Джейн Фонда

Вся моя жизнь

Jane Fonda

My Life So Far

Печатается с разрешения компании Fonda, Inc. и литературных агентств Janklow & Nesbit Associates и Prava I Prevodi International Literary Agency

© Jane Fonda, 2005

© Ю. Плискина, перевод на русский язык, 2016

© С. Николаевич, послесловие, 2017

© А. Бондаренко, художественное оформление, 2017

© ООО “Издательство АСТ”, 2017

Предисловие

Не зная собственной истории, мы обречены жить так, словно это наш жребий.

Ханна Арендт

Прошлое дает полномочия настоящему, и шаг за шагом, ощупью пробираясь к настоящему, мы намечаем дорожки в будущее.

Мэри Кэтрин Бейтсон

Я родилась 21 декабря, в самый короткий день. Я представляю себе год в виде круга, в самом низу которого, в позиции 6 на циферблате часов, расположен декабрь. Когда же стрелки нового года начинают двигаться вверх, мне кажется, что я тоже поднимаюсь и иду против хода часов, чтобы через двенадцать месяцев завершить круг и спуститься обратно к самым коротким дням. Вот в такой день 1996 года, когда мне стукнуло пятьдесят девять, я поняла, что если я намерена прожить лет девяносто, то следующий цикл откроет занавес перед третьим актом моей жизни.

Я работаю в кино и в театре больше сорока лет, поэтому кое-что знаю о третьих актах. Вам доводилось смотреть пьесу, первые два действия которой были не вполне понятны, а в начале третьего всё встало на свои места? Ага, сказали вы себе. Так вот зачем понадобилась та сцена в первом действии! Или наоборот, третье действие разрушало стройную картину, созданную в двух первых. Однако третий акт определенно играет ключевую роль, подытоживает и сводит воедино, казалось бы, разрозненные эпизоды первого и второго актов.

Но в жизни не бывает репетиций и вторых дублей – этим-то она и отличается от театра. Что есть, то есть, и лучше разобраться в своей жизни раньше, чем она подойдет к концу.

Для того чтобы третье действие прошло на ура, надо понимать, о чем шла речь в двух предыдущих. Чтобы понять, куда вы идете, надо знать, где вы находились. Пусть меня сочтут занудой, но я не хочу уподобиться Христофору Колумбу, который, отправляясь в путь, не понимал, куда плывет, добравшись до места, не понял, где очутился, а вернувшись домой, не осознал, где был. Поэтому мне в мой пятьдесят девятый день рожденья было о чем поразмыслить.

Энн Ламотт в книге “Птица за птицей” пишет: “Хотите насмешить Бога – поделитесь с ним своими планами”. Верно подмечено. Но я не строю планов, когда думаю о своем третьем акте. Я просто хочу сказать, что для понимания прошлого мне потребовалось стать более дисциплинированной; чтобы воспринять уроки прошлого душой – то есть усвоить пройденное, – нужно было мужество, а чтобы я смогла использовать их в будущем, мне пришлось взять на себя обязательство проделать всё необходимое для этого. Это нелегко.

Однажды на стене балетной студии я увидела постер в рамке с изречением танцовщицы и хореографа Марты Грэм. Оно гласило: ДИСЦИПЛИНИРОВАННОСТЬ – ЭТО И ЕСТЬ СВОБОДА. Оксюморон, на первый взгляд, ведь жесткая дисциплина и свобода – понятия противоположные, не так ли? Но в данном случае под дисциплинированностью подразумевается не соблюдение строгих правил с неотвратимым наказанием за их нарушение. Имеется в виду, что вас необязательно держать на коротком поводке – вы и так достаточно преданны своему делу и хорошо контролируете себя, прочные связи позволяют вам порвать цепи, а сила характера – быть мягким. Свобода требует целеустремленности, взвешенности решений, смелости и – да, да – дисциплинированности.

Я думаю о невероятной дисциплинированности, которая требовалась великому танцовщику Рудольфу Нуриеву, чтобы на какой-то миг освободиться от земного притяжения и взлететь. Думаю о выдающемся питчере Греге Мэддаксе, много лет игравшем за “Атланта Брейвз”, и о его способности к самоконтролю, благодаря которой он мог расслабиться душой и телом, стоя на питчерской горке в самом начале девятого иннинга матча Мировой серии.

В моем случае дисциплинированность и обретение свободы предполагают признание и изгнание моих демонов, анализ прошлого и избавление от старых схем и убеждений, дабы высвободить пространство для спокойствия. Только при полном спокойствии я расслышу слабый голос и пойму, куда он меня зовет. Назовите этот голос как угодно, но он звучал всегда, хотя во время моего второго акта – и коли уж на то пошло, на протяжении большей части первого – я сильно рисковала, прислушиваясь к нему.

Без дисциплинированности я не смогу стать свободной перед третьим актом и жить, понимая, что значит смерть.

Не хочу умереть, не выяснив, кто я есть.

Помните такие игрушки – надо было бросить в стакан с водой горстку твердых, сухих зерен, и они набухали там, образуя фантастические цветные подводные пейзажи? Вот и я бросаю в воду каждую отдельную минутку, чтобы она разбухла в нечто более объемное и полновесное, – так я понимаю дисциплинированность и жизнь с осознанием конца.

Чтобы вы поняли, почему я решила именно так подготовиться к третьему действию, вернемся на несколько лет назад, в те годы, когда мне еще не было пятидесяти. Мой отец умирал. Я подолгу молча сидела у его кровати, надеясь, что он заговорит со мной, скажет, о чем он думает и что чувствует, в то время как его уносит от нас в вечность. Он ничего не сказал.

Раз он не мог прийти ко мне, я шла к нему. Я сосредотачивалась на его лице и старалась влезть в его тело, стать им. Помню, мне было очень грустно рядом с ним – и не потому, что он умирал, а потому, что он так и не сблизился ни со мной, ни с моим братом Питером. Он наверняка жалел об этом. Я на его месте жалела бы.

Этот опыт научил меня не бояться смерти. Но всё же я не хотела бы оказаться со всеми своими чувствами там, на краю жизни, когда не останется времени на то, чтобы расставить всё по местам.

Конечно, каждому из нас есть о чем пожалеть, результаты некоторых наших деяний мы хотели бы изменить или стереть. Отдельные эпизоды моей жизни преследуют меня неотступно – надеюсь, мне достанет мужества выстоять против них в этой книге. Но нет ничего хуже всяких “если только” и “что, если” – куда страшнее не сделать того, что вы должны были сделать, чем сделать то, чего не следовало. “Почему я не сказал ей, как сильно я ее люблю?” “Если бы мне хватило смелости проанализировать свои застарелые страхи!”

Ближе к шестидесяти я стала всерьез задумываться о таких вещах. Что-то начало меняться в моей душе – что, я не могла разобрать, пока не села за эту книгу. Тогда я поняла, что, если впоследствии не хочу ни о чем жалеть, надо назвать вещи своими именами и что-то с этим сделать уже сейчас, пока еще есть силы и здоровье. Надо было жить осознанно, и я понимала, что должна смело взглянуть на свои фобии – например, на страх близости.

Всё это обрушилось на меня в 1996 году, в день, когда мне исполнилось пятьдесят девять лет. Медлить больше нельзя. Через год мне будет шестьдесят. Одна моя подруга призналась, что прозевала свое шестидесятилетие, другой мой знакомый “ушел в подполье”, как он сам выразился. Поймите меня правильно. Не желаю стариться и думать только о косметике и суставах. Но я непременно должна сделать то, что всегда делаю, если чего-то боюсь, – осторожно подобраться поближе к своему страху, детально изучить его и превратить в союзника. Врага надо знать в лицо – за много лет я неоднократно применяла это старое правило с пользой для себя. Так, после сорока, когда мне уже грозила скорая менопауза с неизбежными переменами, мы с моей подругой Миньон Маккарти потратили два года на исследование этой проблемы, работая над книгой под названием “Женщины вступают в возраст зрелости” о том, как подготовиться к менопаузе и старению. И когда пришло время перемен – гораздо позже, чем я предполагала, – я была к ним готова. Я знала, что можно выторговать у жизни, а что нельзя.

С такими мыслями я решила изучить свою жизнь до грядущего шестидесятилетия, чтобы принять его полностью и безоговорочно. Выводы, которые я сделала, оказались совершенно неожиданными. Рассматривая свои личные проблемы в более широком социальном контексте, я поняла, что все женщины проходят большей частью тот же путь – возможно, с некоторыми отклонениями и иными результатами, но по сути с теми же переживаниями. Это и подстегнуло меня к созданию моей книги.

К тому же я решила, что пора поделиться с читателями моими впечатлениями о пяти годах войны во Вьетнаме. Отчасти я хочу дать честный документальный отчет, но главным образом рассказать о том, что я вынесла из своего опыта – что я узнала о себе самой, о мужестве и покаянии. Самые важные уроки мне преподали американские военнослужащие, от которых я узнала, что, даже оказавшись в “сердце тьмы”, можно измениться и стать свободным, если сумеешь смело взглянуть правде в глаза и поведать о ней людям.

Чего только не говорили – и далеко не всегда благожелательно – о различных переменах в моей жизни и об их публичных проявлениях, о разных моих имиджах и о том, как мои мужчины влияли на мой имидж. Сейчас я уже понимаю, что́ тогда происходило, и анализирую это в книге. Надеюсь, когда я говорю о девочке, которая теряет контакт с самой собой, со своим телом и вынуждена с огромным трудом, в борьбе, вновь обретать себя и свой голос, другие женщины увидят в этом сходство с собственными переживаниями. Кроме того, я считаю, что, если вы погружаетесь в каждую фазу полностью и если перемены ведут к развитию, меняться полезно. К добру или к худу, я отдавалась каждому жизненному этапу целиком, о чем не жалею, так как это позволяло мне учиться и развиваться. Надеюсь, моя книга наполнит фразу “жизнь – это путешествие, а не конечный пункт назначения”[1] плотью и кровью, ибо, по-моему, куда приятнее отправиться в путь и двигаться, нежели жить в предвкушении “прибытия”.

Моя жизнь менялась не всегда плавно – иногда скачками. Противясь ожиданиям общества, родных и коллег, я никогда не задумывалась о награде, которая ждет меня в конце моего блестящего пути, и теперь считаю, что меня спасло как раз отсутствие четкой цели в молодости. Если бы я от осторожности, лени или из соображений “нормальности” застыла бы на стоп-кадре в самом начале моей карьеры, я точно проспала бы свой третий акт… не исключено, что под действием снотворного.

Мне кажется, что мою жизнь можно рассматривать в связи с историями других людей и нашей нынешней эпохой именно благодаря ее переменчивому течению. Сегодня без гибкости и импровизации нельзя, однако родители по-прежнему давят на детей и хотят, чтобы те строили свою жизнь по их схеме – с младых ногтей принимали решение, кем стать, и всецело отдавались этой идее. А когда происходит какой-то сбой, дети думают, что они хуже других. Мы росли в ожидании очередного достижения – закончить университет, выйти замуж, когда выбрать профессию и стать взрослой, – и преодоление этих рубежей должно было приносить удовлетворение. Юношеские мечты отступают перед “реальностью”, и вместо того, чтобы отстаивать свое право на а что, если, мы превращаемся в жертв того, что есть. Стабильность может обернуться ловушкой, особенно если вы стабильно совершаете ошибки, когда надо бы остановиться, признать свою ошибку и поменять курс.

Одно не вызывает сомнений – джинн “непрерывных перемен” выпущен из бутылки. Тектонические сдвиги в нашей глобальной социопсихоэкономической реальности превратили перемены в постоянно действующую норму! Я полностью согласна с суфийским поэтом Руми, который сказал: “Истинна лишь алхимия меняющейся жизни”. Моя собственная жизнь – безусловно, пример того, что зачастую перемены воодушевляют и помогают творить.

Я разделила свою книгу на три действия, или акта. Первое действие называется “Накопление”, потому что всё, что сделало меня мной, – принципы, переживания и шрамы, которые я залечивала в течение двух следующих актов и которые легли в их основу, – я накопила за первые тридцать лет.

Второе действие – “Искания”, так как именно тогда мои глаза открылись, и я принялась изучать мир, старалась понять то, что не укладывалось в узкие рамки меня самой и моей тогдашней жизни, спрашивала себя: зачем я здесь, как живут другие люди, могу ли я сделать жизнь лучше?

Последнее действие я назвала “Начало”, потому что… ну, таковы мои ощущения.

Жизнь на виду у всех не гарантирует личного покоя и счастья, но благодаря ее публичности мои разнообразные метаморфозы обретают общий смысл. Пока я писала книгу, обнаружилось еще одно преимущество: я могу приподнять верхний слой историй, к которым у вас, читателей, выработалось определенное отношение, и предложить вам взглянуть на события иначе, в новом свете.

На раннем этапе я “отрешилась от себя” – от своего тела – и большую часть жизни искала путь домой… к обретению себя. Мне стало это ясно лишь на седьмом десятке, когда я засела за свой труд. Я подумала, может, мое предназначение – в том, чтобы на примере собственного жизненного пути показать, как и почему люди иногда “абстрагируются” от себя (женщинам это особенно свойственно) и как, вновь возвращаясь к себе, добиться гармонии не только в себе, но и на всей планете. Я обнаружила, что потеря контакта со своим телом обернулась для меня невозможностью близости, и в середине моего второго действия я начала ее искать.

Я посвятила свою книгу маме. Мне было чрезвычайно важно найти путь к себе, чтобы восстановить гармонию. Понимаете, на протяжении чуть ли не всей моей жизни я чувствовала себя так, словно произошло непорочное зачатие наоборот – будто я рождена мужчиной без вмешательства женщины. По ряду причин – вскоре они станут вам ясны – я потратила слишком много энергии на избавление от всего, что связывало меня с матерью. И заплатила за это колоссальную цену. Посвятив эту книгу маме, тем самым я отмечаю новый поворот в своих попытках жить полноценно и осознанно.

Итак, это тебе, дорогая читательница. И тебе, мама, Френсис Форд Сеймур, – ты сделала всё, что могла. Ты подарила мне жизнь, боль и часть того, в чем я нуждалась, чтобы стать крепче там, где рвалось.

Акт первый

Накопление

По сути, всё сводится к созреванию и рождению.

Райнер Мария Рильке. “Письма к молодому поэту”

Глава 1

Бабочка

Побудь вблизи, прерви полет!

Пусть взор мой на тебе замрет!

Тобой воссоздан каждый миг

Первоначальных дней моих!

Уильям Вордсворт. “Мотыльку”[2]

Я сидела по-турецки на полу крошечного домика, который соорудила себе из картонных коробок. Его стенки довольно высокие, мне виден лишь белый крашеный дощатый потолок застекленной веранды, типичной для коннектикутских домов 1940-х годов. На огибавшей дом веранде пахло плесенью. Свет из окон отражался от потолка и попадал туда, где я сидела, поэтому я могла возиться с седлом без лампы. Мне было одиннадцать лет.

Это английское седло принадлежало Пан, моей сестре по матери, еще до того, как она продала свою лошадь, вышла замуж и уехала в Нью-Йорк, – в те времена, когда мы еще думали, что всё у нас хорошо.

Я держала седло на колене и старательно втирала в красивую, роскошную кожу седельное мыло… Чтобы стало лучше. Я знаю – в моих силах сделать так, чтобы стало лучше[3]. Запах седельного мыла успокаивал. Здесь я чувствовала себя уверенно. Никому, кроме меня, не разрешалось сюда заходить – ни моему брату Питеру и никому другому. Здесь всегда всё было одинаково – седло, мыло, аккуратно сложенные мягкие тряпочки и моя книжка стихов Джона Мейсфилда. Порядок превыше всего… на этом всё держалось.

Мама уже была дома, и, слегка наклонившись вперед, я могла увидеть через “дверь” длинную веранду, где она сидела за покрытым клеенкой столом, на котором стояла стеклянная банка с завинчивающейся крышкой. О стеклянные стенки отчаянно билась крылышками бабочка, и мне было видно, как мама берет пинцетом ватный шарик, окунает его в бутылочку с эфиром, отвинчивает крышку банки и аккуратно опускает туда пропитанную эфиром ватку. Через минуту я видела, что крылышки бабочки трепыхались всё медленнее, пока не замирали совсем. Покой. До меня доносился слабый аромат эфира, как в кабинете зубного врача. Я отлично понимала, что происходило с бабочкой, потому что, когда я ходила к стоматологу подтягивать брекеты, медсестра прикладывала к моему носу маску и велела мне глубоко вдохнуть. Я мгновенно переставала ощущать границы своего тела. Звуки доносились откуда-то издалека, и я, как Алиса в Стране чудес, чувствуя чудесную, космическую невесомость, словно летела в темную дыру. Вот бы это длилось вечно! Мне ни капельки не было жалко бабочку.

Спустя какое-то время мама отвинчивала крышку, осторожно вытаскивала бабочку длинным пинцетом, бережно, любовно насаживала ее тельце на булавку и прикалывала ее к белой доске, которая висела на стене над столом. Там уже было не меньше дюжины бабочек – разные виды парусников, желтушка, адмирал, белянка, монарх. Не знаю, какая из них нравилась мне больше всех.

Однажды мама взяла меня с собой на луг, заросший высокой травой и полевыми цветами, где она обычно ловила своих бабочек. В сороковых годах в Гринвиче, в штате Коннектикут, еще оставалось много таких диких мест – заболоченных полян, дремучих лесов, лугов. Я смотрела, как она пробирается в траве, резко замахивается зеленым сачком и быстро зажимает сетку, чтобы отрезать бабочке путь к свободе; мамины светлые, выгоревшие на солнце волосы развевались на ветру. Я помогала ей опустить бабочку в банку, так чтобы не повредить ее, и быстро завинтить крышку.

Для меня было загадкой, почему моя мать решила заняться коллекционированием бабочек. Не помню, чтобы ее это интересовало, когда мы жили в Калифорнии. Это я восхищалась бабочками. Я часто рисовала их. Когда мне было десять лет, перед нашим отъездом из Калифорнии я подарила папе на день рожденья рисунок. В правом углу я подписалась: “Бабочки. Джейн Фонда”. Затем шли две строки названий, написанных моим четким, безупречно прямым-лишь-бы-не-разоблачить-себя почерком. Далее следовал текст:

19 мая 1948 г.

Дорогой папа!

Этих бабочек я рисовала не под копирку. Надеюсь, ты хорошо отметил свой день рожденья. Я слышала тебя в программе Бинга Кросби. Я буду посылать тебе новые рисунки с бабочками через день.

Люблю тебя, Джейн.

К тому времени, когда моя мать увлеклась своим хобби, мне исполнилось одиннадцать. Питеру было девять, и мы снимали уже второй дом в Коннектикуте. Наш двухэтажный деревянный, хаотично спланированный дом стоял на самом верху крутого склона, откуда была видна застава на Мерритт-Паркуэй. Глядя на нее из окна моей комнаты, я могла подсчитывать машины. Прежде чем переехать на Восток, мы жили в калифорнийских горах Санта-Моники и любовались не дорожным шлагбаумом, а сверкающими просторами Тихого океана. Если бы меня воспитывали с видом на заставу, возможно, я захотела бы стать контролером.

Наш новый дом располагался на обширной территории частных владений, ограниченной с запада бескрайним лиственным лесом, который зимой превращался в серую крепость из голых деревьев. Весной же зацветал кизил, и в сером, мрачном лесу появлялся белый цвет надежды, пурпурными всполохами загорался церцис. В мае зеленая гамма вновь преображала лес. Девочке, которая первые десять лет жизни провела в Калифорнии, где зимой и летом всё одним цветом, такая постоянно меняющаяся палитра казалась чудом.

В вечно темном и холодном доме, будто придуманном Чарльзом Аддамсом[4], чувствовался какой-то дискомфорт, к тому же комнат в нем было гораздо больше, чем жильцов, что в сочетании с его расположением на верхушке горы вызывало ощущение непостоянства и хаотичности. Там жили бабушка Сеймур (мамина мама), Питер, я и горничная Кэти, американка японского происхождения. Питер говорит, что за три года привык к Кэти, и ему было спокойнее рядом с ней. Я, напротив, едва помню ее. Но в те годы Питер гораздо лучше меня сходился с людьми. Я была Одиноким рейнджером.

Мама уже проводила с нами мало времени, но я не знала почему. Как раз вернувшись в очередной раз откуда-то, куда она уезжала, мама и начала коллекционировать бабочек. Может быть, кто-то посоветовал ей обзавестись хобби. Мы с Питером перестали замечать ее отсутствие – по крайней мере, я его почти не замечала. Мы просто привыкли к тому, что мама то есть, то ее нет. Когда ее не было – и даже при ней, – о нас заботилась бабушка Сеймур. Бабушка была женщиной энергичной и участвовала в нашей жизни постоянно. Но хотя я ее и любила, не помню, чтобы я когда-нибудь бежала радостно к ней в объятия, как бегут ко мне мои внуки. Не помню, чтобы она как-то учила меня премудростям жизни и даже просто веселилась со мной. Она вела себя строго и решительно. Но если мы в чем-то нуждались, всегда оказывалась рядом.

Иногда в доме проскальзывали негромкие фразы о больнице и о болезни, а как только мы переехали в Гринвич, мама надолго легла в клинику Джонcа Хопкинса на операцию по поводу опущения почки. Бабушка один раз сводила нас с Питером навестить ее там, и я помню, как мама говорила мне, что ее разрезали чуть ли не пополам. Однако она так много “болела” и лечилась, что относиться к этому с должным вниманием было невозможно. Больницы существуют для того, чтобы люди поправлялись, уходили домой и оставались дома.

С тех пор как мы переехали в Гринвич, я – вполне здоровый человек – и сама немало времени провела в больницах. У меня случился сепсис, затем хронический отит; потом пошли переломы. Впервые я сломала руку, когда боролась с мальчиком, которого звали Тедди Уол, сыном управляющего конноспортивным клубом “Раунд Хилл Стейблз”. Тедди шарахнул меня о дверь конюшни. Было больно, но я пришла домой и никому ничего не сказала: хватит нам ипохондриков – Питера и мамы. Я жаловаться не собиралась. Вместо этого я уселась перед черно-белым телевизором и стала смотреть детскую передачу “Хауди Дуди”, которую любила за то, что там регулярно показывали короткие серии из “Одинокого рейнджера”.

Я сидела, стараясь не шевелиться и, как обычно, подсунув руки под себя, – боялась, что папа увидит мои обгрызенные ногти. Когда мы сели есть, папа спросил, мыла ли я руки; я призналась, что не мыла: он страшно рассердился, вытащил меня из-за стола, поволок в ванную, отвернул кран, схватил мою сломанную руку, которая безвольно висела вдоль моего тела, и сунул ее под воду. Я потеряла сознание. Не подозревая о моей травме, он немедленно повез меня в больницу и всю дорогу просил прощенья; в больнице мне сделали рентген и наложили гипс. Как назло, всё это произошло прямо перед началом занятий в школе, моего первого года в школе для девочек “Академия Гринвич”, и я должна была предстать перед всеми с загипсованной рукой именно тогда, когда все присматривались друг к другу – кто модно одет (в те времена мы говорили “изящно”), кто хорошо играет в хоккей на траве, с кем хочется дружить.

Папа тогда играл в имевшем колоссальный успех бродвейском спектакле “Мистер Робертс”. Теперь я понимаю, что должна была заметить какой-то разлад между родителями. Атмосфера была напряженной – отец сердился и ходил мрачный, мамины отлучки становились чаще и продолжительнее. Даже если бы мне удалось выразить словами свои “догадки”, я уже усвоила, что к словам о чувствах никто никогда не прислушивается. Вместо этого о бедственном положении сигнализировал мой организм.

С того времени сохранились фотографии. Сразу после нашего отъезда из Калифорнии журнал Harper’s Bazaar взял у отца интервью и поместил фото нашей семьи “на пикнике” – в таких постановочных съемках дети кинозвезд обычно служат реквизитом. Фото запечатлели нас на лужайке – папа, мама, Питер, я и Пан (та, что с седлом), в свои шестнадцать уже красавица с роскошными формами.

Это одна из весьма красноречивых фотографий. Я обнаружила ее в альбоме после многолетней психотерапии, когда уже могла взглянуть на нее более сознательно, с пониманием. На переднем плане, опираясь на локти, лежит отец; кажется, что он глубоко и серьезно задумался о чем-то, никак не связанном с нами. Рядом с ним, как и на многих наших семейных фотографиях, сижу я на коленках и внимательно смотрю на него, словно хочу показать, на чьей я стороне. Позади меня – Питер играет с кошкой и Пан в гламурной позе. А дальше, на заднем плане, наклонившись к нам с выражением боли и тревоги на лице, сидит мама – будто посторонний человек. Когда я разглядываю ее лицо, нередко через лупу, мне становится очень грустно.

Почему я ничего не поняла тогда? Почему не была добрее? Мне было десять лет.

В конце Второй мировой войны папа вернулся со службы на флоте и чуть ли не в тот же день уехал в Нью-Йорк, чтобы возобновить репетиции “Мистера Робертса”, а мы еще оставались в Калифорнии. Когда стало ясно, что пьеса выйдет нескоро, мама решила выставить наш дом на продажу и перебраться на Восток. Она выбрала Гринвич в надежде, что тридцать пять минут на поезде или на машине до Нью-Йорка позволят отцу приезжать домой на выходные. Кроме того, в этом гористом коннектикутском районе сдавались дома с достаточно большими участками, так что мы с Питером по-прежнему могли гулять вволю. По крайней мере, тут мои родители поступили правильно.

Не помню, чтобы папа много бывал с нами в Гринвиче. Когда он приезжал, я почти физически ощущала, как сильно его тянет обратно в Нью-Йорк, хотя и не понимала почему. Мне казалось, что ему просто неинтересно с нами – с мамой, Питером и мной. Я чувствовала, что на самом деле он не хочет здесь оставаться. Однако он был образцовым бойскаутом высшей касты и чувство долга было у него в крови. Хотела бы я, чтобы скауты научили его выполнять свой долг не только формально.

Иногда по воскресеньям папа брал нас с Питером ловить камбалу в проливе Лонг-Айленд. Как правило, он пребывал в дурном настроении, и настоящей “увеселительной прогулки” от подобных мероприятий ожидать не следовало, но мне нравилось всё – нравилось плыть всем вместе на маленькой моторной лодке, взятой напрокат, нравился запах соленых брызг в смеси с выхлопными газами, предвкушение того, как мы покинем бухту, обогнем бакен и выйдем в море. Поскольку камбала – рыба придонная, далеко мы не уходили, папа глушил двигатель и давал команду насаживать на крючки наживку. Наступало время платить по счетам.

Когда ловишь рыбу на удочку, приходится лезть рукой в ведро с красно-бурыми водорослями, в которых копошатся красновато-коричневые дождевые черви, и кажется, будто у них на головах клешни. Питер этого терпеть не мог. Он не желал даже прикасаться к червякам, что уже само по себе требовало решимости. Папа не пытался скрыть, насколько ему отвратительна брезгливость Питера, и мрачнел всё сильнее. Зато я, Одинокий рейнджер, бесстрашно шла навстречу опасности, мне хватало мужества на нас обоих. Я брала червя и, не дрогнув, вонзала крючок прямо в его извивающуюся головку. Я делала это не для того, чтобы выставить Питера в невыгодном свете. Я любила брата. Просто мне хотелось продемонстрировать папе свой крепкий характер и снять напряжение.

Питер был такой, какой был. Если ему было страшно, он этого не скрывал; если у него что-то болело, он жаловался – и плевать, кто что скажет. Мне часто хотелось, чтобы он притворился, как я это делала, просто чтобы было проще. Но Питер оставался самим собой. А я – ну что ж, я выработала привычку преодолевать сама себя, лишь бы снискать одобрение отца. Чтобы стало лучше. Я знаю – в моих силах сделать так, чтобы стало лучше.

Однажды папа взял нас с собой в город и повел в цирк. Там оказался и наш знакомый, нью-йоркский журналист Рэди Харрис, которому приписывают следующий текст:

Помню, я сидел в ложе цирка спустя несколько месяцев после премьеры “Мистера Робертса”. Справа от меня сидел Хэнк. С ним были Джейн и Питер, и, пока шло представление, он не сказал детям ни слова. И дети либо достаточно хорошо всё понимали, чтобы молчать, либо были слишком запуганы, чтобы говорить. Он не купил им ни хот-догов, ни сахарной ваты, не побаловал сувенирами. Когда представление закончилось, они просто встали и ушли. Мне было ужасно жалко всех троих.

Потом в один прекрасный день я направилась к двери после завтрака, собираясь пойти в школу, и увидала, что у входа в гостиную стоит мама. Она жестом подозвала меня к себе. “Джейн, – сказала она, – если кто-нибудь скажет тебе, что мы с папой разводимся, отвечай, что ты знаешь”.

Вот так. И я ушла в школу.

Еще годом раньше я поняла, что родители вовсе не предполагают, что ты, их дитя, после их развода провалишься сквозь щелку в полу, так что тебя никто никогда не хватится. У некоторых моих друзей родители развелись, и они легко это пережили. В тот день мне действительно было немного не по себе в школе, как будто я надышалась эфира у зубного врача, но я чувствовала также, что происходит нечто важное, заслуживающее особого внимания. В те времена развод был делом довольно необычным.

Через несколько дней после того, как мне сообщили о разводе (мне одной, Питеру ничего не говорили), я лежала с мамой на кровати, и она спросила, не хочу ли я посмотреть на ее шрам, оставшийся после недавней операции на почке. Я вовсе не хотела. Но мне показалось, что, раз она спросила, значит, ей надо показать мне шрам, и возражать не стоит. Она задрала пижаму, приспустила штаны, а там… жуть! Так вот почему они разводятся! Кто же захочет жить с человеком, которого разрезали надвое и талию которого опоясывал толстый, широкий розовый рубец? Страшно было смотреть.

– Я лишилась всех мышц на животе, – печально сказала она. – Ужасно, правда?

Что она хотела услышать от меня – что всё не так уж плохо? Или хотела, чтобы я с ней согласилась?

– И сюда посмотри, – сказала она и показала мне одну свою грудь.

Сосок был сильно поврежден. Мне было очень неловко за нее – должно быть, это сильно травмировало ее, – но вместе с тем я не желала быть ее дочерью. Я хотела проснуться и узнать, что меня усыновили. Хотела здоровую, красивую маму, на которую папе приятно было бы смотреть без одежды. Может, из-за этого он и не любил бывать дома. Это она во всём виновата.

Думаю, именно тогда, на той самой кровати, я поклялась всегда делать всё, что только потребуется, лишь бы выглядеть безупречно, так, чтобы меня смог полюбить мужчина. Спустя пятьдесят три года Пан рассказала мне, что маме неудачно поставили грудной имплантат. Видимо, моя мать тоже хотела выглядеть безупречно. Во втором действии я еще вернусь к грустной теме грудных имплантатов.

Говард Тейхманн в авторизованной биографии моего отца под названием “Моя жизнь” писал, что, когда папа предложил маме развестись, она ответила: “Ну что ж, Хэнк, ладно. Удачи тебе”.

Оглядываясь назад, Фонда говорит: “Должен признаться, она была прекрасна… Она приняла это. Отнеслась с сочувствием. Проявить больше понимания было просто невозможно”.

Да, конечно. Мама играла по правилам. Если она сможет любить правильно – самоотверженно, с пониманием и без злости, – возможно, папа вернется к ней. Хотя в душе у нее всё рушилось. Она обкорнала волосы маникюрными ножницами, а когда гостила у подруги в Нью-Йорке, разгуливала по улице в ночной рубашке.

В то время я тоже разгуливала в ночной рубашке, но только в спящем состоянии, под влиянием одного и того же кошмарного сна: я оказалась в чужой комнате и отчаянно пытаюсь выбраться, вернуться туда, где мне полагалось находиться. Там темно и холодно, я никак не могу отыскать дверь. Во сне мне удавалось сдвинуть крупную мебель, чтобы найти выход, но всё было тщетно, и я бросала эту затею и снова ложилась в постель. Утром приходилось наводить порядок в комнате. Этот кошмар, хотя и в различных вариациях – смотря куда я пыталась попасть, – преследовал меня до пятидесяти четырех лет, пока я не вышла за Теда Тёрнера[5].

Одно из самых ярких моих воспоминаний того периода: мы – Питер, бабушка, мама и я – молча сидим за обеденным столом в том доме-призраке на горе. Я вижу в окно серый мартовский пейзаж. Во главе стола мама тихо плачет над своей едой. В тарелке шпинат со свиной тушенкой. Мы тогда часто ели консервы, как будто война еще не кончилась и продукты выдавали по карточкам. Меня это всегда удивляло, но теперь я понимаю, что мама боялась остаться без средств и ничего не получить при разводе.

Никто из нас не проронил ни слова по поводу маминых слез. Возможно, мы опасались, что, если облечь увиденное и услышанное в слова, жизнь превратится в такой плотный сгусток печали, что атмосфера взорвется. Даже выйдя из-за стола, мы не говорили об этом. Бабушка не отвела нас в сторонку и ничего не объяснила. Может, если “этого” не назвали, то ничего как бы и не было. Мы с Питером, как обычно, разошлись по комнатам учить уроки. Та сцена за обедом погребена где-то за пределами моей души, а привычка не давать воли чувствам врезалась в генетическую память потомков.

Однако жизнь идет своим чередом, пока не прекратится, тем более если тебе одиннадцать лет и всё вокруг интересно. В тот год я впервые сумела заставить лошадь взять четырехфутовый барьер и увлеклась канастой (карточной игрой). И еще мы с Брук Хейуорд начали писать вместе и получили в Академии Гринвич приз “за лучший рассказ”.

Недалеко от нашего дома, в пределах пешей прогулки, была небольшая конюшня с прокатом верховых лошадей, поменьше той, где Тедди Уол сломал мне руку, с единственной площадкой. Там я стала тренироваться в скачках с препятствиями на белой лошади по кличке Силвер. Моя лучшая подруга Диана Данн тоже брала уроки. Мы обожали нашего тренера, доброго ирландца, которого звали Майк Кэролл. После возни с сестринским седлом в картонном домике больше всего на свете я любила эти занятия. Лошади были моей страстью и спасением.

Через много лет бабушка рассказала мне, что примерно тогда же мама, по совету докторов, перешла из “Остен Риггз Сентер”, заведения с достаточно либеральным режимом для богатых людей, страдающих расстройствами психики, которое находилось в Стокбридже, штат Массачусетс, в психоневрологический санаторий “Крейг Хаус” в Биконе, штат Нью-Йорк. По мнению врачей, при ее эмоциональной неустойчивости и склонности к суициду маме надо было находиться под постоянным наблюдением. Бабушка была с ней, когда она уезжала, и сказала, что на маму надели смирительную рубашку и что она не узнала свою мать. Немыслимо – мама в смирительной рубашке; до чего ж, наверное, горько было бабушке!

