы папа, а из гостей остались только Петя с Зоей, она устроила разбирательство прямо при всех. И папе, естественно, все рассказала.

– Отвечай, что ты наговорила Марии Семеновне, только говори правду! – сердилась мама.

Так что мне пришлось все рассказать. Про то, как мы ездили на школьную ярмарку и встретили Ирину маму в метро. И про то, как я якобы работаю санитаркой. Мама ужасно ругалась на меня, просто ужасно: она никогда бы не подумала, что ее дети будут так бессовестно врать, причем врать такие глупости о нашей семье. Я этим своим враньем опозорила перед людьми сразу всех – и папу, и ее, и Петю, и вообще всю нашу семью.

А папа молчал. Он совсем не ругался, но был очень грустным.

– Папочка, скажи что-нибудь! – закричала я.

– Сонечка, мне кажется, ты стала какой-то неприятной девочкой, – печально сказал он.

И это прозвучало просто чудовищно, и вид у папы стал еще более уставший, чем обычно.

Петя попытался было что-то сказать, но мама велела ему не встревать.

– Мы купили тебе на день рождения планшет, но теперь придется сдать его обратно в магазин, – сказала мама. – Еще не хватало, чтобы ты говорила всем, что ты на него заработала, убираясь в папиной больнице.

Я заплакала. Потом я спросила у Пети, когда он уже уходил, почему все так несправедливо: ты сделаешь какую-то ошибку давным-давно, а неприятности из-за нее начинаются сейчас. Или могут всплыть еще в будущем и все тебе испортить, хотя ты давно уже так не делаешь. И если бы это было сейчас, то ты бы уже не стал так делать. Петя сказал, что это всегда так. Что за ошибки всегда приходится платить потом.

Вот я и заплатила.

6

После этой ужасной истории дома у нас установилась такая атмосфера, когда все вроде нормально и все ужасно милы и вежливы друг с другом, но при этом все какое-то такое хрупкое. Как будто если что-то громко сказать или сделать резкое движение, то вроде как можно что-то разбить. Как в музее.

А еще выпал снег. Тоже хрупкий. Его было мало, он только-только покрывал тонким слоем все темное и грязное вокруг – асфальт и бордюрчики, машины в серых разводах, шершавые серые ветки. Карл топал по этому тонкому снегу, уничтожая его подошвами своих ботинок, и искал следы птичьих лапок. Влез в лужу, чтобы похрустеть ледком, а никакого ледка там не было, и он весь перепачкался. Алеша щурился на «птичьи лапки» и жаловался, что стал плохо видеть.

– Это все от думанья, – сказал Карл. – Ты сильно думаешь, и у тебя напрягается голова, мозг расширяется и начинает давить на то место, где бывают глаза.

В жизни не слышала такой глупости. Но Карл только недавно узнал, что на самом деле глаза у человека большие и круглые и большая их часть скрывается под черепом. И теперь беспокоился, как быть тем, у кого не очень большая голова, – все ли у них в таком случае там умещается? И глаза. И мозг. И сопли из носа.

Через дорогу он стал переходить еще осторожнее, переживая, что Алеша не увидит машину, если не вопить на всю улицу и не висеть у него на руке.

А мама… мама со мной не разговаривала, и это было самое ужасное. Не совсем полностью не разговаривала, не так, как когда играешь в молчанку, но это все равно очень сильно чувствовалось. Всегда чувствуешь, когда человек тебе больше не доверяет и, видимо, тебя уже совсем не любит. Я вспомнила про зарубочки и все хотела у мамы об этом спросить, но никак не могла решиться завести такой разговор.

Зарубочки на сердце – это то, чего я в детстве боялась больше всего. Да и сейчас они меня здорово пугают, и если о них вспомнить, портят настроение очень надолго, пока не заставишь себя нарочно думать о чем-то другом. Как-то у бабушки была какая-то очень неприятная сцена, это было так давно, что я не помню, из-за чего вообще разгорелась ссора. Но я очень плакала и просила у мамы прощения.

«Я-то прощу, – сказала мама, – но, видишь ли, Сонечка, от каждого такого скандала, от каждой ссоры и плохого проступка у меня на сердце остается маленькая зарубочка. И она уже никуда не девается, остается там навсегда».

Я очень сильно испугалась. Выходит, мамино сердце внутри покрыто такими вот царапинами, и их становится все больше. Вылечить их невозможно. Я спросила у Пети, что случится, когда зарубочек станет очень много, и мы решили, что мамино сердце тогда разобьется. На всякий случай я попросила папу рассказать мне про то, как устроено сердце человека, но про зарубочки и их опасность для здоровья спросить не решилась, – мне было стыдно, что он узнает о них и о том, какой вред своим поведением мы, оказывается, наносим маминому самочувствию. Единственное, что я смогла у него выяснить, – то, что сердце не может разбиться, потому что это внутренний орган, а они небьющиеся. Но сердце может остановиться и перестать работать. И тогда человек умирает!

В общем, ужасно я боюсь этих зарубочек. А после моего последнего дня рождения у мамы на сердце, наверное, вообще уже места для новых зарубочек не осталось.

«Ничего, – думала я, – вот уеду в Англию, и наступит у мамы спокойная жизнь».

Для начала я подошла после урока к Любови Михайловне и сказала ей, что мне совершенно необходимо срочно выучить английский. Что доколе мне так жить. Я только и знаю, что глаголы в английском языке все почему-то неправильные, а почему они такие неправильные и в чем именно это выражается, толком даже и понять не могу. «Любочка» страшно обрадовалась, что я приняла такое волевое и взрослое решение. Завела долгий и нудный разговор о том, что английский всем сейчас совершенно необходим, потому что этот язык уже много лет как интернациональный, и все взрослые мира на нем общаются.

В общем, Любови Михайловне это все страшно понравилось, и она с радостью согласилась давать мне дополнительные задания. Но когда дошло до дела, из этого ничего не вышло – я и с такими-то уроками толком справиться не могла. Мне просто никогда на это не хватало времени. Ну а как можно спокойно заниматься, постигать чужой для тебя язык, если, как только ты пытаешься погрузиться в его сложную грамматику или хотя бы прочитать задание, бабушка входит в комнату и пристает к тебе с какими-то ставящими тебя в тупик вопросами из серии «где твои колготочки?». Ты не отвечаешь, а она опять спрашивает. Опять молчишь – спрашивает снова. И в итоге приходится разбираться, какие такие колготочки, где они и зачем они вообще бабушке нужны, причем именно сейчас.

Учебник, который мне дала Любовь Михайловна, был просто ужасным. К нему прилагалась еще тетрадка, чтобы в ней писать упражнения. Но и там, и там задания были написаны на английском. И когда «Любочка» выяснила, что я даже задание прочитать не могу, чтобы понять, что мне нужно в упражнении сделать, она очень разочарованно на меня посмотрела и сказала, что мне нужен репетитор.

* * *

На репетитора нужны деньги. У родителей попросить не было никакой возможности. Во-первых, они бы сразу стали спрашивать зачем и узнали бы про репетитора. После этого они сразу бы узнали про Англию. Я была совершенно не уверена, что меня отпустят, и решила эту проблему максимально оставить на потом – вот уже когда нужна будет их подпись или что там еще обычно требуется в таких случаях, тогда я им всем о моем отъезде и объявлю. Ох и удивятся же они! Думают себе, что я ленивая и неспособная, а тут на тебе – их дочь, которую они совершенно не ценили, приглашают за границу учиться! Это было бы прекрасно. Но я понимала, что до этого момента еще далеко и надо решить за оставшиеся полторы четверти кучу проблем. Первая из них – репетитор и деньги на уроки с ним.

Конечно, тратить деньги на учебу было очень обидно, но я понимала: сама виновата, что ухитрилась за столько лет ничего не понять в этом распроклятом английском.

Попросить денег у Пети тоже было нельзя – он бы, это уж точно, ну просто сразу рассказал бы обо всем папе с мамой. Я вспомнила про подарки на Новый год. До него оставалось всего ничего. У Карла, как выяснилось, денег на подарки не было. Он делал их своими руками и потому всегда дарил всем на все-все праздники какую-то чушь. В этот раз он при помощи Зюзина конструировал для мамы рацию, чтобы она могла слышать, что делает наш маленький, когда она в другой комнате.

Тогда я попыталась выпросить денег у Алеши. Рассказала ему не то что правду, но частично все же правду, чтобы не получилось, что я вру родному брату. Я ему сказала (по очень большому секрету), что у меня проблемы в школе (и чтобы честное слово дал, что не расскажет об этом маме) и мне ну просто очень нужен репетитор, чтобы учиться хорошо. И чтобы вообще это все не дошло до родителей, я хочу самостоятельно решить свои проблемы. Они же в этой проблеме не виноваты. Алеше такой подход очень понравился, он отметил, что это подход взрослый и заслуживающий восхищения и поддержки, и отдал мне деньги, припасенные на Новый год. Но их оказалось так мало, что едва бы хватило на две книжки из серии «Ужжжжа-стики» из Дома книги.

Но мне очень понравилась мысль о том, что я как взрослая и по-взрослому решаю свои проблемы. Поэтому я решила деньги заработать.

* * *

Приступить к заработкам я решила у моей Саши. Потому что у нее был свой компьютер, а у меня – нет. Я объяснила ей, что нам необходимо сделать мне сайт в Интернете, где я буду за умеренную плату оказывать людям услуги.

– Какие такие услуги? – испугалась моя Саша.

– Переводы с английского буду делать.

– Правда?!

– Нет, конечно. Я же по-аглийски не умею, балда. Нормальные такие услуги, людям совершенно необходимые. Гадательный салон, – пояснила я.

Глаза у Саши стали совсем круглые.

– Ты что, умеешь гадать? – очень удивилась она.

– А чего там уметь? Гадаешь – это когда точно не знаешь, а просто говоришь наугад. Типа… угадываешь. Это мне очень подходит, я как раз ничего не знаю. А в газете, где программа передач, куча таких объявлений. Исцеление от алкоголя, открытие какого-то денежного потока (мне бы, кстати, не мешало тоже его открыть), спасение семьи и брака. Нашу семью уже не спасти, я думаю. Даже методом гадания. Но другие семьи спасти можно.

Саша долго сомневалась. Ей эта моя идея казалась настолько подозрительной, что она даже предложила вместо этого попросить денег у ее родителей, но я уже загорелась мыслью заработать на все самой. Я уже так увлеклась, что представила, как куплю всем стоящие подарки. И может, даже себе планшет в качестве утешительного приза за такие адские муки.

– А мой компьютер тебе зачем? – наконец спросила моя Саша.

И стало ясно, что она уже склоняется к тому, чтобы помочь мне.

– Будет сайт гадательного салона. Что же мне, по-твоему, бегать по улицам и кидаться на людей с предложением открыть им денежный канал? Нас и так цыганами дразнят… Точно! Саш, точно! Все, это успех. Если в нас и правда есть хоть чуточку цыганской крови, я наверняка должна быть очень талантливой гадалкой!

Чем больше я об этом думала, тем больше мне начинало казаться, что во мне и вправду довольно прилично цыганской крови. Я уже прямо поверила в то, что обладаю экстрасенсорными способностями. Вот когда в школе, например, тест, мне ну просто всегда приходится гадать, какой ответ верный.

Саша согласилась предоставить мне для гадательного салона свой компьютер, если я погадаю ей на Алешу. Мне и самой надо было потренироваться перед открытием салона. Мы с ней насыпали целую турку кофе.

– Сыпь, сыпь побольше, – командовала я.

Саша возражала, что она уже столько насыпала, что больше не влезет и места для воды тоже уже не осталось. Тогда я предложила варить кофе в кастрюле. Нам надо много, очень много кофейной гущи, убеждала я ее. Чтобы туда влезло всего побольше… ну, того, что там надо будет увидеть.

Потом мы слили кофе и вывалили кастрюлю гущи на газету. Я села перед этой кучей по-турецки и постаралась войти в транс. Помычала через нос, как йоги в передаче о туризме. Потом закрыла глаза. Потом открыла.

– Ну, что ты видишь? – нетерпеливо дергала меня Саша.

– Я ничего не вижу, потому что ты своими вопросами закрываешь мне весь обзор моего внутреннего ока, – ответила я.

Саша замолчала довольно надолго и только сопела у меня за спиной.

– Что-то есть хочется, – в конце концов сказала я. – Думаю, гадания отнимают очень много сил, просыпается аппетит. При таком раскладе гадать на голодный желудок опасно.

Саша начала терять терпение и с издевкой спросила меня, что именно я хочу съесть. У них на обед селедочные котлеты, а я их совершенно не люблю.

– Конечно, селедочные котлеты не способствуют гаданиям, – терпеливо объяснила я. – Нужна стимуляция мозга. Помнишь, нам Любовь Михайловна говорила, что перед экзаменами надо кушать шоколад, потому что сладкое способствует этой самой стимуляции. Так что тащи «Эм-энд-эмс».

«Эм-энд-эмс» у Саши не оказалось.

– Я не могу работать в таких условиях! – закричала я. – Тебе надо знать, что там о тебе думает Алеша или нет?!

И Саша побежала в «24 часа» в соседнем доме. Мой мозг явно нуждался в стимуляции.

Когда мы его как следует простимулировали и немного отдохнули за просмотром «Пиратов Карибского моря», я почувствовала себя полной сил и потусторонних талантов. Мы вернулись к кофейной куче. Она остыла и затвердела и больше всего напоминала песочный замок. Как когда лепишь на пляже из мокрого песка конус, а потом он застывает. Я напряглась и увидела, что в будущем Саша с Алешей поженятся. И мы с Сашей станем родственницами и будем жить все вместе.

– Значит, ты не уедешь в Англию? – уточнила Саша. – Зачем нам тогда собирать деньги тебе на репетитора и открывать гадательный салон?

Но об этом мое внутреннее око ничего сказать не смогло.

– Может, мы все уедем в Англию, точно не знаю, – сказала я. – Гадания – это очень тяжелая работа, за один раз все увидеть невозможно.

* * *

Я переписала из газетки с телепрограммой примеры объявлений о гадательных салонах. «Ведьма Вероника», «потомственный маг Прохор», наследница какой-то Ванги Серафима. Переписала про денежный канал и спасение семьи.

Мы решили, что я тоже потомственная, потому что я же потомок – потомок мамы и папы. Потом я решила, что «потомственная гадалка Соня» звучит не очень, и взяла себе творческий псевдоним. Когда Алеша читал по литературе Лермонтова, мне страшно понравились строчки: «Княжна Тамара молодая к Арагве ходит за водой». Правда, сначала я думала, что Арагва – это какая-то тетка, может, тоже княжна. А княжна Тамара такая бедная, что у нее нет даже водопровода, поэтому она ходит, одалживает. Я прямо еще больше симпатией к этой Тамаре прониклась и стала чувствовать, что мы похожи даже сильнее, чем с бедной Татьяной, которая «в семье своей родной казалась девочкой чужой». Но Алеша объяснил мне, что Арагва – это река. А княжна Тамара жила так давно, что никакого водопровода тогда еще не было и ей приходилось набирать воду в речке, как в деревне у нашей бабушки. Я еще подумала, что странные они какие-то, почему колодец себе не прорыли? У бабушки колодец был. И даже колонка.

В общем, взяла я себе псевдоним «потомственная гадалка Тамара». Все было готово, осталось только сделать сайт. И тут снова возникла проблема – мы этого делать не умели. Просить Алешу сделать сайт было опасно, он и так задавал много подозрительных вопросов: почему я бегаю по квартире туда-сюда, радостно хихикаю и бормочу себе под нос про княжну Тамару.

И тут я вспомнила про Зюзина.

* * *

У нас в школе учатся три самых странных мальчика на свете. Первый – это мой брат Карл, второй учится в классе, где классной наша англичанка Любовь Михайловна и папа у него какой-то очень известный поэт. Его зовут Кешкой, и он совершенно чокнутый. Ходит в дурацких свитерах, и про него говорят, что он очень бедный. А маму его никто никогда не видел, потому что она не ходит в школу – ни на праздники, ни на родительские собрания.

А третий и самый странный – это, конечно, мой одноклассник Зюзин. Дружит с ним только наш Карл, хотя он учится на несколько классов младше. Зюзина никогда не зовут играть в футбол – ни в тот, который во дворе, ни в тот, который мальчишки иногда затевают на перемене и где вместо мяча пенал или ластик. У Зюзина по всем предметам очень хорошие оценки, но учителя его все равно не любят, потому что у него ужасный нечитаемый почерк, вечно слипшиеся и грязные тетради, а когда он говорит, понять его очень сложно – он страшно плюется и бормочет. Парта у него тоже вся грязная, и я видела однажды, как он оттирал на ней какую-то надпись, послюнявив свой носовой платок, тот самый, который вечно склеен соплями.

И сидит Зюзин за партой один. Я бы к нему подсела, чтобы его поддержать, но я на всех уроках стараюсь сесть с моей Сашей.

Так вот, этот Зюзин очень хорошо разбирается в программировании и во всем таком. Я не знаю, правда это или нет, но в школе ходит слух, что свой первый компьютер он собрал сам, из деталей, которые нашел на помойке во дворе своего дома. Карл говорит, что у Зюзина в комнате (а живут они с мамой, как теперь живет наш Петя, – в комнате в коммунальной квартире) очень много разных деталей и разобранных и собранных мобильных телефонов. Зюзин их чинит и относит в магазины бэушной техники. Еще он учит английский, японский и иврит – у него по всей половине его комнаты развешаны бумажки с прописями и алфавитами. Так что если кто-то и мог бы помочь нам с сайтом салона гаданий, то это Зюзин.

Конечно, я сразу пошла к Карлу и попросила его с Зюзиным поговорить. Но Карл неожиданно запротивился и сказал, что, если я хочу, чтобы Зюзин мне помог, я должна сама его попросить об этом. И дальше ни в какую. Уперся, и все, разговор окончен. Он бывает очень упрямым, хоть и редко. Но, как говорит папа, редко, но метко. Это, видимо, как раз тот случай из поговорки.

В итоге мы с моей Сашей к Зюзину подошли вдвоем. Я велела ему не задавать никаких вопросов и просто выслушать, в чем именно мне нужна его помощь. И чтобы он не спрашивал, зачем мне такой сайт. Зюзин внимательно посмотрел на меня через свои лупы-очки, тоже как будто чем-то замызганные, и ничего не сказал. Тогда я сказала, что, если он мне поможет, я за это буду сидеть с ним за партой. Он почему-то скривился, как будто я сказала ему что-то обидное, а моя Саша стала толкать меня в бок и делать мне страшные глаза.

– Я тебе и так помогу и без сидения за партой, – наконец сказал Саша Зюзин.

По идее я должна была обрадоваться, но мне почему-то стало грустно от этой победы. Вроде бы Зюзин и сохранит мой секрет, и поможет, а на душе остался осадок… как будто я перед ним в чем-то виновата.

Мы все втроем пошли к моей Саше, и к вечеру сайт был уже готов.

Потом мы решили немного отдохнуть и разрешили Зюзину остаться с нами. Он, оказывается, не видел ни одной части «Пиратов Карибского моря» и даже, как моя бабушка, не знал толком, как зовут самого талантливого актера из всех ныне живущих, – конечно, я имею в виду Джонни Деппа. Так что мы посмотрели немного фильм, а потом еще немного фильм о фильме, а потом видео, где Саша катается на аттракционах из фильма, – она была в позапрошлом в году в Париже, и они с родителями ездили в Диснейленд специально, чтобы увидеть эти пиратские аттракционы. Потом мы сами немного поиграли в пиратов. Я была отважной женщиной-пиратом, моя Саша была моим пиратским матросом, а Зюзин – пленным офицером на службе короля. Кровать у нас была кораблем, пол и ковер – глубоким синим Карибским морем, а подушка – мостиком, с которого пленного офицера Зюзина надо было столкнуть на съедение акулам. Так заигрались, что про все на свете забыли, даже про гадательный салон.

В общем, мы быстренько написали на сайте объявление о гадании с указанием электронной почты, на которую следует писать письма с просьбой погадать за скромное вознаграждение. И я засобиралась домой, а Зюзин остался, моя Саша с ним о чем-то немного пошушукалась, потом он что-то ей ответил и покивал головой.

Я шла домой и думала: вот дуреха моя Саша! Она что, влюбилась в Зюзина, что ли? Хотя он ничего, с ним, оказывается, весело и интересно, даже несмотря на то, что он все время сморкается.

7

Именно из-за всей этой истории с сайтом, гадательным салоном и заработками в моей жизни появилась Наташа. Сначала довольно долго ничего не происходило, мы проверяли почту каждый день, а писем все не было.

Еще я заметила, что у моей Саши появилась тайна. Она стала много сидеть за компьютером и писать кому-то письма. Для нее, видно, это было очень важно, потому что она тянула меня из школы скорее к себе домой, чтобы быстрее проверить, не пришло ли ей письмо. Мне это надоело, и я напрямик сказала ей, что я так не играю. Но Зюзин, который теперь часто был с нами, сказал, что лично ему кажется, что у каждого может быть свой секрет. Он же не расспрашивает меня, зачем мне понадобился гадательный салон.

Выходит, Зюзин знает Сашину тайну! И молчит. А еще лучшая подруга называется.

Я хотела было не на шутку обидеться, но мне стало некогда заниматься этими глупостями, потому что на почту гадательного салона пришло письмо.

* * *

Вот так и появилась в нашей жизни Наташа. Она нашла наше объявление и написала письмо «уважаемой Тамаре». Так письмо и начиналось: «Здравствуйте, уважаемая Тамара!»

Дальше Наташа писала, что нашла наш сайт в Интернете. И что она давно уже собиралась обратиться к экстрасенсу и уже пробовала, но, оказывается, спасение семьи стоит очень дорого – это много сеансов, и платить нужно за каждый по отдельности. Причем столько, сколько у папы примерно месячная зарплата. И еще нужны ингредиенты для проведения магических обрядов. В общем, у Наташи не было таких денег, а помощь ей просто необходима. Поэтому она обрадовалась, когда прочитала на сайте гадательного салона, что Тамара – потомственная гадалка, в ней течет цыганская кровь и при всем при этом она готова оказать услуги за «очень скромную умеренную плату».

Дальше Наташа спрашивала в письме, не согласится ли уважаемая Тамара ей помочь, потому что она в совершенном отчаянии. И еще к письму было прикреплено несколько электронных фотографий. На одной, видимо, была сама Наташа с хмурым темноволосым мальчиком, примерно нашего возраста. А на другой Наташа, мальчик и лысый мужик сидели все втроем на стульях за столом на каком-то банкете. Наташа писала, что это ее сын Ваня и муж Женечка. И что мы – ее последняя надежда.

И еще в конце она спрашивала, сколько именно денег значит «очень скромная умеренная плата»?

Мы написали Наташе, что умеренная плата – это примерно столько денег, сколько она может заплатить, учитывая то, что у нее сын Ваня и домашнее хозяйство, то есть столько, сколько не сказалось бы на их семейном бюджете (про бюджет – это Зюзин подсказал, прозвучало вполне по-взрослому). И было бы просто замечательно, если бы этих денег хватило на то, чтобы заплатить репетитору для девочки по имени Соня, потому что ей очень нужно позаниматься с репетитором, от этого зависит ее будущее и ее дальнейшая жизнь.

Потом подумали и приписали, что если у Наташи тоже совсем нет денег, то платить не надо. И мы постараемся ей помочь и сделать все, что в наших силах, чтобы спасти ее семью.

Наташа ответила в тот же день, она написала, что просто счастлива и что наше письмо придало ей надежды и сил, которых у нее совсем не осталось. И что она вечером подробно напишет о своей беде. И следующее ее письмо было просто огромным, наверное, как целая книга, и совершенно дико запутанным.

В нем Наташа подробно описывала свою жизнь, причем чуть ли не с самого начала. По крайней мере, детство она еще более-менее кратко описала, а вот когда дошла до описания событий двенадцатилетней давности – тогда она познакомилась со своим лысым Женечкой, – письмо стало просто невыносимо подробным.

Этот ее Женечка учился на философском факультете, а Наташа – на историческом. Но познакомились они не в университете, а на концерте. Потому что Женечка играет в музыкальной группе, которая называется «Суперструны». Но группа так и осталась не очень известной, хотя Женечка продолжает все эти годы в ней играть на гитаре.