Однажды мама приехала домой в сопровождении медсестры в униформе. Я отказалась с ней встречаться. Когда ее привезли в лимузине, мы с Питером играли наверху в камешки на твердом полу. Бабушка позвала нас вниз.

– Питер, – я схватила его за руку. – Не ходи вниз. Я не пойду. Давай останемся здесь играть. Я дам тебе выиграть, ладно?

– Нет, я спущусь, – сказал Питер и пошел вниз.

Почему я не пошла? Разозлилась на нее за то, что она не живет с нами? Что это было – я-докажу-тебе-что-ты-мне-не-нужна?

Больше я ее никогда не видела.

Должно быть, она сознавала, что это ее последнее возвращение домой. Думаю, она приехала попрощаться – а заодно взять из черной эмалевой шкатулки, которую несколько лет назад ей подарила подруга, Эулалия Чейпин, маленькую бритву. Очевидно, она быстро побежала наверх и сумела спрятать бритву в сумочке, пока ее не догнала медсестра, которую специально отправили проследить за тем, чтобы не случилось ничего подобного.

Через месяц, в апреле, в свой сорок второй день рождения, мама оставила шесть записок – Питеру, Пан, мне, своей матери, медсестре, с просьбой не заходить в ее ванную, а позвать доктора, и самому доктору, своему психиатру, которому она написала: “Доктор Беннетт, вы сделали для меня всё, что могли. Простите меня, но это самый лучший выход”.

Затем она пошла в ванную комнату санатория “Крейг Хаус”, осторожно вытащила бритву, которую ей удалось спрятать, и перерезала себе горло. Когда пришел доктор Беннетт, она была еще жива, но спустя несколько минут умерла.

Крылышки бьются всё медленнее, замирают. Дальше – покой.

Едва я вошла в дом, вернувшись из школы, сверху, из своей комнаты, меня позвала бабушка.

– Джейн, с мамой что-то случилось. У нее был сердечный приступ. Папа уже едет. Побудь, пожалуйста, дома, дождись его. Не уходи.

Я развернулась, выбежала на улицу и бежала всю дорогу до конюшни, где обучалась верховой езде. Не помню, чтобы я что-то почувствовала, хотя должна была понимать всю серьезность произошедшего: просто так отец не сорвался бы из города в будний день.

Посреди занятия зазвонил телефон в конюшне. Это был папа, он просил кого-то, кто ответил на звонок, немедленно отправить меня домой. Но я не торопилась. В дорожной пыли было множество дохлых жуков и красивых камешков, которые мне необходимо было рассмотреть. В конце концов я перестала находить поводы для задержек и с трудом забралась на гору. Внизу у лестницы стояла странная машина. “Должно быть, папа взял ее напрокат”, – подумала я и задрожала. Где-то очень глубоко внутри себя, не разумом, а какой-то другой своей частью, в которой таились секреты от меня самой, я чуяла, что сейчас будет. Мой сознающий разум считал, что это сон, и я вот-вот проснусь. Я открыла тяжелую дверь и вошла в гостиную. Свет не включали, и комната казалась еще более мрачной, чем обычно. Папа и бабушка сидели очень прямо, на разных диванах, лицом друг к другу. Папа посадил меня к себе на колени и сказал, что мама умерла от сердечного приступа.

Смерть. Ну и словечко. Короткое, тяжелое. Я будто взвешивала его на руке, как кирпич. Умерла, как бабочки, пришпиленные к доске на противоположной стене гостиной. Там на столе – пинцет и баночки. Еще вчера я видела их, когда шла полировать седло. Она не могла умереть. Она не убрала свои вещи. Может, мне всё это снится. Я смотрела на себя как бы извне, ожидая собственной реакции. Всё вроде было знакомо, хотя выглядело иначе. Из другой комнаты слышалось тиканье часов – неправильное, дребезжащее. Они что, не знают, что время больше не имеет смысла? Я заметила на мебельных чехлах морщинки и попыталась их разгладить. Чтобы стало лучше. Я знаю – в моих силах сделать так, чтобы стало лучше.

Через несколько минут пришел Питер. Папа встал, они с бабушкой поменялись местами, и папа, посадив Питера к себе на колени, сказал ему то же, что и мне. Мне надо было уйти от них всех, побыть наедине с собой, попробовать вернуться в свое тело, разобраться в своих ощущениях.

– Простите. Я пойду к себе.

Поднимаясь к себе, я слышала плач Питера. Я сидела на кровати и думала: почему я не плачу, как Питер? “Мама умерла. Больше я ее никогда не увижу”. Я повторяла это сама себе вновь и вновь, стараясь вызвать слезы. Но ничего не почувствовала.

Я вспомнила, что в тот день, когда она приехала домой в последний раз, я осталась наверху. Почему я не спустилась к ней? Кажется, у меня в груди что-то шевельнулось. Ага, вот оно. Я нормальная. Но это ощущение быстро исчезло, я опять вышла за пределы себя и опять окоченела.

Когда мне было уже за сорок, я наконец, ни с того ни с сего, безо всякой видимой причины, расплакалась, вспомнив маму, и не могла остановить слез. Они лились из таких сокровенных моих глубин, что я перепугалась – вдруг я не выдержу этого, душа моя разорвется, и никто не сможет меня собрать, как Шалтая-Болтая.

Бабушка с папой организовали мамины похороны, и папа уехал обратно в город, чтобы успеть на свой спектакль, “Мистер Робертс”. Как ни в чем не бывало. Вряд ли это означало, что он совсем не переживал, – просто папа не знал, что делать с переживаниями и как выразить боль. Знал только, как ее скрыть. А может, тоже окоченел, как я. Может, я у него этому научилась.

Вскоре после папиного отъезда я зашла в мамину комнату и увидела ее любимую сумочку, от которой по-особенному пахло губной помадой. На тумбочке рядом с кроватью лежала изрядно потрепанная книжка Дейла Карнеги “Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей”. Частицы неоконченной, теперь уже вечной, маминой жизни были повсюду – на полу гардероба, в карманах пальто. В аптечном шкафчике аккуратно выстроились пузырьки, подписанные “ФРЕНСИС ФОНДА”, с окончанием срока хранения, но она сама скончалась раньше; баночки выстроились, словно осиротели. Как я. Теперь их надо выбросить? А меня?

Диана Данн, моя подружка, недавно говорила, что папа сказал ей: “У Джейн умерла мама, и мы должны сходить туда и увести Джейн к нам”. Видимо, бабушка или папа позвонили ему и всё рассказали. Диана говорит, что я жила у них несколько дней, но о маминой смерти не было произнесено ни слова. “ Ты вообще не плакала, – сказала она. – Мне даже страшно было. Твоя мама только что умерла, я не понимала, почему никто с тобой не поговорил. Ты была моей лучшей подругой. Я любила тебя и не знала, чем тебе помочь”.

За все последующие годы мы с отцом никогда не говорили о маме вплоть до его собственной смерти. Я боялась, что эта тема его расстроит. Я была уверена, что он чувствовал себя виноватым, так как просил у нее развода. Чтобы стало лучше.

Я даже не знаю, знал ли он, что я знаю, что не было никакого сердечного приступа. Нет вопроса – нет и ответа. Питер, напротив, готов был обсуждать это с кем угодно. Через восемь месяцев после маминой смерти, на ближайшее Рождество, папа приехал из Нью-Йорка в Гринвич, где мы жили под присмотром бабушки и горничной Кэти, чтобы вместе с нами вскрыть подарки. Питер завалил подарками для мамы большое кресло с высокой спинкой и приложил к ним письмо. В памяти всплывает душераздирающая картина: одиннадцатилетнему мальчику очень нужно сказать маме о том, как он любит ее и как скучает по ней, и он хочет, чтобы люди ее уважали! Но, боже правый, он не мог бы сделать ничего хуже, чтобы еще больше испортить это Рождество. Я жутко разозлилась на Питера, а папа увидел в его поступке стремление вызвать жалость к себе, и я была с ним солидарна. Надо же было такое подумать!

На следующей неделе после того, как мама умерла, мои учителя буквально из кожи вон лезли, стараясь проявить сочувствие и понимание. Я начала думать, что мне очень не хватает какого-нибудь наказания – я продемонстрировала бы свою храбрость и хладнокровие. Но за свою закрытость я получила психологический бонус! Главная идея моего отрочества восторжествовала, и я принялась оттачивать искусство чувствовать не то, что чувствуешь, и слышать не то, что слышишь. Не скажу, чтобы я осознанно хоронила свои чувства. Просто я делала это так долго, что начала жить в таком ключе. Я уже сама не знала, что я знала, о чем думала, что ощущала и даже кем я была в физическом смысле. Я становилась такой, какой, по-моему, меня хотели бы видеть те, кого я любила и в чьем внимании я нуждалась. Я старалась вести себя идеально. Так было безопаснее. В те времена эта тактика позволяла мне выживать.

Глава 2

Голубая кровь

И всё же те, кто ушел много лет назад, до сих пор живы в нас – как предрасположенность, как бремя нашей судьбы, как бурлящая кровь и как всплывающие из глубины времен движения.

Райнер Мария Рильке. “Письма к молодому поэту”

Прошлое не умирает. Это и не прошлое.

Уильям Фолкнер. “Реквием по монахине”

Мать

“Она была нашим кумиром, всегда в центре событий, и до чего же она любила жизнь!” Слушая голос на другом конце провода, я думала, что эта дама, не иначе, сбрендила, если моя мать для нее кумир.

Моей собеседницей была Лора Кларк. В середине тридцатых годов она работала в Нью-Йорке у Элизабет Арден – придумывала для посетительниц ее салона красоты нарядные платья. Однажды она вошла в зал, где моя мать, постоянная клиентка Арден, только что закончила косметические процедуры. Едва увидав эту красивую девушку, мама, забыв про платье, пригласила ее выпить чаю.

– Боже мой, у вас усталый вид, – сказала мама. – Подойдите сюда, присядьте.

И у них завязалась беседа, которая положила начало дружбе на всю жизнь.

Как выяснилось, Лора Кларк больше двадцати лет кряду пыталась меня найти, чтобы поговорить о моей матери. Однажды в семидесятых годах она даже зашла за кулисы к моему отцу после спектакля “Первый понедельник октября” на Бродвее и спросила, как ей связаться со мной. “Обратитесь в полицию”, – грубо ответил он, намекая на мою вызывающую пересуды деятельность.

Не припоминаю, чтобы я получала письма от Лоры Кларк, но, если бы я увидела хоть слово о ее дружбе с моей матерью, я немедленно выбросила бы это письмо. Моей матери не было места в моей жизни – так я считала.

Теперь же, много лет спустя, пришло другое письмо от Лоры, с телефонным номером, по которому я могла позвонить, если бы захотела поговорить. Она не знала о моих планах на эту книгу и о том, что я дошла до того места, когда мне необходимо было наконец понять свою мать. Я сидела за письменным столом, работала, и вдруг решила позвонить Лоре. Я созрела. Или думала, что созрела.

Мягкий голос Лоры описывал, казалось, незнакомую мне женщину.

– Ваша мать взяла меня под свое крылышко, приглашала меня на чудесные вечеринки, которые она устраивала в своем поместье на Лонг-Айленде и в клубе “Марокко”. Мужчины, увидев ее, теряли самообладание. Ей достаточно было искоса бросить взгляд на мужчину в противоположном углу комнаты, и он был в ее власти.

– Она была не замужем? – спросила я. – Пан, ее дочь, уже родилась?

– Когда мы познакомились, она уже овдовела. Ее первый муж, Джордж Брокоу, недавно скончался, а дочери, видимо, было года два.

Дальше Лора рассказала, как позже, во время Второй мировой войны, она с маленьким сыном Дэнни уехала в Лос-Анджелес искать работу.

– К тому времени ваши родители, конечно, уже были женаты, а вы с Питером были маленькие. Ваша мама разыскала меня, водила на вечеринки, как в Нью-Йорке, знакомила с разными людьми. Меня тогда звали Лора Пайзел. Не помните?

– Так вы та самая Лора! Конечно, я помню вас и Дэнни. Он был ровесником Питера, много времени проводил у нас дома. Расскажите мне еще о маме. Вы когда-нибудь видели ее подавленной?

– Ни разу. Она всегда была бодрая и веселая, точно бабочка. Ее самоубийство шокировало меня. По странному совпадению, когда я услышала об этом по радио, на мне было черное кружевное платье, которое она мне подарила.

Мне не раз приходило в голову, что маме, наверно, трудно было приспособиться к более замкнутому образу жизни с отцом в Калифорнии, и я спросила об этом Лору.

– Да, они были очень разные, ей пришлось нелегко, – продолжала Лора, вспоминая дальше Лос-Анджелес сороковых годов, затем добавила: – Знаете, Джейн, ваша мама была очень чувственной женщиной с современными взглядами на жизнь.

– Что вы имеете в виду? – взволнованно спросила я, выпрямившись в своем рабочем кресле.

– Во время войны ваш отец служил на флоте, далеко от дома. Френсис осталась одна и, пока его не было, до смерти влюбилась в одного молодого человека по имени Джо Уэйд. Он был дьявольски красив, настоящий светский лев. Она с ума сходила по нему. Все женщины с ума по нему сходили.

Сердце мое забилось, я прекратила записывать.

– Вы не могли бы рассказать мне о нем?

– Он много пил и вел себя ужасно, – ответила Лора. – От него можно было ожидать чего угодно, мы боялись за нее. Мы волновались, что будет, когда вернется ваш отец.

Меня вдруг осенило.

– Он случайно не был музыкантом?

Лора немного помолчала, затем сказала:

– Ну да, кажется, был.

О господи! Вот оно. Головоломка начала складываться.

Мне было семь лет, папа служил на флоте; мы с мамой гуляли по аллее перед нашим домом в Калифорнии, и вдруг, ни к селу ни к городу, она сказала: “Никогда не выходи замуж за музыканта”. Странный совет для семилетней девочки, да и, насколько я припоминаю, больше мама никогда не пыталась учить меня жизни, поэтому я хорошо помню тот случай. Много лет я гадала, что же значила эта фраза. Что-то я слышала о некоем молодом музыканте, ее протеже, которого она опекала, пока папы не было. Теперь мне всё ясно: она влюбилась в Джо Уэйда, а он ее бросил.

– Вы не знаете, Джо Уэйд бывал у нас дома? – спросила я Лору. Меня трясло – надеюсь, Лора не заметила этого по моему голосу.

– Бывал, и часто. Я же говорю, он вел себя ужасно, точно животное. У него был пистолет; как-то раз он выстрелил в потолок и проделал в нем дыру.

– В потолке ее комнаты? – спросила я, силясь представить себе, что же там происходило. Ничего себе! Моя мать – прямо Мэй Уэст[6].

– Да, – ответила Лора. – Ваша мама страшно переволновалась из-за этой дырки в потолке.

Надо полагать! Что она могла сказать папе, когда он вернулся? Например: “Не бери в голову, Хэнк. Я только опробовала свой новый пистолет, и вот…”

Я ощутила внутри себя тектонический сдвиг глубинных слоев, мама становилась моей. Впервые я видела ее не жертвой, а женщиной, которая предъявляла свои права на счастье. Я повесила трубку и безудержно, безутешно зарыдала.

Предыдущей осенью также при случайном стечении обстоятельств выяснилось, что доктор Пегги Миллер, психолог из Пасифик-Палисейдс, пригорода Лос-Анджелеса, кое-что знает о моей матери. Пегги была невесткой маминой ближайшей подруги Эулалии Чейпин. Я сидела с Пегги у нее в гостиной и чувствовала себя археологом, который с маниакальным упорством ищет в прошлом ключи к настоящему.

– Расскажите мне о моей матери, Пегги. Всё, что вам известно.

Как и Лора, она сказала, что мама любила всякие приключения и всегда была в центре событий.

– Она очень нравилась моему покойному мужу Дику, хотя он намного моложе ее. Он говорил, что она была самым жизнерадостным и интересным человеком из всех его знакомых, мужчины слетались к ней, словно мотыльки на огонек.

Я спросила о маминой связи с Джо Уэйдом, и она подтвердила, что действительно так всё и было, а ее свекровь их прикрывала – якобы это у нее роман с Джо – и предоставляла им свой дом для свиданий.

Пол Перальта-Рамос, мамин кузен, сын художницы и светской львицы Миллисент Роджерс, сказал:

Френсис была незаменима; когда у нас что-то случалось, мы шли прямиком к ней. Ее ничто не шокировало. Если девушка беременела от кого-то из нас, мы бежали к вашей маме. Она находила врача. Она была надежна, как скала, решала все проблемы.

Его слова меня ошеломили. Моя мать? Скала!

Я ни разу не видела свою мать веселой и жизнерадостной, не могла представить себе ее всеобщим кумиром и опорой, какой описывали ее эти люди, – я что, ничего не соображала? Почему я помню ее лишь грустной нервной жертвой, на которую я ни в коем случае не хотела бы быть похожей и обратиться за помощью к которой – всё равно что попытаться пройти по зыбучим пескам? Ответить на эти вопросы я смогла через год, когда адвокаты помогли мне добыть в “Остен Риггз Сентер” мамину историю болезни.

Однажды вечером, сидя одна в отеле, я распечатала толстый конверт. Увидев надпись “История болезни Френсис Форд Сеймур Фонды”, я перестала дышать. Я быстро разделась и забралась в постель. Начала читать – и вся задрожала, так что зубы стучали.

Среди ежедневных записей медсестры о плачевном состоянии моей матери и назначенных ей лекарствах я обнаружила восемь листков, собственноручно напечатанных мамой при поступлении в клинику, с одинарным интервалом между строчками и многочисленными ее же поправками и примечаниями.

Невероятно. Я страстно захотела узнать побольше о ее молодости. Теперь ее история была у меня в руках. Сейчас я поведаю вам о тех эпизодах, которые помогли мне понять маму – а стало быть, и себя. В дополнение к ее записям я расскажу о том, что узнала из других источников, в частности от своей сестры по матери Пан Брокоу.

Мамин отец, Форд Сеймур, адвокат и владелец крупного бюро в Нью-Йорке, посетив свой родной город в возрасте тридцати пяти лет, увидал в окне местной фотостудии портрет девятнадцатилетней Софи Бауэр. Она жила в Моррисбурге, на канадском берегу реки Святого Лаврентия. Чарующий свет, которым лучились бабушкины глаза, и ее приоткрытый рот со слегка вывернутыми наружу губками, конечно же, сразили его на месте. Мой дед был чрезвычайно обаятельным, бесовски красивым джентльменом из богатой семьи с хорошими связями. По рассказам моей сестры Пан, в нем чувствовалось “какое– то сумасбродство, что очень нравилось женщинам”. Сумасбродство – самое подходящее слово! Врачи из “Остен Риггз Сентер”, исходя из того, что о нем говорила мама, определили у него параноидальную шизофрению.

Он твердо решил жениться на юной Софи, а она по молодости не сумела распознать тревожные симптомы. После свадьбы он увез ее в Нью-Йорк. Он возвращался с работы, из своей конторы, с чудовищными головными болями, так что бабушке приходилось прикладывать к его голове холодные компрессы. Ее мать, приехав к ним в гости, моментально поняла, в чем дело, и сказала дочери: “Дорогая, голова у него болит оттого, что он пьет!” Действительно, дедушка оказался дамским угодником, поэтом-повесой с психическими отклонениями, к тому же алкоголиком. Алкоголизм, как говорил кузен, был у него наследственный. На фоне паранойи любые знаки внимания, которые коллеги мужского пола оказывали его молодой жене, вызывали у него патологическую ревность, и в 1906 году, вскоре после рождения их первенца (моего дяди Форда), дедушка оставил практику в Нью-Йорке и купил ферму на реке Святого Лаврентия, поблизости от Моррисбурга. Так бабушка вновь оказалась в Канаде, откуда уехала год назад и где в апреле 1908 года родилась моя мать. Когда маме исполнился год, бабушка родила третьего ребенка, Джейн, но с малышкой от рождения что-то было неладно. Впоследствии выяснилось, что она страдает эпилепсией и нуждается в постоянном наблюдении.

Жилось Сеймурам непросто. Мама писала, что ее отец шлепал детей так часто и жестоко, что бабушка умоляла его прекратить. В наши дни это квалифицируется как насилие над детьми. К тому же дверь его дома была закрыта для бабушкиных знакомых, он завешивал окна и запирался у себя в комнате. Единственным человеком из внешнего мира, которому дозволялось войти в дом, был настройщик рояля. Мама писала, что, когда ей было восемь лет, этот настройщик приставал к ней с сексуальными домогательствами.

Я уверена, что та травма повлияла и на ее жизнь, и на мою – скоро я до этого доберусь.

Дедушка больше не работал, Сеймурам помогали деньгами богатые родственники, а помимо этого они разводили кур и продавали яйца и яблоки. Стиральных машин и электрических утюгов тогда еще не изобрели – при том что дедушка требовал, чтобы всё всегда было отглажено; всё делали вручную, кустарными методами – и хлеб пекли, и мыло варили, и масло сбивали. Управляться с хозяйством и присматривать за больной дочкой, Джейн, бабушка могла только в том случае, если малышка цеплялась за ее юбку и следовала за ней по пятам, куда бы та ни шла. Можно ли было при таком образе жизни уделить достаточно внимания двум другим детям? Сердце мое разрывается, как представлю себе свою маму, напуганную отцовскими взбучками, затаившую в сердце тайну о сексуальных домогательствах настройщика и видевшую, что маленькая Джейн полностью завладела остатками материнского внимания. Мама писала, что очень сердилась на родителей, которые нарожали детей, а потом не могли ни достойно содержать их, ни дать им образование.

У дедушкиной сестры Джейн Сеймур Бенджамин была дочь Мэри, которая вышла замуж за полковника Роджерса, профессионального военного, сына и наследника Генри Хаттлстона Роджерса, вице-президента “Стандард Ойл”. Спустя годы Мэри Бенджамин Роджерс, добрая и благородная мать семейства, видимо, поняла, что семья ее беспокойного дядюшки бедствует на своей канадской ферме. Через пятнадцать лет у бабушки на руках было уже пятеро детей, и Мэри решила взять своих кузенов в Массачусетс, в Фэйрхэвен. Перед отъездом бабушка пристроила пятилетнюю Джейн в лечебное учреждение, где та впоследствии умерла от пневмонии.

Два последних года средней школы мама провела в Фэйрхэвене, и ее двоюродная сестра Мэри с дочерью, Миллисент Роджерс, на шесть лет младше моей мамы, окружили ее заботой. Миллисент, которая выросла яркой красавицей и модницей, не пропускала светских мероприятий, занималась дизайном ювелирных украшений и благотворительностью. О ее таланте и вкусе можно судить по коллекции ее художественных произведений, а также массивных золотых и серебряных украшений, которая хранится в музее Миллисент Роджерс в Таосе, штат Нью-Мексико. Мамины родственницы были женщинами интересными, великодушными и сильными – такой вот прочный связывающий состав – и, очевидно, служили достойным примером для подражания. Однако мама в своих записях дает понять, что стеснялась и побаивалась их. Врач отметил в истории болезни: “Ее постоянно мучило ощущение собственной неполноценности, интеллектуального и социального неравенства, словно она бедная родственница”.

В их доме мама познакомилась с мисс Харрис, секретаршей с Уолл-стрит, которая зарабатывала 10 тысяч долларов в год – недурное жалованье по тем временам. Возможно, поэтому мама решила освоить профессию секретаря. Однажды она сказала Эулалии Чейпин, своей подруге, что намерена “поступить на курсы секретарей, научиться очень быстро печатать на машинке и стать самой лучшей секретаршей в городе. Потом я атакую Уолл-стрит и выйду замуж за миллионера”. Так она и сделала.

Получив финансовую поддержку от Мэри Роджерс, мама поступила на курсы секретарей Катарины Гиббз, благодаря семейным связям добилась места в банке “Гаранти Траст Компани” и начала постигать деловой мир на практике. Затем, в возрасте двадцати лет, она познакомилась с мультимиллионером Джорджем Брокоу, чья семья сколотила состояние на фабриках по изготовлению военной формы для янки во время Гражданской войны. Брокоу не так давно развелся с Клэр Бут, писательницей и будущей женой медиамагната Генри Люса. В январе 1931 года моя мать и Джордж Брокоу поженились и стали жить в роскошном каменном особняке, окруженном рвом, на углу Семьдесят девятой улицы и Пятой авеню в Нью-Йорке.

Как и ее собственная мать, моя мама вышла замуж за тяжелого алкоголика почти на тридцать лет старше нее. Через несколько лет Брокоу скончался в клинике, оставив маме трехлетнюю дочь (мою сестру Френсис Брокоу по прозвищу Пан) и немалое состояние. Не нуждаясь больше в помощи доброй родни, мама сама превратилась в щедрого спонсора и незамедлительно забрала из Фэйрхэвена в Нью-Йорк мать, сестру Марджори и брата Роджерса, чтобы они жили с ней и помогали растить Пан. Тогда-то мама и встретила свою будущую подругу Лору Кларк, прекрасную юную манекенщицу из салона Арден.

Закрыв медицинскую карту моей матери, я лежала в постели с чувством глубочайшей печали и одновременно огромного облегчения. Я хотела бы обнять ее, защитить, сказать ей, что всё было правильно, что я любила ее и простила, потому что теперь всё поняла. Я наконец-то поняла, откуда взялся один из доставшихся мне по наследству призраков, который так долго прятался где-то в глубине, – призрак вины девочки, перенесшей насилие, как моя мать. Почему, спросите вы, ребенок должен испытывать чувство вины за совершенное над ним насилие, которого он не мог предотвратить?

В течение нескольких лет – не осознавая причин этого интереса – я занималась проблемой влияния сексуальных домогательств на развитие детей. Я выяснила, что ребенок, в силу своего возраста будучи не в состоянии обвинить взрослого обидчика, воспринимает травму как собственный дурной поступок. Под гнетом этого чувства девочка способна обвинить во всех проблемах себя, возненавидеть свое тело и решить, что исправить положение можно, лишь сделав свое тело идеальным, и это чувство может передаться ее дочери. Так, в истории моей матери меня поразило, что она стыдилась своих пластических операций по коррекции формы ноcа и груди.

Девочка, подвергшаяся сексуальному насилию, может подумать, будто сексуальность – ее единственное достоинство, а это нередко приводит к беспорядочной половой жизни в подростковом возрасте. В маминых описаниях ее школьных лет без конца повторяется слово “мальчики”. Зачастую от жертв сексуальных преступлений как бы исходит какое– то странное свечение – результат сексуальной энергии, сообщенной им давным-давно. Я замечала это в женщинах, о которых мне было известно, что они подверглись насилию или кровосмесительным связям, и видела, как тянет к ним мужчин… Когда-то отец сказал о маме: “Она была… такой яркой, как следящий прожектор”; после всего, что я узнала, эта фраза обрела особую остроту.

Теперь мне ясно, что моя мама была одновременно такой, какой ее описывали – кумиром, свечой, прожектором, – и той, которую я знала в детстве – прекрасной, но израненной бабочкой, жертвой, неспособной дать мне необходимые любовь и внимание, потому что она не могла дать их себе. Я – жизнерадостная девочка, оптимистка – с присущим детям животным инстинктом чувствовала глубокую боль, причиненную моей матери много лет назад. Я вдыхала гнетущий аромат ее слабости – вероятно, усиленный мужчинами, которых она выбирала. В детстве это меня отпугивало, я бежала от этого. Теперь, будучи взрослой, я вижу, что это ее, а не моя история, и могу включить ее историю в свою собственную – ту, ради которой и задумана эта книга.

Отец

Клан моего отца происходит из долины в Апеннинских горах, расположенной примерно в двенадцати милях от итальянской Генуи. Город, поместившийся в глубокой долине, назывался Фонда, что означает “дно”. В XIV веке один из моих далеких предков, маркиз Генуэзской республики де Фонда, предпринял попытку свержения правительства аристократов, с тем чтобы дать возможность рядовым гражданам выбирать дожей и сенат. Мужчина в моем вкусе. Его затея провалилась. Он был объявлен классовым изменником, бежал из страны и нашел пристанище в Голландии, в Амстердаме. Думаю, именно тогда в гены рода Фонда проник голландский кальвинизм. Сменилось не одно поколение, и Фонда стали больше голландцами, чем итальянцами, хотя, как говорит мой брат, они сохранили в себе “достаточно Италии, чтобы подмешать немного музыки”.

Первым из фамилии Фонда океан пересек Йеллис Дау, приверженец голландской реформатской церкви; в середине 1600-х годов он бежал в Новый Свет, спасаясь от преследований из-за религии. Он поднялся на лодке по реке Мохок и обосновался в индейской деревне под названием Кахнавага на территории племени мохок. С тех пор, как мои голландско-итальянские предки перебрались в долину Мохок, индейцев в этих краях больше не осталось; теперь там стоит город, который называется Фонда, штат Нью-Йорк.

Этот город, недалеко от Олбани, существует по сей день. Чтобы добраться туда из Нью-Йорка на машине, надо ехать вдоль реки Гудзон на север, затем на запад, а с центрального вокзала ходит поезд, на котором я ездила шесть лет – сначала в Трой, в школу-пансион Эммы Виллард, а потом в Покипси, в колледж Вассара[7].

В семидесятых я со своими детьми и кузиной Тиной, дочерью Дау Фонды, прямого потомка того самого Йеллиса Дау, приехала в город Фонда. Большую часть времени мы провели на городском кладбище у покрытых лишайником, кое-где опрокинутых надгробий с высеченной на них старинной итальянской фамилией Фонда, которой предшествовали голландские имена – Питер, Тен Эйк, Дау. Нашлись среди них и Генри с Джейн – наши давно почившие тезки.

Мамины предки, тори, симпатизировали Британии. Фонда, убежденные либералы, горячо поддерживали колониальную идею. После Гражданской войны Тен Эйк Фонда, мой нью-йоркский прапрадед по отцовской линии, увез семью Фонда в штат Небраска, в Омаху, где и вырос мой отец. Тен Эйк служил там телеграфистом – эту профессию он освоил в армии. В те времена Омаха была крупным узлом новой железнодорожной сети.

Папины родители умерли до моего рождения, я никогда их не видела. Дед, Уильям Брейс Фонда, управлял типографией в Омахе, а бабушка Герберта, на которую я похожа внешне, занималась домом и тремя детьми – моим отцом и его сестрами Гарриет и Джейн. Папины родители, как и многие их родственники, были последователями христианской науки, церковными чтецами из мирян и практиками. Судя по фотографиям, это была дружная, счастливая, добрая семья.

Я часто перебирала семейные архивы, сложенные в коробки из-под обуви, в поисках разгадки мрачного состояния духа моего отца. И не только я увлекалась подобными исследованиями. Несколько лет назад, когда выяснилось, что одной из оставшихся в живых папиных сестер, моей тете Гарриет, жить осталось недолго, я навестила ее в Фениксе, чтобы задать волнующие меня вопросы.

– Папа был близок со своей матерью? В семье были какие-то проблемы?

– Не было вовсе! – ответила она. – Я вообще не понимаю, почему вы все разглядываете здесь эти фотографии и расспрашиваете меня о нашей семье!

Я удивилась:

– Что вы имеете в виду, тетя Гарриет? Кто это “вы все”?

Тетя Гарриет назвала имена моих кузин и их дочерей. Ага, подумала я. Видимо, недуг фамилии Фонда проник и в другие ее ветви.

После визита к тете Гарриет я снова подумала, что мои родственники по папиной линии не слишком увлекались самоанализом. В ее воспоминаниях не было ни малейшего намека на пессимизм, никаких нюансов. Если верить ее версии, они вели идиллическую жизнь – наверно, так и было.

Я знаю, что папа глубоко уважал своего отца, Уильяма Брейса Фонду, – человека немногословного, как и он сам. Папа рассказывал мне о двух весьма примечательных случаях.

Как-то вечером, после обеда, Уильям Брейс повез сына в типографию. Он подвел его к окну на втором этаже и показал ему квадратный внутренний двор, где толпа орущих мужчин размахивала горящими факелами, дубинками и ружьями. Во дворе, в импровизированной тюрьме, удерживали молодого негра, якобы виновного в изнасиловании. Ни суда, ни хотя бы официального обвинения. Там же гарцевали на лошадях мэр и шериф, пытаясь утихомирить толпу. В конце концов парня вывели на площадь и в присутствии мэра с шерифом вздернули на фонарном столбе. Затем его тело изрешетили пулями.

Папе было четырнадцать лет, он смотрел на расправу, обомлев от ужаса. Его отец не произнес ни слова – ни тогда, ни по пути домой, ни позже. Просто промолчал. Те переживания навсегда впечатались в психику моего отца. Они проявились в его ролях в “Двенадцати разгневанных мужчинах”, “Случае в Окс-Боу”, “Молодом мистере Линкольне” и “Кларенсе Дарроу”, а также в тех невысказанных словах, которые отчетливо слышались мне на протяжении всей моей жизни: расизм и несправедливость – это зло, с которым нельзя мириться.

Второй эпизод связан с отношением папиного отца к актерской игре. Папа служил клерком в “Ритейл Кредит Компани” в Омахе с жалованьем 30 долларов в неделю, но мать Марлона Брандо, подруга моей бабушки, привела его в местный театр, и папе дали там роль Мертона в спектакле “Мертон в кино”. Когда папа заговорил о карьере актера, отец сказал, что его сыну не пристало зарабатывать на жизнь “в каком-то ненастоящем мире”, в то время как другие профессии – например, его собственная – гарантируют стабильный доход. Папа заспорил, и отец вообще перестал с ним разговаривать – на полтора месяца.

Однако премьера с моим папой в роли Мертона состоялась. И вся семья, включая его отца, отправилась в театр. Когда папа вернулся домой после спектакля, его родные сидели в гостиной. Отец уткнулся носом в газету, по-прежнему игнорируя сына. Мать и сестры принялись обсуждать папину игру, рассыпаясь в комплиментах, но в какой-то момент его сестра Гарриет выразила мнение, что в одном эпизоде он мог бы сыграть иначе. И вдруг папин отец опустил газету и сказал ей через всю комнату: “Прекрати. Он был безупречен!”

Папа говорил, что это был лучший отзыв в его карьере, и каждый раз, когда он рассказывает эту историю, у него наворачиваются слезы на глазах.