И вот они, значит, познакомились, стали строить свою собственную семью, как Петя с Зоей, и у них родился сын Ваня. А Женечка все никак не мог и не мог прославиться со своей группой, поэтому Наташа отдала сына бабушке и стала много работать и так и не закончила университет. И она все время ждала, когда уже группа «Суперструны» станет давать концерты и гастроли.

А потом Женя пошел работать на телевидение, чтобы найти там какие-то связи и знакомства и чтобы попасть в телевизор со своей группой. Но этого тоже не произошло. Зато произошло другое – там он встретил девушку Вику, которая ведет прогноз погоды, и сказал, что это его вторая половинка, выбранная судьбой. То есть это не они так решили, а их свело Предназначение. И только Вика его понимает, потому что она, как его вторая половинка, является его родственной душой.

На этом месте Наташа интересовалась, не может ли уважаемая Тамара посмотреть, правда это или нет? Потому что сама Наташа не знает, существует ли Предназначение, и если оно все-таки существует, точно ли ее муж по Предназначению должен быть с этой Викой. И если должен, то куда тогда деть Наташу и сына Ваню?

Дальше письмо стало совсем путаным. Из него выходило, что Женя из дому не ушел, то есть ушел, но не совсем. Он то уходит, то возвращается. Когда он уходит, у него начинается запой, а потом он возвращается, и они с Наташей идут куда-то его зашивать. Так и написала – «зашивать».

Я не поняла, что у него там такое рвется, что его все время «подшивают», и почему-то снова вспомнила про зарубочки на сердце. Надо спросить у папы… Может быть, когда у человека много зарубочек, их приходится потом как-то зашивать?

А потом Женя снова начинает пить алкоголь и уходит жить к Вике. Так и ходит туда-сюда, и это все тянется уже два года – вот что писала Наташа.

От всей этой истории очень страдает Наташин сын Ваня. И он даже звонил этой Вике и требовал оставить его папу в покое. Вика плакала. И Наташа тоже очень плакала, и ей было стыдно, что ее сын так сделал, хотя, конечно, он действовал из лучших побуждений.

И сейчас, перед самым Новым годом, Женя снова решил уйти и праздновать со своей второй половинкой. Наташа так разозлилась, что решила продать одну из его гитар, чтобы заплатить нам за помощь в гадательных делах.

В конце этого убийственного письма шла приписка, что Наташа хотела бы знать, действительно ли существует Предназначение, и если да, то правда ли, ее муж должен быть с Викой. Наташа спрашивала, вернется ли он к ней? Или лучше, чтобы он уже не возвращался, а то у нее сердце разрывается. Так и написала – «разрывается», и я снова подумала про зарубочки.

И еще она спрашивала, что именно ей делать?

Когда мы закончили читать письмо, я заплакала, а потом увидела, что моя Саша тоже плачет. А Зюзин усиленно сморкается. Он сморкался и сморкался, а когда наконец отсморкался до конца и опустошил весь свой нос, сказал, что его папа примерно так же ушел от него и его мамы. Но он ушел один раз и больше не возвращался, и у Зюзина даже нет номера его телефона, чтобы ему позвонить.

Мы долго думали, что можно ответить этой милой, бедной женщине Наташе, и в конце концов написали, что нам надо все как следует прогадать. Это займет какое-то время, потому что внутреннее око не работает из-под палки. А нас так расстроило ее письмо, что око заволокло слезами. И то, которое внутреннее, и обычные два ока тоже.

Это письмо не давало мне покоя. Я вдруг почувствовала, что мои экстрасенсорные способности совершенно сошли на нет, видимо, от такого расстройства. И увидеть будущее Наташи я совершенно не могу. Я пришла в полное отчаяние. Я не могла просто не ответить этой женщине, ведь она нам так верила.

Саша предложила честно написать ей, что, возможно, я совсем не обладаю никакими способностями и мне просто так показалось. Сначала я согласилась. Это, конечно, будет неприятно, но как камень с души упадет. Но потом я поняла, что от такого ответа Наташа расстроится еще больше. Будет сидеть, плакать… Наступит Новый год, а она весь праздник проплачет… и ее сын Ваня тоже будет расстроен и снова может позвонить папе… и еще больше расстроится. Я не удержалась и снова заплакала, совсем забыв, что я сижу за столом. Я чувствовала, что мое сердце тоже разрывается, и прямо явственно ощущала, как оно все сверху донизу заполняется колючими зарубочками. Прямо так, что становится трудно дышать. Я стала тихонько стонать.

Тут оказалось, что мама трясет меня за плечи и испуганно спрашивает, что это со мной такое.

– Ничего, ничего, мамочка, – всхлипывала я, – теперь уже ничего не поделаешь…. Ы-ы-ы… зарубочки-и-и…

– Тьфу ты, господи! – рассердилась мама. – Весь этот спектакль из-за того, что тебя мучает совесть? Из-за дня рождения? Соня, прекрати немедленно! Вместо того чтобы лить крокодиловы слезы, веди себя лучше хорошо, и никаких таких зарубочек больше у меня на сердце не появится!

И она стала так усердно мыть посуду, что сразу было ясно – я испортила маме настроение, и объясниться с ней нет никакой возможности.

* * *

– Карл, а Карл… ты не спишь? – тихонько трясла брата я.

Карл засопел. Потом засопел громче и выпутался из гнезда, в котором он обычно спит.

Он обкладывается со всех сторон подушками и нашими старыми мягкими игрушками и зарывается в середину. Так он тренируется, потому что ему очень хочется, чтобы ему приснился сон, что он птица. Он начал эти тренировки давным-давно, но сон про птицу ему так ни разу и не приснился. И теперь Карл утверждает, что уже разучился спать по-другому и просто не сможет заснуть, если его положить нормально головой на подушку.

Сначала я ему поверила и тоже пыталась практиковаться, чтобы увидеть во сне пиратов. Но я же живу в ужасной семье, и никто мне не разрешит перед сном смотреть «Пиратов Карибского моря», у нас и телевизора в комнате нет. Не ночевать же мне на кухне на коврике. Может, поэтому ничего и не вышло.

Хотя я нарочно даже пробовала переночевать у моей Саши. У нее-то как раз есть в комнате телевизор. И куча всяких дисков с фильмами. Но в итоге мы так заигрались, что легли поздно, опоздали к первому уроку, и мне вообще в ту ночь ничего не приснилось. Только закрыла глаза, и уже – раз, нас будит Сашина мама.

А со всей этой распроклятой историей с Наташей и гадательным салоном я вообще перестала спать. Ворочалась всю ночь, и меня что-то душило. Даже разбудила однажды случайно бабушку, потому что она услышала, как я подвываю, и проснулась. Я уже совсем отчаялась, и чем больше проходило времени, тем больше начинала паниковать. Бедная Наташа ждала от меня письма. И не от меня, а от цыганки Тамары, обладающей экстрасенсорными способностями, которые могут спасти Наташину семью. Глупая, глупая девчонка… дура… неприятная личность, ругала я себя. Потом стала тихонечко подвывать в подушку, чтобы не заплакать. Но вышло не так уж и тихонечко, раз даже бабушка проснулась.

В конце концов я стала убеждать себя, что, может быть, можно как-то так устроить, чтобы произошло новогоднее чудо. Хотя я уже большая и не верю в Деда Мороза, – ясное дело, если бы он был не выдумкой, то приносил бы подарки сам, и их не надо было покупать родителям. А наши уж точно сами покупают.

И вот я будила Карла. Именно его, потому что только он, единственный из всех людей, которых я знаю в жизни, верит, что чудеса бывают.

– Уже не сплю, – в конце концов хриплым, чужим голосом ответил Карл, когда я трясла его уже задумавшись, на автомате, и не надеялась получить ответ.

Я аж ойкнула от неожиданности.

– Братечка, миленький, мне очень нужно поговорить с тобой о чуде, – зашептала я.

– А утром мы… не можем поговорить?

– Нет, не можем, это надо сейчас. Карл, мне так плохо. Я не могу спать, понимаешь? Мне очень нужно чудо, понимаешь? Всего одно маленькое чудошко!

Как только мой брат услышал, что мне плохо, он сел на кровати и немного разгреб свое подушечное гнездо, чтобы мне было где сесть. А сверху прикрыл нас одеялом с головой, чтобы не разбудить Алешу.

– Чудеса бывают, – уверенно зашептал он. – Я это точно знаю. Надо очень-очень сильно этого хотеть, думать о желании, и тогда оно матер… матерится… нет, не так, материа-лизу-ется. Это мне наш директор рассказывал, он ходил на специальные занятия – всякие тренировки, то есть тренинги. Ну, такое место, куда приходят грустные люди, и им там говорят, как наладить свою жизнь. И там вот всему этому учат.

Я не могла поверить своим ушам! Неужели! Мне просто надо очень сильно хотеть, чтобы муж вернулся к Наташе, и мое желание материализуется!

Карл ущипнул меня за руку, причем довольно больно. А в темноте еще и неожиданно. Я снова ойкнула, и Алеша попросил нас заткнуться или хотя бы вести себя потише.

– Сонька, стой. Не все так просто, – зашептал Карл. – Это работает только тогда, когда ты делаешь только хорошие поступки. Ну, совершаешь добрые дела. И не просто для того, чтобы желание сбылось, а всем сердцем. Помогаешь не потому, что тебе что-то с этого будет, а по-честному… просто так… это очень трудно. Я так все время пробую, но у меня всегда глубоко внутри прячется какая-то выгода, понимаешь? Я с этим давно борюсь… Вот животные… Ты думаешь, я им просто так помогаю? Нет, это потому, что я их люблю. Мне они нравятся. Значит, я где-то глубоко внутри все-таки эгоист. Или мама… я же ее не просто так люблю, а потому что она наша мама… Она меня любит, и кормит, и помогает, и все такое… значит, это уже не совсем альпинизм.

– Какой альпинизм? – не поняла я.

– Ну… альпинизм. Директор мне сказал. Это когда ты делаешь доброе за просто так… совсем не для себя… чтобы исполнялись желания и было чудо. Когда я подарил ему нашего щенка, это как раз и был альпинизм. И случилось чудо – это изменило его жизнь, и теперь он живет хорошо, а раньше жил плохо… Понимаешь?

– Понимаю, – сказала я.

Мне стало легко и спокойно. Как камень с души свалился, вернее, как будто этот камень убрали у меня из горла. Он там стоял комком и мешал дышать. А теперь рассосался. В ту ночь я совсем забыла, что терпеть не могу свою семью и что вся эта история получилась из-за того, что я больше всего на свете мечтаю уехать от них подальше в Англию. Той ночью мне казалось, что у меня самые лучшие братья на свете. Милый, милый Алеша. Замечательный, такой добрый и не по годам умный Тимофей.

Я даже спать осталась с ними в своей старой комнате. На своем законном месте – на первом этаже Карловой кровати.

* * *

Новый год был уже на носу, когда мы все же решились написать письмо от имени гадалки Тамары нашей первой и единственной клиентке Наташе. Я твердо решила, что во что бы то ни стало буду стараться изо всех сил, делать только очень добрые дела и по возможности бескорыстно, и тогда наше желание материализуется, и к Наташе с Ваней вернется ее муж. Еще я попросила Зюзина и мою Сашу тоже так делать, и они конечно же согласились. Правда, когда я пересказала им всю эту историю с бескорыстностью и альтруизмом, Зюзин сказал, что получается не бескорыстно – мы же делаем добрые дела для того, чтобы желание исполнилось. Но Саша возразила, что мы делаем это не для себя, а для Наташи и ее сына Вани.

Так что мы с чистой совестью написали Наташе письмо. Сначала извинились за задержку с ответом, потом написали ей про материализацию желаний и добрые дела, которые нужно совершать, чтобы желание исполнилось. И еще написали, что по всем гаданиям выходит, что Женя – ее вторая половинка – должен вот-вот вернуться домой. Так сказано в Предназначении. И что нам не надо денег за гадание. И поздравили в конце с наступающим Новым годом и Рождеством.

Получив дневник с оценками за четверть, я поняла, что показывать его маме пока не стоит. Потому что он совершенно не укладывается в план делать только хорошие дела. Мои отметки были просто ужасны, и не только по английскому.

Вместо этого я позвала всех к нам домой. И мою Сашу, как только она отпразднует с родителями, если ее отпустят. И Зюзина с его мамой. В Новый год мы все вместе ходим гулять и смотрим салют, это традиция. Сразу после речи президента и вручения подарков. Алеша с Карлом обычно радуются этой части новогодней ночи больше всего. Но в этот раз Алеша почему-то молчал, а потом сказал, что он кое с кем познакомился и возможно – он в этом не уверен, но вполне возможно – он пойдет в Новый год к этому кому-то. Или же, может быть, этот кое-кто придет к нам в гости. Но в таком случае мы с Карлом должны поклясться своим честным именем и гробом, что будем вести себя прилично.

Я сказала, что никакого гроба у меня нет, и поэтому клясться им я не могу, и у нас вышла небольшая потасовка. Нас разняла мама. Как сказал папа, ей нужно было наготовить гору еды, как «на полк солдат», и, если мы хотим, чтобы всем в Новый год было весело и вкусно и на всех хватило угощения, мы должны ей помочь. Так что мы всей толпой двинулись на кухню, в которой уже клубились изумительные запахи, пары и туманы. Когда мы туда ввалились, черепаха Карла, которая по каким-то неведомым причинам периодически выпадала из спячки и появлялась в самых неожиданных местах квартиры, неспешно пересекала кухню по диагонали, так что Алеша ее не заметил и случайно отфутболил ногой.

– Не заметил… совсем что-то не вижу ничего в последнее время, – пробормотал он.

Этот его загадочный кое-кто так и не появился, и Алеша оставался в мрачном расположении духа до самого праздника.

Папа все никак не возвращался с работы, хотя уже пришли и Зюзин со своей мамой, и Петя с Зоей, и мы все уже собрались на кухне и через полчаса должна была начаться речь президента.

– Папа лечит людей, а они болеют в любое время: и в праздники, и ночью, – пояснила я Зюзину. – Это очень серьезная работа, почти как у президента. Он же тоже вот в Новый год не сидит дома, а поздравляет население на улице, на диком холоде, на фоне Кремля, и у него даже шапки на голове нет, хотя ему, может быть, домой за стол хочется…

Бабушка всплеснула руками и сделала круглые глаза:

– Да что ты говоришь! – И поцеловала меня в обе щеки по очереди.

Я незаметно вытерлась. На душе у меня было хорошо.

А папы все не было. Но тут кто-то позвонил в дверь. Карл и Алеша вскочили, но мама махнула им рукой и сама пошла открывать. Потом она вернулась на кухню и покачала головой: «Нет, это не папа».

И тут на кухню вошел папа в костюме Деда Мороза. Карл взвизгнул от удовольствия и кинулся к нему, сшибая стулья.

Ну что за детский сад! Но, кажется, Зюзин тоже поверил, что это не папа, а Дедушка Мороз.

Карла торжественно назначили ассистентом Деда Мороза – он должен был раздавать подарки после боя курантов и речи президента.

– Ты что, будешь, как Снегурочка? Она же девочка! – Я попробовала подколоть его, но мама погрозила мне пальцем.

А Карл был так рад, что не обратил на мои слова никакого внимания. Он показывал Деду Морозу своих животных и притоптывал на месте от переполнявших его чувств.

Папа Дед Мороз сел к нам за стол, и мы молча слушали, как нас поздравляет президент всей нашей большой страны. А потом надо было успеть загадать желание, пока бьют куранты. Я хотела загадать Англию, но в последний момент успела заставить себя передумать и попросила, чтобы у Наташи дома все наладилось.

А потом я получила в подарок планшет! Я прямо не верила своим глазам. Оказывается, наш директор был прав – как только начинаешь делать добрые дела, желания начинают потихоньку исполняться. Мне правда стало неловко перед Зюзиным, потому что его подарок был куда скромнее моего. Я-то ведь, в отличие от Карла, прекрасно понимаю, что подарки покупают родители, а не Дед Мороз. Его мама подарила ему просто книгу в подарочном пакете со снеговиком. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с моим шикарным планшетом. А ведь все мы знали, как Зюзин любит технику.

И тут оказалось, что в мешке у Деда Мороза есть подарок и для Зюзина тоже! Это был прекрасный радиоуправляемый пластмассовый вертолет с пультом и батарейками. Петя сразу же обещал немного обалдевшему Зюзину, что, когда мы пойдем гулять, возьмем с собой вертолетик, и Зюзин будет им управлять. Если, конечно, он захочет открыть свой прекрасный подарок. Зюзин все еще не мог ничего сказать, только все сморкался и сморкался, другой рукой прижимая к груди коробку с вертолетом. А его мама сняла очки, такие же большие и толстые, как у Зюзина, и стала что-то вытаскивать из глаза, как будто туда попала пыль или соринка. А потом обнималась с нашей мамой и что-то ей говорила, но мама категорически покачала головой и сказала: «Нет, нет, что вы».

Карл получил на Новый год петарды, и его аж трясло, так ему хотелось скорее пойти на улицу с петардами, Зюзиным и вертолетом. Но он никого не торопил, боясь спугнуть атмосферу радости и благодати, которой была до краев наполнена наша кухня. Она стала какой-то незнакомой и торжественной, такой красивой, завешанной серебряной мишурой и бумажными снежинками (правда, слегка кривоватыми). Дед Мороз попрощался с нами, а буквально через минуту в комнату вошел папа в обычной своей одежде, слегка вспотевший от синтетического костюма и бороды и замученный Карловыми объятиями и вопросами.

Потом мы пошли наконец гулять и встретились с моей Сашей и Сашиными родителями. Они стояли на другой стороне улицы напротив нашего дома и махали нам зажженными бенгальскими огнями. Дома остались только маленький и бабушка. Я боялась, что Карл вот-вот лопнет от радости. Он бегал от одного человека к другому и никак не мог решить, рядом с кем ему хочется идти больше всего. Он метался от папы к Пете, от Пети к Алеше, от Алеши к маме и издавал какие-то клокочущие и булькающие от счастья звуки.

И на улице все были такие добрые и счастливые, все кричали друг другу «с Новым годом!» и «с новым счастьем», «с наступившим» или просто «ура-а-а» и «ее-е-е».

Потом, когда мы посмотрели салют, запустили все петарды и все бенгальские огни, которые подарили нам Сашины родители, мы уже в уменьшенном составе отправились домой. Мама подала к столу прекрасные, приготовленные бабушкой пироги, и папа им очень обрадовался. Потом он задумался, перестал шутить и сказал вдруг серьезным голосом, что очень любит свою маму – нашу бабушку. И он очень нам благодарен, что мы ведем себя с бабушкой хорошо, и рад, что она живет теперь с нами в городе, и мы все вместе. Было уже очень поздно, но в Новый год нам разрешили сидеть сколько захотим.

Петя принес из кладовки свою гитару, и они с папой стали петь всякие хорошие песни:

– «Мы желаем счастья вам, счастья в этом мире большом. Как солн-це по ут-рам, пусть оно захо-о-о-дит в дом!»

Я тоже пела, и Зоя тоже:

– «Мы желаем сча-а-астья вам, и оно должно быть таким: когда ты счастлив сам, счастьем поделись с другим!»

– Знаешь что, – сказал мне мой брат Карл шепотом, чтобы не мешать пению, – а я знаю, это не Дедушка Мороз был, а наш папа. Я просто ему подыграл. И я так рад, что был с ним весь вечер… как помощник Деда Мороза… Папа так редко бывает дома, а ведь я так сильно его люблю…

Карла уже клонило в сон. Как и меня.

* * *

Первое января – мой самый любимый день из всех трехсот шестидесяти пяти дней, просто вот самый любимый в году! Все очень светло и тихо, этот день я всегда «вижу» белого цвета, даже если он выпадает на «красное» воскресенье.

Первого января никто ничего не делает, все встают очень поздно, никуда не торопятся и доедают вкусную праздничную еду. Я думаю, это благодушие как-то связано с тем, что все совершенно новое и пока что не испорченное и не омраченное – первый день следующего года, который был будущим, а стал настоящим, стал уже сейчас. И несмотря на ничегонеделание, он всегда пролетает очень быстро, потому что вставать можно хоть в обед.

Я проснулась рано. Ну по сравнению с остальными рано, и пошла в туалет, потому что нельзя столько всего есть, хоть и праздник. Как говорит папа, «впрок не наешься». Думала, сбегаю и буду досыпать, но тут увидела, что папа тоже уже встал и поспешно завтракает. Я подбежала к нему и сразу все поняла.

– Сонечка, обещай мне, что мое отсутствие не омрачит вам праздник, – попросил он, поедая салат оливье ложкой для скорости.

– Конечно, конечно, папочка, – забормотала я, обнимая его обеими руками и мешая есть. – Но я так много тебе хотела рассказать… про гадалку Тамару… и про мотивацию, и директора… и еще Алеша…

Дурацкая папина работа! Делать больных людей здоровыми – это, конечно, хорошо, но иногда я очень сержусь на всех этих доходяг, которые только и делают, что болеют. Судя по тому, сколько у папы пациентов, у нас весь город какой-то больной и не лечится. Вернее, вылечивается, а потом опять стремительно заболевает.

И еще я думаю, что лучше бы мама работала, а папа был вместо нее дома с нами. Но она недоучилась и не может работать врачом.

– Ладно, папочка, я постараюсь, – сказала я, потому что вспомнила о добрых делах и исполнениях желаний.

Хотя, может, наше желание уже сбылось, у Наташи все хорошо, и можно расслабиться и спокойно вести себя так, как хочется?

Я не стала больше ложиться спать: бабушка храпела. Так-то я успеваю обычно заснуть раньше ее, чтобы не слышать храпа. А когда не успеваю, иду ночевать в свою старую комнату. По телевизору шел «Балто», мы, конечно, его видели тысячу раз, потому что Карл его просто обожает. Мы все мультики про говорящих и поющих животных в мире, кажется, уже видели. Но я налила себе побольше вчерашнего праздничного компота, навалила в папину миску салата оливье и еще взяла печенек. И засела за «Балто». Было так здорово и тихо, как будто я одна в квартире.

Мне уже начинало казаться, что все неприятности остались в прошлом году и в новый вместе со мной не перешли. Бедная наивная я, неприятности только притаились, чтобы разразиться с новой силой, вот что я вам скажу!

Вообще непонятно, с какого момента считать Новый год. Карл, например, ведет отсчет Нового года три раза в год – первого сентября, в свой день рождения и в Новый год. Но у него много чудачеств, не перенимать же мне их все. Учебный год начался не очень, день рождения начинался отлично, а кончился черт знает чем, так что буду считать, как всякий разумный человек, с Нового года.

Я так задумалась, что не заметила, как на кухне возникла Зоя. В последнее время я стала относиться к ней гораздо лучше и привыкла к ее присутствию. Даже перестала называть ее про себя «Зойка-помойка», поскольку пришлось много учиться делать добрые дела, а мысли и обзывания про себя при этом тоже учитываются. С мыслями, кстати, сложнее всего оказалось. Можно делать добрые дела, а думать плохо, и тогда ничего не сработает. Если верить нашему директору.

Зоя налила себе кофе и спросила, можно ли ей сесть со мной рядом. Она все-таки молодец. Хотя ясно, что они с Петей скоро поженятся и она будет тоже моей родственницей, она всегда ведет себя скромно и подчеркивает, что это мой – ну то есть наш – дом, а она в гостях и не наводит свои порядки.

Я покивала, потому что как раз отправила в рот такую здоровенную ложку оливье, что она еле пролезла, хорошо, что губы не порвались, а то на ложке еще горка была. Нельзя такую гору салата просто взять и проглотить, так и задохнуться можно.

Мы довольно уютно сидели, ели салат с печеньками, и шоколадом, и остатками курочки, и нарезанным соленым огурцом и смотрели «Балто», а потом Зоя сказала, что у Алеши появилась девушка.

Я чуть не подавилась. Ничего себе! Зоя это знает, потому что Алеша рассказал Пете, а Петя – ей. Какой молодец братец! Значит, чужая нам Зоя, которая похитила нашего любимого старшего брата, теперь еще и все секреты и важные новости первой узнает! Хороша семейка. Я еле сдержалась, чтобы как следует не обидеться.

Алеша, оказывается, имел в виду эту загадочную свою девушку, когда говорил, что «кое-кто» может прийти к нам на Новый год. Они познакомились в Интернете и переписываются последнюю пару месяцев. И зовут ее – можете себе представить – Белокурая Бестия! Зоя пояснила, что ее так по-настоящему не зовут, это просто псевдоним для сайта в Интернете, чтобы переписываться.