Помимо этих фактов, у меня не так уж много подсказок, раскрывающих папин характер. Думаю, та угрюмая, холодная, порой пугающая личность, в которую превратился мой отец, сформировалась под влиянием атмосферы подавления и ограничений, окружавшей папу в юности, вкупе с врожденной склонностью к депрессиям. Из разговоров с родственниками я с удивлением узнала, что скрытая депрессия свойственна всему роду Фонда. Папин кузен Дау страдал депрессией, и я подозреваю, что папин отец тоже был подвержен ее приступам.

Мой папа – это клубок противоречий. Джон Стейнбек писал о нем:

Хэнк производит на меня впечатление человека, который проникает тебе в душу, но не допускает к себе, человека мягкого и вместе с тем вспыльчивого, способного к взрывам необузданной ярости, равно критичного к людям и к себе самому, узника, рвущегося на свободу из темницы, хотя свет его пугает; он не терпит внешних ограничений и сам заковывает себя в железные цепи. На его лице читается борьба противоположностей.

Папа часами мог вышивать сложный узор, который сам же и придумал, или плести макраме. Он прекрасно рисовал, и в его актерской игре нередко чувствовалась мягкость без каких-либо ноток мачизма. Но я не назвала бы его мягким. Мягким он мог быть с абсолютно незнакомыми ему, посторонними людьми. Мне не раз встречались его случайные попутчики, с которыми он когда-то летел одним рейсом через Атлантику и которые потом вспоминали, какой он открытый человек, как они выпили и проболтали “восемь часов подряд”. Меня это злит. Со мной он ни разу не болтал хотя бы полчаса! Но я уже поняла, что люди, обычно замкнутые и зажатые, с незнакомыми собеседниками, с любимыми животными, садовыми растениями и прочими предметами своих увлечений вполне способны проявить душевную теплоту. В стенах нашего дома папа поворачивался к нам своей мрачной стороной. Мы, его близкие, жили в постоянном ощущении, будто идем по минному полю и должны вести себя так, чтобы не вызвать взрыв его гнева. При таком вечном напряжении я пришла к убеждению, что близость таит в себе угрозу и безопаснее держаться на отдалении.

Лет в двадцать с небольшим папа, спросив позволения у отца, поехал на машине с семьей своего друга на Кейп-Код и вскоре завязал тесные контакты с труппой летнего театра “Юниверсити Плейерз”, который базировался в Массачусетсе, в городе Фолмуте. Среди актеров театра оказался и Джошуа Логан, один из моих будущих крестных отцов. В театре только папа не принадлежал к Лиге плюща[8].

Следующим летом в фолмутский “Юниверсити Плейерз” пригласили Маргарет Саллаван – миниатюрную, талантливую, кокетливую и темпераментную красавицу из Вирджинии, напоминавшую Скарлетт О’Хара, – и она похитила сердце робкого юноши из Небраски. Их роман длился до тех пор, пока Саллаван не получила главную роль в одной из пьес на Бродвее.

Говорят, у них была непростая любовь, полная страстей и конфликтов. Через полтора года папа сделал Маргарет предложение, она ответила согласием, они поженились и переехали в квартиру в Гринвич-Виллидж. Не прошло и четырех месяцев, как всё закончилось. Папа перебрался в отель с тараканами на Сорок второй улице, а Саллаван сошлась с бродвейским продюсером Джедом Харрисом. Папа стоял ночами под ее окном, зная, что она сейчас с Харрисом. “Это сводило меня с ума, – говорил он через много лет Говарду Тейхманну. – Никогда в жизни я не чувствовал себя до такой степени преданным, отверженным и одиноким”.

После их разрыва, рассказывал папа, он встретил в читальне организации “Христианская наука” некоего мужчину и выложил ему всё, что наболело у него на душе. “Не знаю, что произошло, – говорил он Тейхманну. – Очевидно, в тот день я обрел веру. Понятия не имею, кто был тот человек, но он помог мне оставить мою боль в той маленькой читальне. Я вышел оттуда прежним Генри Фондой. Безработным актером, зато человеком”. Ах, папа, когда я это читаю, мне хочется зарыдать в голос, но почему этот опыт не научил тебя, что беседа с внимательным слушателем целительна и вовсе не свидетельствует о слабости? Если в тот день вера совершила с тобой такое чудо, почему же ты не позволил себе принять ее и почему ты всегда относился с презрением к нашим с Питером попыткам найти помощь в психотерапии или вере, когда мы нуждались в поддержке?

После этого папа явно ушел в себя, перебивался случайными заработками. Тогда многие голодали, и он в том числе. Какое– то время они с Джошем Логаном, Джимми Стюартом и актером радио Майроном Маккормиком снимали двухкомнатную квартиру в Вест-Сайде. Все четверо питались рисом и яблочным бренди. Кроме них дом населяли проститутки, а двумя этажами ниже размещалась штаб-квартира знаменитого гангстера Леггза Даймонда.

В то время как моя мать – женщина, которой суждено было стать его второй женой, – звалась миссис Брокоу и купалась в роскоши, папа едва удерживался на плаву.

В 1933 году состоялась инаугурация президента Франклина Делано Рузвельта, а спустя год папе впервые улыбнулась удача – он стал играть в бродвейском ревю “Новые лица”, в очень смешном скетче, вместе с Имоджен Кока. Папа получил фантастические отзывы, и его карьера рванула вверх. Примерно тогда же его заметил Леланд Хейуорд, восходящая звезда среди продюсеров, который убедил упрямого Фонду поехать в Голливуд на тысячу долларов в неделю. Перед папой открывалось светлое будущее.

Двумя годами позже, в 1936-м, моя мать отправилась по морю в Европу, прихватив с собой свой “бьюик”. В Лондоне она побывала на съемках фильма, в котором главные роли играли папа и французская актриса Аннабелла; там они с папой и познакомились. Папа к тому моменту стал почти знаменитым – в его послужном списке было уже шесть кинолент и главная роль на Бродвее.

“Я всегда получала тех мужчин, которых хотела”, – сказала однажды мама своей подруге. Мой отец был божественно красив и очаровательно застенчив – она его захотела. Он признавал, что, несмотря на застенчивость, мешавшую ему сделать первый шаг, женщина при желании могла очень легко его соблазнить.

Вернувшись в Нью-Йорк, мои родители обвенчались, а еще через год из этого весьма любопытного и сложного генетического сплава возникла я собственной персоной.

Они были совершенно разными людьми. Он восхищался Рузвельтом и его “Новым курсом”, она тяготела к элите, среди которой было много ее родни и которая с опаской поглядывала на “этого типа из Белого дома”. У него были спартанские вкусы, она предпочитала гламур. Он любил слушать Эллу Фицджеральд и Луи Армстронга в клубах Гринвич-Виллиджа и Гарлема. Ей нравились званые ужины в лучших домах Нью-Йорка. Конечно, союз совершенно разных людей тоже может быть благополучным, но…

Мне всегда было легко смотреть на отца через свою собственную призму. Я похожа на него, я взяла его профессию и многие его отличительные черты – к сожалению, в том числе резкость и манеру замыкаться в себе (с этими свойствами я изо всех сил стараюсь бороться). Но отцовские гены сообщили мне и твердость характера человека со Среднего Запада, уважение к честности, недостаточную самооценку, неприятие хвастовства и хамства. Ему я обязана любовью к земле. Хотя он и вырос в Омахе, невозможно жить в Небраске – по крайней мере, в ту эпоху было невозможно – и не любить землю. Средний Запад – это наш сельскохозяйственный пояс, его экономика привязана к бескрайним, как колеблемый ветром океан, лугам на Великих равнинах. Думаю, такое фермерское отношение к жизни папа пронес через всю жизнь до своего смертного часа, а я, как и мои дети, унаследовала это от него.

Меня никогда не интересовало, какие черты я получила от матери: отчасти – из-за сходства с отцом, а отчасти – потому что я старалась дистанцироваться от нее. Но оказалось, что у меня есть и ее качества, которыми я горжусь. Моя потребность быть рядом с людьми и заботиться о них – как и любовь к хорошим вечеринкам – возникла на почве отцовского кальвинизма, замешанного на материнских генах. Щедрость и умение организовать грандиозный домашний прием – это у меня от нее.

В идеальном мире следовало бы учить людей родительству на специальных курсах. Хотела бы я записаться на такой курс. Обязаны же мы пройти школу вождения или пилотирования, прежде чем сесть за руль машины или штурвал самолета. Разумно ли затевать самое сложное и важное дело в жизни, пока мы не докажем свою готовность к нему хотя бы на элементарном уровне? Я многое узнала, прежде чем смогла простить моим родителям их слабость. Надеюсь, и мои дети простят меня.

Но простить, не отдавая себе отчета в том, зачем это надо, равносильно тому, чтобы зашить рану и не извлечь пулю. Нельзя простить, не заглянув в темные уголки детства и не пережив заново не распознанные с той поры ощущения, не назвав их своими именами и не отделавшись от них. Такое путешествие в прошлое требует мужества. Лучше, если вас будет направлять умный и чуткий психолог.

Психолог Алис Миллер в книге “Как сломать стену молчания” пишет: “Эмоциональный подход к пониманию правды – необходимая предпосылка для исцеления”. Лишь тогда становится ясно, что дело было вовсе не в нас. Возможно, родители бывали жестоки или невнимательны к нам, но не потому, что мы не были достойны любви. Просто они не умели по-другому или у них были психологические проблемы.

Конечно, бывают счастливчики, выросшие в семьях, где родители любили и уважали друг друга, где воспитание детей считалось общим делом, а не обязанностью одной только матери, где быть мужчиной – значило любить детей и заботиться о них, где дети видели, что родители улаживают конфликты вежливо и с любовью, где родители, коли уж оказывались с детьми, то всецело отдавали им себя.

Глава 3

Леди Джейн

В детских играх-мечтах я бывала рыцарем и кавалером, только не дамой – продавцом индульгенций, истцом, в выигрыше или в проигрыше, но не той, кого добиваются.

Дениз Левертов. “Повторение алфавита”

Хорошо, что я родилась в самый короткий день года – день зимнего солнцестояния. Это дает мне чувство причастности к первичной энергии Стоунхенджа и Мачу-Пикчу, поскольку и кельты, и инки почитали и отмечали этот день. Нравится мне и то, что я могу оглянуться из своей эпохи на те времена, когда не было пластика, смога, разросшихся пригородов и ресторанов фастфуда. Не было даже телевидения! Я рада, что мне довелось лично ощутить, каково это – жить на планете, население которой намного меньше, чем в нынешние дни. Если точнее, на четыре миллиарда меньше. Четыре миллиарда – это, скажу я вам, колоссальная разница. Хотя бы по этой причине жизнь тогда была совсем другой, в одном только Лос-Анджелесе, где я родилась, со всеми его пригородами проживало на семь миллионов человек меньше. Было просторнее, людей с их характерами, дома и машины разделяли бо́льшие расстояния, больше было лугов, где девочка могла исследовать природу и слушать птичье пение. Птиц тоже было больше.

В 1938 году, следующем после того, как я родилась, люди оправились и встряхнулись после Великой депрессии. “Новый курс” включал в себя систему социального обеспечения, субсидии фермерам, гарантированную минимальную зарплату и программу жилищного строительства – всё это должно было сгладить социальное неравенство и защитить простых людей от тех, кого Рузвельт в своей произнесенной по этому поводу речи назвал “экономическими роялистами”. В то время как в других частях света поднимал голову фашизм, в США повеяло надеждой.

Когда я родилась, брак моих родителей, вероятно, тоже еще не стал безнадежным. Ближе к родам мама поехала на поезде в Нью-Йорк и зарегистрировалась в роскошной клинике “Докторз Хоспитал”, где болели, рожали и лечились по высшему разряду богатые и знаменитые.

Отец тогда снимался с Бетт Дэвис в “Иезавели”, но, по условиям контракта, имел право улететь в Нью-Йорк, чтобы быть рядом с женой, если роды начнутся во время съемок. Когда подошел срок, Бетт Дэвис пришлось разыгрывать некоторые любовные сцены с ассистентом режиссера по сценарию. Впоследствии она заявила мне с притворным гневом, в своей характерной манере отрывисто пролаяв каждое слово: “Черт возьми, ты увела у меня главного героя!”

Меня назвали Леди Джейн Сеймур Фонда. “Леди”! Ровно так меня и нарекли! Позже, когда я пошла в школу, на метках, пришитых к моим воротничкам, было написано: “Леди Фонда”. Не иначе, по материнской линии я состояла в родстве с леди Джейн Сеймур, третьей женой Генриха VIII. Но что толку в королевском звании – несчастная женщина умерла вскоре после того, как дала жизнь долгожданному сыну короля. Я вовсе не хотела как-то выделяться среди других, не говоря уж о том, что не стремилась походить на леди. В довершение всех бед мое имя писалось Jayne. Это была дань фамилии Фонда: второе имя моего отца было Jaynes.

По-видимому, на папу мое появление на свет произвело сильное впечатление. В его биографии приводятся такие его слова: “Это был замечательный день! Я отснял своей «Лейкой» несколько десятков кадров. Медсестре приходилось каждый вечер меня выгонять”. Я читала это с удовольствием. Эти снимки я сохранила. Я запечатлена или одна в колыбели, или на руках у медсестры в белой маске. На руках у мамы меня нет нигде.

Вряд ли маму не радовало мое рождение, но, если верить бабушке Сеймур, она очень хотела сына. В те годы женщинам не рекомендовали делать кесарево сечение более двух раз, а она уже имела мою сестру, Пан, и в ее понимании эти роды были последними, поэтому она предпочитала увидеть пенис.

Как соблазнительно было бы списать чувство неполноценности, преследовавшее меня всю жизнь, на это обстоятельство!

Через два года, несмотря на предостережения доктора, мама предприняла последнюю попытку родить сына. Бабушка Сеймур говорила, что, если бы и в третий раз оказалась девочка, мама усыновила бы мальчика – до такой степени это было для нее важно. Мама вновь легла в ту же клинику, где рожала меня, но когда на свет появился Питер, она, вместо того чтобы с размахом отпраздновать событие и вернуться домой с сыном, на семь недель переехала в отель “Пьер”. Что всё это значило?

В поисках ответа я расспросила психиатра Сьюзен Блюменталь. Доктор Блюменталь занимала должность помощника главы Департамента здравоохранения США и заместителя помощника министра США по охране здоровья женщин. Государственный эксперт и ведущий специалист по женской депрессии и суициду, она также была клиническим профессором-психиатром Джорджтаунского университета и медицинского колледжа Университета Тафтса. Доктор Блюменталь объяснила мне, что мама, судя по ее поведению, страдала послеродовой депрессией – аффективным расстройством (расстройством настроения), которое пагубно сказывается на здоровье как матери, так и ребенка. Послеродовую депрессию не всегда выявляют даже в наши дни, а тогда мамины доктора, вероятно, вовсе не видели в этом проблемы, требующей самого пристального внимания. Кроме того, доктор Блюменталь сказала, что биполярный (маниакально-депрессивный) психоз у женщин нередко начинается как раз после родов. После многих лет болезни, под самый конец, у моей матери диагностировали именно его.

Итак, когда мы с Питером пришли на эту землю, все по-своему прятались. Мама прикрывалась депрессией, папа, улавливая мгновенья фотоаппаратом, по-настоящему не включался в нашу жизнь, медсестры закрывались медицинскими масками.

Ради рождения Питера папа освоил вместо фотоаппарата видеокамеру и, вернувшись домой в Калифорнию, сразу же показал нам с Пан фильм, который снял непосредственно перед маминым переселением в “Пьер”. Я прекрасно помню, как сидела в гостиной, рядом с жужжащим шестнадцатимиллиметровым проектором, и смотрела на Питера у мамы на руках. Это мое первое отчетливое воспоминание. Дно жизни вышибло, я летела в черную дыру. Недавно я нашла бабушкино письмо, где были такие строки: “Никогда не забуду твою реакцию, когда ты увидела Питера у мамы на руках. По твоим щекам текли слезы, но ты плакала молча”. Думаю, именно тогда я из чувства самосохранения затаила где-то в глубине себя часть своей мягкости. Лишь спустя шестьдесят лет, в начале моего третьего действия, я начала разбираться, что к чему.

Я помню тот день, почти через два месяца после рождения Питера, когда мама наконец вернулась домой в Калифорнию. Я глядела на нее, а она стояла в двери нашей детской с Питером на руках. На ней были темно-синяя юбка и темно-синий свитер с коротким рукавом и двумя вышитыми корабельными флажками. Терпеть не могу темно-синий цвет.

По воспоминаниям бабушки, с того дня, как мама вернулась из больницы с Питером, я не позволяла ей длительных касаний, а если она это делала, я принималась плакать. “ Ты не могла простить свою мать, – писала мне бабушка. – Ты думала, что она отвергла тебя из-за Питера”. Ее невидящий взгляд меня замораживал. Она не любила меня. А папа любил. Особенно в раннем детстве, и я это знала. Я была сорванцом и унаследовала черты рода Фонда. Летом он брал меня на руки, нес по лестнице вниз в бассейн и играл со мной в воде. Пока мы спускались, я утыкалась носом ему в плечо и вдыхала запах его кожи. От него всегда вкусно пахло мускусом – я обожала этот аромат… аромат Мужчины. Да, он был счастлив со мной, маленькой, а я нутром чуяла, что его команда выигрывает, и во что бы то ни стало я постараюсь попасть в его команду.

Первые четыре года я жила в Калифорнии, в огромном доме, который располагался между Беверли-хиллз и морским городом Санта-Моникой. На той же улице стоял большой плантаторский дом Маргарет О’Брайен. За углом жил продюсер Дор Скари – с его дочерьми Джоди и Джилл я потом училась в школе. Мама купила дом и для бабушки Сеймур, неподалеку от нас.

Сейчас наш бывший дом принадлежит актеру и режиссеру Робу Райнеру и его жене Мишель. В девяностых годах я с моим третьим мужем Тедом Тёрнером принимала участие в оскаровских мероприятиях, которые проходили в новом крыле дома, обустроенном под просмотровый зал. В перерыве я спросила у Роба Райнера позволения побродить до дому – проверить, много ли я помню. Я вошла в спальню хозяев на первом этаже. Я хорошо понимала, где нахожусь, потому что с этой комнатой были связаны мои самые приятные воспоминания о том времени, когда мне было четыре года и мама была со мной. Иногда по утрам она брала меня к себе в кровать и читала мне сказки братьев Гримм и про волшебника из страны Оз.

Мама уже тогда подолгу лежала в постели; над ее кроватью крепился поворотный больничный столик, который можно было наклонить, чтобы положить книжку, или установить горизонтально, чтобы позавтракать. У мамы были чудесные кружевные пижамы и мягкие, шелковистые простыни. В ее кровати было очень приятно, и, скорее всего, к тому времени я уже простила ее за то, что она предпочла мне моего брата. На цветных иллюстрациях работы Максфилда Пэрриша в книжках сказок и детских стишков, которые мне читала мама, красовались принцессы, колдуны, феи, грозно размахивали мечами рыцари, воевавшие с огнедышащими драконами. Словно неясные грезы, эти картинки навевали романтичные мысли и пугали одновременно. И хотя в каждой главе было только по одной цветной вклейке, экспрессивные образы затягивали меня в свой сумрачный, томный мир. Мамин голос таял, и я сама превращалась в сказку, как будто у меня в голове крутили кино.

Интересно, почему сказки, где столько всего происходит плохого и опасного, где столько смертей и разлук, живут много лет? Зачем их авторы сочиняют сюжеты, которые пугают детей? Однако, когда я погружаюсь в свое прошлое, в свою четырехлетнюю душу, мне кажется, что я, как все дети, уже тогда понимала, что в реальной жизни полно опасностей и печалей – сказки с картинками не врут на эту тему, а показывают опасности и печали реалистично, так, чтобы мы видели их, распознавали, но не умирали от них.

Примерно в конце тридцатых годов на самом краю нашего квартала поселились Хейуорды. Невероятно, но миссис Хейуорд оказалась не кем иной, как Маргарет Саллаван, первой женой моего отца, – женщиной, которая разбила ему сердце. А мистер Хейуорд, которого звали Леланд, был папиным агентом. У Хейуордов было трое детей – Брук, Бриджет и Билл. Саллаван в то время уже блистала и на сцене, и в кино, однако главной для себя считала роль матери своих детей. Список клиентов Леланда не ограничивался моим отцом, он работал чуть ли не со всеми самыми яркими звездами Голливуда – Гретой Гарбо, Джимми Стюартом, Кэри Грантом, Джуди Гарланд, Фредом Астером, Джинджер Роджерс и многими другими. Конечно, младшие Хейуорды бывали у нас, а мы – у них. Но моих родителей за все эти годы пригласили к Хейуордам на обед лишь однажды, и моя мама не ответила им таким же приглашением. Я интуитивно понимала, что, когда появились Хейуорды, в моем отце что-то ожило, и если уж я это заметила, то мама и подавно.

Я живо помню Маргарет Саллаван – и ее внешность, и хрипловатый голос. Но самое сильное впечатление производили на меня ее спортивность и хулиганистость. Когда у них с папой был роман, он научил ее ходить на руках, и она до сих пор могла неожиданно перевернуться вниз головой – невзирая на то, где она находится, – и прогуляться на руках. В доме Хейуордов вечно затевались разные игры и звучал смех. Мама в те времена тоже смеялась, у нее тоже было много друзей, но она быстро уставала и совсем не отличалась ловкостью и силой. Она наряжала меня в ненавистные мне оборки и фартучки, а миссис Хейуорд и детям позволяла ходить в удобной одежде, и сама носила старые брюки с сандалиями.

Кроме этого, на мою жизнь после рождения Питера существенно повлияла надвигающаяся война. Я помню, как папа с мамой ходили дежурить – высматривали в ночном небе вражеские бомбардировщики. Это была своего рода служба патриотически настроенных граждан: “Сохраним наше небо чистым”. Гувернантка укладывала меня спать одетой и разрешала спуститься вниз, чтобы попрощаться с родителями, когда они уходили. Меня охватывал ужас. А вдруг в них попадет бомба и они не вернутся? Взрослые всячески уcпокаивали меня, уверяли, что в нашей стране пока нет настоящей войны и нас точно не будут бомбить, но для меня это не имело значения. Если бомб нет, что они тогда ищут в небе? Смысла в этом было ровно столько же, сколько во фразе: “Доедай, вспомни, сколько детей голодает в Китае”. В Китае дети голодают – вот и пошлите еду им, так ведь? Где же логика? Взрослые!

Глава 4

Тайгертейл

Я в мире совсем одинок, но всё ж не совсем, не весьма,

чтобы каждый мне час был, как Бог…

Вольно мне быть вольным,

я Воле позволю деяньем.

стать без помех…

быть хочу среди тех, кто тайн Твоих господин,

или – один.

Райнер Мария Рильке. “Часослов”. Книга I[9]

Году в 1940-м папа с мамой решили купить девять акров земли там, где кончалась огибавшая гору грунтовая дорога; этот поворот получил название Тайгертейл (“тигриный хвост”). На бежеватых холмах этой части горы Санта-Моника, своими изгибами напоминавшие женское тело, простирались луга, местами инкрустированные дубовыми рощицами и одинокими могучими калифорнийскими дубами. Более обрывистые склоны густо поросли толокнянкой с красными стеблями, чапарелью и шалфеем, а со дна каньонов поднимались платаны с толстыми, шишковатыми, покрытыми пестрой корой стволами – ни дать ни взять обиталища гремлинов с рисунков Максфилда Пэрриша. В наши дни такого не увидишь – сейчас вереницы холмов застроены домами, а экзотические сады с чужеродными растениями чуть ли не начисто уничтожили бежевую Калифорнию моего детства.

Мои родители выстроили дом, максимально, насколько это возможно, близкий по стилю к фермерским домам пенсильванских немцев, благо дело было в Голливуде, а мама – ну, это мама.

Вероятно, их брак был более или менее счастливым, хотя резкая перемена в образе жизни вряд ли хорошо сказалась на маме. Из самостоятельной и общительной нью-йоркской вдовы она превратилась – во всяком случае, на первых порах – в домохозяйку, жену вечно занятого знаменитого киноактера, который надолго оставлял ее одну, да и когда возвращался, был не слишком общителен.

Через несколько лет отец начал погуливать. Мама, кажется, ничего не знала, пока одна из женщин не предъявила ему иск об установлении отцовства. Мама заплатила ей за молчание собственными деньгами. “Я помню, как тяжело и тоскливо было в маминой комнате… ее разговоры с бабушкой”, – рассказывала Пан.

Среди всех прочих конфликтов в их браке тот кризис, несомненно, оказался самым тяжелым. Папа с мамой были настолько далеки друг от друга в эмоциональной сфере, что ей не хватало сил пробиться сквозь его холодность. Бабушка Сеймур не раз рассказывала нашим друзьям, как ее дочь умоляла мужа: “Хэнк, давай поговорим, объясни мне, что я сделала не так. Скажи что-нибудь, хоть слово”. Но он отмалчивался. Не думаю, что он сознательно проявлял жестокость. Возможно, это была хроническая депрессия, свойственная роду Фонда.

Потом пошли приступы гнева. Не средиземноморская их разновидность – выплеснул эмоции и отошел. Это была хладнокровная, стойкая протестантская злоба – “не желаю тебя слушать”. Мы все старались пореже попадаться папе на глаза – только Питера это будто бы и не волновало.

Папа часто уезжал на съемки и даже дома читал сценарии и учил роли. Часами просиживал в нашем обществе, не произнося ни слова. Упрямо молчал, словно глухонемой. Наверно, маме было одиноко, и, думаю, она, как и я, считала себя причиной его дурного настроения. Она была общительна и эмоциональна – очевидно, тем когда-то и привлекла папу. Но для него потребность в эмоциональном общении означала еще и проявление слабости. Возможно, он считал, что сильная, зрелая личность ни в ком не нуждается – разве что в партнерах для секса или работы (хотя ему дружественные отношения, похоже, не были нужны даже в профессиональной деятельности) или в ком-то, кто скрасит одиночество. Но главное – удовлетворить потребности, а люди до известной степени годятся любые.

Еще раньше, чем я успела дорасти до подшитых по тогдашней моде подолов маминых платьев, жизнь в родительском доме научила меня, что женщина должна отвечать эмоциональным и физическим потребностям мужа. Она обязана в узел завязаться, лишь бы не открыть ему, какая она на самом деле. Притворяться надо так, чтобы это выглядело естественно не только в их отношениях, а всегда – в быту, в работе, в общении с подругами, в любовных связях. Мама, подобно многим женам, так себя и вела, но, думаю, не потому, что отец от нее этого хотел, – просто так поступают холодные женщины, когда хотят казаться “хорошими женами”. Единственное, чего делать не следует, – это стремиться к близости.

Затем наступила роковая дата – 7 декабря 1941 года, – “день позора”, по словам Рузвельта. В новостях по радио сообщили о нападении на Перл-Харбор. Через восемь месяцев отец ушел на флот. Он мог бы избежать военной службы, так как в свои тридцать семь уже не подлежал призыву, к тому же имел на руках троих иждивенцев. Но он сказал маме: “Это моя страна, и я хочу быть там, где это происходит. Не хочу играть в войну на киностудии… Хочу быть не в массовке, а с настоящими моряками”. Он был искренним патриотом и ненавидел фашизм, но, по-моему, еще и воспользовался случаем уйти из дому… “подняв якоря”[10]. Мама не могла этого не понимать, и наверняка ее ощущение отверженности усугубилось.

Отец одним из лучших закончил курсы морских офицеров, выбрал службу в боевой воздушной разведке и на последнюю неделю, прежде чем уйти в Тихий океан, вернулся домой. На нем был эффектный офицерский мундир с медными пуговицами, знаками различия и фуражкой. Я помню тот вечер, когда он пришел попрощаться. Он тогда спел мне песенку! А когда он закончил, я тоже ему спела. Потом он обнял меня и ушел.

Меня считали бездушным и черствым, но, когда я поцеловал Джейн и вышел из ее комнаты, я остановился у ее двери, достал платок и вытер глаза. Ну не псих ли – так реагировать? Я слушал, как она поет, и вдруг подумал: не хочу покидать семью.

Я была так счастлива, когда прочла эти строки в его биографии! Мне только очень хотелось бы, чтобы он позволил себе заплакать при мне, и мы плакали бы вместе, и я убедилась бы, что ничто человеческое ему не чуждо.

В Тайгертейле я слишком часто оставалась без надзора – и это было плохо. Но это же было и хорошо: я становилась всё более самостоятельной, а жгучая, дикая природа Южной Калифорнии служила мне отрадой и утешением.

Меня по-прежнему звали Леди, но теперь я ходила в джинсах и свободных рубахах, бродила по горам и лазила по деревьям и из-за этого была вся в репейниках, занозах и клещах. Я забиралась на свой любимый дуб и глядела сверху на Тихий океан; в моей голове гремели победные марши, я представляла себя полководцем, который ведет войско на гору и разбивает врага. Питер не любил приключений и не разделял моего увлечения этими играми, поэтому я выдумала себе другого брата – индейца. Боже милостивый, пожалуйста, пусть Санта-Клаус подарит мне на Рождество брата-индейца, молилась я.

В те дни, когда мы не ходили в школу, после обеда нам полагался тихий час. Я никогда не уставала, поэтому не любила отдыхать. Вылеживая этот нескончаемый час, я представляла себе семью из своих пальцев. Средний палец, самый длинный, был папой, указательный – мамой, мизинец – Питером и так далее. Я мастерила им одежду из салфеток, а если мне удавалось утащить в постель карандаш, рисовала им лица. Когда мне это надоедало, я скручивала из бумажных салфеток малюсенькие шарики, как можно плотнее. Затем пыталась расправить их на кровати, так чтобы они стали как новые, без единой складочки. При этом повторяла про себя: “Я знаю – в моих силах сделать так, чтобы стало лучше”. Так эта фраза превратилась в мою мантру.

Моей лучшей подругой была Сью-Салли Джонс, самая спортивная девочка в школе. Мне казалось, что я никогда не сравняюсь с ней по силе и храбрости, но я надеялась хотя бы перенять ее приемы. Помню, однажды я на полном серьезе спросила Питера: “Как ты считаешь, кто лучше загонит буйвола, Сью-Салли или я?” – “Конечно, ты, сестренка”, – без колебаний ответил он.

Это же мой брат! А может, он просто испугался – как бы я его с крыши не скинула, если он скажет, что Сью-Салли.

Я помню единственный случай, когда кто-то из взрослых посадил меня к себе на колени и объяснил, как надо себя вести, и это была миссис Джонс, мама Сью-Салли. Я обозвала мальчика на детской площадке грязным словом. Я ночевала у Сью-Салли, и ее мама отвела меня в сторонку, обняла, посмотрела на меня своими голубыми глазами и сказала:

– Леди, помнишь, как ты на площадке дурно выразилась об одном мальчике? Помнишь?

– Да, миссис Джонс.

Она не кричала на меня, отчего мне стало еще хуже.

– Тебе не пристало так ругаться, и никто не должен этого говорить. Все подумают, что ты плохая девочка. А ты – хорошая. Ты меня понимаешь?

– Да, миссис Джонс.

– Обещаешь больше никогда так не делать, Леди?

– Да, миссис Джонс.

Это был уникальный эпизод в моей жизни, и, наверно, поэтому я так отчетливо его помню.

В третьем классе я решила, что сама буду распоряжаться своей жизнью, и объявила всем, что отныне меня будут звать Джейн, причем Jane, а не Jayne. В моем табеле за третий класс в графе “Характеристика” было записано:

Джейн уравновешенна, эмоциональна, уверена в себе, решительна. С ней интересно, она живо реагирует на происходящее, поэтому нравится другим детям. Джейн умеет увлекательно и красочно рассказывать о случившемся. Полагаю, у нее есть актерские способности и врожденный дар превращать заурядные вещи в нечто живое и увлекательное.

Для меня это ценное свидетельство того, что когда-то я была уверена в своих силах и решительна. Эти качества довольно быстро исчезли.

Что касается секса, мое первое знакомство с этой стороной жизни меня травмировало. У нас было два ослика, Панчо и Педро, и как-то днем я взяла их обоих – на Панчо ехала верхом, а Педро вела рядом. Мне было семь лет, стояла жара, я была в шортах. Я уже добралась до дубовой рощи на вершине соседней горы, как вдруг на моих голых бедрах, обхватив их сзади, сомкнулись два копыта – как я потом поняла, Педро решил овладеть Панчо, на котором сидела я! Ослы отчаянно брыкались и лягались, копыта впивались сзади в мои ноги. Я, естественно, свалилась на спину и обнаружила прямо у себя перед глазами… оно было фута два-три длиной, почти касалось земли, омерзительное, с какими-то струпьями.

Я поняла, что это как-то связано с сексом; не знаю, с чего я это взяла, – просто поняла. Я уставилась на живот Панчо. Я впервые оказалась в таком положении, что Панчо был почти на мне. Снизу Панчо выглядел совсем не как Педро. И тут до меня дошло: Панчо – это не Панчо, а Панчита! Девочка! У нас она появилась с этим мальчишеским именем, и никто не надоумил меня проверить. Видите, что бывает, когда детям ничего не объясняют про жизнь? Не уверена, что я полностью оправилась от того потрясения. Шокированная, перепуганная, вся в синяках, я встала, увидала кровь на своих ногах – там, где Педро лягал меня, – и, хромая, поплелась домой. На этот раз я вела их обоих, то и дело оборачиваясь – не случится ли еще какого-нибудь непотребства.

Это был период в моей жизни, передо мной впервые встали вопросы секса – в переносном и, как ни печально, в прямом смысле. Однажды, вскоре после инцидента с ослами, я играла с ребятами в мяч на площадке у школы. Там был мальчик, который страшно мне нравился, и вот я заметила, что он всё время бросает мяч одной и той же девочке, а мне – никогда. Затем я услышала, как он ей сказал: “Я хочу тебя трахнуть”. Сердце мое бешено забилось. Я не поняла смысла этих слов, но чувствовала, что раз это говорят ей, а не мне, мои шансы – нулевые.

В тот день, вернувшись домой, я пошла к маме в комнату и спросила: “Мам, что значит «хочу тебя трахнуть»?” Не уверена, что именно так всё это было, но одно помню отчетливо – как она “поплыла”, словно при замедленной съемке. Открыла рот, попыталась что-то выдавить из себя. Но вряд ли она действительно заговорила. Могла произнести что-нибудь вроде: “Не сейчас, Леди”. Или: “Спроси у сестры”. Знаю только, что вышла из маминой комнаты такой же невеждой, как была, и даже в еще большем недоумении по поводу того, что же означают эти слова. Я пошла к Пан. Она с виду совсем не удивилась, а пустилась в пространные объяснения с порнографическими подробностями, кто что куда сует, с пояснениями вроде “а потом мальчик делает пи-пи”, и дальше вплоть до того, как рождается ребенок. А я представила себе тот предмет, который свисал у Педро с живота тогда на горе, попыталась увязать эту картину с “пи-пи” и с собственными половыми органами… и ужаснулась. Мне пришлось еще долго сидеть у себя в комнате и глубоко дышать, чтобы очухаться после этого кошмарного, но приятно возбуждающего открытия. У меня в памяти не сохранились все события того года, но я слово в слово помню всё, что сказала в тот день Пан.

Через несколько дней наша гувернантка принесла книжку про то, откуда берутся дети. На иллюстрациях были изображены фаллопиевы трубы, матка и пенис. Моя мать, как и многие отцы и матери даже в наши дни, весьма смутно представляла себе уровень моего развития и мои переживания и решила, что если я употребила слово “трахнуть”, то мне будет интересно узнать всё о законах механики. А мне всего-то и нужно было от нее, чтобы она села рядышком, обняла меня и спросила, где я это услыхала. Тогда она поняла бы, что надо рассказать мне не о механике, а о чувствах, что я ревную, страдаю и боюсь, что ни один мальчик не захочет “трахнуть” такую дурнушку, как я. Мне могли бы помочь ее сочувствие и объятия в нужный момент. А потом она могла бы сказать: “Может, он сам не знает, что это такое. Может, услыхал это слово от какого-то дядьки и решил, что оно «взрослое». Это вовсе не означает, что он любит ту девочку, а ты ему не нравишься. Просто настал такой период, когда ты начинаешь испытывать новые чувства – при виде мальчика или девочки, которые тебе очень нравятся, у тебя внутри всё переворачивается. Так ведь?” Мне было бы уже не страшно, и я ответила бы: “Да, рядом с этим мальчиком я так себя и чувствую, поэтому мне и стало так плохо, когда он сказал это другой девочке”. И мы могли бы поговорить о моих ощущениях, о том, что они естественны и прекрасны, – о том, что я взрослею.

Но хотя для кого-то моя мать была человеком, “к которому можно обратиться с любыми вопросами”, я видела другую женщину. При таком сценарии я смогла бы прийти к ней в следующем году, когда начали происходить вещи по-настоящему страшные. А так я больше никогда не заговаривала с ней о чувствах.

Няни у нас менялись, наверно, каждые несколько месяцев, но в вопросах чувств и половых отношений от них совершенно не было толку. Одна, наоборот, была чрезвычайно религиозна. Каждое утро она являлась ко мне в комнату, пока я не успела встать, и принюхивалась к моим пальцам, чтобы проверить, не держу ли я руки “там”. Она ясно дала мне понять, что самоудовлетворение – это смертный грех.

Следующая няня, молодая и симпатичная, имела бойфренда, который служил в армии. Как-то днем, когда он приехал в отпуск, она впустила его в ванную, где я купалась. Она велела мне вылезать, я вышла, и она развернула меня на сто восемьдесят градусов. Я испугалась. Но больше я ничего не помню. Не знаю, приставал ли он ко мне, но что-то нехорошее, видимо, тогда произошло, потому что именно с тех пор мои реакции изменились, я начала воображать, будто наблюдаю за оргией или сама участвую в бурных, порой агрессивных порнографических действах. Тогда же я начала испытывать сильную тревогу при виде публичных проявлений сексуальности – например, когда люди обнимались в кино или целовались на пляже. Я попросила одну девочку снять трусы и показать мне, откуда она писает, и нас застали на месте преступления. Меня отвели в кабинет директора для “серьезного разговора”. Как раз в то время я произнесла то грязное слово, а мама завела роман с Джо Уэйдом. Я упоминаю эти факты, потому что на протяжении большей части моей жизни вопросы пола и сексуальности были для меня – как и для многих девочек и женщин – источником проблем и тревог. Вот почему теперь я стараюсь помочь девочкам и мальчикам справиться с этим.

6 августа 1945 года Соединенные Штаты сбросили на Хиросиму атомную бомбу. В тот же день, когда Япония капитулировала, папа получил приказ вернуться в Штаты и впоследствии был награжден Бронзовой звездой. Подобно многим мужчинам, он вернулся с войны совершенно другим человеком. Там, не обремененный семейными заботами, он вел мужскую жизнь с боевыми товарищами. Думаю, ему нравилось чувство долга, мужская дружба, нравилось побеждать не на экране, а в реальности.

Я чувствовала, что после возвращения папу уже не тянуло к маме. Однако она, кажется, этого вовсе не сознавала и по-прежнему ходила при нем обнаженной. Я хотела, чтобы она оделась. Она что, не понимает? Вероятно, она всё еще была красива, но я смотрела на нее папиными осуждающими глазами – ох, как я ненавижу себя за предательство по отношению к ней! В подростковом возрасте я ловила на себе папин оценивающий неодобрительный взгляд. В том, что папа всё больше отдаляется от мамы, я винила ее. Чтобы он ее любил, ей следовало вести себя иначе. А я сделала для себя вывод, что, если женщина далека от идеала и не очень осторожна, она не может чувствовать себя в безопасности. Хочешь выжить – держи сторону мужчины. Иди слушать с ним джаз, подлей ему виски, даже женщину приведи, если он захочет, и привыкни к мысли, что это возбуждает. Хочешь, чтобы он тебя любил, – превзойди идеал. И не разгуливай нагишом.

Одно из грустных воспоминаний о тех послевоенных днях: как-то раз после обеда мне захотелось посидеть с книжкой возле папы. Папа, как и его отец, обожал читать и часами просиживал с книгой в большом мягком кресле. За те годы, пока его не было, я неплохо поднаторела в этом занятии и подумала, что чтение может стать нашим общим хобби, не требующим разговоров. Я взяла “Черного красавчика” и уселась в кресло напротив папы. Он не обратил на меня внимания, но, дойдя до смешного эпизода, я нарочно громко рассмеялась в расчете услышать его вопрос, что же меня так развеселило. Однако он не поднял головы и ничего не сказал. Как будто меня там вообще не было. Я знала, что он любил меня, когда я была маленькой, но теперь, в девять лет, не могла с уверенностью этого утверждать.

В 1947 году папа уехал в Нью-Йорк на репетиции бродвейской пьесы “Мистер Робертс”, которую ставил Джошуа Логан, а продюсировал Леланд Хейуорд, отец Брук. Вскоре после этого Брук сказала мне, что ее родители разводятся. Это напугало меня больше, чем любая другая новость до тех пор. Если такое возможно в семье, где все всегда смеялись и радовались, что ж тогда… Нет, даже думать об этом страшно.

Так начался десятый год моей жизни. К тому времени, когда мы достигли его нижней точки, к концу моего первого десятка, мы уже жили в Коннектикуте, в Гринвиче, – и с этого момента началась совсем другая жизнь, отличная от той, к которой я привыкла.

Глава 5

Куда мне идти?

Я проводила исследования в начальных, средних и старших классах школы, и иногда мы, в знак благодарности, угощали детей пиццей. На вопрос, какую пиццу они предпочитают, десятилетки отвечали: “Побольше сыра и салями”; “Не знаем”, – говорили девочки тринадцати лет, а пятнадцатилетние – что им всё равно.

Кэтрин Штайнер-Адер, доктор педагогических наук. “Уверенность в себе: укрепление силы, здоровья и лидерских качеств у девочек”

За кулисами погруженного в полумрак театра, где мы ждали папу, суетились люди; папа играл главную роль в спектакле “Мистер Робертс”. Мы – мама, Питер и я – только что, вечером, в начале июня 1948 года, прилетели в Нью-Йорк и сразу поехали в театр “Элвин”.

Мы с Питером стояли рядом с помощником режиссера и ждали, когда объявят антракт, папа освободится и подойдет к нам. Я выглядывала из-за занавеса: что это – сцена или кусочек рая? Всё происходило так близко и вместе с тем где-то вдали, сцену заливал свет, потоки электроэнергии с потрескиванием перетекали от невидимой аудитории к папе, облаченному в лейтенантский мундир, и обратно. Но это не был мой “папа”. Это был веселый, словоохотливый мистер Робертс. Казалось, даже серый свинец декораций, настил палубы, зенитные орудия и башенки эсминца светились изнутри. Неудивительно, что он сбежал от нас сюда, – здесь, в эпицентре урагана любви и смеха, он был живее самой жизни.

Вдруг раздался гром аплодисментов. За кулисами забегали люди, и прежде чем я что-либо поняла, папа был уже рядом, обнимал меня, и сквозь его мундир я ощутила вынесенную им со сцены энергию вперемешку с густым мускусным ароматом. Я хотела остаться там навсегда. Но они с мамой сказали, что уже поздно и пора спать. Поэтому мы еще раз обнялись, а потом еще тридцать пять минут ехали в Гринвич – город в штате Коннектикут, где нам предстояло поселиться.

Питер ходил злой из-за того, что пришлось уехать из Тайгертейла, раздражение буквально сочилось из каждой его поры. А для меня, хоть я и понимала, что никогда уже мне не ходить в лосинах и не скакать вместе с Сью-Салли на неоседланной лошади, это было приключение – по крайней мере поначалу. Кроме того, я со свойственной мне практичностью привыкла с энтузиазмом воспринимать неизбежное. Что мне оставалось – умолять маму Сью-Салли удочерить меня? Нет уж, для меня важнее всего по-прежнему был контакт с папой, пусть иногда слабый, и я не собиралась проверять его на прочность. Меня всегда удивляла готовность Питера подвергать испытаниям всё на свете. Откуда у него такая уверенность, что связи не ослабнут и не порвутся?

В первое утро я проснулась поздно; когда я соскочила с кровати и распахнула окно, солнце стояло уже высоко в небе. Внизу, сколько хватало глаз, простирался яблоневый сад. С другой стороны было нечто вроде джунглей. Производители моего набора цветных карандашей явно не предусмотрели столь изумительной палитры зелени; и всё это оказалось прямо у меня перед носом. Одевшись в одно мгновенье, я скатилась с лестницы и выбежала из дому. Звук захлопнувшейся за моей спиной двери заставил меня с удивлением оглянуться – я впервые видела дверь с москитной сеткой, в Калифорнии комаров не было. Непривычно ощущался и плотный воздух, от высокой влажности кожа моя покрылась испариной раньше, чем у меня появилась причина вспотеть. Пожалуй, на новом месте будет здорово!

Участок вокруг дома казался огромным, вероятно, из-за того, что не был огорожен забором. С трех сторон нас окружали лиственный лес и болото. К концу дня я исследовала влажный, с виду бескрайний лес. Вдоль фасадной стороны сад отделяла от дороги старая небеленая, сложенная из замшелых камней стена. Местами из густой зеленой травы выступали гранитные валуны. Таких камней я никогда не видела. У нас в калифорнийских горах валуны были из песчаника – тоже очень живописные, словно стадо сбившихся в кучу слонов, – но в них не поблескивали зерна слюды и кварцевые прожилки, не была отпечатана летопись Земли, как в гринвичских камнях. Тем летом я влюбилась в скалы. Я и сейчас с восторгом любуюсь старинной коннектикутской каменной кладкой.

В то первое лето в Гринвиче я неожиданно сроднилась с новой средой обитания, и тогда как напряжение в отношениях между моими родителями ощущалось всё явственнее, природа словно залечивала раны – многочисленные вследствие разнообразных участившихся болезней и переломов. Тогда же я начала грызть ногти, до крови обдирая кожу. Мама заставляла меня спать в хлопчатобумажных перчатках. Мазала мне пальцы горькими снадобьями. Подзуживала соседей, и те пугали меня, что проглоченные ногти слипнутся у меня в животе в комок, и я заболею, как кошка, которая наглоталась шерсти. Но ничто не могло избавить меня от дурной привычки, так как ни слова не было сказано о том, почему я грызу ногти. По той же причине я стала много болеть.

Однажды я повстречала на узкой сельской дороге, на которой не было даже обочин, высокую худую девочку с веснушками и коротко стриженными темными волосами. Диану Данн. Довольно скоро мы выяснили, что обе страстно любим лошадей и осенью будем учиться в одном классе гринвичской Академии для девочек.

Она привела меня в конноспортивный клуб “Раунд Хилл Стейблз”. Там я научилась брать препятствия на лошади, там-то Тедди, который работал на конюшне, и сломал мне руку в состязании по армрестлингу. Еще один мальчик повадился тем летом ходить к нам играть со мной. Он, Тедди, Диана и я бродили, будто свора уткнувших носы в землю бездомных псов – что-то вынюхивали, выискивали, гоняли по округе, боролись друг с другом. Все знали, что меня зовут Джейн, и, стало быть, я девочка, но по другим признакам меня с трудом можно было отличить от мальчишки. Вряд ли маме так уж нравилось, что я водилась с сыновьями садовников и конюхов, но она постепенно погружалась в болезненную депрессию, и я вольна была сама выбирать себе компанию.

У Дианы была собственная лошадь черно-белой масти по имени Пай. Ее мама, высокая стройная женщина, также большая любительница верховой езды, все четыре года, что мы прожили в Гринвиче, была очень добра ко мне. Очевидно, кто-то – возможно, моя мама – попросил Даннов приютить меня во время ее становившихся всё более длительными отлучек, потому что я проводила с ними очень много времени. Осенью первого нашего года в Гринвиче папа объявил маме, что хочет развестись, а потом она начала где-то пропадать – как я теперь знаю, в “Остен Риггз Сентер”. Тогда-то бабушка и приехала из Калифорнии, чтобы заботиться о нас и вести хозяйство.

Данны заполнили вакуум, образовавшийся после расставания с Сью-Салли и ее мамой. Сью-Салли ассоциировалась у меня с ковбоями, индейцами, кожаной одеждой, а Диана – с лисьей охотой, канареечно-желтыми бриджами, сапогами из лакированной кожи и твердыми бархатными кепи.

В новой школе появился шанс показать себя с другой стороны, что было неплохо. Как-то раз в аудитории для самостоятельных занятий я чем-то рассмешила одноклассников. Чем – не помню, но помню, как приятно было увидеть, что я могу кого-то развеселить. Я выбрала себе имидж клоуна и фигляра.

В ту первую осень я сделала удивительное открытие – листва бывает ярко-оранжевой и красной. Кроме того, Диана Данн уговорила меня поучаствовать в охоте на лис. Не помню случая, чтобы мне не было страшно на охоте. Боязно было прыгать, до смерти страшно резко поворачивать на полном ходу – ведь лошадь могла поскользнуться на мокрой земле и завалиться на меня. Я боялась всегда, но понимала, что характер проявляется в смелости, и делала вид, что не трушу. Никто, особенно Диана, ни о чем не догадывался. Для девчонки хуже нет чего-либо бояться. Боишься – значит, ты неженка.

Потом пришла зима. Я видела снег и раньше, но никогда не имела с ним дела – не прокапывала дорогу к машине, чтобы поехать в школу, не каталась во дворе на санках. Меня бесило, что Питер мог вытащить свой членик и расписаться на снегу, и я тоже попробовала, сняв трусы и как можно быстрее бегая с раздвинутыми ногами, вычертить струйкой свое имя. Надо ли говорить, что мои “каракули” не поддавались расшифровке и я жутко замерзла?

На первое гринвичское Рождество папа подарил мне индейский костюм из телячьей кожи с мокасинами, расшитыми бусинами, и шиньоном, который я прикалывала к волосам, так что “волосы” торчали в точности как у индейца племени мохоки. С момента нашего отъезда из Калифорнии прошло всего полгода, я всё еще заплетала длинные светлые косы, Одинокий рейнджер по-прежнему был моим кумиром, поэтому лучшего подарка папа придумать не мог. Я немедленно облачилась в свой костюм, и папа снял меня на домашнюю кинокамеру. Я тихо-тихо выбралась из густого подлеска, проворно взбежала на холмик, там остановилась и, приложив руку ко лбу, как индеец на разведке, стала вглядываться вдаль, не показался ли на горизонте враг. Папа даже снял крупным планом мое лицо – как я медленно поворачиваю голову справа налево, прежде чем так же тихо снова скрыться в зарослях; это был мой дебют в игровом кино. Теперь, просматривая эту видеозапись, я вспоминаю, что с того времени возненавидела свою внешность, в особенности круглое, щекастое лицо. Мне казалось, что я похожа на бурундука, у которого за каждой щекой по ореху.

Съемка с папой в тот рождественский день положила конец моим ковбойским и индейским фантазиям. Больше я никогда не наряжалась индейцем. Я вошла в тот период, когда для девочки-подростка превыше всего – общественное признание. Вскоре после этого я отрезала свои прекрасные косы, чтобы не чувствовать себя деревенщиной: никто в школе не заплетал косички. Не помню, кто меня подстриг, мама или парикмахер, но выглядело это ужасно. Мои непослушные, будто хвост у мула, волосы подровняли по прямой чуть ниже ушей – ни стиля, ни формы, а челка топорщилась, словно наэлектризованная. Согласитесь, в этом возрасте прическа – чуть ли не главное в жизни. Девочки с хорошими волосами всегда пользуются большей популярностью. Я во всех смыслах была “дурнушкой Джейн”, клоуном с нелепой прической.

Иногда по вечерам я гуляла вдоль дороги, заглядывала в окна домов, смотрела на собравшихся за семейным столом людей. Поразительно, насколько наш дом отличался от других. Позже я обзавелась друзьями, стала бывать у них в гостях и, словно марсианка, наблюдала за тем, как их родители, гости, другие дети общались во время обеда. Для меня было внове уже то, что кого-то интересовало мое мнение. Оживленные разговоры и споры открыли мне целый мир разнообразных идей, который существовал за пределами крошечного осколка реальности – десяти лет моей жизни.

В Гринвиче я дважды застала выборы – когда Трумэн победил Томаса Дьюи и когда Эдлай Стивенсон проиграл Эйзенхауэру. Я хорошо помню споры на тему выборов во время обедов в “республиканских” семьях моих друзей. Мой папа, “паршивый демократ” (он скорее проголосовал бы за шелудивого пса, чем за республиканца), упорно отстаивал свои политические взгляды, но с нами, детьми, о политике говорил редко. Примерно в эти годы в отношениях между папой и его старыми друзьями Джоном Фордом и Джоном Уэйном, а также с его лучшим другом Джимми Стюартом наметился разрыв – впрочем, со Стюартом они потом снова сблизились.

Брешь в их дружбе пробили сенатор Джо Маккарти и Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC). Термин “маккартизм” стал синонимом голословной клеветы и запугивания законопослушных американцев. Им объявили, что все организации, которые хоть в малейшей степени поддерживали Рузвельта и его “Новый курс”, ведут подрывную деятельность. Тысячи невинных людей, всего-то присоединившихся к какой-нибудь либеральной организации, подверглись уголовному преследованию. Маккарти и HUAC, членом которой был и молодой конгрессмен из Калифорнии Ричард Никсон, считали вредительским всякое инакомыслие. Папа называл это “охотой на красных ведьм” и один раз даже врезал телевизору, когда показывали заседание HUAC. Меня всегда занимал вопрос, почему папа так и не присоединился к Хамфри Богарту, Лорен Бэколл, Джону Хастону, Люсиль Болл, Джону Гарфилду и Дэнни Каю, которые специально ездили в Вашингтон на слушания HUAC и дали там пресс-конференцию в поддержку так называемой голливудской десятки – продюсеров и режиссеров, которые якобы придерживались коммунистических взглядов. Кое-кто в Голливуде – например Рональд Рейган (тогда президент Гильдии киноактеров, с 1946 года – осведомитель ФБР), Гэри Купер, Джордж Мёрфи, Уолт Дисней и Роберт Тейлор – сотрудничали с Комиссией и согласились назвать имена тех, кто, по их мнению, был коммунистом. “Лояльные” выступления заранее включили в регламент, а “нелояльным” свидетелям выступить не позволили, и их адвокаты не были допущены к прениям. Джимми Стюарт и Джон Уэйн не давали показаний, но были убежденными сторонниками Маккарти. Тогда я не понимала, что к чему, знала только, что многие в Голливуде потеряли работу из-за того, что крупные студии расторгли контракты с “десяткой” и отказались иметь дело с членами этой группы, пока те публично не отрекутся от коммунистической идеологии. Так, врагом объявили Чарли Чаплина, и вплоть до 1972 года, когда Американская академия кинематографических искусств и наук присудила ему премию, он не мог вернуться в США. Я присутствовала на той церемонии вручения премии “Оскар”, стояла рядом с ним на сцене. Я и подумать тогда не могла, что почти через двадцать лет меня вызовут на заседание новейшей Комиссии такого рода и что в возрасте сорока четырех лет я выйду замуж за человека, отец которого убедил его в причастности Рузвельта с его “Новым курсом” к коммунизму.

Осенью 1948 года судьба, словно нарочно, опять свела нас с Брук, Бриджет и Биллом Хейуордами. Мы, дети с обеих сторон, пришли в восторг от того, что наши семьи, пусть и несколько в ином составе, снова встретились – вдали от Калифорнии, на другом конце страны – и снова будем вместе учиться в школе: Билл с Питером в Брунсуике, а я с Брук и Бриджет – в Гринвичской академии.

В Гринвиче я впервые услышала слово “черномазый”. Однажды, когда мы с папой ехали на машине – он за рулем, я на заднем сиденье, – я произнесла это слово. Папа остановил машину, повернулся ко мне, шлепнул (легонько) меня по губам и сказал: “Никогда этого не говори!” Можете быть уверены – больше я так не говорила. Это был единственный раз, когда папа меня ударил.

Я много думала о своем интересе к людям – неважно, знамениты они или нет, каких добились успехов и к какой расе принадлежат. Боюсь, причина кроется в отцовских фильмах. Сам папа не любил рассуждать о расах и классах, хотя его киногерои – Авраам Линкольн, Том Джоуд (основатель коммуны оки[11] в “Гроздьях гнева”), отец из фильма “Случай в Окс-Боу”, возмущенный линчеванием мексиканца, Кларенс Дарроу, мистер Робертс – вызывали у него уважение. Я как-то спросила Иоланду, дочь Мартина Лютера Кинга, часто ли отец беседовал с ней, когда она была маленькой, о жизни, жизненных ценностях и духовности.

– Нет, – ответила она. – Никогда.

– И мой никогда, – сказала я, – но они учили нас на своих фильмах и проповедях, так ведь?

В частности, в школе болтали, будто у моего папы есть девушка, прямо “персик”. Я спросила у подруги, что значит “персик”, и она объяснила мне, что так называют очень соблазнительных молодых красоток. Я почувствовала отвращение. Но, как и мама, не позволила себе разозлиться на папу.

В седьмом-восьмом классах я увлеклась музыкой из бродвейских шоу. Мы с Брук выучили слова всех песен из самых популярных мюзиклов “Юг Тихого океана” и “Король и я”. Мне и в голову не пришло, что двадцатиоднолетняя подружка моего папы – падчерица Оскара Хаммерстайна, автора слов к моим любимым песенкам.

Около нижней точки моего одиннадцатого года лейтмотивом жизни стали чувственность и волнения из-за мальчиков. Если мальчик был мне симпатичен, я с ним дралась. О Тедди, мальчике с конюшни, который сломал мне руку, я уже писала. Но не упомянула о том, что он был очень привлекательным блондином, и за несколько недель до нашего поединка я влепила ему мячом, да так, что он побледнел и чуть не потерял сознание. Мне это казалось самым правильным способом флирта.

По моему глубокому убеждению, мне надо было бы родиться мальчиком и жить полноценной жизнью, да во мне и было столько мальчишеского, что меня вечно спрашивали, мальчик я или девочка. Более лестного комплимента я себе не представляла. Наверно, просто в детстве я хотела максимально откреститься от всего девчачьего. Для меня нормально было вести себя как сорванец, а как быть девочкой, я не знала – разве что в своих буйных фантазиях.

Помню, однажды в школе мне стало плохо, меня отвели в медпункт и велели полежать, пока кто-нибудь за мной не приедет. Я лежала, глядела вверх и увидала на полке у себя над головой брошюру, которая называлась “Мастурбация”. Видимо, не так уж мне было дурно, потому что я, не теряя времени, стащила ее и до возвращения медсестры быстро прочла всё, что успела. Там говорилось, что от мастурбации появляются угри и портится психика. Готова поспорить: эту брошюру специально поставили на видное место для таких девочек, как я. Прочитанное, конечно же, произвело на меня куда более сильное впечатление, чем гувернантка, которая обнюхивала мои пальцы. Сейчас я уверена, что взрослые, которые заставляют детей чувствовать себя виноватыми в их естественных, здоровых ощущениях, совершают преступление. Возможно, они делают это потому, что их самих в детстве мучили родители и учителя, и теперь они отыгрываются на следующем поколении!

Когда я училась в седьмом классе, мы переехали в дом с привидениями, расположенный на горе, с видом на Мерритт-паркуэй, – вот там я и построила свой картонный домик, а мама начала коллекционировать бабочек.

Вскоре мои метания закончились. Образ Одинокого рейнджера устарел. Я наблюдала за тем, как кокетничали некоторые мои подружки, и чувствовала, что по сравнению с ними мне чего-то не хватает. Я относилась к жизни чрезвычайно серьезно (как папа), и мне казалось, что если уж флиртовать, то надо быть готовой на всё по полной программе. Услышать обвинение в том, что ты “динамишь”, – хуже, чем “быть готовой на всё”. Начала – будь добра довести дело до конца, это вроде как всё доесть.

В июне 1950 года, через два месяца после маминой смерти, нас с Брук и еще одной подружкой, Сьюзен Тербелл, отправили в Нью-Гемпшир, в летний лагерь. Для меня это было трудное лето. Внешне по мне было незаметно, что мамина смерть повлияла на меня, но Брук рассказывала, как я вскакивала среди ночи и что-то кричала про маму; “Кричала так, что все сбегались ее успокаивать”, – написала Брук в мемуарах.

По лагерю гулял грипп, и я заболела. Но помимо этого что-то стряслось с моей половой сферой – и менструации были ни при чем. Я провела в изоляторе немало времени с различными недомоганиями, но страшно боялась – или стеснялась – попросить медсестру посмотреть, что со мной случилось. Меня донимали боль и зуд, но я никому ничего не сказала. Я решила, что у меня неправильные половые органы, что, когда Господь раcпределял их, мне достались с дефектом. Тревога не отпускала меня еще много лет. Это один из вопросов, с которыми я не обратилась к маме.

Мама наложила на себя руки за десять месяцев до окончания строительства нового дома, которое она затеяла. Был апрель, и думаю, она не могла ждать. Не помог и тот факт, что в апреле у нее был день рожденья. Доктор Сьюзен Блюменталь напомнила мне строку из поэмы Томаса Элиота: “Апрель, беспощадный месяц…”[12] Она сказала, что в апреле происходит больше самоубийств, чем в любом другом месяце, на втором месте – октябрь. “Приходит весна, меняется погода, вроде бы с концом зимы появляется надежда, но это и время перемен”.

Как объяснила доктор Блюменталь, весенний и осенний пики самоубийств связаны со сменой времен года, нарушениями режима сна и пробуждения, а также (или) с изменением суточного биологического ритма, то есть хода биологических часов, и всё это может влиять на настроение и поведение. “Некоторые ученые полагают, что такие сезонные перемены в сочетании с изменением режима сна и/или суточного биологического ритма, а также функции нейромедиаторов мозга у людей с биполярными расстройствами способны запустить циклические процессы, от депрессии к маниакальной стадии и обратно. Казалось бы, после долгой зимней мрачности тонус должен повышаться, но на самом деле человек может перевозбудиться и в одну из этих фаз выработать столько энергии, что у него появляются мысли о самоубийстве – и он может это сделать. Кроме того, если защитных факторов не хватает, больного могут подтолкнуть к этому шагу какие-то обстоятельства, которые угнетают его или унижают его достоинство”, – сказала она.

Но тогда я еще не знала, что мама покончила с собой. Это выяснилось осенью в аудитории для самостоятельных занятий, когда кто-то из одноклассников показал мне статью про моего папу в глянцевом журнале. Я начала читать и дошла до такой фразы: “Его жена, Френсис Фонда, перерезала себе горло опасной бритвой в психоневрологической клинике”. Я сразу поняла, что это – чистая правда, а про сердечный приступ мне наврали.

Потом был урок рисования. Мы расписывали черные оловянные подносы – мой украшали белый дерен и две желтые бабочки. Рядом со мной сидела Брук, я дала ей знак пригнуться над партой и прошептала:

– Брук, моя мама правда покончила с собой?

– Ну… я… о боже, Джейн… я не знаю… я… – замялась она, стараясь уйти от ответа. Позже в своих мемуарах она написала, что, когда моя мать умерла, «мисс Кэмпбелл собрала всех учениц Гринвичской академии и объяснила, что следует придерживаться этой версии [что Френсис Фонда умерла от сердечного приступа]».

В тот день, как только закончились уроки, я побежала домой, прямиком в комнату миссис Уоллес. Это была наша гувернантка, ее взяли после маминой смерти помогать бабушке присматривать за нами. Миссис Уоллес была красивой, доброй женщиной с мягким седым пучком на затылке.

– Миссис Уоллес, – выпалила я, – моя мама покончила с собой?

Если мой вопрос и удивил ее, она не подала виду. Она посадила меня к себе на колени и мягко сказала:

– Да, Джейн. Очень жаль, что именно мне пришлось сообщить тебе об этом.

– А правда, что она перерезала себе горло бритвой?

Миссис Уоллес секунду поколебалась. Очевидно, в этот момент она решилась открыть мне правду настолько, насколько двенадцатилетний ребенок способен ее усвоить.

– Да. За несколько месяцев ей удалось убедить докторов в клинике, что ей лучше. Они написали твоим отцу и бабушке, что, по-видимому, она “больше не считает себя безнадежной неудачницей”. Так они выразились… “безнадежная неудачница”. Врачи надеялись, что очень скоро она сможет вернуться домой, поэтому ослабили контроль за ней, вот так она и сделала это. Перед смертью она написала записки каждому из вас.

– А Питер знает?

– Нет, и я думаю, что лучше пока ему ничего не говорить. Он такой ранимый.

– А можно я посмотрю, что она написала мне?

– Твоя бабушка сказала, что у нее уже нет этих записок. Извини.

Всё это заставило меня крепко задуматься.

Я не разозлилась, но очень хотела бы прочесть адресованную мне записку. Может, она рассердилась, что я не захотела ее видеть, когда она в последний раз приехала домой? Может, если бы я повидалась с ней и сказала бы ей что-нибудь очень доброе, она передумала бы. Может, она знала, что я не люблю ее, и поэтому убила себя. Но любила ли я ее? Я не смогла ответить на этот вопрос, потому что часть моей души окоченела.

Несколько месяцев спустя, в декабре 1950 года, папа женился на той самой девушке-“персике”, с которой у него был роман, Сьюзен Бланчард, падчерице Оскара Хаммерстайна. На свой медовый месяц они улетели на Виргинские острова.

Как-то вечером, когда я гостила у Дианы Данн, зазвонил телефон. Миссис Данн взяла трубку, и по мере того как она слушала, лицо ее сначала застыло, затем она охнула, понизив голос на две октавы, будто услышала что-то плохое. Она взглянула на меня, отвела глаза и прикрыла рукой микрофон.

– Джейн, с твоим братом случилась беда. Он выстрелил в себя, и сейчас он в больнице, в Оссининге. Бабушка просит, чтобы я немедленно тебя привезла.

Питер выстрелил в себя.

Мне снова стало казаться, что я покинула свое тело.

Больница находилась рядом с тюрьмой Синг-Синг. Когда я добралась туда, бабушка объяснила, что Питеру почти уже констатировали смерть, но тут, по счастью, в больницу вернулся с охоты тюремный врач, главный специалист по колотым ранам и пулевым ранениям. Он обнаружил, что сердце Питера хоть и слабо, но бьется и поспешил остановить кровотечение. Пуля попала в живот, прошла в грудную клетку, пробила желудок и почку и застряла прямо под кожей близко к позвоночнику. Мы с бабушкой сидели в больничном холле. Спустя какое– то время доктор вышел из операционной и вызвал бабушку в коридор. Я слышала его слова о том, что, как он ни старался, сердце Питера остановилось, и хотя его удалось снова запустить, трудно сказать, справится ли Питер. Тогда я впервые всерьез помолилась. “Боже, дорогой, если ты оставишь его в живых, я больше никогда не буду обижать его. Аминь”, – сказала я.

Папа прервал свой медовый месяц, умудрился найти самолет, который вывез его с острова – непростая была задача по тем временам, – и уже через несколько часов явился в больницу, где мы все втроем остались на ночное дежурство. Затем мы поехали домой немного поспать и на следующий день вернулись в клинику. И так еще пять дней. Один раз меня пустили к Питеру в палату, и я смотрела на него – он лежал такой маленький, едва заметный холмик под простынями, из которого во все стороны торчали трубки. На пятый день врачи сказали, что, судя по всему, Питер выкарабкается из кризиса. Еще через несколько дней нам сообщили, что его состояние стабильное. Он должен был справиться.

Я вернулась в школу, выполняла все рутинные обязанности, делала уроки. Но тело мое оставалось в напряжении, дыхание было неглубоким. Казалось бы, безо всякого повода. “Какая удивительная девочка! – говорили учителя. – Чем тяжелее испытания, тем она становится сильнее”. Комплименты, которые я получала за выносливость, требовали подтверждения и обязывали меня, сильную Джейн, к определенному стилю поведения. Оболочка, сформировавшаяся вокруг моей души, помогала мне удержаться на ногах и тем самым способствовала достижению цели, но и подогревала мое чувство превосходства и независимости.

Питер лежал в больнице месяц. Он почти сразу начал капризничать, и я потихоньку стала нарушать свое обещание, данное Господу.

Несчастный случай произошел, когда Питер гостил у друзей, один из которых уговорил семейного шофера отвезти их на стрельбище рядом с тюрьмой Синг-Синг, где они хотели поупражняться в стрельбе из старинного пистолета 22 калибра. Питер перезаряжал пистолет и нечаянно выстрелил себе в живот. К счастью, шофер знал, где находится больница, и постарался как можно скорее доставить его туда. Не могу удержаться от вопроса, не сработало ли в сложившихся обстоятельствах подсознание страдающего мальчика, который разозлился на отца за то, что тот снова женился, и на всех остальных, кто, как ему казалось, слишком быстро забыл его маму.