Я подумала о моей Саше. Она тоже, видно, с кем-то переписывается. Может, с каким-нибудь Белокурым Бестуном. Хорошо, что она разлюбила нашего Алешу, а то была бы у нее несчастная неразделенная любовь, а там и до гадательного салона недалеко.

Когда я вспомнила про наш гадательный салон, мне очень захотелось рассказать о нем Зое. Конечно, сделать это можно было, но как-то так, чтобы она не поняла, что это я про себя рассказываю.

– Слушай, Зоя. Мне нужен твой совет. Как женщины женщине, – сказала я, отодвигая от себя таз с салатом. Он, кстати, заметно опустел.

Зоя ответила, что да, конечно, она готова поговорить со мной, как женщина с женщиной. Но, может быть, стоит все же лучше поговорить с мамой.

– Никаких мам, – отрезала я. – Мама не знает о том, что я это все знаю, и пусть она лучше дальше не будет знать.

Брови Зои медленно поползли вверх.

– Слушай, Зоя. Вот есть одна женщина, и у нее есть семья. Ну, муж и ребенок. Предположим. Он – ее муж, а она – его жена. Не ребенок, в смысле, а папа ребенка. И вот муж живет с этой женой, она его половинка и родственная душа, и так они живут уже много лет… как папа с мамой наши. И вот, значит, потом этот папа-муж встречает на работе другую тетку, и оказывается, что это она его половинка. И он хочет уже с этой новой женщиной строить семью. Но куда деть старую, Зоя, куда? Кстати, ты веришь в материализацию желаний и чудеса?

Чем больше я говорила, тем выше ползли Зоины брови. Она все молчала и молчала, и ее глаза округлялись.

– Ты поэтому хотела к нам с Петей переехать? – наконец спросила она.

Я вообще не поняла, при чем тут это. А Зоя стала меня обнимать, глаза ее увлажнились, она начала говорить мне:

– Бедная, бедная Сонечка, ваш папа все равно вас очень любит и всегда будет рядом с тобой.

Я рассердилась на Зою и попыталась вырваться из ее объятий.

– Конечно, папа будет рядом! При чем тут это вообще!

Глупая, глупая Зойка-помойка. Надо же так человеку настроение испортить, когда он только-только начал новую жизнь.

8

Решить проблему с английским не было у меня никакой возможности, а время все шло и шло. Любовь Михайловна уже даже предложила мне бесплатно с ней после уроков заниматься, потому что денег наш гадательный салон так и не принес. Зюзин тоже предложил мне свою помощь. И Саша готова была помогать. Но сразу после каникул на меня обрушилась новая проблема – кружки́.

Вышло это так. Во всем виновата Зоя. Я тоже немножко виновата, потому что не надо было ей ничего про Наташу и салон рассказывать, но все-таки больше виновата она, чем я.

Зоя почему-то решила, что я говорю о наших папе с мамой. И сообщила об этом Пете. Таким образом, прошло совсем немного времени, и абсолютно все знали, что мама с папой разводятся. Все, кроме них самих. История обрастала какими-то невероятными подробностями: что папа уходит к какой-то медсестре и что скоро он туда к ней переселится. Папа об этом ничего не знал, потому что все время был на работе, а мама не знала, потому что все боялись с ней о предстоящем разводе поговорить. Все были с ней ужасно вежливы и обходительны. Мы вообще вели себя тихо, скромно, уступчиво и вежливо, я ничего не понимала, что происходит, но тоже себя так вела.

А мама сначала не замечала, потом не могла понять причину такого нашего сумасшедшего поведения. Бабушка часто обнимала ее и говорила, что жизнь пройти – не поле перейти и сердцу не прикажешь. Алеша рвался делать всю работу по дому сам, чтобы мама побольше отдыхала. Петя очень часто заезжал домой и вообще чуть не переселился обратно. Карл предлагал маме что-нибудь продать, в крайнем случае даже его животных, потому что все равно теперь нам нечем будет их кормить. Потом мама стала сердиться, но все ее прощали, потому что ее любимый муж уходит к другой, – конечно, тут будешь сердиться, и еще как.

Ну а потом, когда это недоразумение разоблачилось и разобралось, ну то есть когда выяснилось, что мама с папой не разводятся и не разведутся никогда, во всем обвинили конечно же меня. Кого же еще. Я же в нашей семье не девочка, а козел отпущения какой-то. Мне пришлось не меньше тысячи раз объяснять, что я говорила совсем не о маме с папой, а об одной знакомой тетеньке.

Был ужасный тарарам и головомойка. А потом меня решили отдать в какой-нибудь кружок, чтобы у меня не было времени на глупости. Хотели даже отвести меня к психологу, но мама категорически отказалась и сказала, что все ее дети абсолютно здоровы и психологи нам не нужны.

Меня даже не спросили, в какой кружок я хочу ходить! К чему у меня есть интерес и предрасположенность! Может быть, мне как раз нужен был кружок английского языка. И я об этом сказала, но мне объяснили, что кружок я должна выбрать бесплатный, в детском Доме творчества рядом с нашим домом. Вроде тех кружков, куда ходит Зюзин. А английские кружки, вроде того, куда ходит Аллочка, все платные.

Так что начались мои мучения и хождения по кружкам. Сначала меня отдали в кружок домоводства. Потому что все же считают, что я лентяйка и неумеха и ничего по дому принципиально не делаю. Но вместо того чтобы учить нас пылесосить или там что-нибудь готовить, нас стали учить шить. И я сразу поняла, что шитье – одно из самых дурацких занятий в жизни, которые я когда-либо видела!

С шитьем игольницы я еще кое-как справилась. Не без помощи бабушки. Если честно, бабушка сделала большую часть работы, а я – совсем чуть-чуть. Я вдевала ей нитку, потому что бабушка совсем плохо видит. И еще завязывала на нитке узелки.

И вот с этой игольницей меня все хвалили и говорили, что у меня талант к рукоделию и шитью. Потому что все сделали просто подушечки, а мне бабушка сшила грибочек.

Но потом нас заставили шить фартук.

«Зачем этим странным людям на курсах столько фартуков?» – думала я.

Все это напоминало мне передачу про бедных китайских детей, которые на фабриках шьют трусы или еще что-нибудь. Они все худые и усталые, их заставляют шить каждый день с раннего утра до поздней ночи, а потом все эти вещи посылают в другие страны и ничего китайским детям не дают. Ни денег, ни еды, ни даже этих нашитых трусов, хотя их там целые горы.

В общем, с фартуком у меня ничего не вышло, потому что шили мы его на занятиях, и домой его брать не разрешалось. И это просто какой-то дурдом, скажу я вам! Надо было нарисовать фартук на бумаге, потом перерисовать на кальку, которая у меня все время протыкалась карандашом и рвалась, потом прикрепить бумагу на ткань и вырезать чертеж по контуру. Бумага не просто порвалась в нескольких местах, она еще и кукожилась, и все это у меня отрезалось страшно криво. Потом мы сшивали детали швом, который называется «тамбурный», и поэтому напоминал мне поезд.

Мой фартук получился самым страшным из всех сшитых на занятиях фартуков. Но мало того что он был кривой, как вся моя жизнь, он еще оказался каких-то микроскопических размеров. На какую-то очень маленькую гномиху или карлицу. Оказывается, надо было сначала снять с себя мерки, а потом на этой дурацкой рвущейся кальке все части увеличить на сколько-то там сантиметров. Вот эту часть я вообще всю прослушала.

Дома я твердо сказала маме, что не хочу больше шить. Пусть делает что хочет, но шить я больше не буду ни за что и никогда.

– Никаких фартуков, – сказала я. – Это, конечно, вещь, может быть, и полезная, но я лучше буду голая готовить, чтобы не пачкать одежду, чем шить еще один фартук. А мой разве что на куклу налезет. Так что все.

Тогда меня отдали на рисование. Потом на танцы. Вахтер в Доме творчества меня уже узнавал, потому что я ходила туда каждый божий день, и мы все никак не могли подобрать мне кружок. Да к тому же чтобы он был бесплатный.

Зюзин предложил ходить с ним в кружок, где собирают конструкторы и радиоуправляемые модели. Но как только он это произнес, сам понял провальность своей затеи.

Неизвестно, сколько бы это бесконечное ежедневное хождение по кружкам еще тянулось, если бы мама не вспомнила про музыкальную школу. Потому что к ней зашла Валентина Сергеевна и рассказала о новых успехах Аллочки в игре на фортепиано. После ее визитов мама всегда заводилась насчет того, что мы тоже, как и Аллочка, должны на чем-то играть, куда-то ходить и что-то уметь. Хоть что-то. Так что она хлопнула ладонью по столу и сказала, что теперь в нашей семье хотя бы будет один музыкант. И ради этого она даже готова терпеть шум в нашем доме, который неизбежен из-за репетиций великолепных музыкальных произведений, которые я скоро научусь исполнять.

Папа был не уверен в моей предрасположенности к музыке, но мама возразила, что я же пою. Папа сказал, что не пою, а иногда подвываю, причем песенки сомнительного качества собственного сочинения.

Я сначала обрадовалась, что у меня тоже будет фортепиано, как у Аллочки, но выяснилось, что мне дадут Петину гитару, а фортепиано мы покупать не будем.

– Оно нам не по карману, малыш, – сказал папа, и я с ним согласилась.

Но в этом распроклятом Доме творчества все места в группе игры на гитаре были уже заняты. Тогда папа о чем-то посовещался с бабушкой, потом уехал куда-то на целый день в свой законный выходной, сказав перед выходом:

– Будет у тебя инструмент. В самом лучшем виде. И будет у нас в районе второй Людвиг!

Я не поняла, какой-такой Людвиг, но стала ждать. Мы с Карлом решили, что, наверное, папа поехал покупать мне пианино, и даже стали думать, как затащить его к нам на третий этаж и куда поставить.

Но папа вернулся без пианино. Вместо этого у него за спиной был какой-то чемодан с лямками, как у рюкзака. Он, оказывается, ездил к бабушке в деревню и привез оттуда дедушкин аккордеон.

* * *

Папа уверял меня, что аккордеон – это почти то же самое, что и фортепиано, – у него одна сторона тоже с такими пианинными кнопочками-клавишами. Что мне наверняка очень понравится ходить в кружок музыки, я же такая музыкальная девочка. И что потом можно будет меня в музыкальную школу отдать. И что, может быть, меня вообще ждет очень музыкальное будущее.

Но то, что никакое музыкальное будущее мне не светит, выяснилось почти сразу, я еще до занятий не дошла.

Вот, например, если ты играешь на фортепиано, ты не тащишь его с собой. Оно стоит у тебя дома, а на занятиях ты играешь на другом фортепиано, которое есть в классе. Если ты играешь на флейте или губной гармошке, ты носишь их с собой, но они легкие и занимают совсем мало места.

А если Судьба всучила тебе аккордеон, то ты волочешь его за собой, а он тяжелый, огромный и вообще похож на гроб на лямках. В одной руке у тебя при этом сумка с нотами и ручками, а в другой – мешок со сменкой, и от этого ты тащишься по улице еле-еле и не можешь даже почесать нос. Тут надо заметить, что, может быть, остальным аккордеонистам было легче, чем мне, аккордеоны у них были детские и юношеские, а мой был самый здоровенный из всей группы – дедушкин.

Но переноска аккордеона – еще полбеды. Когда садишься на нем играть, надо упираться подбородком в верхний край аккордеона и смотреть, что тебе показывает учитель. А потом смотреть в ноты. И играть. Так вот, в случае с моим аккордеоном это было невозможно, потому что он доходил мне не до подбородка, а до самого лба, и я за ним света белого не видела. И ничего не соображала. Надо было как-то ухитряться одной рукой жать на клавиши справа, а другой – на кнопки слева, гремящие, как паровоз. И делать это одновременно. И при этом тянуть туда-сюда меха, чтобы получался звук. Как только я переставала тянуть или недотягивала, аккордеон замолкал.

У меня болели руки. Болела спина. И шишка на лбу болела, потому что я все время стукалась лбом об аккордеон, пытаясь вытянуть шею и увидеть за ним хоть что-нибудь и понять, туда я нажимаю или не туда.