Со времени маминой болезни и смерти минуло около двух лет. На следующий год мои одноклассники начали устраивать домашние вечеринки без родителей, как правило, с игрой в бутылочку и поцелуйчиками. Я хотела быть в тренде и старалась подстраиваться, но эти игрища наводили на меня ужас, хотя Брук и другие девочки чувствовали и вели себя уверенно. Не помню, чего я боялась больше – что кто-нибудь “выберет” меня и попробует “зайти слишком далеко” или что я никому не понравлюсь. Тогда как другие девочки становились всё более женственными, я превращалась непонятно в кого – сгусток андрогинности, вечно в хвосте и отчаянно стараюсь выкарабкаться. Что случилось с девочкой, про которую в третьем классе писали “уравновешенная”, “уверена в себе”, “решительная”, – с девочкой, которая считала себя героем? Ускользнула куда-то незаметно, я даже не сказала ей на прощанье: “Пока, увидимся через полвека”.

Глава 6

Сьюзен

Ах, мы молили людей о помощи – ангелы неслышно пролетели над нашими поверженными сердцами.

Райнер Мария Рильке

Однажды бабушка взяла меня с собой в Нью-Йорк навестить папу в больнице после операции на колене. Я вошла к нему в палату, а у его кровати сидела гостья – таких красивых женщин я никогда не встречала. На вид ей было лет двадцать с хвостиком, светло-каштановые волосы, уложенные в крупный, тугой пучок на затылке, подчеркивали очарование ее голубых миндалевидных глаз, совсем не похожих на глаза моей матери. На ней была старомодная белая блузка с воротничком-стойкой, отделанная кружевами. На запястье – часы с черным бархатным ремешком. Папа представил нас друг другу.

– Джейн, это Сьюзен.

Она была всего лишь на девять лет старше меня. А я отчаянно нуждалась в том, чтобы какая-нибудь женщина научила меня, как мне быть, и не иначе ангелы, пролетев над нашими поверженными сердцами, привели к нам Сьюзен. Если она “персик” – то самый спелый и сочный.

Я познакомилась с ней летом 1951-го, чуть больше чем через год после маминой смерти. Мне шел четырнадцатый год. У папы заканчивались гастроли по стране с “Мистером Робертсом”, всё лето ему предстояло играть в Лос-Анджелесе, и он устроил так, чтобы мы с Питером провели каникулы вместе с ними.

Мы с комфортом разместились в величественном особняке, который Уильям Рэндольф Хёрст выстроил несколько лет назад для своей любовницы Мэрион Дэвис[13]. Из этого особняка сделали отель с мраморными колоннами, мозаичными полами, золочеными зеркалами, выложенным плиткой бассейном олимпийских размеров и пляжным клубом. Почти всё лето мы проболтались на пляже, отчасти удовольствия ради, а отчасти – потому что Сьюзен, жительница Нью-Йорка, не умела водить машину. Возможно, другая жена потребовала бы от папы нанять шофера, чтобы проводить больше времени в Беверли-хиллз и лечить нервы шопингом. Но не Сьюзен. Она развлекалась с нами. Вспоминая собственную незрелость в ее возрасте, я не могу этого понять, но так или иначе, ее двадцатидвухлетней душе хватало щедрости и мудрости на то, чтобы окружить нас с Питером заботой и стать нам матерью. Питер называл ее второй мамой.

В один прекрасный калифорнийский вечер, когда солнце начало краснеть и ласковый ветерок доносил до нас солоноватый аромат моря и морской травы, мы сидели с ней на мраморных ступенях лестницы, которая спускалась к бассейну, и вдруг она спросила, что я думаю о маминой смерти.

У меня перехватило дыхание. За всё это время – более чем за год – никто в разговоре со мной не поднимал вопрос о моей матери и уж тем более не интересовался моими переживаниями. С этого всё и началось. Но я никак не находила нужных слов. Мне так редко приходилось выражать словами свои чувства, что я стала эмоционально неграмотной. Я ответила, что не смогла тогда заплакать и что я узнала о мамином самоубийстве из глянцевого журнала. Она молчала, и довольно долго. Наверно, не знала, что сказать. Я бы в ее возрасте точно не знала, а она, помнится, высказала предположение, что нет худа без добра. Сейчас я удивляюсь, почему меня успокоило такое легкомысленное и вообще-то бессердечное отношение, но, когда я думала о маме, в моей голове царил такой сумбур, что это “нет худа без добра” стало для меня как бы инструкцией, дало мне ключ к пониманию произошедшего. Вероятно, Сьюзен знала, что мне необходим такой ключ.

Она была гибкая, с тонкими, точеными лодыжками и длинными “эльгрековскими” коленями. Она брала уроки у знаменитого хореографа Кэтрин Данэм, танец много значил для нее. Сьюзен часто кружилась по комнате или танцевала ча-ча-ча с воображаемым партнером, напевая бродвейские мелодии, ее длинные, до пояса, волосы развевались – это выглядело восхитительно. Иногда она пела в стиле ду-воп (рок-н-ролл) под джазовые пластинки и потрясающе танцевала джиттербаг, закрыв глаза, пощелкивая пальцами и потряхивая головой. Потом я шла к себе в комнату и пыталась воспроизвести ее движения. Я всё время ей подражала. Если я смогу стать такой, как она, может, папа будет больше меня любить.

Сьюзен подарила нам смех – в нашей семье уже позабыли, как он звучит. У нее был свой набор анекдотов, порой длинных и замысловатых, и в кульминационной точке она сама чуть ли не лопалась от смеха; еврейских, ради которых мне пришлось выучить кое-какие слова на идише; не всегда понятных шуточек с сексуальным подтекстом из родного ей репертуара джазистов. В Сьюзен чудесным образом сочетались дурашливость и мудрость с небольшой добавкой новаторства для равновесия. Тем летом нас захлестывали волны ее жизнерадостности.

В Гринвиче вместе с бабушкой хозяйничали мамина младшая сестра с мужем-алкоголиком, и, говорят, они пытались официально оформить опекунство над нами. Сьюзен заявила папе, что по отношению к нам было бы свинством отдать нас родственникам и он просто обязан взять нас жить с собой в Нью-Йорк. Думаю, в папины планы входило оставить детей в Гринвиче и время от времени навещать. Если бы после мамы у него была другая жена вместо Сьюзен – скажем, такая, как четвертая по счету, итальянка, – ей-богу, не знаю, что из нас вышло бы. Может, я и выжила бы, но полезным для общества человеком не стала бы. За время своего недолгого брака с моим отцом Сьюзен показала мне пример того, какой должна быть мачеха. Мне даже в голову не приходило, что в будущем, в двух замужествах, я сама буду мачехой шестерым детям, и полученные уроки окажутся весьма ценными.

Я была без ума от нее, да и жизненного опыта мне не хватало, поэтому я не могла заметить того, как менялась Сьюзен при папе, – хотя, вероятно, кое-что видела, но тут же забывала. Рядом с папой никто, кроме Питера, не оставался самим собой. Ее кипучая энергия несколько утихала. Если она вела себя чересчур шумно, папа осаживал ее: наверно, его смущало, что непосредственность и веселость Сьюзен подчеркивает разницу в возрасте между ними – двадцать три года. Как-то раз она сравнила их брак с союзом свахи Енте из “Скрипача на крыше” и несгибаемого ибсеновского пастора Бранда. В интервью Говарду Тейхманну она сказала: “Я вела себя как типичная японская жена. Мне хотелось делать всё, что ему нравилось”. Всё та же женщина-угодница, которая таким способом пытается сохранить близкие отношения. Не знала я и про ее булимию – скоро и я начну страдать от этого расстройства питания.

Всё это нисколько не мешало желанию Сьюзен подружиться со мной и моей готовности откликнуться на ее предложение. Она нашла во мне не искалеченную подростковую душу, а отзывчивую компаньонку. Оглядываясь назад, я понимаю, что в моем детском стремлении спрятаться за образом Одинокого рейнджера проявлялось стремление к настоящей дружбе, а если дружба не настоящая – спасибо, не надо, обойдусь без вас. Но подобно лазерной системе самонаведения ракет, я могла сканировать горизонт и вылавливать теплые, реальные объекты, которые изучала вдоль и поперек. Но в более позднем подростковом возрасте – Сьюзен с отцом к тому времени уже развелись – я отключила свой “лазер” и довольствовалась теми связями, какие находились, будь они настоящие или нет. В постпубертатном периоде одиночество – не вариант!

В то первое калифорнийское лето папа и Сьюзен часто водили нас с Питером обедать в шикарные голливудские рестораны – в “Браун Дерби” или в “Чейзенс”, одно из любимых папиных мест. Раньше нам не доводилось бывать с ним в такой обстановке, и хотя я знала, что он вообще-то знаменит, как это проявляется в его жизни, никогда не видела. Эффект меня поразил: когда папа вошел, в зале словно поменялось энергетическое поле, будто он был намагничен. Хозяин ресторана мистер Чейзен обращался к нему по имени, и пока нас провожали к папиному “личному” столику (в “Чейзенс” были отделанные красной кожей секции), головы поворачивались в нашу сторону, и я слышала шепот со всех сторон: “Смотри, это?..” Официанты знают, как тебя зовут и что принести тебе выпить, хотя еще не получили заказа, – я решила, что это и есть слава. Иногда нам составляли компанию его агент из Американской музыкальной корпорации или владельцы этой корпорации Лью Вассерман и Жюль Стейн с женами.

Вместе с приглашением войти в папин взрослый мир я получила шанс посмотреть, что и как там происходило. Я с интересом отметила, что среди людей, да еще после двух порций виски, папа вел себя совсем иначе – с теми, кто не был ему близок, он держался более дружелюбно и раскованно. Но особенно внимательно я наблюдала за Сьюзен, ловила каждое ее движение в обществе – в присутствии людей из старшего поколения (важных людей) она напускала на себя серьезный вид, а со старыми папиными приятелями, к примеру с Джонни Сопом и Дороти Макгуайр, непринужденно болтала и хохотала. Как-то раз, по дороге в Оушн-Хаус, она запустила руку себе под платье и, громко смеясь, вытащила из бюстгальтера искусственные вкладыши. Не знаю, смогла бы я столь же легко проделать такое прилюдно. Я всегда старалась максимально скрыть от посторонних то, что считала своими изъянами – в частности, объем груди и бедер, – и надеюсь, никто не замечал моих стараний. У меня была тонкая талия – примерно девятнадцать дюймов[14] – и полные, высокие бедра, как мне казалось, чересчур широкие для моей талии. Хуже того – я случайно услыхала, как папа сказал, что у меня тяжелые ноги. Услышав это, я легла и проспала двое суток – это был единственный известный мне способ отвлечься от слов, которые преследовали меня до конца жизни.

В то лето я сблизилась с Питером, в прямом и переносном смысле. Поскольку мы жили в соседних комнатах и делили общую ванную, у нас была масса возможностей общаться и смазывать друг другу обгоревшую на солнце кожу. Наши гринвичские компании остались в прошлом, и в то время как мы приноравливались к, очевидно, новой для нас жизни, рядом не было никого, кроме нас самих. По выходным в большом зале первого этажа отеля устраивали танцы для взрослых под живую музыку, с большим оркестром. Под влиянием Сьюзен я решила, что надо заняться танцами, поэтому мы с Питером украдкой пробирались вниз и как сумасшедшие вальсировали в соседней с залом пустой комнате. Иногда мы танцевали в обнимку под медленную музыку. Приятно было иметь брата, с которым я могла спокойно тренироваться. В то лето я поняла, как сильно я переживаю за него, а также более четко увидела, насколько мы разные.

Мы жили в разном темпе, по-разному смотрели на жизнь и справлялись с той или иной проблемой. В немалой степени это объяснялось тем, что мама больше любила Питера – во всяком случае, пыталась привязать его к себе, – а я скорее была папиной дочкой. Сьюзен недавно сказала мне, в чем это проявлялось: “ Ты была очень внимательна и осторожна, всё впитывала. А Питер был несдержан и вечно играл на публику”. Папа, хотя и невольно, часто бывал жесток с Питером. Я говорю “жесток”, потому что это выглядело именно как жестокость, пусть и непреднамеренная. Он старался быть хорошим отцом, делал то же самое, что, очевидно, его отец делал вместе с ним: рыбачил, запускал воздушных змеев, собирал самолетики – всё, что объединяет мужчин. Но если папа или мама не слишком довольны собой, труднее всего приходится ребенку соответствующего пола. А если родители знамениты, этот эффект усиливается многократно. Хлюпиком ты чувствуешь себя не из-за отца, а из-за того, что он – кумир миллионов, эталон честности и благородства. Не думаю, что папа был абсолютно доволен собой, и, возможно, наблюдал у Питера собственные давно задавленные эмоциональность и восприимчивость. “В твоем отце таились крик и смех, которые он так и не выпустил наружу”, – сказала однажды Сьюзен. Папа не выносил никаких проявлений чувств. “ Ты меня раздражаешь”, – говорил он по крайней мере двум из своих жен, когда они плакали. Может, это его пугало; может, ему казалось, что, если он один раз даст волю своим эмоциям, они поглотят его. Я думаю, когда-то давно папе сказали, что, если он хочет стать “настоящим мужиком”, он должен избавиться от всяких сантиментов, а нежность, потребность в близости, стремление быть нужным – это всё бабьи штучки. Мы все знаем, сколь распространено такое мнение среди мужчин и какую цену они за это платят. В случае с моим отцом пример его отца и суровый стоицизм Среднего Запада, вероятно, обострили его представления о мужской этике. Подобно тому как в его родной Небраске пролегающий под песчаными холмами огромный водоносный слой прорывается на поверхность, образуя озера, папино скрытое “второе я” выходило на свободу в его увлечении садом и искусством – живописью и рукоделием, – в эмоциональном воплощении образа Тома Джоуда.

В детстве я интуитивно понимала, сколь резкие противоречия клокочут у него в душе, словно противоборствующие армии на поле боя. Я любила его глубинную доброту и нуждалась в ней. В своей книге “Не хочу об этом говорить” психолог Терренс Рил пишет: “Сыновьям не нужны отцовские бицепсы – им нужны их сердца”. Дочерям тоже. Если бы мой папа сумел примириться со своей чувственной составляющей, он стал бы счастливее, и несколько поколений нас, его наследников, были бы более счастливы – в силу теории, с которой согласуется старое представление о маскулинности как сильном отравляющем средстве. Элементы патриархального танца родственных отношений папа перенял от своего отца, хотя иногда их усваивают от матерей, и это губительное наследие передалось следующим поколениям и действует по сей день.

Я твердо намерена по мере своих сил, пока жива, помогать моим детям, всем остальным и себе самой учить другие па этого танца.

Питер до мозга костей был сама доброта, ласка и сентиментальность. Он ни разу никому и ничему не причинил вреда намеренно. Один раз – в шестидесятых годах – он даже поспорил со мной о том, есть ли душа у овощей. Его феноменальный, очень сложно устроенный мозг схватывал и перерабатывал всё, от мельчайших подробностей детской жизни до космических вопросов, включая огромный объем информации в промежутке. Папа не мог ни оценить, ни вскормить эмоциональность Питера, не мог видеть его таким, каким он был. Напротив, папа стыдил Питера и пытался склонить его к собственной стоической независимости. Питер привязывался к людям и животным. Тем летом в Оушн-Хаус он постоянно просеивал песок из-под пляжных кабинок в поисках провалившихся в щели между досками монет. Когда у него набиралась некая сумма, он мог добавить ее к своим карманным деньгам и оплатить междугородный звонок в Гринвич, чтобы спросить Кэти, как там Баз, наш шестилетний далматин. И вот однажды он услышал в ответ, что База усыпили, даже не поинтересовавшись нашим мнением. Питера словно оглушили. Я слышала, как он плакал за стенкой, у себя в комнате, пока не заснул. На меня же это не произвело большого впечатления. В действительности Гринвич был пройденным этапом. Нам предстояло жить с папой и Сьюзен в большом городе, а… в общем, в городе с собакой не очень удобно.

В школе Питер вечно терпел насмешки одноклассников и сталкивался с жестокостью мальчишек по отношению к более слабым товарищам, которая, как им казалось, подтверждает, что уж они-то точно “настоящие мужики”. К чести Питера, он прогибался крайне редко. Поразительно, как он, несмотря на папин гнев, умудрялся оставаться самим собой и с открытой душой бросал отцу вызов: “Принимай меня таким, какой я есть. Я не собираюсь меняться ради того, чтобы тебя порадовать”. А я, в свою очередь, крайне неохотно шла на то, что могло бы вызвать неодобрение отца, – до тех пор, пока не стала старше и не поняла, что, если я хочу привлечь к себе его внимание, я могу рассчитывать лишь на неодобрение.

Глава 7

Голод

Я вечно в голоде жила

И вот дождалась ужина.

Дрожа, уселась у стола

И выпила вина.

Так было на столах, когда,

Голодная, одна,

Смотрела в окна богачей

И так была бедна…

<…>

Мне голод не грозил, я знала,

Что голод – лишь предлог

Для тех, кто за окном

И внутрь попасть не мог.

Эмили Дикинсон, 1862[15]

Голод пришел в то лето, проведенное со Сьюзен. Я постоянно пребывала “вне себя”, и образовавшуюся внутреннюю пустоту заполнила неотвязная подспудная тревога. Я не понимала ее происхождения, просто подумала, что так, видимо, воспринимает жизнь девочка, которая вошла в возраст “ты-должна-быть-женственной” и чувствует себя сторонним наблюдателем с прижатым к стеклу носом, страстно желая попасть внутрь и не понимая, что на самом деле смотрит извне на себя же; но могла ли я находиться внутри себя, если, как выяснилось, я далека от идеала? Кому же хочется оказаться внутри чего-то неидеального? До этого лета, когда мне было тринадцать, идея “совершенства” не застила мне горизонт – я была слишком увлечена лазаньем по деревьям и армрестлингом. Теперь время пришло.

Ощущение несовершенства в основном было связано с моим телом. Это стало моим Армагеддоном, внешним доказательством моей неполноценности – я была недостаточно худа. Оглядываясь назад, я думаю, что самоубийство моей матери непременно должно было сыграть свою роль; в конце концов, благодаря худобе можно отсрочить превращение в женщину и отодвинуть угрозу стать жертвой, так как андрогинность дает свободу. Маме ее тело тоже не давало покоя. Конечно, сказалось и влияние индустрии моды с ее идеей изящной худощавости и стремлением как можно прочнее вбить эту идею в головы девочкам, едва начавшим формировать собственный стиль. Но и мой отец внес свой вклад. По его глубокому убеждению, женщина должна быть тощей. Кузины Фонда говорили мне, что этого мнения придерживались все мужчины в их роду, много поколений назад. Дау Фонда на смертном одре спросил свою дочь Синди: “Тебе удалось сбросить вес?” Она была вовсе не толстой. Многие женщины фамилии Фонда страдали пищевыми расстройствами, и по крайней мере две из папиных жен мучились от булимии. С тех пор как я достигла подросткового возраста, папа лично высказался по поводу моей внешности лишь однажды, заметив, что я полновата. Обычно он просил свою жену сообщить мне, что он недоволен мною и что ему хотелось бы видеть меня в другой одежде – в менее открытом купальнике, с более свободным поясом и в платье подлиннее.

На самом деле я никогда не отличалась полнотой. Но это не имело значения. Если девочка старается кому-то понравиться, важно то, какой она сама себя видит, как она привыкла смотреть на себя – чужим оценивающим, осуждающим взглядом.

Моя детская подруга Мария Купер Дженис однажды рассказала мне, как когда-то – ей было лет шестнадцать – ее родители, Рокки и Гэри Купер, приехали к нам в гости на ланч в Малибу. И, видимо, пока мы сидели на пляже, мой отец сказал Рокки: “Джейн досталась фигура, зато Марии – лицо”. Странно, что ее мама ей это передала, но больше всего меня поразило то, до какой степени, судя по этой фразе, мой папа критично относился ко мне и запросто мог унизить меня даже при посторонних.

Проблема, очевидно, заключалась в том, что стремиться к идеалу – значит стремиться к чему-то недостижимому. В конце концов, все мы простые смертные, и никто не ждет от нас совершенства. Оставим совершенство Господу Богу, а мы, люди, как сказал Карл Юнг, должны стремиться к завершенности. Но до тех пор, пока мы не прекратим гонку за идеалом, завершенности (то есть целостности) нам не достичь. Совершенство искушало меня, и из-за этого я путала голод духовный с голодом физическим.

Губительная тяга к совершенству свойственна женщинам. Многих ли мужчин волнует, идеальны они или нет? Более или менее нормально – ну и хорошо, думает большинство мужчин.

Папа решил, что надо отправить нас с Питером в закрытую школу с пансионом, как в те годы делали все, кто мог это себе позволить. Питера определили в школу для мальчиков Фэй в Массачусетсе, а меня – в школу Эммы Виллард, которая находилась в городе Трой, в штате Нью-Йорк. С самого первого года моего пребывания в школе Эммы Виллард худоба ценилась выше по иерархии важных качеств, чем хорошие волосы.

Однажды мне попалась в журнале реклама, которая обещала выслать в обмен на вырезку из журнала и 2 доллара особую разновидность жевательной резинки с яичками глистов – если сжевать эту резинку, глисты вылупятся и сожрут всё, что ты съела. Мне это показалось прекрасной идеей – как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Я выслала 2 доллара и вырезку, однако жвачку так и не получила. Недавно я поведала подруге эту историю, и она сказала: “Джейн, ты же была умной девочкой. Разве можно было быть такой балдой, чтобы поверить этому и перевести деньги?” Можно, потому что мне было тринадцать, что равносильно бессмертию, а когда речь шла о похудении, здоровье в расчет не принималось. Я знала, что от глистов не умирают. Возможно, я дважды подумала бы, прежде чем подписаться на рассылку вируса бубонной чумы. Но всё, что позволяло похудеть, ничего для этого не делая, казалось мне очень заманчивым. Я, заметьте, не ударялась в крайности, в отличие от других девочек, которые отказывались принимать пищу и попали в больницу, но гордилась тем, что была одной из самых худых в классе.

Затем, на второй год, в нашу школу пришла Кэрол Бентли, синеглазая брюнетка из Толедо (Огайо), которая сразу стала моей лучшей подругой. Я помню, как впервые встретилась с ней, когда вылезала из душа в общежитии. Она была голая, и у меня дух перехватило. Я никогда не видела такого тела – хорошо развитая, крепкая, высокая грудь над тонкой талией, узкие бедра и длинные, точеные ноги, как у Сьюзен. С первого взгляда мне стало ясно, что рано или поздно она покорит мир, а может, если подольше с ней пообщаться, какая-то доля ее власти передастся и мне. Я уже привыкла отождествлять власть и успех с совершенством женского тела.

Невзирая на совершенство своего тела, Кэрол тоже заинтересовалась проблемами формирования фигуры. Это она научила меня объедаться, а потом принимать слабительное – сейчас это называется булимией. Она додумалась до этого на уроке истории, когда мы изучали Римскую империю. Она прочла, что римляне устраивали оргиастические пиршества, обжирались, а затем засовывали пальцы в глотку, чтобы вызывать рвоту и вновь вернуться к еде. Можно есть самую калорийную пищу, и тебе ничего за это не будет – звучало соблазнительно.

Объедались и очищались мы только перед школьными танцами и каникулами, когда собирались ехать домой, и тогда мы сметали с прилавков все шоколадные пирожные и мороженое, какие попадались нам на глаза, и лопали, пока наши животы не раздувались до размера пятимесячной беременности. Потом мы запихивали в рот пальцы и вываливали всё обратно. Нам казалось, что после древних римлян мы первые такое проделывали, наша общая тайна приятно щекотала нервы.

Позже это превратилось в ритуал с особыми условиями – мне надо было остаться одной и надеть удобную, свободную одежду. В бессознательном состоянии я отправлялась в магазин за вкусной едой, начиная с мороженого и заканчивая выпечкой, – только один, самый последний разочек. Дыхание мое учащалось (как во время секса) и становилось неглубоким (как от страха). Перед трапезой я пила молоко, потому что, если оно поступало в желудок первым, легче было под конец вызвать рвоту. Еда возбуждала уже сама по себе, и мое сердце начинало колотиться. Но, поглотив всю пищу, я испытывала непреодолимое желание исторгнуть ее, пока мой организм ее не усвоил. Ничто не могло помешать мне избавиться от съеденного, дистанцироваться от всей этой нездоровой массы, которая поначалу так напоминала о материнском вскармливании, ибо я точно знала, что, если это всё останется у меня в желудке, мне не жить. Затем я падала на кровать и засыпала мертвым сном. С завтрашнего дня всё пойдет иначе. Ничего не менялось.

Не будет никаких последствий, за которые придется расплачиваться, – это оказалось иллюзией! Прошли годы, прежде чем я позволила себе признать, что занималась опасным делом, вызывающим привыкание. Анорексия и булимия, как и алкоголизм, – это болезни отрицания фактов. Кажется, что ты владеешь ситуацией и сумеешь остановиться в любой момент, но это самообман. Даже когда я поняла, что не в силах остановиться, я не думала о зависимости – скорее о собственной слабости и никчемности. Сейчас это кажется мне абсурдом, но самобичевание – один из симптомов болезни. Мой недуг принимал то одну форму, то другую, но не оставлял меня со второго класса школы-пансиона до тех пор, пока мне не перевалило за сорок, с ним я дважды выходила замуж и родила двух детей. Ни мои мужья, ни дети, никто из моих подруг и коллег так и не узнали о моей болезни.

Булимию, в отличие от алкоголизма, легко скрыть. Как и многие люди с пищевыми расстройствами, я тщательно маскировалась – не хотела, чтобы меня остановили. Я была уверена в том, что контролирую себя и при желании могу прекратить хоть завтра. Я часто уставала от булимии, раздражалась, злилась, тосковала, но так стремилась сохранить приличия, что по большей части никто не знал, что за этим стояло.

В колледже я пристрастилась еще и к декседрину – начала принимать его, когда готовилась к экзаменам, и обнаружила, что он гасит аппетит. Когда я стала подрабатывать моделью, чтобы платить за актерские курсы и жилье, один бессовестный нью-йоркский врач-“диетолог” охотно выписывал мне рецепты на декседрин вместе с диуретиком, который выводил из организма добавляющую объем воду, а заодно мог необратимо повредить почки. Декседрин взвинчивал меня, усиливал эмоциональность, и я начала думать, что без него играть уже не смогу.

Булимия мучила меня годами, за исключением тех периодов, когда она сменялась анорексией (голоданием), что Мэрион Вудман, психоаналитик, придерживающийся теории Юнга, сравнивала с поведением алкоголика, который бросил пить, но сохранил повадку пьяницы. В эти дни я почти ничего не ела, разве что сердцевинку яблока (ни в коем случае не целое яблоко) или крутое яйцо (за весь день). Мои кожа да кости свидетельствовали о моей моральной стойкости. Лет в двадцать с небольшим я работала моделью, играла на Бродвее, снималась в кино, мне приходилось больше обнажаться, и тогда болезнь особенно обострялась. Я просматриваю некоторые свои фильмы и вижу на лице и во взгляде ее признаки – безотчетную, задавленную грусть, вижу вызванное декседрином возбуждение во время телевизионных интервью, противоестественную худобу – следствие приема мочегонных препаратов. Если бы тогда я могла раскрыться в роли полностью, не будучи наполовину изуродованной мучительным недугом, о котором не догадывалась ни одна живая душа, насколько лучше я смотрелась бы в тех первых своих фильмах!

Болезнь неизменно одолевала меня всякий раз, когда я изменяла себе, пыталась изобразить не то, что чувствовала на самом деле, в известном смысле предавала сама себя. Раньше, до подросткового возраста, я могла уклониться от притворства – просто погрузиться в образ Одинокого рейнджера. Но став старше, я напускала на себя тот вид, который нравился моему отцу и знакомым мальчикам, – лишь бы не остаться в одиночестве. Меня всегда волновало, довольны ли мои мужчины. Мне приходилось терпеть ложную близость, а это требовало самоотречения, что приводило меня в состояние вечной тревоги. Но я предпочитала отделаться от своих подлинных ощущений и “закормить” их, только бы не остаться одной.

Если я сидела за накрытым столом или просто оказывалась рядом с едой, меня охватывала тревога, поэтому я старалась избегать ситуаций, требовавших общения во время трапезы. Свои самые прекрасные, веселые, полные чувственности годы я прожила в коконе, прячась за собственным оцепенением. Всю свою способность к близости я берегла для разбитых полов уборных в общежитии, а позже – для изысканного кафеля в туалетах лучших ресторанов Беверли-хиллз. Я отлично навострилась изрыгать обратно всё, что съедала, и возвращаться за стол аккуратной и подтянутой, с жизнерадостной улыбкой.

После сорока я избавилась от пищевых зависимостей, но лишь в третьем акте – после шестидесяти – я начала принимать себя со всеми своими пороками и вновь заселилась в собственное тело, поняв, что, как сказано в последних строках стихотворения Эмили Дикинсон, “голод – лишь предлог для тех, кто за окном и внутрь попасть не мог”.

Эмма Харт Виллард, первопроходец в сфере женского образования, основала духовную семинарию для девочек в 1814 году. До тех пор пока она не встала на защиту права женщин на образование, последние надеялись только на частные фонды и курсы, в том время как мужские образовательные учреждения получали государственную поддержку.

Помните фильм “Запах женщины” с Аль Пачино в главной роли? Его снимали в школе Эммы Виллард. Ее великолепное готическое здание возвышается над лесистыми холмами в окрестностях Нью-Йорка. Башенки, горгульи, витражи, невероятно широкие лестницы с точеными деревянными перилами – всё это там сохранилось. Я в этом шикарном заведении чувствовала себя несчастной почти всегда. Горевать да сетовать на отсутствие мальчиков и строгие правила – чем не развлечение? На самом деле я не задумываясь вернулась бы туда. Учителя там были чудесные, уроки побуждали к учению.

Каждое воскресенье полагалось посещать церковь, в шляпе и перчатках. На моей памяти служба лишь однажды произвела на меня глубокое впечатление – когда его преподобие доктор Говард Терман, первый афроамериканец среди деканов церкви Бостонского университета, стал молиться за нас. Мой отец был агностиком, и вопросы религии мы не обсуждали. Но мне очень нравились протестантские гимны – и петь нравилось, и слушать. Я до сих пор ловлю себя на том, что напеваю их, когда рыбачу или дергаю сорняки. В фильме “Клют” есть сымпровизированный эпизод – я в роли Бри Дэниел сижу на столе одна в квартире, курю травку (как бы) и вдруг начинаю тихонько петь сама себе: “Отец наш Бог, брат наш Христос, все, кто живет в любви, – твои…” Не знаю, зачем я это сделала, как-то само собой вышло, и режиссер, Алан Пакула, который всегда уважал чужое мнение, оставил эту сцену.

Однажды мы – группка первокурсниц – собрались после обеда в маленькой комнате в общежитии, расселись на кроватях и принялись болтать. Тогда-то я и обнаружила, что я – одна из немногих в классе, у кого еще не начались менструации. Девочки без конца обсуждали, какие прокладки лучше (Kotex), кто пользуется тампонами (мало кто), больно ли их запихивать (не больно), у кого бывают спазмы и как долго длятся месячные. Я во время этих дискуссий помалкивала. Не хотела, чтобы кто-то узнал о моей неполноценности “там”. Вообще-то тогда мы уже называли этот орган вагиной. Моя вагина была с дефектом. Примерно в это же время, когда мы учились на втором курсе, человек из Бронкса по имени Джордж Йоргенсен-младший поехал в Данию и стал Кристиной Йоргенсен – так мир впервые услышал об операции по перемене пола. “Природа ошиблась, а я исправила ее ошибку, – написала Кристина своим родителям. – Теперь я ваша дочь”. Перемена пола взбудоражила всю Америку, на месяц обеспечив ее новостями, которые отодвинули на второй план войну в Корее и испытания водородной бомбы.

Эта история захватила меня, вслед за Йоргенсеном я тоже решила, что со мной произошла ошибка и, возможно, я – мальчик в девичьем облике. Преследуемая этой мыслью, я ложилась на пол, задирала ноги на стул и пыталась разглядеть в зеркале хоть какие-то признаки пениса. Осмотреть свое влагалище довольно трудно. Это требует упорства. Надо извернуться и принять подходящую позу, так чтобы попадал свет и не падала тень, или взять фонарик, но в любом случае нелегко приладить зеркало. Мне хотя бы не пришлось бороться с лобковыми волосами. На них не было и намека, и появились они лишь через годы. Естественно, я отыскала клитор и еще целый год была уверена, что это пенис, который должен вырасти, и очень жалела, что рядом не оказалось мамы и ей не суждено было узнать, что ее дочь на самом деле была долгожданным сыном. Я ни с кем не поделилась своими тревогами и никогда никому не рассказывала ни о своих странных детских фантазиях, ни о том, что, как мне показалось, бойфренд моей няни приставал ко мне, ни о приключившемся со мной в лагере заболевании половых органов. Всё это осталось во мне моим тайным проклятьем.

О своих половых органах и связанных с ними страхах я пишу потому, что в третьем акте своей жизни нашла новое дело – иногда мне кажется, что это и было моим “призванием”. Я занимаюсь проблемами пола, сексуальности, ранней беременности и родительских обязанностей, которые волнуют молодежь. Говорят, учишь тому, что хочешь узнать сам, и благодаря своей работе я узнала, что мои детские травмы и волнения далеко не редки. Если я вообще способна писать о своих половых органах, так это благодаря Ив Энслер, автору пьесы “Монологи вагины”. Вероятно, кому-то из вас больше понравилось бы, если бы меня осенило прозрение, но этого не случилось, а женщинам и девочкам порой необходимо поговорить о самых непростых вопросах. Это могло бы объяснить очень важные наши особенности. В конце концов, наше влагалище обладает разнообразными свойствами и на многое способно. Оно умеет растягиваться, ужиматься, рожать, радоваться и дарить радость. В 2001 году, перед тем как ненадолго вернуться к работе – я играла в “Монологах вагины” в Мэдисон-сквер-гарден, – выступая в тележурнале “20/20”, я сказала Барбаре Уолтерс: “Если бы пенис был способен на половину того, на что способна вагина, он заслужил бы изображение на почтовой марке и двенадцатифутовую статую в ротонде вашингтонского Капитолия”. Но поскольку вагина принадлежит другому полу, ее на протяжении многих веков насилуют, бесцеремонно разглядывают, режут, ушивают, унижают и всячески порочат – так поступают с тем, что внушает страх (надуманный), зачастую необходимый мужчинам для того, чтобы установить свое превосходство.

Вплоть до старшего подросткового возраста мое собственное влагалище отзывалось лишь болью в попе. Все остальные мои части и органы успешно адаптировались к обстановке, но влагалище упорно не желало этого делать. На втором курсе я решила купить прокладки, причем так, чтобы все обратили на это внимание, и сделать вид, что у меня тоже месячные. Проснувшийся у меня в среднем возрасте интерес к здоровому образу жизни и фитнесу тогда ничем себя не обнаруживал. Я ненавидела уроки физкультуры и командные виды спорта, частенько от них отлынивала, поэтому у меня чаще всех в школе наступали самые продолжительные и болезненные менструации, которые освобождали меня от занятий в спортзале. Так я жила месяц за месяцем под угрозой разоблачения. На уроках биологии мы узнали, что иногда, если девочка боится стать женщиной, гормоны не вырабатываются, и половая зрелость наступает позже. Вероятно, это со мной и случилось, потому что, видит Бог, я боялась стать женщиной – боялась превратиться в свою мать!

На каникулах я обычно возвращалась в Нью-Йорк, в уютный, роскошный дом из песчаника, где жили папа и Сьюзен и где отвели по комнате нам с Питером. Под Рождество 1951 года состоялось мое первое настоящее свидание. Дэнни Селзник, сын легендарного продюсера “Унесенных ветром”, пригласил меня в бродвейский театр на спектакль “В случае убийства набирайте М”, куда пошли также его отец и мачеха, Дженнифер Джонс. Я с детства время от времени встречалась с Дэнни, иногда приходила к нему домой поиграть, но свидание – это было что-то новенькое. Я знала, что Дэнни гораздо опытнее меня в таких делах, у него были свидания с Брук, поэтому пришла в возбуждение и очень нервничала. Брук, кстати, по-прежнему жила в Гринвиче и вскоре после этого появилась в качестве дебютантки года на обложке журнала Life.

Для этого свидания Сьюзен дала мне свое нарядное платье из серого шантунга с глубоким вырезом и показала, как вставить вкладыши в лифчик. Под платье я надела жесткую нижнюю юбку с кринолином по тогдашней моде – пышная юбка в сочетании с тонкой талией выгодно подчеркивала достоинства моей фигуры. А дальше как в кино: позвонили в дверь, Сьюзен открыла, я спустилась вниз встретить Дэнни, мы вышли, сели в лимузин, где нас ждали мистер Селзник с Дженнифер Джонс, и все вчетвером отбыли в модный ресторан поужинать перед спектаклем. Помнится, я заказала бифштекс. Когда я резала его, один кусочек выскользнул из тарелки и попал мне в вырез платья, но застрял во вкладыше и потому не провалился дальше, до талии. Я сделала вид, что ничего не произошло, надеясь, что никто ничего не заметил. Но вскоре жир просочился сквозь серый шантунг, и образовалось темное пятно. Я извинилась и, проклиная свою злую участь, чувствуя себя неуклюжей коровой и прикрывая грудь сумочкой, пошла в туалет. Только я закрыла дверь и сунула руку в платье, вошла Дженнифер Джонс и увидела меня. Дженнифер Джонс из “Песни Бернадетт” и “Дуэли под солнцем” засекла, как я извлекала кусок мяса из выреза платья! Униженная до предела, я попыталась замаскироваться, но Дженнифер всё отлично видела и рассмеялась, весело и мило. “Джейн, бедняжка, – сказала она, – давай я тебе помогу!” И она подложила мне под платье бумажные полотенца (Боже, только бы она не заметила вкладыши!), промокнула жир, вытерла теплым влажным полотенцем, дала мне свою шаль, чтобы я прикрыла мокрое пятно, и, нежно обняв меня, проводила обратно к нашему столику. С тех пор Дженнифер возглавляет мой рейтинг благородных людей.

Второе лето мы – папа, Сьюзен, Питер и я – провели все вместе в арендованном лесном домике на Лонг-Айленде, на окраине Ллойд-нек, так что папа мог ездить в город, где играл в спектакле “Точка невозврата”.

Тем летом я боролась с приступами депрессии, хотя никто их не признавал – и в последнюю очередь я. Это “жизнь”, считала я. Могла проспать часов до двенадцати, а то и до часу дня, и папа ругал меня за лень и мрачность. Я впервые почувствовала себя изгоем на празднике жизни и думала, что навсегда останусь за бортом. Я не видела перед собой будущего. Даже леса больше не манили. Поскольку переход к подростковому периоду ознаменовал начало отторжения моего тела, постольку я начала отдаляться от природы, от которой зависела в детстве.

На шикарных вечеринках в соседних домах вступающие в светскую жизнь девочки танцевали с мальчиками из лучших частных средних школ, таких как эндоверская и эксетерская Академии Филлипса. Я мечтала тоже туда попасть, но сама не могла это устроить, а папа не был вхож в эту элитарную прослойку лонг-айлендского общества.

Потом, в довершение всех моих страданий, меня пригласили в гости к девочке из моей школы, которая на первом курсе была как бы моей “старшей сестрой” и очень хотела стать моей подругой, хотя нас мало что объединяло; она жила в Сиракузах (штат Нью-Йорк). Я вовсе не хотела ехать, но не понимала, как отказаться, – я еще долго не могла справиться с этой проблемой, гораздо дольше, чем мне хотелось бы признать. На вокзале в Сиракузах меня ждал неприятный сюрприз – нас поджидали два репортера, которые хотели получить интервью: ДОЧЬ ГЕНРИ ФОНДЫ ГОСТИТ У ШКОЛЬНОЙ ПОДРУГИ В СИРАКУЗАХ – разумеется, с фамилией принимающей стороны на видном месте. Мне неловко было отвечать на вопросы, ведь я никакая не звезда, мне нечего было поведать публике, и я злилась на подругу, которая так меня подставила, хотя ей я, конечно же, ничего не сказала.

На следующий день мы поехали на озеро Онтарио. Я решила попробовать нырнуть по-новому, как недавно видела в кино – надо было разбежаться и прыгнуть поперек небольших волн, касаясь их вскользь. Но я недооценила свои силы и вместо того, чтобы проскользнуть по волнам, стукнулась макушкой о дно. В то же мгновенье я поняла, что случилась беда, и быстро оттолкнулась от дна, вынырнула и разинула рот, чтобы позвать на помощь, но не смогла издать ни звука. Не сумев закричать, я перепугалась. Кое-как я преодолела волну, выбралась на песок и осталась лежать, не шевелясь. Я не могла ни двинуться, ни говорить, в спине я ощущала тупую боль. Моя подруга с мамой подбежали ко мне, но я жестами попросила их дать мне немного отлежаться. Спустя какое– то время я смогла заговорить, медленно поднялась, доплелась до машины, вернулась с ними в дом и легла в кровать.

Утром я сказала, что должна уехать в город. Мне было не по себе, но, скорее всего, я перегнула палку, заторопившись домой. На обратном пути, в поезде, я заявила кондуктору, что у меня сломан позвоночник и мне необходимо лечь, вытянувшись на всём сиденье, – а потом почувствовала себя виноватой из-за своего вранья.

Еще четыре-пять дней я слонялась по дому в городе, а потом пошла к папе в театр, за кулисы. “Папа, – сказала я, стараясь не ныть, – кажется, с моей спиной что-то стряслось. Наверно, мне надо сделать рентген”. Папа позвонил Сьюзен, она приехала и отвезла меня в больницу. Рентген показал трещины в пяти позвонках между лопатками. Врачи говорили, что я чудом не осталась инвалидом. Одно неверное движение в последние пять дней, сказали они, и меня парализовало бы навсегда.

В наше время переломы позвоночника лечат совсем иначе, но тогда были пятидесятые годы. Меня заковали в гипс от ключиц до лобка, словно в толстую, тяжелую смирительную рубашку. Врачи не позаботились оставить мне хотя бы видимость талии. За несколько недель до этого события я впервые получила вожделенное приглашение на грандиозный, торжественный танцевальный вечер. И на кого я теперь похожа? Моя жизнь определенно рухнула. Ничего подобного, возразила Сьюзен, и мы с ней отправились в магазин для будущих мам, где мне подобрали вечернее платье для беременной. В назначенный день она лично занялась моей прической, сделала мне легкий макияж и не отходила от меня, пока я не приколола к платью орхидею, которую принес мне мой партнер, и не уселась благополучно на заднее сиденье автомобиля.

На балу я пользовалась колоссальным успехом. От кавалеров отбоя не было: вероятно, мальчикам было интересно, каково это – прижаться грудью и животом к гипсовому корсету. Мне же было интересно ощутить своей грудью и животом грудь и живот мальчика, однако с первым опытом волнующего, приятно щекочущего телесного контакта, пусть и через одежду, пришлось подождать.

Настала осень, пора было возвращаться в школу Эммы Виллард, на этот раз – в гипсе и потому в платье для беременных. Можно было не ходить на физкультуру – это плюс. Но непонятно, что делать с грудью, – это минус. Мне казалось, что грудь выросла уже у всех, кроме меня. Конечно, и два месяца назад, когда меня загипсовали, ее не было, но теперь, под неэластичным гипсом, не осталось пространства для ее роста. Я была уверена, что, если моя грудь начнет увеличиваться, она окажется стиснутой. Мало того, что у меня половые органы ущербные, так теперь еще и грудь будет расти внутрь!

Летом 1954 года, в шестнадцать с половиной, у меня наконец начались месячные. Когда они пришли, после всех связанных с ними переживаний, я узрела в этом страшную перспективу истечь кровью через мою неправильную вагину. Сьюзен вправила мне мозги, объяснив, что это менструация. Она приготовила мне полотенце, помогла приладить между ног прокладку, а когда я вылезла из-под душа, обняла меня и сказала: “Поздравляю, Джейн, ты стала женщиной!” Женщиной? Ее слова утишили мой страх скончаться на месте от потери крови, но породили новые тревоги.

Женщиной? Но я не хочу становиться женщиной. Женщин ломают.

Днем Сьюзен посоветовала мне обратиться к гинекологу – она знает очень хорошего доктора. Кроме того, сказала она, раз я отныне способна забеременеть, следует обсудить с врачом способы контрацепции, причем мои беседы с ним должны остаться между нами. “Надеюсь, Джейн, у тебя пока не будет половых связей, – добавила Сьюзен. – Для этого ты еще слишком молода. Но о контрацепции надо знать”. Какая мудрая мачеха! Она сделала всё, что должна сделать любая мать, родная или приемная, когда у ее дочери начнутся менструации.

Доктор по имени Лазарь Маргулис одним из первых начал применять столь популярные сейчас пластиковые внутриматочные спирали. Усевшись на стул у него в кабинете, я разревелась и описала ему свои связанные с половой сферой страхи, накопленные за многие годы тревоги, волнения из-за Кристин Йоргенсен и “наверно, я рождена быть мужчиной” – рыдая, я выплеснула всё. Очевидно, он привык к вопросам испуганных подростков, поэтому терпеливо слушал меня. Чудесно было встретить специалиста, который не судил меня строго и к которому можно было обратиться с этими непростыми проблемами. Пусть так везет всем детям! Во время осмотра я крепко зажмурилась и чуть ли не перестала дышать, пока он производил свои гинекологические манипуляции. А когда он объявил, что я нормальная на все сто процентов, я снова заплакала – на этот раз с облегчением.

Мы обсудили возможные способы контрацепции – противозачаточных таблеток тогда еще не было, но были диафрагмы и медные ВМС. Мне понравилось предложение со спиралью, так как можно было не волноваться, что я криво вставила диафрагму. Решение было принято незамедлительно.

Помню, однажды в школе кто-то пустил по рукам перечень всевозможных сексуальных техник, какие только можно было вообразить, и мы отмечали те, что когда-либо попробовали. Кэрол Бентли проставила галочки почти по всем пунктам – французский поцелуй, половое сношение, оральный секс и всё прочее, от чего у меня перехватывало дыхание, даже если об этом просто говорили. Я преклонялась перед ней. В моем арсенале оказались лишь поцелуй (без языков) и петтинг, и я отметила кое-что, чего не делала, – например, французский поцелуй и половой акт. В старших классах я встречалась с двумя мальчиками (по очереди) и с обоими пыталась совершить половой акт. Но как мы ни пыхтели и ни терлись изо всех сил, ничего не получилось. Мое тело не воспринимало их и не пускало в себя. Несмотря на уверения доктора, у меня появился новый повод думать, что я не такая, как все.

Глава 8

В ожидании смысла

Подростки благоразумно прячутся за карикатуры, которые мы рисуем на них. И к несчастью как для них самих, так и для нас, слишком часто сохраняют карикатурные черты, которые они едва ли хотели в себе видеть.

Луиза Дж. Каплан, психолог

Несколько лет после окончания школы, прежде чем я стала актрисой, прошли без толку – в ожидании смысла. Болтают о моих диких выходках – будто бы я въехала на мотоцикле в бар, танцевала на столе стриптиз, устроила в общежитии пожар. Якобы в колледже Вассар, где к ужину полагалось являться в перчатках и жемчугах (что неправда), я поглумилась над традицией и спустилась в зал, не надев ничего, кроме перчаток и жемчуга. Это я-то! Признаюсь, мысленно я любила шокировать публику, но подобных наглых поступков, честное слово, никогда не совершала. Вне стен школы я вела себя совсем не так, как другие девочки. Они запросто созванивались с друзьями и ездили с ними смотреть кино, сидя в машине, танцевали с мальчиками босиком под быструю джазовую музыку у себя дома. Я ничего такого не делала. Лучи славы Генри Фонда падали и на меня, поэтому люди думали, что его дочь, которая живет в Нью-Йорке и, вероятно, надевает на себя маску приличий, гораздо более опытна и искушена, чем я была на самом деле.

Дабы компенсировать свою неполноценность и как-то выкрутиться на свиданиях и вечеринках, я перенимала чужие манеры, пытаясь таким образом залатать прорехи в собственной индивидуальности. Дополнить эту тщательно вылепленную личность неповторимыми чертами именно моего характера я могла только в том случае, если мне с кем-то было комфортно, но в основном я выглядела и вела себя вполне стандартно и идеально вписывалась в заурядный, обывательский, удобный для восприятия мир пятидесятых.

Актерство меня не привлекало. Я была слишком застенчива и ни разу ни от кого, тем более от моего отца, не слыхала, чтобы актерская игра приносила эмоциональное удовлетворение. Актерская игра не ассоциировалась у меня с радостью. Напротив, у меня выработалось такое представление об этой профессии: “Актеры чересчур эгоистичны. Мне и так хватает проблем. Я не хочу подогревать собственный эгоцентризм – это не для меня”. По правде говоря, я казалась себе толстой и неинтересной, к тому же до смерти боялась провала.

Летом, после того как я закончила школу, наша семья уехала в Европу, где папа снимался с Одри Хепбёрн в “Войне и мире”. Тем же летом Сьюзен решила, что она по горло сыта одиночеством в браке, и попросила у папы развода.

“Я не могла оставаться сама собой, – рассказывала она Говарду Тейхманну. – Я хотела поговорить с ним о наших трудностях, но он всё пропускал мимо ушей. Он умел уходить от ссор со мной… [Но если] его злость прорывалась, это был кошмар. В конце концов я осознала, что всегда боялась этого человека”. И в конце концов она поняла, что его застенчивость, которая поначалу была ей симпатична, – это куда более болезненная жесткость, которую ей не сломить, как ни старайся. Мне она говорила, что папа мог за целый день ни словечком с ней не перемолвиться, а ночью, просто на основании права мужчины, плюхнуться в кровать и ждать от нее любви.

“Я не машина, Джейн”, – грустно сказала она. Она умоляла его пойти вместе с ней к психотерапевту, но он отказался. Когда же она сама обратилась к психотерапевту (по поводу булимии), папа заявил, что ей придется оплатить лечение из своих средств.

Благодаря Сьюзен я поняла, что некоторые давно подмеченные мной свойства папиного характера – вовсе не моя выдумка и не моя вина. Эта женщина, в отличие от моей матери, не желала мириться с поверхностными, несерьезными отношениями, нашла в себе силы отказаться от них и уйти – не к другому мужчине, а к себе самой. Она была третьей папиной женой, но папа, как и всё его поколение, не был склонен ни к самоанализу, ни к психоанализу с помощью профессионального врача. В итоге менее чем через два года он снова женился – на итальянке, с которой познакомился на съемках в Риме. Этот четвертый его брак не продержался и четырех лет.

Сьюзен вошла в нашу жизнь, а теперь уходила. Но мы с Питером всегда будем благодарны ей за то, что она нам дала.

В 1955 году я поступила в колледж Вассар (потому что туда же поступала Кэрол Бентли) и следующее лето провела на мысе Кейп-Код, в Гианнис-Порт, вместе с Питером, папой и тетей Гарриет. Папа только что закончил сниматься в первой художественной ленте Сиднея Люмета “Двенадцать разгневанных мужчин” (этому режиссеру еще предстояло прославиться с фильмами “Серпико” и “Собачий полдень”). Cнятый нами дом был расположен прямо за владениями семьи Кеннеди. Поскольку папа был знаком с Кеннеди, мы время от времени встречались. Они держались с королевским достоинством – замечание банальное, но абсолютно верное.

От нашего дома было удобно добираться на машине до кинотеатра “Деннис Плейхаус” с летними курсами, которые, как думал папа, могли бы заинтересовать меня – по крайней мере то, что касалось работы вне сцены и постановки спектаклей. Хотя в программу входили занятия по актерскому мастерству и даже была возможность получить маленькую роль в летнем передвижном театре, который приехал туда на гастроли, меня записали на курсы вовсе не для того, чтобы подтолкнуть к выбору актерской профессии. Папа ясно дал понять и мне, и Питеру, что добиться успеха на сцене или в кино очень и очень нелегко. Слишком многие из его знакомых закончили свою карьеру массовиками-затейниками на автомобильных выставках.

В первый день занятий нас представили помощнику режиссера Джеймсу Францискусу, которого все звали Гоем, и как только я увидела его, все оттенки лета поменялись. Он был светловолос, голубоглаз и красив как кинозвезда; вообще-то впоследствии он и стал своего рода звездой – играл в разных телесериалах, в частности в “Обнаженном городе” и “Мистере Новаке”, а также в тридцати с лишним фильмах. К тому же тогда он учился в Йеле на втором курсе. Я влюбилась без памяти. Мой прежний невразумительный флирт не дал мне опыта для настоящего романа, и я ужасно стеснялась при нем. Гой, как вскоре выяснилось, при своей внешности плейбоя тоже был застенчив.

Гой курировал курсы, поэтому у нас была масса возможностей для общения. Оказалось, что он тоже обратил на меня внимание. Мы много говорили. Я обнаружила, что Гоя было за что полюбить помимо его внешности и принадлежности к йельскому кругу – он был умен, много читал, у него было хорошее чувство юмора, он жил в Нью-Йорке, выглядел как выпускник дорогой частной школы (исключительно благодаря Йелю), но не входил в студенческое братство. Он был вынужден работать, так как родители не могли его содержать, не любил футбол и имел одно страстное увлечение. Другие молодые люди, которые мне нравились, тоже чем-то увлекались, но не страстно. Страстью Го я была эпическая драма – он писал ямбическим пентаметром. Его последнее произведение, примерно треть которого он мне прочел, звучало героически и глубокомысленно.

Наконец, незадолго до моего возвращения домой, в субботу, он спросил, нельзя ли пригласить меня завтра вечером на ужин, благо по воскресеньям не было вечерних спектаклей, которые требовали бы его присутствия. Он заехал за мной на стареньком красном “форде” с откидным верхом – это я запомнила, но не запомнила ничего из того, что он говорил за ужином, равно как и самого ужина. О том, что произошло после, я всегда вспоминаю с волнением. Мы приехали на пирс, который находился рядом с нашим домом, на краю участка Кеннеди, дошли до его конца и стояли, любуясь закатом. Я не знала, что сказать, потому просто стояла молча. Сердце мое страшно колотилось, мне казалось, что Гой слышит его стук. Он обнял меня за плечи, повернул к себе и внимательно посмотрел в глаза. Взгляд его был таким долгим и пристальным, что я занервничала и попыталась отодвинуться, но он не пускал меня. Он держал меня крепко, а потом, всё так же глядя в глаза, медленно прижал к себе. Тело мое безвольно приникло к нему, колени подкосились, ему пришлось поддерживать меня, чтобы я не упала, и, целуя меня, он рассмеялся – явно от удовольствия. Когда наши губы разъединились, я отступила назад и вынуждена была сесть, буквально шлепнулась наземь. Всё закружилось – море, небо. Небо! Никогда не забуду ту картину. Небо стало совершенно другого цвета по сравнению с тем, что было две минуты назад, затянулось мерцающей дымкой. Мне вспомнилась строчка из Хемингуэя: “И земля поплыла”. Так вот что он имел в виду! Земля плывет.

Я впервые впала в экстаз, и хотя это случилось со мной не в последний раз, тот первый опыт был особенным – как и парень, который довел меня до такого состояния. Мы с Гоем стали всюду ходить парой. В то лето мы проводили вместе каждую свободную минуту. Мне было восемнадцать, ему двадцать, и по сравнению с современной молодежью того же возраста мы казались детьми. Мы подолгу целовались и украдкой ласкали друг друга при луне, но не занимались любовью, и мне было легко и приятно от того, что я получила отсрочку. Это было лучшее лето за всю мою жизнь.

Папа привез в Гианнис-Порт новую любовницу. Венецианка за тридцать с зелеными глазами и рыжими волосами обладала каким-то назойливым шармом, что у нас с Питером сразу вызвало недоверие. Мы, не сговариваясь, подумали: “Липа”. Поскольку обычно папа не представлял нас своим подругам до тех пор, пока не намечалась свадьба, мы поняли, что он на ней женится. Нам было ясно, что из нее не получится такой любящей и отзывчивой мачехи, как Сьюзен, но мы выросли, и это уже не имело такого значения, как прежде. По мере того как я становилась женщиной, мы с папой в определенных отношениях всё больше отдалялись друг от друга, а с появлением в его жизни итальянки разрыв увеличился. Однако я горячо любила его, и его влияние по-прежнему сильно сказывалось на мне.

Еще по меньшей мере год я пыталась лишиться девственности с тремя парнями по очереди, но ощущения глубокого проникновения не возникало – почти, но не совсем. Это как курить, но не затягиваться. Если ты пытаешься убедить себя в том, что твое половое развитие нормальное, технические детали весьма важны. Я отторгала свою задержавшуюся невинность порциями, и, как выразилась Кэрри Фишер в своей наполовину автобиографической книге, “ее пришлось вышибать тремя ударами вовсе не из-за огромных масштабов”. Скорее, мое тело говорило: “Прости, я пока не готово”. Я не говорю, что мы тогда занимались любовью, – это и не было любовью, и я тогда не понимала, как много для меня значит собственно любовь. Вот для Кэрол Бентли она ничего не значила – во всяком случае, сама Кэрол так утверждала. Впоследствии в разные годы я с восхищением и завистью слушала рассказы двух моих мужей об их первом опыте.

Вадим лишился девственности во Франции во время Второй мировой войны, испытав восторг на сеновале. Как он потом писал в своих “Мемуарах дьявола”, когда он кончил, потолок амбара “покачнулся. Земля задрожала… По небу прокатился апокалипсический рокот”. Сначала Вадим решил, что это эффект оргазма (и здесь Хемингуэй). Однако на деле оказалось, что его обесчестили “в один из величайших исторических моментов – в ночь на 6 июня 1944 года, когда в Нормандии высадился первый десант союзных войск”, – а амбар находился всего лишь в нескольких километрах от моря.

Что касается Теда Тёрнера, до девятнадцати лет у него не было секса, а когда это случилось, он ощутил такое просветление, что “через десять минут повторил”; эту историю он поведал мне на нашем втором свидании и неоднократно повторял в течение десяти лет, если еще не все в его окружении ее слышали.

Мне нечего рассказать о подобных поворотных моментах в моей жизни. Я просто не помню ничего такого. Знаю, что это случилось той осенью в Йеле с Гоем. Очень четко помню впечатления от первого раза, когда мы впервые провели наедине друг с другом целый уик-энд, пока бушевала буря, на маленькой ферме его родителей в окрестностях Нью-Йорка – весь дом был наш, и мы не боялись, что нас услышат, просыпались в одной постели, вместе принимали ванну, и он учил меня смешивать коктейль из виски с лимонным соком. Это я помню. А секс – нет.

Постоянный бойфренд, который сочиняет классические драмы, повысил мою самооценку. Я решила попросить в колледже отдельную комнату, желательно крошечную мансарду, где можно было бы без помех тешить свои экзистенциальные тревоги, декламировать Шекспира, слушать Моцарта и григорианские псалмы и до глубокой ночи читать Канта.

В середине пятидесятых большинство моих знакомых девушек посещали колледж не для того, чтобы получать знания в интересующей их области и развивать свои таланты, которые пригодились бы им в профессиональной деятельности. Этим они занимались до тех пор, пока не выскакивали замуж. Невесты разлетались одна за одной. Кэрол Бентли покинула колледж Вассара ради замужества на втором курсе, вслед за ней ушла и Брук Хейуорд. В те годы в Америке бытовало мнение, что нормальная девушка до окончания колледжа должна быть хотя бы помолвлена. Меня это не касалось. Я была счастлива, встречаясь с Гоем, но о свадьбе даже не помышляла. По крайней мере в этой сфере мне хватало ума понять, что, если сейчас мною завладеет один мужчина, я застряну в некоем чуждом для себя пространстве.

Однажды (я училась на втором курсе) мне позвонил директор частной школы Вестминстер, куда перешел Питер, и сказал, что Питер сошел с ума и я должна за ним приехать.

Я нашла его в каких-то кустах, с высветленными волосами. Он просил звать его Холденом Колфилдом, как героя повести Сэлинджера “Над пропастью во ржи”, которого выгнали из школы за отказ подстраиваться под царившие там лицемерие и фальшь. Я собрала Питера, но куда мне было везти его? “Домой” в Нью-Йорк, но папа в тот момент уехал, а одним нам в его доме жить не разрешалось. Со мной в Вассаре он не мог оставаться. Я решила позвонить в Омаху тете Гарриет. С ней и дядей Джеком Питер прожил четыре года.

Первым делом дядя с тетей обследовали его на предмет нормальности и выяснили, что он нуждается в помощи. Кроме того, они подумали, не имеет ли смысл оставить его на второй год; Питер показал IQ выше 160 – на уровне гениальности. Поэтому он начал курс психоанализа (с тестем финансиста Уоррена Буффало) и поступил в Университет штата Омаха. Питер был бунтарем-“притворщиком”. В книге “Не хочу об этом говорить” психотерапевт Терренс Рил называет таких мальчишек “маленькими мятежниками; они не желают бодро шагать к состоянию отчужденности – по-нашему, к возмужалости – и устраивают сидячую забастовку… У нас их обычно считают нарушителями порядка”. “Да он просто хочет привлечь к себе внимание”, – говорили люди о Питере, а я согласно кивала и думала: “Что ж вы не уделили ему немного внимания, в котором он так нуждается, и не дали любви, пока он не начал выделываться?”

Я тоже по-своему притворялась. Но гораздо охотнее участвовала в системе, чем Питер. Я никогда не подходила слишком близко к краю пропасти. Я умела играть в обе стороны, так чтобы не влипнуть по-настоящему, хотя иногда была к этому очень близка.

Кроме романа с Гоем, я мало что помню из двух моих последних лет в колледже. Я слишком много пила, мало училась вопреки благим намерениям, “экспериментировала со страстями”, подсела на декседрин, получала незаслуженно высокие баллы на экзаменах и не вдохновлялась лекциями. С годами я поняла, что формальный курс гуманитарных наук не побуждает меня к учебе. Я должна понимать, зачем я учусь, какая цель передо мной стоит, я должна испытывать потребность в учении, поскольку это ощутимо связано с моей жизнью, должна понимать, чем я занимаюсь. Последние лет двенадцать я работаю на благотворительной основе с молодыми людьми и их родителями, и мне необходимо понимать, почему люди ведут себя так или иначе и что заставляет их меняться. Поэтому я штудирую книги по психологии, теории отношений и поведения, о раннем детском развитии, изучаю мировой опыт и биографии женщин. Но в колледже Вассара я не понимала, зачем я учусь.

На последнем экзамене по истории музыки я изрисовала экзаменационные листы силуэтами кричащих женщин. Через несколько дней меня вызвали к декану, и я была абсолютно уверена, что меня отчислят. Но мне объяснили, что они понимают, какой трудный период я сейчас переживаю – мой отец недавно женился в очередной раз (на итальянке), – поэтому мне позволят пересдать экзамен. Ерунда какая-то. Папина женитьба вовсе не расстроила меня – к этому я уже привыкла, – и такой способ избежать проблем мне не нравился. Я хотела – и должна была – отвечать за свои поступки и справляться с трудностями. Тогда-то я и решила, что зря трачу свое время и отцовские деньги и что колледж надо бросить.

Я сообщила папе, что провалила сессию и не собираюсь осенью возвращаться в колледж, а потом вдруг заявила, что хочу учиться живописи в Париже. По правде говоря, я вовсе не была уверена в этом своем желании и втайне надеялась, что папа откажет мне и спасет меня от себя самой. Может, его сбила с толку новая жена. Может, они оба хотели, чтобы я поменьше им досаждала. Так или иначе, он меня отпустил.

На лето 1957 года папа снял виллу на французской Ривьере, недалеко от города Вильфранш, где по сей день сохранился милый стиль рыбацкого поселка. Это была большая вилла с великолепным садом перед домом, бассейном и лужайкой, простиравшейся до самого края скалы высотой не менее сотни футов над уровнем Средиземного моря. Светская жизнь бурлила всё лето – точнее, Афдера, папина жена, вела бурную светскую жизнь. Папа никогда не тяготел к многонациональным тусовкам. Трогательно было видеть, как он прячется за свою камеру, чтобы скрыть неприязнь, и старается подстроиться под общее веселье. Я обожала это его свойство.

Джанни и Марелла Аньелли, Жаклин де Риб, принцесса Марина Чиккония с братом Бино, граф и графиня Вольпи с сыном Джованни, сенатор Кеннеди с Джеки – звезды международной элиты сменяли друг друга. Ближайшую виллу арендовала Эльза Максвелл, известная всему миру “хозяйка гостиной”. Мы были в гостях у греческого корабельного магната Аристотеля Онассиса на его колоссальной яхте “Кристина”, где в салоне висел Пикассо, ванные были отделаны золотом, бассейн выложен мозаикой и красавицы с загадочным взглядом непринужденно беседовали с мужчинами, владельцами Пикассо. Мы посетили и студию Пикассо, расположенную по соседству. Встречались с Жаном Кокто, Эрнестом Хемингуэем и Чарли Чаплином.

Как-то раз приехала Грета Гарбо с подругой. Они обе, как положено, выпили с гостями, после чего удалились в дом и вышли уже в купальных халатах и шапочках для плаванья, какие надевают профессиональные пловцы. Гарбо спросила меня, не хочу ли я искупаться с ней в море. Я приросла к месту. Грета Гарбо! Между прочим, она единственная из всех наших гостей выразила желание отвлечься от светских бесед и спуститься по выдолбленным в скалистом уступе ступеням к морю. Я сама сделала это всего несколько раз – идти далековато, да и вода была холодная. Но мы пошли вниз – Гарбо, ее компаньонка и я. Когда мы дошли до того места, где волны заливали скалы, Гарбо сбросила халат, продемонстрировав голое тело спортсменки, залезла на самый дальний камень и безукоризненно выполнила прыжок – отнюдь не в моем любимом стиле “постепенного привыкания”, когда сначала в воду входят пальцы ног, а потом колени. “Она-то из Скандинавии”, – подумала я, вдохнула и прыгнула за ней следом – в купальнике, разумеется. Она энергично проплыла какую-то дистанцию, развернулась и поплыла обратно, встретившись со мной, когда я пыталась ее догнать. Мы зависли в воде, работая ногами и глядя друг на друга. На идеально чистом, сияющем лице Гарбо не было ни следа косметики.

Затем она спросила хрипловатым голосом Ниночки[16]:

– Вы собираетесь стать актрисой?

– Нет, – ответила я. – У меня нет таланта.

– Что вы, – сказала Гарбо. – Есть наверняка, и вы достаточно красивы для актрисы.

О Боже!

– Спасибо, – выговорила я, изрядно глотнув соленой воды, а в голове у меня вертелось: “Это обычная вежливость. Но минуточку – человек, который сбежал с вечеринки, чтобы поплавать голышом, не станет говорить что-то просто из вежливости. Но с чего Гарбо взяла, что я красивая?”

Мы выбрались на камни обсохнуть на солнышке, и я заметила, что тело у нее крепкое и здоровое, но не идеал красоты. Это меня подбодрило – видимо, даже с небезупречной фигурой можно вызывать восхищение. Помню, как шла за Гретой Гарбо наверх к дому и пыталась сдержать глупую улыбку, расползавшуюся по моему лицу от уха до уха.

Вильфранш расположен у западной границы независимого карликового государства Монако, главой которого был принц Ренье со своей супругой Грейс Келли. В изгибе бухты Монте-Карло разместился курорт с казино, где испытывали судьбу богатые и знаменитые. Летом каждую субботу по вечерам устраивались грандиозные балы, и светская публика ела, пила шампанское и танцевала под звездами. Под конец запускали великолепные красочные фейерверки. Афдера пыталась свести меня с сынками богатых графьев и промышленников; я думаю, она надеялась выдать меня замуж – и, возможно, спровадить из нью-йоркского дома, а заодно поднять свой престиж. В то время я и не думала о серьезных отношениях с молодыми людьми: как с хорошо обеспеченными бездельниками из бомонда, так и со школьными знакомыми из Лиги плюща. Мне нужен был человек, который дал бы мне нечто другое – не богатство, а страсть и активную жизнь. Мне нужен был мятежник, искатель приключений, оригинал.

Приехали на неделю Гой и его друг по Йелю, Хосе де Викунья. У элегантного испанца Хосе нашлись и свои дела на побережье, и знакомые, у которых он мог остановиться, а Гой поселился у нас на вилле, в одной из многочисленных гостевых комнат. Пока взрослые отдыхали в своих спальнях после обеда, нам удавалось уединиться в моей комнате. Я полюбила послеполуденный секс, мне нравилось безмятежно валяться под медленно вращающимся на потолке вентилятором. Холщовые тенты за огромными окнами отбрасывали длинные тени на холодный плиточный пол, шум вентилятора ассоциировался с наслаждением.

Как-то раз после обеда мы с Гоем и Хосе поехали на машине вдоль берега в Сен-Тропе, старинный рыбацкий городок цвета сепии. Мы добрались туда на закате, и я была очарована его красотой. Недавно вышедшая на экраны лента молодого режиссера Роже Вадима “И Бог создал женщину” с Брижит Бардо, женой Вадима, в главной роли привлекла туда туристов.