И меня, конечно, совершенно не обрадовал репертуар. Мы учили всякие ужасные песни. Либо совсем детские и глупые про гусей и про «на зеленом лугу – ИХ ВОХ, я овечек своих стерегу! ИХ ВОХ!». Либо песни были чудовищно грустные. В основном там шла кровопролитная война, умирали солдаты и кружили черные вороны над их могилками. Мне эти солдаты уже снились, так я за них переживала.

Чтобы как-то скрыть, что у меня не хватает сил безостановочно тянуть туда-сюда меха и кнопки я нажимаю через раз не те, я очень громко пела. Прямо орала. К концу каждого занятия у меня садился голос, а учитель все время странно на меня косился. Дома тоже были не очень-то рады этому нововведению. Доволен был один папа, но я занималась, когда он был на работе, поэтому он не мог объективно оценить обстановку.

– «Полюшко-поле! Ехали по-по-по полю геро-о-и! Это Красной армии геро-о-ои! – изо всех сил орала я, чтобы как-то скрыть то, что я жму на одну и ту же клавишу всю песню. Я задыхалась. – Девушки плачут! Эх, милый в армию уехал!!!»

Кролик трясся в углу комнаты, а кошка шипела из-под кровати. Я уже просто задыхалась от этой песни, и мне казалось, что я онемею после нее навсегда.

– «Кони быстроходны, танки быстроноги!» – кричала я.

Потом пришлось исправиться и начать выкрикивать куплет заново, потому что там было наоборот – «кони быстроноги».

Потом я проорала, как быстро плавают подлодки, а корабли в это время стоят в дозоре, а в колхозе кипит дружная работа, и мне осталось осилить только финал – что это наша боевая песня. А после этого снова шел повтор про полюшко-поле.

Я закончила песню на пределе своих возможностей и стала кашлять.

На кухне заливался плачем маленький. Я сама готова была плакать. Даже мама была согласна, что аккордеон – это не мое. Но папа был непреклонен. Он, как Карл, вернее, Карл весь в нашего папу – оба редко упрямятся, но если уж заупрямятся, то все, никакие споры и уговоры не помогут.

Папа ужасно гордился, что его дочка играет на аккордеоне своего деда, и сказал, что если мне трудно дается аккордеон, то он, папа, найдет деньги на репетитора, который будет приходить к нам домой и играть вместе со мной.

Карл, услышав, что у нас в ближайшем будущем может образоваться в квартире сразу два аккордеона, наморщил лоб и о чем-то задумался.

Так все и продолжалось еще какое-то время. Даже Алеша, который очень любит военные песни, старался уходить из дома каждый раз, когда я садилась заниматься музыкой.

А потом, когда нам задали учить песню снова про поле, но уже про другое, на котором танки грохотали, солдаты шли в их последний бой, а молодого командира несли с пробитой головой, Карл решил действовать.

После репетиции этой песни я сидела на стуле, вцепившись в аккордеон, и плакала. Я задыхалась, у меня ужасно болело горло после пения, и все эти пробитые головы и умертвленные солдаты в окопах преследовали меня уже не только во сне, но и наяву. Когда я занималась, я оставалась в комнате одна, за мной плотно закрывали двери, но все равно слышно было прилично. Карл подождал за дверью, когда я затихну, и проскользнул в комнату с шилом в руке.

– У кролика очень тонкий слух. У него поэтому и ушки такие большие, – издалека начал он.

Потом он очень искренне и серьезно извинился передо мной, сказал, что, как говорит папа, тяжелые времена требуют тяжелых решений. И что, как сказал об этом Алеша, на войне это называется «допустимые потери». И проколол шилом меха в аккордеоне. Немного постоял молча и добавил, что, если будут расспросы, я могу сказать, что это он сделал. И он это подтвердит. Что он сделал это ради всех нас.

На этом моя музыкальная карьера окончилась.

9

Я сидела у себя в комнате и пыталась учить английский. Музыкой мне разрешили больше не заниматься, и с кружками отстали, так что наконец-то появилось время заняться этой проблемой. Тем более что времени оставалось все меньше, уже пролетела незаметно почти вся зима, состоящая из бесконечных хождений в Дом творчества и разучивания ужасно грустных песен про убитых солдат.

Английский шел очень туго. Я пыталась прочесть и перевести отрывок про какого-то бузинового мужика. То ли это такой буратино из бузины, то ли… А может, это такой специальный лесоруб, который рубит только бузину? «Businessman», – в который раз с грустью перечитывала я.

Я уже была готова позвонить Зюзину или моей Саше и попросить помощи, но Любовь Михайловна объяснила мне, что так я не смогу научиться и мне надо делать все задания самой, даже несмотря на то, что выходит из рук вон плохо.

У нас в гостях были Петя с Зоей, но мне нужно было разобраться с этой бузиной, и у меня не было даже времени посидеть с любимым братом и узнать, как у него дела. Но Зоя пришла сама. Она постучалась в комнату и попросила разрешения войти.

Зоя очень переживала из-за той зимней истории, когда она меня не так поняла и решила, что наши родители разводятся. Эта история не шла у нее из головы, и она думала об этой женщине, имя которой я отказалась называть (то есть о Наташе). И она пришла об этом обо всем со мной поговорить.

При помощи Зои я все же выяснила, что речь в задании шла о бизнесмене. Потом Зоя сказала мне, что она очень хотела бы дружить со мной так, как я дружу с Зюзиным и с моей Сашей. Потому что у нее не так-то много подруг. И еще у нее нет братьев и сестер, так что она мне завидует.

Завидует! Мне! Чему она завидует, тому, что я вечный козел отпущения и в семье своей родной кажусь девочкой чужой? Какая она все-таки странная… И почему Петя ее полюбил? Видимо, правильно папа говорит: сердцу не прикажешь.

Зоя рассказала мне, что они с Петей сейчас копят деньги и очень хотят поехать в конце лета в Крым, на настоящее море. И она пока не обсуждала это с мамой, но очень надеется, что мама отпустит меня с ними, и мы поедем втроем. Тогда я смогу побыть далеко от братьев, и пообщаться с Петей, и увидеть настоящее живое море, которое не видел еще никто из нашей семьи, не считая мамы с папой.

Сначала я хотела ей сказать, что нечего ко мне подлизываться и ни на какое море я с ними не поеду. Пусть лучше Карла возьмут. Потому что Алеша точно не поедет, у него летом опять лагерь и поступление в военное училище.

Но мне на самом деле вдруг очень захотелось на море. Тогда я спросила Зою, делает ли она это за просто так? Или ей что-то от меня нужно?

Зоя села на кровать и спросила меня, люблю ли я Петю? Я сказала, что, конечно, люблю, и побольше, чем она, я же его родная сестра и знаю его всю свою жизнь. Вот Карла, например, я не всю свою жизнь знаю, а только последние девять лет. Но тоже люблю.

– Сильно-сильно? – уточнила Зоя про Петю.

Я сказала, что примерно как до Луны и обратно, вот как далеко я люблю своего замечательного Петю. И призналась, что раньше он был мой лучший друг, еще больший, чем Саша. И жила я раньше, как у Христа за пазухой, потому что Петя решал все мои проблемы. И я очень скучаю по нему.

– Ну вот видишь, – сказала Зоя.

Я не поняла, что я должна такое увидеть, и отложила тетрадку.

– Я тоже очень Петю люблю, – сказала она. – Не как ты, а по-другому, но тоже как до Луны и обратно. Как твоя мама любит папу. И очень хочу, чтобы у нас с Петей тоже были дети, как у твоих родителей. И Петя тоже этого хочет. И я люблю всех вас тоже, потому что вы Петина семья, а ты его любимая единственная сестра. Поэтому я бы очень хотела, чтобы ты разрешила мне тоже тебя любить, как любит Петя. Если ты не разрешишь, я не буду настаивать. Но мне бы было очень хорошо, если бы ты дала мне такое разрешение. Я была бы очень счастлива.

Я молчала.

– Я понимаю, что тебе очень нелегко. Ваша семья – самая необыкновенная, какую я когда-либо видела в жизни. Самая лучшая семья. Но ты тут одна девочка, тебе не всегда хватает внимания и места. И ты скучаешь по Пете, по папе и по маме, я все это вижу. И я очень хочу тебе помочь. Давай договоримся: ты будешь помогать мне, а я – тебе.

– Как сделка? – спросила я.

– Ну да, заключим с тобой такую сделку. Деловой договор. Как мушкетеры – один за всех и все за одного. Ты можешь мне не обещать, достаточно будет, если ты согласишься просто попробовать.

И я сказала, что я честно обещаю попробовать. И чтобы закрепить действием эту нашу новую сделку, я рассказала Зое про Наташу, взяв с нее честное слово, что она не будет болтать Пете или маме и вообще никому.

Мне пришлось рассказать Зое почти все, потому что в этой истории с Наташей одно цеплялось за другое, и в конце концов я договорилась до учебы в Англии. Это заняло столько времени, что в комнату уже заглядывал Петя, но не стал нам мешать.

Когда я наконец остановилась и выдохнула, вид у Зои был слегка обалдевший. Такое лицо, как будто она только проснулась и ничего не соображает.

– Сонечка, я никому об этом не расскажу, – сказала Зоя. – Но я тебя очень прошу сделать одну вещь.

И она попросила меня обязательно поговорить с Наташей и рассказать ей всю правду. Сходить к ней и попросить прощения. Объяснить, что мы не желали ей ничего плохого. И что если мне страшно идти одной, Зоя может сходить со мной тоже. И еще повторила, что никому об этом не расскажет.

– Понимаешь, Наташин муж, может быть, к ней никогда не вернется, – сказала Зоя. – Люди иногда ведут себя очень странно, и их трудно понять. Представляешь, бедная женщина думает, что гадалка нагадала ей, что муж вернется, а этого может не произойти. Она будет ждать, надеяться, мучить себя. Я думаю, лучше нам с ней познакомиться и рассказать, как все это получилось.

– А как же Предназначение и исполнение заветных желаний, если делать добрые дела? – спросила я. – Это тоже не работает?

Зоя сказала, что это работает. И как раз объяснение с Наташей и будет таким добрым делом, которое мы можем сделать для нее.

– А моим добрым делом для тебя будут деньги на занятия с репетитором, – добавила Зоя.

* * *

Так что в итоге мы пошли к Наташе. Пошли большим составом, потому что, кроме Зои, со мной пошли еще Зюзин и моя Саша, и еще с нами увязался Карл. И тут нам Зоя, кстати, оказалась совершенно необходима, потому что сами мы бы сто раз заблудились по дороге, – Наташа жила очень далеко от нас, в спальном районе, где все дома совершенно одинаковые.

Дверь нам открыл лысый дядька, в котором я сразу узнала того самого Женечку, который все время рвался и его укладывали в больницу подшивать. Мы попросили позвать Наташу. Она вышла и очень удивилась, когда увидела такую толпу народу. И тут пришлось объясняться, что мы не кто иной, как гадательный салон потомственной предсказательницы Тамары в полном составе.

Наташа очень долго нам не верила. Сначала она не верила, что гадалка Тамара – это мы. Она убеждала нас, что все сбылось точно так, как и предсказывала Тамара в своем письме: ее Женечка вернулся в семью сразу после Нового года и вернулся насовсем, потому что ведущая прогноза погоды Вика сама начала сомневаться в том, что она Женина вторая половинка, и бросила его. И сказала больше к ней не приходить.

И что Наташа загадывала желание под бой курантов, чтобы все наладилось, и оно наладилось почти мгновенно – на следующий день.

Я подала голос, что я то же самое загадывала. И тут выяснилось, что моя Саша тоже это загадала, и Зюзин тоже. А Карл, оказывается, загадал, чтобы мое загаданное желание исполнилось. Так что получается, мы все четверо загадали одно и то же.

Мы остались на кухне пить чай, а Зоя с Наташей вышли в узкий коридорчик и о чем-то немного поговорили наедине.

Наташа совсем на нас не сердилась и очень нас благодарила за помощь и поддержку. И просила передать привет и благодарность нашему директору. И передать ему, что он совершенно прав, – желания сбываются и чудеса существуют.

10

– Ля-ля, ля-ля, прекрасная семья!

Нет песен про поля,

И очень рада я! –

пела я.