Примерно тогда же, летом, я поняла, что наш с Гоем роман идет на убыль. Я начала скучать. Гой как бы законсервировался, и я подумала, что классическая драма с ямбическим пентаметром символичны – он мог так и не преодолеть первый акт. Я слышала какой-то холодный шепоток у себя в душе, но боялась огорчить Го я и ничего ему не говорила. Мне было стыдно, что я делаю вид, словно ничего не происходит, хотя чувства мои изменились. Поступая таким образом, я заставила его страдать гораздо сильнее, когда наконец пришло время расставаться, и у меня вновь возникло знакомое ощущение, будто я изменяю самой себе. В следующем году Гой сделал мне предложение, я отказала, мы сочли невозможным для себя встречаться дальше как друзья, и мой первый настоящий роман, который длился полтора года, закончился плачевно.

В конце 1957 года папа и Афдера поехали вместе со мной в Париж и устроили меня на полный пансион в квартире на Правом берегу, на зеленой авеню Йена. Дочь одной из подруг Афдеры училась в пансионе для девушек из состоятельных семей и жила там же. Афдера хотела и меня записать в такой же пансион, где богатые девицы обучались светским манерам. Но я заартачилась и поступила в Академию де ла Гранд Шомьер, школу искусств на более богемном Левом берегу, чтобы учиться живописи и рисунку.

В Париже уже почти год жила и Сьюзен, моя бывшая мачеха, – приятно было иметь ее под боком. Но Сьюзен теперь жила своей жизнью, к тому же она, вероятно, полагала, что я в свои девятнадцать лет столь же разумна, какой была она в моем возрасте. Кое-какие признаки зрелости у меня наблюдались, но я еще не повзрослела окончательно, меня необходимо было направлять. Через меня всё просачивалось, как через дуршлаг, вливалось и выливалось – там не оставалось там[17]. Я слишком много на себя взяла, мне было одиноко и страшно. И вот я оказалась в чужом городе, в другой стране, никого не знаю, кроме Сьюзен, говорю с запинками на деревянном французском и не ведаю, куда податься.

Квартира, где я поселилась, принадлежала седовласой даме, некогда представительнице высших слоев буржуазии, о чем свидетельствовали элегантный интерьер, столовое серебро и фарфор, а теперь впавшей в скаредность. И она, и ее взрослая дочь, которая жила с ней, ходили с мрачным видом и одевались во всё черное. Они никогда не включали свет и не раздергивали шторы, с мебели в гостиной не снимали полиэтиленовых чехлов. Если бы не слабый кисловатый запах вареной репы, казалось, пропитавший ковры и портьеры, можно было бы подумать, что ты в морге.

Стыдно признаться, но за два с половиной месяца в Париже я лишь три раза посетила занятия. Я заявила, что хочу учиться живописи, только ради того, чтобы уйти из колледжа. Большую часть времени я проводила в уличных кафе за чтением книг и газет.

Париж меня покорил – модернистские входы в метро Гектора Гимара, причудливые и волнующие, как иллюстрации Максфилда Пэрриша, плакучие ивы и платаны вдоль берегов Сены, прогулочные катера, которые сновали вверх и вниз по реке под низкими нарядными чугунными мостами, серо-бежевые каменные здания на набережных с мансардами и покатыми шиферными крышами, поделенные на кварталы узкими, мощенными булыжником улочками. Мне нравилось, что всюду веяло историей. Это напоминало мне о том, как еще молода моя родная страна.

Как-то вечером я с несколькими знакомыми, среди которых были французская актриса Мари-Жозе Нат и актер Кристиан Маркан, пошла поужинать и потанцевать в ресторан “Максим”. К нам подошел высокий брюнет с необычным для француза разрезом глаз, и в нашей компании сразу повеяло эротикой. С ним была очень красивая женщина, похоже, на девятом месяце. При его появлении весь ресторан всколыхнулся, подобно тому как это было, когда мы с папой посещали публичные места. Так я впервые встретилась с Роже Вадимом.

Он проснулся знаменитым после премьеры фильма “И Бог создал женщину”, который благодаря молодости режиссера (ему не исполнилось тогда и тридцати) и дерзкому, иконоборческому духу сочли началом новой волны (nouvelle vague) во французском кино. Но публика, особенно в США, валом валила в кинотеатры, прежде всего ради сногсшибательной Брижит Бардо.

Я еще не знала, что Вадим и Бардо разошлись. Кажется, она была влюблена в исполнителя главной роли в фильме, а Вадим якобы закрутил с Аннет Стройберг, блондинкой из Дании, которая тоже вскоре забеременела своим первенцем и тоже снялась в главной роли у Вадима. Тогда они были не женаты, что меня слегка шокировало. Я не привыкла к французскому “обычаю” сначала рожать, а потом, может быть, играть свадьбу. Рядом с Вадимом мне стало страшновато и как-то неуютно, я казалась себе простушкой, тупой американкой. Впоследствии он признался, что так про меня и подумал. Мне было невдомек, сколь важную роль эти люди еще сыграют в моей жизни.

Сьюзен иногда приглашала меня в свою компанию, и однажды мы отправились потанцевать после ужина в шумный ночной клуб “Белый слон”. Ее несколько раз приглашал какой-то мужчина, который, по ее мнению, танцевал лучше всех ее партнеров; приятно было смотреть, как они кружились и скользили по танцполу, точно Джинджер и Фред. Он оказался итальянским графом лет тридцати с лишним, плейбоем из обедневшей семьи, вынужденным работать в американской брокерской компании в Париже. Он явно был своим в парижском свете и любил хорошо отдохнуть. И когда он позвал меня танцевать, я пошла. Я приняла его за приятеля Сьюзен и наделила теми качествами, которыми он не обладал. Кроме того, я была одна, а благодаря ему почувствовала себя более причастной к общему веселью. Меня не особенно влекло к нему, но, когда он пригласил меня на выходные в его загородный дом, я не смогла отказать. Мне не пришло в голову просто ответить: “Мне очень весело с вами, но заводить с вами роман я не собираюсь, поэтому откажусь от вашего предложения”. Я не знала, чего он хотел, однако согласилась.

А он хотел, помимо флирта, сфотографировать меня обнаженной. С трудом могу объяснить сама себе, почему даже не подумала возразить, хотя это мне совсем не нравилось. Как ни тяжело мне об этом писать, но я выполнила его просьбу – пусть читатели, особенно читательницы, знают, что самая умная и хорошая девушка способна на необъяснимые поступки, если она себя недооценивает и считает, что женщина должна “уступать”. Если бы я могла сказать, что больше ничего подобного в моей жизни не было! Наша недолгая связь вызывала у меня отвращение. Больше всего я ненавидела себя за предательство по отношению к своему телу, мне самой было непонятно, зачем я на это пошла. Его фотографии ни в коей мере не были порнографическими – напротив, довольно эстетичными и сдержанными. Думаю, его вдохновлял тот факт, что ему удалось уговорить девятнадцатилетнюю дочь Генри Фонды позировать ему голой. Он не замедлил оповестить весь мир о своей гнусной победе. Афдера с ее острым на сплетни нюхом доложила обо всём моему отцу, и когда я приехала на Рождество домой, он велел ей передать мне, что в Париж я не вернусь. Я чувствовала себя униженной, перепугалась, но вместе с тем мне стало легче. Возвращаться я не хотела. Мне казалось, что моя жизнь пошла наперекосяк.

Следующие полгода я провела в Нью-Йорке, в папином доме. Он играл на Бродвее в спектакле “Двое на качелях”, что не доставляло ему удовольствия. Слава богу, о моей фотосессии он со мной не заговаривал. Наверно, он испытывал неловкость и наверняка решил, что я стала “дурной девкой”. Но это было не так.

Я не понимала, как мне дальше жить. Я погрузилась в депрессию, снова начала спать по двенадцать-тринадцать часов в день, могла задремать даже на свидании и в театре, словно в приступах нарколепсии. Думаю, отчасти таким образом проявлялось глубокое экзистенциальное огорчение из-за отсутствия смысла жизни, томительного ожидания, когда же раскроется мое подлинное “я”, если оно вообще было.

Потом наступило лето, и папа отвез нас в Санта-Монику; оттуда была примерно миля до Оушн-Хаус, где мы когда-то проводили лето. Через Афдеру я узнала, что мне предстоит осенью подыскать себе собственное жилье и начать содержать себя самой. Для моих двадцати лет – вполне резонное требование, но я понятия не имела, что буду делать, и запаниковала.

Несколько лет назад Хосе (друг Гоя, испанец, позже – мой любовник) вернул мне письма, которые я писала ему по-французски тем летом из Малибу, и по их содержанию можно судить о состоянии моей души:

Любимый, я страшно подавлена, не вижу никакого смысла в дальнейшем; в конце концов, зачем бороться, если жизнь всё время вставляет палки в колеса и разлучает нас с теми, кто нам дорог, чтобы мы стали совсем несчастны. В такие моменты я начинаю горевать безо всякой видимой причины, мне кажется, что счастья и успеха в жизни не будет уже никогда. Что делать, не знаю. Я ничего не соображаю, словно после наркотика. Афдера (папина четвертая жена) повторяет вслед за ним, что я “их ужасно разочаровала”, что я “ленивая”, “легкомысленная”, “слабая” и т. д. Вряд ли я такая уж плохая, но, может, она и права. У меня есть всё, а я не делаю ничего. Есть рояль, но я не умею играть. Есть итальянские книги, но я не умею читать. Не умею рисовать. Меня вообще ничего не интересует, и, видимо, такой и останусь на всю жизнь!

И позднее в другом письме:

Афдера чуть ли не заявила мне, что больше не намерена оставаться с моим отцом, что у их брака “нет будущего” и ей кажется, что с Лорен Бэколл ему будет лучше. Мне тоже так кажется, и я думаю, ей надо немедленно уйти, чтобы могла приехать мисс Бэколл.

Многие молодые люди страдают от такой же беспросветной тоски и опустошенности, не зная, как распорядиться своей жизнью. Все мы хотим видеть перед собой цель, которая придает смысл нашей жизни. Если ее нет, мы начинаем винить себя, считаем себя чем-то вроде мусора, который запросто можно выбросить на помойку. Мое чувство одиночества и отчуждения выливалось в сонливость, булимию, заурядность в поведении. Другие пытаются убежать от действительности с помощью наркотиков, эпатажа, алкоголя и сверхбыстрой езды на машине, чтобы убедиться в собственном существовании – иначе они не ощущают своего “я”.

Но где-то в середине лета, когда всё выглядело совсем безнадежно, счастливый случай наставил меня на путь истинный. Всегда надо быть готовым к случайностям – как говорит Билл Мойерз, “Бог использует случайные стечения обстоятельств, чтобы оставаться инкогнито”.

Глава 9

Переломный момент

Способность творить – это величайший дар, который приближает нас к божественному. Когда ты творишь, то живешь не ради себя, а ради чего-то внешнего, цвета становятся сочнее, звуки – ярче, ты чувствуешь прилив энергии; для сценической работы это сильнодействующий фактор.

Трой Гэрити, мой сын, актер

Пока я прошла недолгий путь по пляжу Санта-Моники до того места, где он жил, летняя гроза унеслась на запад; туфли я несла в руках, решительно подставив лицо ветру и убеждая себя, что мне всё равно, примет он меня или нет. В любом случае я не собираюсь становиться актрисой. Однако, когда я приблизилась к задней двери его дома, отряхнула ноги от песка и надела тщательно подобранные к платью туфли на высоких каблуках, в которых ноги должны были казаться красивее, сердце мое бешено пульсировало в глотке.

Я глубоко вдохнула, постучала в дверь и стала ждать, прислушиваясь к биению своего сердца. Наконец дверь открыл невысокий мужчина в очках, с необыкновенно высоким лбом, обрамленным седыми волосами. Говоря отрывисто и немного в нос, не глядя на меня и не представившись, будто оторвался от важных дел, он впустил меня и предложил присесть в гостиной. У него был какой-то незнакомый мне акцент – нью-йоркского еврея средних лет из Нижнего Ист-Сайда, но тогда я этого не поняла. До меня дошло, что это и есть тот самый Ли Страсберг, к которому я шла на собеседование. Он походил скорее на раввина или зубного врача, нежели на прославленного педагога по актерскому мастерству. Вид у него был недовольный – наверное, сердится, подумала я. Мне редко доводилось общаться с людьми, не соблюдавшими светские правила приличия, хотя позже я оценила это его качество – никаких фальшивых любезностей. Ему можно было доверять. Он говорил то, что хотел.

Он сел, посмотрел на меня и произнес: “Итак…” Последовавшую паузу прервал странный звук – он резко выдохнул через носоглотку. В фильме “Крестный отец II” он весьма эффектно проделал тот же фокус в сцене с Аль Пачино. Холодный взгляд его глаз, чудовищно огромных за толстыми стеклами очков, парализовал меня. Затем я почувствовала, как его отпустило и в душе что-то смягчилось. Возможно, он заметил, до какой степени я напугана. Как он сказал мне несколько месяцев спустя, я так отчаянно старалась выглядеть воспитанной, приличной барышней, что буквально впала в ступор. Я спросила, почему же он меня всё-таки принял на курсы, и он ответил: “Твои глаза. Что-то такое было в твоих глазах”.

Еще раньше, тем же летом, мне довелось познакомиться с его дочерью Сьюзен. Она, ее брат Джонни, примерно того же возраста, что и Питер, и протеже Ли по имени Марти Фрид часто бывали в доме на берегу моря, который снимал мой папа. У Сьюзен Страсберг было маленькое личико с правильными чертами и сияющая, словно цветы магнолии, кожа; она имела огромный успех на Бродвее в спектакле “Дневник Анны Франк”, а годом раньше составила дуэт с моим отцом в фильме Сидни Люмета “Очарованная сценой”. Мне она казалась опытной и чрезвычайно уверенной в себе.

В течение месяца с лишним, день за днем, играя с ней и Марти в шахматы, я отбивалась от их попыток привлечь меня к частным занятиям с ее отцом. “Почему бы не попробовать?” – приставали они. Я упорно отвечала, что не хочу быть актрисой, однако впереди у меня маячил непростой вопрос – что делать осенью. И в конце концов я неохотно сдалась. Я стала актрисой за неимением других вариантов!

Ли Страсберг известен как автор и пропагандист особого метода, основанного на системе Станиславского. Это была даже не строгая теория, а исключительно американская адаптация его учения, которое Ли, сам прежде актер и режиссер, а позже – преподаватель актерского мастерства, дополнил многими собственными тезисами. В 1949 году, через два года после того, как Элиа Казан, Шерил Кроуфорд и Роберт Льюис основали свою Актерскую студию, Ли пригласили туда работать, и вскоре он стал художественным руководителем Студии и единственным педагогом по актерскому мастерству. Среди его воспитанников были многие знаменитые актеры и актрисы того времени – Джеймс Дин, Пол Ньюман, Джоан Вудворд, Энн Бэнкрофт, Джеральдин Пейдж, Аль Пачино, Джули Харрис, Рип Торн, Бен Газзара, Салли Филд. Они играли с новым, невиданным доселе реализмом, вкладывали в свои роли больше личного и сокровенного, чем могла воспринять основная масса театралов. Они не изображали – они были.

Меня приняли на частные курсы Ли Страсберга – ступенью ниже Актерской студии и вместе с тем на ступеньку ближе к кружку одного из лучших театральных педагогов в стране. Всё это стало возможным благодаря тому, что Пола Страсберг, супруга Ли, занималась с Мэрилин Монро, а та играла в голливудском фильме “В джазе только девушки”. Так семья Страсбергов попала в Голливуд и поселилась на побережье недалеко от нас. Это случайное стечение обстоятельств изменило мою жизнь.

Помню, как мы со Сьюзен Страсберг пришли к ее матери на съемку ленты “В джазе только девушки”. Девочкой я не раз бывала на съемках у отца, но взрослой оказалась на киностудии впервые – и постаралась ничего не упустить. Как только за нами с глухим стуком захлопнулась тяжелая, обитая мягким материалом двустворчатая дверь киносъемочного павильона, я будто перенеслась в другой мир, неведомый и таинственный, – мой сын, тоже актер, называет его “цивилизацией внутри цивилизации”. Съемочная площадка – не самая комфортная среда для постороннего человека. В таких случаях всегда чувствуешь себя лишней, не посвященной в тайну, позволяющую проникнуть в это огромное, загадочное помещение с мягкой обивкой на стенах и таким высоченным потолком, что разглядеть его можно, лишь запрокинув голову. В самом его центре – круг света, средоточие энергии, хранилище тайны. На черном полу змеями извиваются кабели, поднимаются в гигантские короба на шестах – к “солнечным” прожекторам, силуэты которых вырисовываются в ореоле сияния, словно спины стражей. У всех, кроме тебя, есть связанная с этим светом работа. Все говорят полушепотом, кажется, что приглушенные голоса зависают перед лицами. Люди вежливы, но ты чувствуешь, как невидимые канаты тянут их от тебя к этому месту. Пронзительно взвывает сирена. Ты подскакиваешь, оборачиваешься и видишь вертящийся над двойной дверью красный фонарь, как на полицейской машине. “Тихо!” – раздается чей-то крик. После слышен только шепот. Еще возглас: “Камера!” Потом: “Внимание, начали!” – и световой вакуум поглощает все звуки и энергию.

Тот съемочный день выдался страшно напряженным и волнительным как из-за большого скопления ярких кинозвезд – Мэрилин, Тони Кёртиса, Джека Леммона и режиссера Билли Уайлдера, – так и из-за того, что Мэрилин Монро всё время забывала слова и приходилось делать много дублей. Снимали самое начало фильма, когда она едет в поезде, в спальном вагоне, с переодетыми в женские платья Тони Кёртисом и Джеком Леммоном.

Сьюзен Страсберг молча указала своей маме на меня. Пола сидела в складном матерчатом кресле позади камеры и внимательно следила за событиями в круге света. Пола Страсберг была большой женщиной. Всё в ней было большим – глаза, лицо с высокими скулами, тело в свободном черном платье, шаль песочно-бежевых тонов и этнические украшения. Так и хотелось залезть на ее широкие колени и прижаться к широкой груди. За толстыми стеклами очков глаза казались большими, как у совы, светло-рыжие волосы, заплетенные в косы, собраны на затылке в пучок. Когда-то она, очевидно, была красавицей, как ее дочь Сьюзен.

Казалось, дальше не дышать было бы уже невозможно, но тут чей-то голос выкрикнул: “Стоп!” Люди вдруг активно зашевелились, вышли из темноты, приступили к выполнению своих обязанностей в круге света, предписанных регламентом киносъемки. Затем в темноту шагнула Мэрилин Монро, унося свет на поблескивающих волосах и коже. Вместе с Полой она подошла к нам, кто-то накинул ей на плечи розовый махровый халат – прикрыть ее полупрозрачную ночную сорочку. Ее тело как бы предшествовало ей, и я с трудом удерживалась от того, чтобы не пялиться на нее. Но, взглянув на ее лицо, я увидела большеглазое, испуганное дитя. Поразительно! Никак не верилось, что прямо передо мной – она, в золотистом радужном сиянии, здоровается со мной и говорит с придыханием, голоском маленькой девочки. Я сразу полюбила ее за эту беззащитность и обрадовалась, что у нее есть такая большая добрая няня – Пола. Она была очень любезна со мной и Сьюзен, но, безусловно, претендовала на неразделенное внимание Полы – без нее она не сумела бы вернуться и еще раз проиграть эпизод. Я не понимала, как чуть ли не самая знаменитая женщина в мире может выглядеть такой перепуганной. Мы поболтались там еще немного, поздоровались с Билли Уайлдером, которого я знала в детстве, и с Джеком Леммоном, с которым я встречалась на той же киностудии, когда он снимался с моим отцом в “Мистере Робертсе”. Потом мы вышли из сумрака на слепящий солнечный свет в ту цивилизацию, которая была реальностью. Но впервые я оставила частицу себя в том световом круге посреди темного пространства, за двойной дверью с мягкой обивкой.

Всё это произошло незадолго до моего визита к Ли и задолго до того, как я сама ступила в круг света и вынуждена была бороться со страхами, которые не в силах унять даже кинозвезды.

Месяца через полтора папа привел меня на открытую съемочную площадку студии “Уорнер Бразерс”, чтобы обсудить с Джимми Стюартом, не взять ли меня на роль его дочери в фильме “История ФБР”. Эта мысль пришла в голову режиссеру, Мервину Лерою, а поскольку Джимми был лучшим папиным другом, думаю, папа не видел вреда в почти семейном предприятии. По той же причине меня эта идея не привлекала ни в малейшей степени: это навевало неприятные мысли о “папиных дочках”, и милейшему Джимми мой скепсис передался в достаточной степени, чтобы стало ясно – дальше первого разговора дело не пойдет. Однако в свете моих разборок с ФБР в последующие годы забавно получилось бы, начни я свой путь в кино с роли в “Истории ФБР”.

Итак, Ли Страсберг принял меня в свою нью-йоркскую частную школу, и проблема моей занятости с осени была улажена. Оставалось решить, где я буду жить и как платить за учебу. По счастливой случайности, Сьюзен Стейн, младшая дочь Жюля и Дорис Стейнов, сестра Джин (Стейн) Ванден Хейвел, закончила колледж Вассара и искала напарницу, чтобы снимать квартиру в Нью-Йорке.

Сьюзен Стейн посоветовала мне обратиться к Эйлин Форд, главе известного модельного агентства. Я могла бы подрабатывать моделью и платить за обучение и квартиру. Я вернулась в город и через два месяца начала заниматься у Ли, подписала первый контракт в модельном агентстве, подыскала двухуровневую квартиру для двоих на Восточной Семьдесят шестой улице и, к вящей радости Афдеры, съехала из папиного дома. Я шла своим путем, просто плыла по течению – по крайней мере, куда-то двигалась, пусть и без четкой цели.

Работа модели, благодаря которой я могла платить за курсы, оказалась нелегкой. Мне не нравилось постоянно думать о том, как я выгляжу, к тому же из-за своих толстых щек я считала себя не слишком фотогеничной, но довольно быстро нашла врача, который выписывал мне декседрин и мочегонные препараты, отчего я без конца бегала в туалет и избавляла свой организм от жидкости. Мой вес и раньше не дотягивал до нормы – 120 фунтов при росте 5 футов и 8 дюймов[18], – а стал ниже 110 фунтов[19]. Лицо мое, в 1959 и 1960 годах не сходившее со страниц многих модных журналов (Life, Esquire, Harper’s Bazaar, Look, Vogue и Ladie’s Home Journal), выглядело изнуренным, глаза – пустыми. Но я не простаивала без заказов. Когда на уличных стендах появлялись свежие журналы с моим лицом на обложках, я, никем не узнанная, наблюдала за реакцией прохожих на мои фото. Эйлин Форд, в чьем агентстве я работала, однажды сказала обо мне: “Она была не похожа на других. Ужасно волновалась из-за своей внешности и мнения других людей. Когда ей предлагали работу и хороший гонорар, она искренне удивлялась”.

Занятия проходили в центре города, в ничем не выдающемся здании на Бродвее. Мы поднимались на стареньком тесном лифте на шестой этаж в небольшой театр с авансценой и зрительным залом примерно на сорок мест. Помните, как в детстве вы впервые шли в новую школу, озираясь и пытаясь угадать, где вы окажетесь своим, а где чужим? Так вот, мне стало ясно, что я белая ворона – чистюля, дилетантка из высшего сословия, у которой на лбу написано: “Не знаю, хочу ли остаться с вами, пока только попробую”. Остальные, как и подобает богеме, всем своим слегка неряшливым видом как бы заявляли: “Мы нью-йоркские актеры, профессионалы и занимаемся своим делом, нравится вам это или нет”. Я одевалась довольно элегантно, а моя речь с характерными для выпускницы элитарного университета интонациями мне самой казалась чересчур напыщенной. Все знали, что Генри Фонда – мой отец, и я ловила на себе косые взгляды – хотя, возможно, это была просто мнительность.

Время от времени появлялись известные лица – например Франс Нгуен, которая играла на Бродвее в спектакле “Мир Сьюзи Вонг”, или Кэррол Бейкер, которую прославила ее сексапильная героиня из фильма Элии Казана “Куколка”.

Посещала курсы и Мэрилин Монро, самая звездная ученица Ли Страсберга; она тихонько сидела на галерке, в плаще, с шарфом на голове и очень серьезным видом. В течение месяца дважды в неделю я садилась позади нее и пыталась понять, что происходит, очень надеясь, что Ли не обратит на меня внимания. Я точно не собиралась идти в актрисы и вовсе не была уверена в том, что вообще здесь останусь. Мне рассказывали, что Мэрилин Монро не способна была ничего изобразить в классе. Все ее попытки заканчивались приступами тошноты от страха. Однажды после занятий я вышла вслед за ней на улицу. Она ловила такси, а я, стоя в сторонке, наблюдала за тем, как она уехала, не обратив на себя ничьего внимания. Я видела ее в кинохрониках, в центре всеобщего внимания, в окружении поклонников и папарацци – удивительно, как она, кумир восхищенной публики, совершила столь резкое перевоплощение и стояла теперь с тревожным видом, совсем одна на нью-йоркской улице, никем не узнанная.

Несколько лет назад ее агент по рекламе (который работал и со мной тоже), рассказал мне, как однажды перспектива выйти из номера и предстать перед журналистами в отеле привела Мэрилин в такой ужас, что ее рвало без остановки. Ее бросало из крайности в крайность – то она считала себя не просто звездой, а “небесным светилом”, то волновалась: “Вот сейчас все поймут, что я просто самозванка”. Как я хотела бы взять ее за руку!

Первое из двух еженедельных занятий было посвящено тренировке так называемой “чувственной памяти”. Один или двое студентов должны были воссоздать впечатления, которые возникают в той или иной ситуации, попытаться воспроизвести конкретные чувства – запахи, ощущения, звуки. В отличие от пантомимы, где в точности изображают какую-то деятельность без театрального реквизита, здесь требуется время, чтобы действительно ощутить тепло и вес чашки в руках, а затем почувствовать на губах горячий кофе. Этим воспроизведение действия отличается от воспроизведения чувств. Ваша цель – сконцентрироваться и добиться более глубокого осознания чувств. После того как задание было выполнено, его разбирали – сначала Ли, затем все остальные.

Затем мы “пели” – один из учащихся выходил на середину сцены и запевал на одной ноте, стараясь как можно дольше тянуть каждое слово. Каким-то образом такое протяжное выпевание одной ноты на одном вдохе помогало раскрыться чувствам и играть голосом, словно на струнах арфы. Если голос начинал вибрировать, а лицо и тело – дрожать, Ли, как всегда, спокойно, немного в нос, подбадривал ученика, чтобы тот продолжал и постарался расслабить те или иные зоны лица и тела. В этом упражнении актер учился контролировать себя и расслабляться, что помогает доиграть эпизод, даже если тебя захлестывают чересчур сильные эмоции.

После этой части упражнения все пели, хаотически перемещаясь по сцене, безвольно дергаясь, подскакивая и размахивая руками.

Всё это было весьма увлекательно, но тогда я не понимала, в чем смысл таких занятий. Я знала, что папа крайне отрицательно относился к актерским курсам вообще и к методу Ли Страсберга в частности. Он считал, что научить актерскому искусству нельзя, а метод Ли – вздор, потакание прихотям бездарей, которые считают себя многогранными, серьезными мастерами. Сидя в аудитории, я думала: может, он и прав. Всё это выглядело довольно смешно.

Второе (и последнее за неделю) занятие посвящалось сцене; двое учащихся разыгрывали эпизод на выбранную ими тему, а Ли высказывал свои замечания. Я смотрела на очень талантливых, как мне казалось, актеров и актрис – на Лэйн Брэдбери, Элли Вуд, Лу Антонио и других, чьих имен я не помню. У многих были маленькие роли во второстепенных театрах и телевизионных шоу. Кто-то подрабатывал официантом, кто-то – как я, моделью. Поразительно, как Ли умел акцентировать внимание на любых деталях, которые требовали отработки. Иногда актерам было с ним легко, иногда он бывал груб и нетерпелив. Очевидно, кое-кто из его учеников посещал студию не один год, ему были известны все их сильные и слабые стороны, и, если они не прогрессировали в работе, он терялся. Меня больше всего страшила мысль о том, как Ли будет критиковать меня перед всей группой. Хуже того – иногда он предлагал учащимся прокомментировать выступление товарищей.

Прежде чем покинуть курсы, я должна была хотя бы попытаться освоить метод чувственной памяти; я выбрала себе тему – выпить стакан апельсинового сока. Тогда я еще жила с папой. Каждый вечер, если моя работа в фотостудии не затягивалась допоздна, я выжимала дома стакан апельсинового сока, усаживалась с ним в библиотеке и изо всех сил старалась сосредоточиться на нюансах чувственного восприятия.

Как-то раз папа, придя домой, застал меня за этим занятием и спросил:

– Джейн, что это ты делаешь?

– Тренирую чувственную память к уроку в студии, – ответила я и содрогнулась, так как понимала, что за этим последует.

Он посмотрел на меня с нескрываемым презрением, покачал головой и удалился, пробормотав себе под нос:

– Боже святый!

Но я упорно продолжала свое дело. Упорство – наш фамильный девиз.

Отзанимавшись на курсах полтора месяца, я наконец сказала Ли Страсбергу, что готова к первому испытанию. На следующей неделе он меня вызвал. Никогда еще я так сильно не волновалась, как в тот день, сидя на стуле посреди сцены. Мне казалось, что пришло гораздо больше народу, чем обычно, – очевидно, чтобы насладиться зрелищем моего провала. Однако я начала – обхватила пальцами воображаемый стакан холодного апельсинового сока, закрыла глаза и вскоре поняла, что осталась одна в мире чувств; нервные окончания в моих пальцах ощутили холод. Я открыла глаза, медленно подняла стакан, как бы взвешивая его в руке, поднесла стакан ко рту, и вкусовые рецепторы на языке активизировались в предвкушении кисло-сладкой влаги. Впервые я испытала чувство, знакомое только актерам, – я понимала, что стою на сцене перед зрителями и что-то изображаю, и вместе с тем в тот момент я была одна на целом свете.

Следующее мгновение стало самым важным в моей жизни до того дня.

Ли молча смотрел на меня. Потом тихо произнес: “Джейн, я повидал на этой сцене немало людей, но у тебя настоящий талант”.

Я чуть не рехнулась; вокруг замелькали бабочки, зал залило светом. Ли Страсберг сказал, что у меня талант. Он не мой отец и не работает на моего отца. Он наблюдает за актерами каждый день с утра до вечера. Он мог бы этого не говорить. Он точно не из “вежливых”.

Хотя тогда я не поняла, почему это так подействовало на меня, в тот миг жизнь моя резко повернула в другое русло. Когда я вышла на улицу, город показался мне совсем другим, словно теперь мне принадлежала какая-то его часть. Я легла спать с сильным сердцебиением, а наутро уже точно знала, зачем живу и чем хочу заниматься. Ничто не доставляет такого удовлетворения, как возможность заработать на жизнь любимым делом, – разве что еще способность к любви. Мне всего-то и надо было, чтобы меня похвалил профессионал, которого ничто не обязывало это сделать.

Я, по своему обыкновению, сразу взяла быка за рога. Стала посещать занятия не два раза в неделю, как это было принято, а четыре. Готовила не одну сценку каждые несколько месяцев, а две. Не уверена, что я полностью постигла Метод, и, честно говоря, не понимала, как применить его на практике, в настоящем театре. Но курсы дали мне уверенность в себе, которой мне катастрофически не хватало. Кое-кто, я знаю, объяснял мой неожиданный успех тем, что я дочь Генри Фонды. В такие минуты надо было найти силы сказать себе: “Я упорно занимаюсь, чтобы выработать хоть какие-то навыки. Я не дилетантка. Я не принимаю это как должное”.

Папа, прежде чем вышел на бродвейскую сцену и начал получать главные роли в кино, много играл в летних передвижных театрах. Они стали его университетами, там он смог научиться актерскому мастерству. В конце пятидесятых, когда я приобщилась к этой профессии, конкуренция была гораздо более острая, многие актеры искали работу, и на меня, дочь Генри Фонды, поглядывали ревниво, мне труднее было скрыть от критиков свои неудачи и ошибки. Моей племяннице Бриджет Фонде и моему сыну Трою Гэрити приходится еще труднее. Нельзя научиться таланту, но можно освоить профессиональные приемы, которые помогают проявить актерский талант в условиях жесткой конкуренции. Напрасно папа думал, что курсы не нужны, – для меня, во всяком случае, они были полезны. Много лет спустя Трой учился в нью-йоркском отделении Американской академии театрального искусства, и он говорит, что это спасло его, так же как меня когда-то спас Ли Страсберг.

Меня с детских лет приучили не давать воли чувствам, у моего отца сильные эмоции вызывали отвращение, и я не привыкла к людям, которые открыто проявляли свои чувства, даже если рисковали показаться смешными. Поэтому занятия с Ли стали для меня откровением, бальзамом на душу. Салли Филд очень точно сформулировала роль актерской игры в жизни таких девушек, как мы, выросших в пятидесятые годы: “Думаю, это позволяло мне выразить все свои эмоции допустимыми средствами и избежать ответственности за это”. На сцене я могла проверить новые для себя состояния – печаль, злость, радость – без опаски показать их публике. Я чувствовала, что меня ценят не за приятную внешность “хорошей девочки”, а за всё, что во мне есть. Я была невероятно счастлива.

Ли привнес на свои курсы и в Актерскую студию, куда я ходила на прослушивание и поступила следующей осенью, еще один ключевой элемент – представление о театре как о великом искусстве. Актерская студия, которая выросла из нью-йоркского “Группового театра”, продолжала традиции коллективного творчества актеров, направленного на достижение высокого уровня реалистичности и правдивости.

Ли читал запоем, стены его большой, но скромно обставленной квартиры на улице Сентрал-Парк-Уэст были с потолка до пола заставлены книжными стеллажами. Мы с удовольствием приходили к нему в гости – пили на кухне чай из стаканов с подстаканниками и говорили о театре. Для меня кухонные посиделки с долгими спорами и возможностью высказать свое мнение были внове. Пригрели в этом очаге культуры и еще одну неприкаянную душу – Мэрилин Монро.

Я не сомневалась в том, что актерскому мастерству надо учиться по методу Ли, и чем очевиднее мне это становилось, тем лучше я понимала, почему папа отвергал его. Музыканты самовыражаются с помощью музыкальных инструментов. Художники уединяются на какое– то время, берут кисть и краски и выражают себя на холсте. У актеров, особенно театральных, которые творят не в одиночестве, а перед зрителем, вместо холста и музыкальных инструментов – их собственное бытие. Нет никакой гарантии, что твое бытие будет готово выразить себя во всей полноте в любой момент, по первому зову. Подобные ощущения испытывает только бейсболист, который готовится выполнить решающий удар по мячу в самом конце игры (я поняла это гораздо позже, когда вместе с Тедом Тёрнером болела за команду “Атланта Брейвз”). Всё зависит только от него, к нему приковано внимание всего мира – справится или нет? Кроме того, и для спортсменов, и для актеров жизненно важно еще одно условие – умение оставаться спокойным.