Все складывалось просто прекрасно. Наконец неприятности оставили меня в покое. Погода была чудесная, вокруг все были чудесные! Трижды в неделю я ходила к Любови Михайловне домой, и она усиленно занималась со мной английским. Зоя и Петя платили за уроки. Наконец-то я выучила транскрипцию и выяснила, что в английском слова читаются совершенно не так, как пишутся. Короткие слова получались у меня просто прекрасно, с длинными дела были не очень. Но еще я умела теперь произносить всякие чисто английские звуки, например, шипеть «тф-фэ» и, наоборот, говорить звонко «вз-зэ».

А мама разрешила мне ехать с Зоей и Петей на море. Так что до конца лета я буду учить английский, потом увижу настоящее море, а потом уеду в Англию и буду там жить-поживать и добра наживать. Как говорит папа, жить припеваючи. Что я и делала – припевала, бегая по квартире.

Оставалось только хорошо сдать экзамены и написать «мотивационное письмо». Мотивационное – это значит какая у меня мотивация ехать туда учиться и почему должны выбрать именно меня. Такое вот сочинение. Я его уже почти придумала, осталось только написать и отнести директору.

Даже бабушкин храп меня больше не бесил. Я же знала, что осталось слушать его совсем недолго. И все. У меня будет своя комната в чудесной школе-замке, может, во флигеле, а может, даже с балконом. Там-то уж никто храпеть не будет. А еще из Англии до Парижа рукой подать, так что, может, на выходные сразу в Диснейленд съезжу, тоже прокатиться на этих пиратских аттракционах.

Но беды – они такие… Знаете, самое в них неприятное то, что никогда не ждешь, когда они нагрянут. Они просто случаются, и все, даже если ты делаешь добрые дела. Если очень стараешься всей душой. И не ждешь ничего плохого. Просто раз – и приходит беда.

И ты можешь пытаться отдать все что угодно, вот все, что у тебя есть, чтобы беда не случилась или исправилась, но не всегда это помогает. И это очень страшно.

Вот и я так пела, пела эту веселую песенку, почистила зубы, вежливо пожелала бабушке спокойной ночи и спокойно заснула, не ожидая ничего плохого. Тем более настоящей беды, которую не отменить и не исправить. Был обычный будний день, темнеть стало поздно, все было такое кристально чистое, особенно небо, такое светлое, яркое. И еще салатовые почечки, светлые дома, чистые окна. Такой тихий вечер. Конечно, за ним просто обязано было прийти светлое утро, которое обычно и называют добрым.

Меня разбудила бабушка, ласково поцеловав в лоб, и сказала, что она встала пораньше и сделала нам оладушки с яблоками. Когда я вышла в коридор, мама уже кормила на кухне маленького, а папа уже успел уйти на работу, а Карл уже занял ванную и чистил там зубы, а кошка Серафима и кролик Семен сидели по обе стороны от его ног.

А Алеша, который обычно встает раньше всех, почему-то не встал и все еще лежал в кровати, хотя он уже давно проснулся.

Алеша ослеп.

* * *

Я никогда не видела папу таким. Мне всегда казалось, что папа всесильный и может вылечить абсолютно любые болезни. И что он всегда знает, что делать. А уж то, что папа может плакать, – это вообще не укладывалось у меня в голове.

Папа сидел, прикрыв лицо руками, и молчал.

– Папа, папа, но ты же можешь вылечить Алешу, правда? – трясла его я.

Мама велела мне сесть и успокоиться. Она сказала это очень зло, и я снова заплакала, но мама тут же вскочила и обняла меня. Она тоже плакала.

Мы все были в отвратительном больничном коридоре. И все плакали. Папа плакал под своими руками. Он поэтому лицо ими и прикрыл. А Алеша лежал в палате.

– Это не лечится, Сонечка. Это диабет. Папа не сможет вылечить Алешу, – сказала мама.

– Но он же будет видеть? – не веря своим ушам, закричала я.

– Конечно будет, дорогая. Просто Алеше теперь надо будет все время делать уколы инсулина, у него будет пристегнута к телу специальная коробочка. Такой аппарат, который не даст Алеше заболеть.

Я снова заплакала. Я ничего не понимала, и мне было очень страшно. Папа молчал.

– Люди добрые, помогите, – прошептала я.

На лестнице послышались торопливые шаги, и в коридор вбежали Петя и Зоя. Он бежал впереди, а Зоя бежала следом.

Мама стала что-то объяснять Пете и Зое, а папа в конце концов отнял руки от лица, глаза у него были совсем красные, а лицо перекосившееся, как будто он очень больно ударился.

– Это моя вина. Как я мог такое проглядеть… А еще врач! Придурок! Родного сына… – Он сказал это так, что у меня сердце стало разрываться.

Потом мы все друг друга успокаивали, как могли, пока не доуспокаивались до того, что все не так уж страшно и Алеша не умрет и все такое, просто теперь уколы и этот специальный аппарат. И надо быть осторожным.

– Все будет нормально, нормально, – все время твердила мама и себе, и нам.

Она была как заклинатель змей и гипнотизировала нас своими словами, и крепко держала папу за руку.

– Ничего, ничего не будет нормально! – закричал вдруг Карл, который все эти сутки вел себя очень тихо. – Вы что, не понимаете? Алешу никогда не возьмут в пограничники! Он не будет служить! Как же он будет?! И я… и мы… никто ничего не может сделать! Не может помочь! Это нечестно! Несправедливо! Так нельзя!

Карл топнул ногой. А потом еще раз. А потом очень громко и отчаянно заплакал. Мне кажется, я до сих пор слышу этот обиженный, разрывающий сердце плач.

* * *

Я сидела в классе и никак не могла успокоиться. Вертелась на месте, и у меня не получалось ничего делать и слушать. Алешу уже выписали из больницы, он был дома, но ему все равно было очень плохо. И всем нам было очень плохо.

Саша сидела рядом со мной и сосредоточенно кусала губы. Она кусала их уже несколько дней и докусала до того, что они у нее становились то белыми, то красными и ужасно шелушились.

Еле дождавшись звонка, я вцепилась в ее плечи.

– Саш, нам надо к Зюзину.

Зюзин болел и в школу сегодня не явился. А мне очень, ну просто очень сильно нужна была его помощь.

– Саш, нам надо найти Алешину девушку! Белокурую Бестию! Она совсем перестала ему писать. Я найду ее и скажу ей, чтобы она пришла. Потому что Алеше очень плохо и она ему очень нужна. Я ее очень попрошу. Я ей подарю что угодно, что она скажет. Я не могу на это смотреть. Я не могу смотреть на Алешу и на Карла не могу. Карл тоже болеет, это не мой Карл, не мой брат, он все время молчит теперь.

И я расплакалась. Саша попыталась меня обнять, но я отпихнула ее руки и попробовала успокоиться, чтобы высказать свою мысль до конца.

– Нам надо бежать к Зюзину, вот прямо сейчас, не ждать конца уроков. Или я сама побегу. Скорее… чтобы он нашел. Эту девочку. В Интернете. Почему она ему больше не пишет? Она даже не знает, какая вещь стряслась.

– Она знает, – тихо сказала Саша.

Она стояла, опустив голову, и смотрела куда-то вбок, а не на меня.

Оказалось, что моя Саша это и есть Белокурая Бестия.

* * *

Алеша теперь ел специальные бессахарные продукты. И больше не бегал на тренировки и не занимался спортом. Мы много проводили времени вместе и, можно сказать, стали совершенно неразлучны. Теперь не я у Саши, а Саша у нас проводила все свободное время. Она призналась во всем Алеше, и он был очень рад, что его девушкой из Интернета оказалась именно она. Она не ответила на приглашение Алеши на Новый год, потому что очень боялась ему признаться, что это она пишет ему письма.

Но Алеша совсем не сердился. Он вообще держался большим молодцом. Мы говорили с ним на все темы на свете, и я снова переехала к ним с Карлом в комнату, потому что мне все время казалось, что, как только я уйду, Алеша снова может перестать видеть.

Мы только никогда ничего не говорили про училище, в которое он собирался пойти осенью. И вообще ничего, что касалось его мечты.

Карл так и не перестал все время молчать. Хотя заболел Алеша, а не он, теперь уже казалось, что все наоборот и болеет мой младший брат, а не старший.

Как-то Карл попросил не называть его больше Карлом, потому что это детская шутка, а звать его теперь, как и положено, Тимофеем.

Это было просто ужасно. Я все время просыпалась ночью. В комнате было слишком светло, потому что пришли уже белые ночи. Я поднималась на кровати, и мне все время хотелось встать и проверить то Алешу, то Карла. И еще мне все время хотелось как можно чаще обнимать маму.

В конце концов Карл стал нас всех пугать. Он больше не бегал с утра до ночи по улицам, не шумел. Это был какой-то совсем другой, чужой мальчик.

Папа теперь чаще бывал дома, потому что он уволился из одной больницы и не брал больше вызовов на «Скорой». Ему тоже хотелось чаще быть с Алешей и с Карлом и даже со мной. И если бы все не было так мрачно, казалось бы, что у нас сплошной отпуск или праздники.

А мама, наоборот, пошла работать. Она ездила к разным людям домой и делала им лечебный массаж.

Папа попробовал однажды осторожно заговорить с Алешей об училище и пограничных делах. И оказалось, что мы все зря так боялись. Алеша говорил на эту тему очень спокойно. Он ответил папе точно так же, как сказал бы раньше Карл, если бы он был такой, как прежде: «Ладно, чего уж тут». И даже улыбнулся… ну, как улыбнулся. У него просто немного дрогнули уголки губ.

Он сказал нам, что все равно может стать кинологом. Я сначала подумала, что он собирается снимать кино, но оказывается, кинологи – это такие люди, которые тренируют собак. И это пусть и не напрямую, но все-таки тоже помогает армии нашей страны.

– А если и кинологом с этим агрегатом, – Алеша ткнул себя в живот, где специальной трубочкой с иголкой на конце к нему был приколот волшебный аппарат, который защищал моего брата от диабета, – если и в кинологи не возьмут, буду заводчиком. – Алешина улыбка стала шире.

Но Карл меня все равно очень, очень беспокоил.

* * *

После уроков мы с моей Сашей пошли в разные стороны. Причем она отправилась к нам домой, но без меня. Такой вот парадокс. А я пошла на третий этаж к нашему директору, чтобы поговорить с ним о Карле. Все-таки они большие друзья, еще бо́льшие, чем Карл и Зюзин. Тем более что с Зюзиным я уже говорила, и он тоже совершенно не знал, что делать.

Я села на самый краешек стула и втянула шею поглубже в плечи. Потому что я, в отличие от Карла, чувствую себя в этом казенном директорском кабинете очень неуютно, и от директора всегда робею, хотя он совсем не страшный. И очень помог нам всей этой историей с материализацией заветных желаний.

Начала я как раз с того, что поблагодарила его. И передала благодарность от Наташи, к которой вернулся муж. И от моей Саши, заветное желание которой тоже сбылось. Правда оказалось, что, чтобы Наташино желание исполнилось, пришлось загадывать его аж вчетвером, а чтобы сбылось Сашино, загадывали только Саша и Зюзин (про Зюзина это недавно выяснилось, что он это загадал. Потому что он помогал Саше регистрировать страницу Белокурой Бестии в Интернете и обо всем догадался). Так что Саша и Зюзин до того натренировались, что успели в Новый год загадать сразу по нескольку желаний.

Получалось, кстати, что все мои предсказания все-таки работали. И в случае с Наташей и ее семьей, и в случае с моей Сашей и Алешей. Правда, предсказаний за всю свою жизнь я сделала всего два, но они оба и сбылись. Но теперь я твердо завязала со всеми этими гаданиями.

Потом я рассказала директору про то, как сильно изменился Карл и что я очень хочу ему помочь. И может быть, директор тоже согласится помочь Карлу и у него получится? Ведь у Карла получилось, когда он подарил директору собаку Петра. Теперь директор совсем другой человек и все такое.

Он встал со стула и заходил по кабинету взад-вперед. Потом снова сел, положил обе руки на стол и сцепил их в замок.

– Соня, люди взрослеют и меняются. Я могу быть не прав, но, судя по тому, что ты мне рассказала, мне кажется, наш Тимофей просто резко позврослел. Конечно, при очень грустных обстоятельствах. Но он совершенно здоров. Просто у Тимофея изменился взгляд на мир.

– А как ему вернуть взгляд обратно? Неужели ничего нельзя сделать?!

Директор очень серьезно сказал мне, что это не зависит от нас, а зависит только от самого Карла. Но конечно, и в его случае добрые дела и бескорыстие могут помочь исполнить наше желание. И тот самый альтруизм, который Карл когда-то зимой перепутал с альпинизмом.

И еще он сказал, что на днях заглянет к нам в гости вместе с собакой Петром и, может быть, Карл согласится пойти погулять вместе с Петром и директором в парке. Заодно они могли бы проверить, как там поживают лошадки.

Мне очень полегчало от этого разговора, так что даже директорский кабинет перестал казаться угрюмым и некрасивым. Я уже готова была на всех парах жать в сторону дома, чтобы посмотреть, чем там моя Саша с Алешей занимаются и как там Карл и все такое. Я уже распрощалась с директором, и поблагодарила его еще раз, и уже стояла в дверях, но тут он сказал мне, что наконец-то прочитал мое мотивационное письмо по поводу поездки в Англию. И что он как раз сможет обсудить его с моими родителями, когда зайдет к нам домой. И лучше бы они оба – и папа, и мама – были в этот момент дома.

11

Даже не заходя домой, я на предельной скорости неслась в совершенно противоположную от школы и даже от дома сторону и старалась не плакать, потому что так быстро бежать до остановки и плакать одновременно не получается. Я ругала себя распоследними словами, всеми, которые могла вспомнить. Как я могла забыть со всеми этими делами об истории с Англией, поездкой и мотивационным письмом?

Вот так и получилось, что я стала предателем. Как раз с этого я начала свой рассказ, помните? Я ехала к своему брату Пете.

И заканчивается он такой же поездкой.

Стать предателем очень легко. И, я думаю, никто не делает это специально. Не просыпаешься же ты утром и не думаешь: «А возьму-ка я и предам всех своих родных и себя заодно?» И вообще все, что есть на свете хорошего и доброго. Нет, это происходит само собой. По крайней мере, я совсем этого не хотела. Не хотела никому навредить и никого нарочно расстроить. И все равно вышло, что я стала плохим человеком.

Так же люди, наверное, не сидят и не думают: «А стану-ка я алкоголиком… Или преступником».

Беда всегда случается незаметно, без предупреждений и в самый неподходящий момент.

Я долго тарабанила в дверь уже знакомой мне многокомнатной квартиры. И опять открыла спустя довольно долгое время все та же строгая сердитая тетка, но мне было некогда пугаться.

Потом я очень-очень долго сидела под дверью в Петину с Зоей комнату. А тетка дважды прошла мимо меня – на кухню и потом из кухни, но ничего не сказала.

Я ждала, когда вернется из университета Зоя, потому что она одна на всем белом свете могла мне помочь.

* * *

Очень трудно изменить что-то, что ты сделал по-настоящему плохого, исправить свои ошибки. Надо быть предельно честным и ни в коем случае не жалеть себя. Смотреть на себя как бы со стороны, как будто это не ты, а какой-то другой человек. Не плакать и не думать, что тебе хуже всех и все кончено.

Конечно, за все ошибки все равно приходится платить. И не все их и совсем не всегда можно исправить. Но если очень постараться, то, наверное, можно переубедить даже Предназначение.

Поэтому я не плакала и не жалела себя, а говорила максимально честно. Иногда слезы все-таки капали у меня из глаз, они были очень горячие и какие-то жгучие, и щеки просто как будто налились тяжестью и прямо пылали, и я немного задыхалась. Но все равно изо всех сил давила жалость к себе и то, что мне очень стыдно. И несмотря на то что хотелось прямо лечь на пол и на полу лежа умереть, я старалась все исправить и продолжала говорить.

Зоя могла бы просто посмеяться надо мной. И сказать: так тебе и надо, злобная, глупая эгоистка. Предательница. Злой, недобрый человек и эгоистка. Она могла бы сказать: мне даже смотреть на тебя противно, не то что помогать!

Она могла бы сказать, что я очень к ней плохо и несправедливо относилась и называла про себя «Зойка-помойка», а теперь, когда мне стало надо, прибежала к ней, и так делают только нехорошие люди. Которые ищут выгоду, всем врут и думают только о себе. И что я только и делаю, что всем вру, а потом лью свои крокодиловы слезы. От такого не то что зарубочки на сердце – от общения с таким неприятным человеком, как я, вообще весь зарубочками покроешься и сбежишь на край света. И пусть уж лучше меня заберут в детский дом, чтобы я по возможности хотя бы там не отравляла всем жизнь.

Но Зоя ничего такого не сказала.

Я все говорила и говорила про это проклятое лживое сочинение. Про всю неправду, которую я там написала. Про то, как я живу в многодетной семье и у нас нет ни на что денег. Про то, что зачем моя мама родила столько детей, если мы живем, как цыгане в таборе, и нас так даже люди называют. Про то, что у меня ничего своего нет, ни комнаты, ни денег на репетитора. И что едим мы очень мало и исключительно одну подгоревшую кашу. Про то, что один мой брат сумасшедший, второй тоже сумасшедший, а третий нас бросил, и, когда я попросила у него помощи, он меня выгнал. И родная мать выгоняла меня из дома тоже. Что я всегда во всем виновата и вечный козел отпущения. И что мне приходится работать с утра до ночи, потому что у нас нет денег, и поэтому я плохо учусь в школе и никогда ее с такой семьей не окончу, потому что заболею от недоедания и переутомления. И вот так без образования я, конечно, стану бомжом на улице. Что в этой семье мне не выжить. Поэтому мне просто необходимо получить учебу в Англии.

– Зоя, пожалуйста, пойдем скорее к директору! Пусть меня заберут в детский дом, пусть, главное, чтобы никто не видел этого ужасного письма! Это всех так расстроит. Что я такая злая, плохая девочка. Они подумают, что я всех их ненавижу! А это неправда! Неправда! Я там наврала, я так на самом деле не думаю больше! Это разорвет маме сердце, и его нельзя будет зашить. Там и так уже очень много зарубочек. И Карл никогда, никогда не станет больше прежним веселым мальчиком! И все из-за меня! Я не хочу ни в какую Англию, да пропади она пропадом! Я только хочу все исправить!

Я ужасно плакала. Я так не плакала никогда в жизни, ни до, ни после. Мне даже показалось, что я сейчас умру, потому что мне совершенно не хватало воздуха. Тогда получится, что я умру, а мои родные все равно обо мне все узнают, и это их добьет. Они все будут с разбитыми сердцами, будут болеть и даже мертвую меня никогда не простят, и я ничего не исправлю.

В конце концов Зоя подняла меня с пола и затащила на их с Петей кровать. И побежала на кухню за водой, а я все лежала, икала и плакала. И когда пила воду, тоже икала, и вода вытекала из меня обратно.

Когда я проикалась и уже просто лежала и задыхалась, Зоя вызвала машину, и мы на такси поехали прямо домой к нашему директору. Я еле вспомнила адрес, хотя мы там были с Карлом дважды, когда он еще был нормальный и жизнерадостный и проведывал собаку Петра.

Дома у директора мне снова дали воды, которая была с каплями и пахла, как всегда пахнет от нашей бабушки. Меня стало тошнить от одного запаха и от такого количества воды вообще и даже чуть не вырвало, но я все-таки сдержалась.

Но легче мне стало только тогда, когда директор на моих глазах много-много раз порвал мое сочинение, принес пепельницу, и мы там оставшиеся бумажки и обрывки сожгли.

12

В первый день лета я была дома одна. Ну, почти одна. Со мной был маленький. Я так старалась помогать маме и ухаживать за ним, что мне стали разрешать оставаться с ним одной, и бабушка меня больше не страховала.

Маленького – моего самого младшего брата – зовут Арсений. Раньше я его не любила, и меня ужасно раздражало, что единственное, что он говорил, это «ой!». Он говорил «ой» ужасно удивленным голосом обо всем, что только видит. Это «ой» он произносил по тысячу раз на дню. И много какал, а когда какал, начинал вонять, и надо было менять ему подгузник.

Мы с ним лежали на полу, окно было открыто нараспашку, потому что было тепло и можно было не бояться, что он простудится, и играли в его любимую игру.

Он недавно выучил разные слова и звуки, которые означают разных животных и членов нашей семьи. Алеша говорит, что это похоже на военную шифровку типа азбуки морзе. Собака – значит «ав!». Рыба – когда Арсений делает губами поцелуйчики в воздух – «пык-пык», «фима» – это значит кошка. Или «мася», это вторая наша кошка. У нас же их две, Марта и Серафима, и Арсений прекрасно понимает разницу между ними. Бабушку он называет бабочкой, и бабочку – тоже бабочкой.

И игра заключается в том, что он спрашивает у меня: «Где мася?», и тогда я рисую ему кошку. «Где пык-пык?», и я рисую рядом рыбу, а потом мы оба берем по карандашу и закрашиваем рисунок. Правда, он пока не может раскрашивать контуры и зарисовывает рисунок так, что становится непонятно, что на нем было изображено. Тогда мой брат Арсений говорит: «Где мася? Где фима?» – хитро смотрит на меня и разводит руками. А потом показывает на пятно, под которым был рисунок с кошкой.

Вот так мы и развлекались в тот день. Лежали на полу и рисовали.

Моя мама так никогда и не узнала о том злополучном письме. И никто не узнал – ни папа, ни бабушка, ни мои братья, даже Петя. Даже когда они с Зоей стали мужем и женой, он все равно ничего не узнал. И они не узнают об этом никогда. Некоторые ошибки все-таки можно исправить.

И Арсений не узнает. Я ему об этом никогда не расскажу. А теперь, когда я скоро стану тетей, сын Пети и Зои тоже никогда об этом не узнает.

Стать плохим человеком очень легко. Но стать хорошим тоже, оказывается, никогда не поздно. Мне, конечно, еще просто очень повезло. Теперь я понимаю, что если бы меня окружали другие люди – если бы они были равнодушные и им бы не захотелось вникать в чужие проблемы и помогать мне, если бы не Зоя, не наш директор, – эта история вполне могла бы закончиться совсем иначе. Она могла бы закончиться тем, что к нам домой пришли бы социальные работники. Вот до чего может довести, казалось бы, безобидное вранье.

Самое страшное, что я никак не могу произнести вслух и не могу никому сказать, – это то, что мне придется жить с этим моим обманом всю-превсю свою оставшуюся жизнь. Мне уже много раз хотелось рассказать обо всем маме, я даже как-то стояла ночью у изголовья родительской кровати, пока папа был на ночной смене. И у меня в глазах были слезы, так мне хотелось разбудить маму и во всем сознаться. Потому что когда тебя мучает совесть, жить с этим, оказывается, нелегко. Думаешь об этом не то чтобы постоянно, но иногда в самый неподходящий момент оно вспоминается. Это похоже на неожиданный укол или на холодок от сквозняка. От этого сосет под ложечкой.

Но это как раз та часть, которую невозможно уже исправить. Поэтому рассказать обо всем маме – будет эгоизм с моей стороны. Мне это нужно только, чтобы перестать мучиться и облегчить себе душу. А каково будет маме обо всем узнать?

Так что это получается как раз то, о чем говорил Петя: за все свои ошибки все равно так или иначе, рано или поздно приходится платить. И пусть уж лучше буду платить я одна, чем мои близкие. Никаких больше зарубочек.

Хотя в глубине души я все-таки надеюсь, что когда-нибудь придет такой день, когда я смогу обо всем рассказать маме.

Дальше было много всего, разного, хорошего и плохого. Много-много разных событий и историй. Про то, как Аллочке надоело столько учиться и она устроила дома бунт. И про то, как мальчик из класса Любови Михайловны Кеша пошел работать в магазин сотовой связи, куда Зюзин сдавал мобильники, которые чинил. Про свадьбу Пети и Зои и про то, как они поехали на море с Карлом, и он вернулся оттуда почти совсем таким же, каким был раньше. И про то, как он никак не мог решить, куда ему поступать, – на ветеринара или на человеческого доктора. И как мама стала известным массажистом и открыла свой кабинет.

В общем, было еще очень много всего, но это уже совсем другая история. А эта история подошла к своему концу.

– Такая вот Англия, – сказала я своему брату Арсению, лежа с ним на залитом солнцем полу в родительской спальне.

А потом началось лето.

Content

Татьяна Богатырёва
Загадай желание вчера

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12