Ли Страсберг однажды сказал: “Напряженность – профессиональное заболевание актеров”. Я с интересом наблюдала за второразрядными бейсболистами – как они после трех неудач с руганью отправляются на скамейку запасных, огорченно качают головой, кое-кто со всей силы бьет битой о землю. Сильные игроки – такие как Чиппер Джонс и Грег Мэддакс, – напротив, уходят с невозмутимым видом, словно всё идет по плану. Они научились сохранять физическое и душевное спокойствие. Если вы не сможете действовать спокойно, у вас ничего не получится – ни в спорте, ни в любви, ни на сцене или в кино. Но актеру спокойствие необходимо не для того, чтобы правильно замахнуться битой или быстро пробежать от базы к базе, а чтобы высвободить энергию своего тела, вызвать прилив вдохновения и передать его посредством своего духа – в глазах, голосе, жестах… посредством своего тела. Это не значит, что ты выходишь на сцену и командуешь себе: “Расслабляйся давай, чтоб тебя!” Даже если спокойствие кажущееся, надо забыть о гложущих тебя сомнениях и часто подсознательных комплексах, которые мешают творчеству и не дают сделать на сцене то, что хочется.

Иногда актер становится знаменитым в одночасье, и после в каждой роли его просят повторить те приемы, благодаря которым он прославился, так что он начинает играть сам себя. На самом деле слава – это предвестник гибели таланта. Ли иногда напоминал нам, что актер делает карьеру перед публикой, а искусство свое развивает в одиночестве. Ужасно, когда звезда театра или кино теряет внутреннюю энергию и не понимает, куда что девалось. Что-то не так, а что делать – неизвестно. Вот тогда-то и пригодились бы курсы. Не на работе, а в тиши класса актер может попробовать новые методики, попытаться сделать что-то новое, потерпеть фиаско, научиться полноценно и в нужный момент использовать разные средства актерского мастерства. Чтобы этого добиться, надо отдавать себе отчет в том, благодаря чему нам удается вести себя адекватно в тех или иных реальных жизненных ситуациях. Мы имеем дело с различными запретами, страхами, эмоциями и тем, что их провоцирует, и профессиональные приемы Ли помогают актеру осознать и устранить подобные внутренние проблемы. Ли не дает строгой теории, применимой к каждому актеру. Напротив, его замечания и советы основаны на анализе индивидуальных особенностей каждого – в моем случае это стремление к совершенству. Это сковывает меня, я пытаюсь доказать свою одаренность за счет выражения более сильных чувств (что мне всегда легко давалось). Поэтому для меня Ли подбирал роли людей скучных, неторопливых, с медленной речью. Мне надо было научиться бездействовать.

Еще одна серьезная проблема для актера – где найти источник вдохновения. Знаете, как это бывает – то каждый ваш нерв возбужден и напряжен, то вам всё надоело и всё лень? В таких случаях выручает профессионализм. Постоянно упражняясь, тренируя чувственную память и разыгрывая различные сценки, которые вам, возможно, и не придется никогда сыграть по-настоящему, но которые помогают заблокировать те или иные зоны психики, вы можете наработать целый арсенал технических средств и пользоваться ими, когда вам это понадобится.

Я уже говорила, что мой отец не признавал метода Ли – копаться в себе, выставлять свою личность на всеобщее обозрение, особенно в учебном классе, было ему не по праву. Он ставил подобные методики в один ряд с ненавидимыми им религией, психотерапией и со всем, что противоречило его аскетической натуре. “Это всё отговорки!” – повторял он.

Спустя много лет мы снимали фильм “На Золотом пруду”, и в одном из эпизодов я, стоя в воде рядом с его лодкой, говорю ему, что хочу стать его другом. Мы репетировали эту сцену много раз, и я подавляла в себе желание коснуться его руки – хотела приберечь свою уловку до папиного крупного плана, когда эффект был бы наиболее сильный. Папа редко пускал слезу перед камерой, а я хотела заставить его заплакать в этом эпизоде – для меня лично это было бы очень важно. Момент настал, камера повернулась, приблизилась, я произнесла: “Я хочу с тобой дружить” – и дотянулась до его руки.

На долю секунды он растерялся. Затем, похоже, разозлился – дескать, мы совсем не то репетировали. Потом эмоции взяли верх, глаза его увлажнились, но он снова собрался и отвернулся, уже сердито. Едва ли камера зафиксировала всё это, но мне всё было ясно, и мое сердце потянулось к нему. В тот миг я очень его любила. Я поражалась силе его таланта, которому не мог помешать страх перед спонтанностью и проявлением чувств. Леора Дэна, игравшая с ним в пьесе “Точка невозврата”, однажды сказала о нем:

Он играл потрясающе. Настолько точно, что мне тоже хотелось делать всё безупречно. Он умел полностью расслабляться. Мне это нравилось… Но как-то раз я дотронулась до него, хотя не должна была. Просто накрыла его руку своей, и вместо абсолютно спокойного живого человека ощутила металл. Его рука была закована в сталь.

Конечно, ему метод Ли не мог нравиться. Зато я попала “домой”.

Глава 10

Наложение кадров

Если ты никто, то единственный способ стать хоть кем-то – это быть кем-то другим.

Неизвестный пациент из книги “Ребенок из прошлого внутри тебя”

Весной 1959 года Джош Логан провел со мной кинопробы и решил дать старт моей карьере в кино, предложив мне роль в экранной версии бродвейской пьесы “Невероятная история” на пару с Энтони Перкинсом и контракт на 10 тысяч долларов в год. Съемки должны были проходить в Бербанке на киностудии “Уорнер Бразерс”. Самое сильное впечатление на меня произвела костюмерная – два этажа комнат, где хранились костюмы всех времен и народов, с именами игравших в них актеров и названиями фильмов на ярлычках. Обтянутые муслином манекены – коренастые, худощавые, полногрудые, сделанные точно по меркам кинозвезд, которые снимались на “Уорнер Бразерс”, – покорно ждали портних с их булавками. Иногда тот или иной обезглавленный манекен привлекал внимание своими изящными формами (Мэрилин Монро) или миниатюрностью (Натали Вуд) – можно было спросить кого-нибудь из пятнадцати портних, кому он принадлежит. В костюмерном цехе я испытала благоговейный страх перед историей Голливуда и сильнее, чем где-либо еще, впервые ощутила, что тоже могу стать ее частицей. Прежде чем я уехала в Нью-Йорк, с меня сняли мерку, и мой манекен – до боли простой, без каких-то особых примет, выделявших его среди прочих, – занял свое место в общем ряду.

Затем настал день проб в гримерной. Гримерный цех киностудии возглавлял многоуважаемый Гордон Бо. Я видела там Энджи Дикинсон, готовую к съемке, в соседнем кабинете работали с Сандрой Ди. Я легла на спину и отдала свое лицо во власть мистеру Бо, уверенная, что он превратит меня в настоящую кинодиву. Когда он закончил, я села и… О господи! Кто это там в зеркале? Он полагает, я так должна выглядеть? Шок, ужас! Кто я такая, чтобы возражать ему – мол, та, в зеркале, мне не нравится? Но это была не я. Мой рот поменял форму, огромные, темные брови вразлет напоминали орлиные крылья.

Моя новая внешность абсолютно меня не устраивала, но спорить я не посмела. Поэтому меня, согласно правилам киностудии, отправили к другому гримеру, который занялся моим телом уже в другой комнате – с зеркалами на всех стенах! Полный обзор со всех сторон. Сущий кошмар. Мне велели встать на маленькую платформу, и какая-то дама обработала тональным кремом Sea Breeze все участки моего тела, которые должны были остаться открытыми. То есть практически всё тело, так как мне предстояло играть капитана группы поддержки баскетбольной команды. Запах этого средства до сих пор приводит меня в бешенство. Я начала думать, что киноиндустрия не для тех, кто, вроде меня, не в восторге от своего тела и лица.

На следующий день я увидела на экране результаты кинопроб в костюме и гриме, и мне захотелось провалиться сквозь землю – до такой степени меня раздражало мое круглое лицо с неестественным макияжем. Прическа мне тоже совсем не понравилась. В довершение всех бед в тот черный день Джек Уорнер, который отсматривал пробы в отдельной комнате, распорядился, чтобы я вставила вкладыши в бюстгальтер. Джош передал мне его указание, а заодно сказал, что после съемок в его фильме я могла бы подумать о том, не перекроить ли мне челюсть, чтобы задние зубы подвинулись и овал лица стал более четким, с впавшими щеками, как у тогдашней супермодели Сьюзи Паркер. Он взял меня за подбородок, повернул мое лицо в профиль и сказал:

– С таким носиком тебе не быть драматической актрисой, для драмы он слишком симпатичный.

С этого момента съемки в “Невероятной истории” пошли для меня по сценарию кафкианского страшного сна. Я не справлялась с булимией, снова, как в детстве, начала бродить по ночам, не пробуждаясь, но уже по-другому. Мне снилось, что я лежу в кровати в ожидании эротической сцены, но постепенно осознаю, что совершила чудовищную ошибку. Я лежу не в той кровати, не в той комнате, а где-то – где, неизвестно – меня ждут, чтобы начать снимать этот эпизод.

Дело было летом, стояла жара, и я часто спала обнаженной. Однажды я очнулась на тротуаре перед домом, в котором снимала квартиру, голая и продрогшая, тщетно пытаясь сообразить, где я и кто я.

Мне не удавалось вновь вызвать в себе тот восторг, который я ощущала на занятиях с Ли Страсбергом. Я не понимала, как применить полученный там опыт, чтобы сделать свою героиню – капитана девичьей группы поддержки – более интересным персонажем. Казалось, камера была против меня. Я чувствовала себя перед ней так, словно лечу с обрыва в никуда. Слишком много внимания уделялось внешним качествам, и, похоже, чуть ли не все вокруг готовы дать мне понять, что моя внешность оставляет желать лучшего, – за одним-единственным исключением.

В выходной день я посетила пластического хирурга. Я показала ему свою грудь и заявила, что мне необходимо ее увеличить. К моему удивлению – и к его чести, – он рассердился.

– Вы с ума сошли, если собираетесь сотворить с собой такое, – сказал он. – Идите домой и выбросьте это из головы.

Однако его резолюции было недостаточно для того, чтобы собрать Шалтая-Болтая. Во время съемок “Невероятной истории” меня вновь начали мучить мысли, что я убогая, скучная и бездарная личность. Когда всё закончилось, я вернулась в Нью-Йорк, поклявшись больше никогда не связываться с кино.

В двадцать два года меня ждала слава, я сама зарабатывала себе на жизнь и ни от кого не зависела.

Почему же, когда я дошла до этого периода, мою работу на полгода остановил творческий кризис? У меня была масса уважительных причин – на моем ранчо в Нью-Мексико надо было опрыскать осот, убрать валуны и срубить деревья, чтобы освободить конские тропы… Жизнь есть жизнь. А через полгода я поняла, что те несколько лет после переломного года у Страсберга дались мне тяжело. Почему после столь бодрого старта наступил период печали и фальши? Были и светлые моменты, но плохое глубже впечатывается в память.

Разве не странно, что лишь на курсах Ли Страсберга я впервые со времен детства поняла, где следует искать истину и подлинность? Я почувствовала, что он “видит” меня, с того самого момента, когда выполнила свое первое упражнение. Всю жизнь мне внушали: нечего копаться в себе и раскладывать по полочкам свои эмоции. Ли призывал меня глубже вникнуть в собственную душу и раскрыться, что я и сделала – словно заново родилась, абсолютно беззащитная. А потом – бац! Я начала работать, и мои первые достижения в студии Ли потеряли значение, а на первый план, едва я успела обрести себя, вылезли прическа, круглые щеки и маленькая грудь – и я ничего не могла с этим поделать. Далее последовали три мучительных года наедине с самой собой, депрессий и бездействия. Я не пытаюсь вызвать жалость к себе. Подумаешь – тело мое раскритиковали, да и вообще, не так уж тяжела актерская доля, бывает и похуже. Однако за время съемок в “Невероятной истории” сработали все мои опасные кнопки. Выглядела я так, словно у меня всё шло прекрасно. Мои друзья, с кем я общалась в те годы, удивились бы, узнав, каково мне жилось на самом деле. Делать вид я умею.

Для начала, вернувшись из Голливуда в Нью-Йорк, я могла восемь раз в день обожраться и сразу же принять слабительное. Я не могла справиться с этой напастью, из-за чего вечно ходила усталая, злая и подавленная. Попробовала обратиться к психотерапевту-фрейдисту; я лежала на кушетке – скорее всего, сам доктор на ней же спал и мастурбировал, – а он сидел сзади. Довольно скоро я поняла, что не хочу пересказывать свои сны потолку. Я хотела, чтобы кто-нибудь, глядя мне в глаза, побыстрее помог мне, во-первых, остановить обжорство с поносом, а во-вторых, понять, зачем я это делаю. Но я понятия не имела, куда бежать.

В эти годы я начала бояться мужчин, и моя чувственность надолго притупилась. В обществе геев и бисексуалов мне было комфортнее. Тогда же в мою жизнь вошел балет. Строгие требования к выполнению балетных па и обязательная худоба – как раз то, что нужно женщинам с нарушениями питания. Балет, как и анорексия с булимией, требует жесткого контроля над собой. В те годы приличной женщине не полагалось потеть. Оздоровительные женские клубы обзаводились саунами, вибротренажерами, которые заставляли ваше тело смешно вихляться, и прочими приспособлениями для пассивных тренировок. Гантели и силовые тренажеры предназначались исключительно для мужчин. Поэтому только в балетном классе я узнала, что такое тяжелая тренировка до седьмого пота, благодаря которой можно вылепить себе новое тело, и с 1959 года до 1978-го, когда я разработала собственную систему под названием “Программа тренировок от Джейн Фонды” (Jane Fonda Workout), лишь балет обеспечивал мне регулярные физические нагрузки, и я занималась всегда и везде – во время съемок в своих первых фильмах, включая “Барбареллу” и “Клют”, во Франции, Италии, США и СССР.

Я вернулась в Нью-Йорк со съемок “Невероятной истории” и через месяц начала репетировать с Джошем Логаном пьесу Дэниела Тарадаша “Жила-была девочка”, права на которую он купил. Там шла речь об изнасиловании. Папа боялся, что критики сочтут мою роль чересчур откровенной, поэтому всячески отговаривал меня. Но я углядела в ней шанс расширить свой диапазон по сравнению с “Невероятной историей”, и, хотя сценарий был небезупречен, идея показалась мне интересной, с передовым феминистским посылом – юная девственница отмечает свое восемнадцатилетие вместе со своим мальчиком и надеется, что он займется с ней любовью. Он явно не готов к этому, они ссорятся, и она убегает в парк, где какой-то мужчина при содействии приятелей ее насилует. Оглушенная произошедшим, в полубессознательном состоянии она возвращается домой, но родители и сестра, которую весьма выразительно сыграла пятидесятилетняя Джой Хидертон, винят во всём ее – типичная реакция “видимо-ты-этого-хотела”, “сама виновата”. Поскольку девушка отдает себе отчет в том, что хотела секса в этот вечер и что действительно сама во всё это ввязалась, она почти на грани нервного срыва отправляется на поиски насильника, надеясь привлечь его к установлению истины.

Это был мой первый опыт игры на профессиональной сцене. Я получила чрезвычайно яркую, эмоциональную роль, дневала и ночевала в театре, стараясь сделать свой костюм более заметным в полумраке сценического круга и отработать различные эпизоды эмоционального краха. В процессе репетиций проявились все драматургические изъяны пьесы, и Дэн Тарадаш каждое утро начинал с поправок в сценарии. Мне всегда нравилось преодолевать трудности, но такого я не ожидала.

В первый день 1960 года, за неделю до начала нашего гастрольного прогона в Бостоне, мы получили известие о том, что Маргарет Саллаван, маму Брук Хейуорд, нашли мертвой в ее номере в отеле, в Нью-хэвене, и очевидно, это было самоубийство. Я будто получила удар под дых. Джош, который дружил с ней еще со времен университетского театра, тоже очень тяжело воспринял эту новость.

За два дня до премьеры в бостонском Колониальном театре Джош снял с роли моего главного партнера и поставил вместо него Дина Джонса, не дав ему времени даже выучить текст. Еще через два дня, посреди второго акта, прямо перед выходом на сцену Луис Джин Хейт, который играл отца моей героини, умер от обширного инфаркта. Еще через два дня у самого Джоша, давно страдавшего маниакально-депрессивным расстройством, о чем я не знала, случился нервный срыв, и он исчез на десять дней, оставив нас на попечение автора, который ни разу в жизни не пробовал режиссировать пьесу.

Последнюю гастрольную неделю мы провели в Филадельфии. Через три дня Джош вернулся как ни в чем не бывало, но судя по тому, что его жена Недда не отходила от него ни на шаг, не всё с ним было хорошо. Мы занимали соседние номера в отеле, и однажды вечером, уже собираясь лечь, я услышала какое– то мурлыканье; мне стало интересно. Я воспользовалась старым способом, которому меня научила подруга: если приставить к стене перевернутый стакан, получится как бы рупор, и вы услышите то, что говорят за стеной. Тогда я в первый раз с изумлением услыхала, как Недда поет Джошу колыбельную. На следующий вечер я снова воспользовалась своим подслушивающим устройством и на этот раз узнала такое, что подкосило меня гораздо сильнее колыбельной, – Джош говорил кому-то, что хочет списать налоги, а для этого надо продержать пьесу не меньше трех недель, даже если отзывы в Нью-Йорке будут плохие.

Он знает, что критики разнесут пьесу в пух и прах, но его волнует не наша профессиональная репутация, а его налоги!

Сердце мое оборвалось. Рецензии в Бостоне и Филадельфии не воодушевляли, однако обо мне без преувеличений отзывались неплохо, и в последней надежде я сумела себя убедить в том, что Джош и Дэн Тарадаш поправят сценарий. Теперь мне стало ясно, что они даже не пытаются это сделать. Списать налоги! Что там говорил Ли Страсберг о высоком искусстве театра? Как насчет идеалов?

Пьеса “Жила-была девочка” влачила на Бродвее жалкое существование. Я преодолела трудную премьеру и научилась входить в ресторан твердой походкой, несмотря на довольно ругательные рецензии – иногда, впрочем, благосклонные ко мне. “В роли несчастной героини безвкусной мелодрамы она демонстрирует живую, многогранную игру и профессиональную зрелость, что говорит о ее верном выборе жизненного пути”, – написал Брукс Аткинсон[20] в The New York Times. Джон Чепмен в Daily News отозвался обо мне так: “При столь многообещающем даровании, которое мы увидели минувшим вечером, она может стать Сарой Бернар 1990-х годов. Но ей стоит поискать для себя более талантливую драму, нежели эта невнятная пьеска”.

Пьеса выдержала шестнадцать показов. Джош получил налоговый вычет, а я – премию Нью-Йоркского кружка театральных критиков как “самая перспективная молодая драматическая актриса года”.

Меня будто снимали методом наложения, как при комбинированной съемке; люди видели меня – это я открывала и закрывала рот, произнося слова. Никогда не забуду кастинг на главную женскую роль в фильме Элии Казана “Великолепие в траве”. Казан, уже снявший ленты “В порту” и “К востоку от рая”, подозвал меня к краю сцены, представился, дотянулся до моей руки, чтобы пожать ее, и спросил: “Как вы полагаете, вы честолюбивы?” “Нет!” – прозвучал мой мгновенный ответ. Это вырвалось у меня автоматически, против моей воли, заглушив мою настоящую страсть и творческую энергию. По лицу режиссера я в ту же минуту увидела, что совершила ошибку. Раз во мне нет честолюбия, значит, нет и азарта, я не профессионал. Но воспитанной девушке амбициозность не к лицу. Я проделала всё, что полагалось на прослушивании, но поняла, что провалилась. Роль получила Натали Вуд, ее партнером стал Уоррен Битти. Они оба на вопрос Элии Казана, не задумываясь, ответили “да”.

Я была практически бесплотна. Даже мой голос, как в профессиональной жизни, так и в повседневной, звучал где-то в верхней части головы. На этот мой тонкоголосый образ накладывался другой – чуть ли не чужой мне, в котором я жила сама по себе, когда мне не надо было ничего никому доказывать, вовсе не тот, который я могла предъявить публике. Этот другой мой образ начал атрофироваться подобно неработающим мышцам, я почти забыла о его существовании и удивлялась, когда кто-то умудрялся разглядеть его и ждал от меня большего, чем я давала или думала, что могу дать. Я не воспринимала себя всерьез и потому разбазаривала сама себя – на посредственное кино, на людей, которые меня мало интересовали.

Осенью 1960 года, только я открыла свой второй бродвейский сезон в пьесе Артура Лоренца “Приглашение в март”, в нью-йоркской квартире Бриджет Хейуорд, сестры Брук, обнаружили ее тело; она покончила с собой. Над некогда благополучной, счастливой семьей сгустилась тьма. Стало быть, никто не мог чувствовать себя в безопасности; в любой момент некая сила могла затянуть тебя во мрак.

Примерно тогда же я обнаружила, что Джош намерен продать мой контракт продюсеру Рею Старку за 250 тысяч долларов. Я больше не желала быть ничьей собственностью, поэтому предложила выкупить свой контракт за ту же цену. Для нынешнего шоу-бизнеса 250 тысяч долларов – не астрономическая сумма, но для меня (в те годы) это означало, что мне придется без устали работать только ради того, чтобы в течение пяти лет обеспечивать пачку чеков для Джоша. Однако я пошла на это, не сомневаясь ни секунды. Я ценила свободу.

Хоть я и дала обет больше не сниматься в Голливуде, надо было работать, чтобы расплачиваться с Джошем, и когда мне предложили роль Китти Твист в киноверсии мрачной книги Нельсона Элгрена, повествующей о годах Великой депрессии, я сразу ухватилась за это предложение. Но деньги были не единственным стимулом. Мне хотелось сыграть эту нахальную девчонку, мелкую поездную воришку, которая сбежала из исправительной школы и превратилась в дорогую проститутку из нью-орлеанского борделя. Китти разительно отличалась от моей прежней героини из “Невероятной истории”. Кроме того, там было достаточно кинозвезд – таких как Барбара Стэнвик, Лоренс Харви, Энн Бакстер и Капучине, – которые могли бы взять на себя ответственность за успех или провал фильма.

На этот раз я решила последовать примеру Мэрилин Монро и поехать в Голливуд с педагогом-репетитором, чтобы чувствовать себя менее уязвимой. Я пригласила педагога, колоритного грека Андреаса Вуцинаса, тоже актера, – когда-то он помог мне подготовить сценку для поступления в Актерскую студию. После “Прогулки по беспутному кварталу” мы работали с ним во время съемок фильмов “Пусковой период” и “Холодным днем”, а кроме того, я играла в бродвейской пьесе “Забавная парочка”, где он был режиссером.

Глава 11

Вадим

Через двадцать лет вы пожалеете не о содеянном, а о том, чего не сделали.

Итак, отдать швартовы! Покиньте уютную гавань.

Попутного ветра вашим парусам!

Исследуйте. Мечтайте. Совершайте открытия.

Марк Твен

“Qui ne risqué rien n’a rien”, – заметил дьявол, по обыкновению переходя на французский.

Мэри Маккарти[21]. “Воспоминания о католическом детстве”

Шел 1963 год. Я снималась в Голливуде, в своей шестой ленте под названием “Воскресенье в Нью-Йорке”, и вдруг мне позвонил мой агент и сказал, что Роже Вадим приглашает меня во Францию, сниматься в ремейке “Карусели”[22], не лучшего классического фильма пятидесятых годов. Я велела агенту телеграфировать в ответ, что “с Вадимом я не буду работать никогда!”. Я видела его “И Бог создал женщину” и не пришла в восторг, хотя и считаю Брижит Бардо редкостным природным явлением и признаю, что это кино несет передовые, иконоборческие идеи. К тому же я не забыла нашу встречу с ним в “Максиме”, в Париже, и свой тогдашний испуг.

Однако вскоре Франция вновь замаячила на горизонте – в Лос-Анджелес прилетел французский режиссер Рене Клеман с предложением выступить в дуэте с Аленом Делоном, тогда одним из самых популярных актеров в Европе. Я согласилась. Мне понравилась мысль, что можно отделиться океаном от Голливуда и длинной папиной тени. Более того, в то время французский кинематограф находился на пике “Новой волны”, там работали молодые режиссеры, такие как Трюффо, Годар, Шаброль, Маль и Вадим. Клеман принадлежал к более старшему поколению и не вписывался в “Новую волну”, зато он создал замечательные “Запрещенные игры”.

Осенью 1963 года я приехала в Париж во второй раз и снова мгновенно влюбилась в этот город. Но теперь я попала не на грандиозную вечеринку, откуда сбежала, а в гости к другу, готовому научить меня жизни. Пресса подняла такую шумиху, будто блудная дочь вернулась домой. Но меня взяла под свое крылышко знаменитая французская актриса Симона Синьоре – сама Симона с ее очаровательным пришепетыванием, полными чувственными губами, с синими глазами под тяжелыми веками, – и мне сразу стало гораздо уютнее. Они с мужем, актером и певцом Ивом Монтаном, занимали квартиру над рестораном “Поль” на Иль-де-Сите, маленьком треугольном острове на Сене прямо напротив моего отеля. Они дружили с режиссером Коста-Гаврасом, который оказался помощником режиссера (Рене Клемана) того самого фильма “Хищники”, где я должна была сниматься. Коста-Гаврас часто бывал в гостях у Симоны и Ива, они заказывали в ресторане “Поль” еду и допоздна вели с друзьями горячие споры; позднее он снял отличные политические триллеры “Дзета”, “Осадное положение” и “Пропавший без вести”. Возбуждающая атмосфера этих сборищ, когда никто никуда не торопился и считалось, что нет ничего приятнее интересной беседы, напоминала мне нью-йоркскую квартиру Страсберга, где неоднократно бывали и Симона с Ивом. Французы знают толк не только в еде и вине, но и во всём, что связано с интеллектом. “Я мыслю – значит, я существую”, – сказал французский философ Рене Декарт.

С Симоной мы познакомились в 1959 году, когда она приехала с мужем в Нью-Йорк, – его сольное шоу “Вечер с Ивом Монтаном” имело колоссальный успех на Бродвее. Папа, Афдера и я поужинали с ними в ресторане отеля “Алгонкин”. Помню, с каким обожанием Симона смотрела на сидевшего напротив нее моего отца, а теперь, в Париже, она говорила со мной о его фильмах – “Блокаде”, “Гроздьях гнева”, “Молодом мистере Линкольне” и “Двенадцати разгневанных мужчинах”. Она сказала, что ее задели за живое идеи этих лент и герои, которых он играл, и я начала немного иначе относиться к папе. Дома он далеко не всегда проявлял те качества характера, которые ее так восхищали, но я уже была достаточно взрослой, чтобы понять, сколь разнообразны людские потребности, – детям нужна родительская любовь, а зрителям нужны герои, которым хотелось бы подражать. Должно быть, нелегко быть героем и отцом одновременно. Для всего мира мой папа был Томом Джоудом.

Очевидно, меня столь тепло приняли во Франции не только как американскую актрису и даже не как дочь известного американского актера, а как дочь Генри Фонды, который считался воплощением всех достоинств Америки – всего того, что олицетворял собой президент Кеннеди. Я приехала во Францию в надежде избавиться от репутации “папиной дочки”, а оказалось, что я могу гордиться многими чертами его характера и хотела бы, чтобы их узнавали во мне.

Раньше я не встречала людей, для которых кино было интеллектуальным искусством, и никогда не подумала бы, что американское кино, начиная с комедий Джерри Льюиса с их плотскими шуточками и заканчивая работами Джона Форда, Альфреда Хичкока и Престона Сёрджеса, может так сильно повлиять на европейских кинодеятелей.

Во Франции я узнала, что такое обыкновенный коммунизм, и поскольку позже мои недоброжелатели вешали на меня ярлык коммунистки, я хочу кое-что об этом рассказать. Как я поняла, Симона Синьоре и Ив Монтан принадлежали к левому крылу французских интеллектуалов, в которое входили также другая Симона (де Бовуар), ее давнишний партнер Жан-Поль Сартр и, естественно, Альбер Камю, скончавшийся в 1960 году. Все они были engagé[23], активные борцы, и все симпатизировали Французской коммунистической партии (ФКП) – одни были ее членами, но вышли из нее, другие и не были никогда. Симона с Ивом не вступали в ФКП, хотя во многом ее поддерживали. Им, равно как и прочим французским деятелям искусств, претила доктринерская культурная политика коммунистической партии, которая видела в свободном искусстве мелкобуржуазное хулиганство. И всё-таки французских интеллектуалов и художников связывали с коммунистами исторически сложившиеся близкие связи. Они относились к ФКП как к партии перемен и еще со времен французской революции, когда они сыграли важную роль в свержении монархии, считали себя провозвестниками социального прогресса. Кроме того, они не доверяли НАТО, не одобряли политику ядерного вооружения и новую войну во Вьетнаме, в которой США якобы участия не принимали. Французские интеллигенты часто оказывались на передовой борьбы за прекращение колониальной войны во Вьетнаме, развязанной их страной, в годы фашистской оккупации были подпольщиками Сопротивления и считали ФКП единственной силой, способной эффективно противостоять фашизму.

Я выросла в Америке с двухпартийной системой, поэтому меня поразило количество французских политических партий – крупных и могущественных, мелких и менее влиятельных, виновных в каком-нибудь кризисе и исчезнувших с политической арены или преобразованных в новые партии. ФКП была одной из шести узаконенных партий, представленных во французском парламенте. Где-то я читала, что в те годы, когда я жила во Франции – в пятидесятых-шестидесятых годах ХХ века, – за коммунистов голосовало почти 40 % французов. Коммунисты были неотъемлемой частью французского общества с его разнообразными настроениями и не представляли собой угрозы. Я в те годы мало интересовалась политикой и идеологией – к тому времени еще не заинтересовалась, – и трудно было предположить, что когда-нибудь увлекусь политической деятельностью, никто и не пытался меня к ней привлечь. Но, возможно, именно благодаря непосредственным, тесным, но абсолютно невинным контактам с европейским коммунизмом я впоследствии стала engagé, как говорила Симона, и не испытывала свойственной многим американцам фобии по отношению к коммунистам. Я поняла, что, если у людей есть выбор, они скорее предпочтут золотую середину между свободным капиталистическим рынком и системой централизованного контроля – ключевое слово здесь “выбор”.

Как ни странно, в Париже я чувствовала себя больше американкой, чем когда-либо прежде. Лишь вдали от своей родины я смогла глубже осознать, в чем мы другие и что это значит – быть гражданином США. Во Франции – да и в других европейских странах, как я поняла позднее, – классовые различия определены гораздо четче. Границы между буржуа, аристократами и пролетариями нарушаются крайне редко. Твоя судьба зависит от твоего происхождения. В США социальные прослойки лучше перемешивались, особенно в пятидесятых годах. В наши дни растет слой потомственной элиты, экономическое неравенство становится более заметным, и простому человеку не так легко самому построить свою жизнь, но если у него есть хотя бы крепкое здоровье и образование, если родители морально поддерживают его и если ему улыбнется удача, он сможет это сделать. Я думаю, наши выдающиеся энергичность и оптимизм объясняются именно классовой гибкостью и редкостной политической стабильностью. Если бы все американцы в начале шестидесятых могли взглянуть на свою страну из-за океана!

Для американцев во Франции это был чудесный период. В годы президентства Эйзенхауэра французы считали нас серыми и слишком шумными, “противными американцами”. Когда же в Белом доме поселились президент Кеннеди с женой Джеки, всё изменилось. Супруги Кеннеди обеспечили нам уважение других народов, и их популярность пошла на руку американцам в Париже.

22 ноября я вошла в холл своего отеля после дневных съемок у Клемана. У стойки администратора говорил по телефону американский актер Кир Дулли. Его лицо посерело. “В Кеннеди стреляли, говорят, он убит”, – сказал он мне. Мы глядели друг на друга. Потрясенная, я села на диван в ожидании подробностей. Журналист, который хотел взять у меня интервью для французского журнала о кино Cahiers du Cinéma, спросил, не лучше ли ему прийти позже. “Нет, – ответила я. – Мне надо с кем-нибудь поговорить”.

Мы поднялись ко мне в номер, без особого энтузиазма попытались побеседовать, но оставили эти попытки.

Позвонила Симона. Плача, она сказала, что я не должна в эту ночь оставаться одна, и предложила мне приехать к ним. Сидя у Симоны и Ива с их друзьями, я поняла в ту ночь, что они переживают гибель Кеннеди как собственное горе, им тоже трудно поверить в такую ужасную, непоправимую беду. Для меня всё кончилось. Привычный, основанный на законности мир, в котором я выросла, рухнул. И худшее было впереди – мне еще предстояло потерять Бобби и Мартина[24].

Я приехала во Францию работать, хотя на то были и причины более личного характера. Я надеялась здесь услышать собственный голос, понять, кто я есть, – на самый крайний случай найти более интересную личность, чем та, в которой я воплотилась дома.

В итоге я осталась во Франции на шесть лет. Мужчина, мастер по шлифовке женской личности, направил меня по новому пути – по пути имитации женственности.

Мы шли за его гробом по узким, цвета охры улицам старого Сен-Тропе, держась за руки, – Брижит Бардо, Аннетт Стройберг, Катрин Шнайдер, Мари-Кристин Барро и я. Из всех жен и сожительниц Вадима отсутствовали только Катрин Денёв и Энн Бидерман. Впереди шли наша тридцатидвухлетняя дочь Ванесса Вадим с маленьким сыном Малкольмом на руках и ее единокровный брат Ваня, сын Вадима и Катрин Шнайдер. Улицы заполонили его поклонники, старые друзья и те, кто пришел просто отдать ему дань уважения. Второй месяц длилось новое тысячелетие. Катрин Шнайдер, на которой он женился после меня, организовала поминальную службу в небольшой протестантской церкви. Священник-шотландец произнес печальную проповедь по-французски с сильным шотландским акцентом. Странная и сложная композиция. Посреди пафосной речи в духе классической греческой трагедии, которую произнесла вдова Вадима Мари-Кристин Барро, племянница знаменитого французского актера Жана-Луи Барро и кинозвезда, сыгравшая главную роль в фильме “Кузен, кузина”, внук Вадима Малкольм громко пукнул, чем развеселил своих соседей, – да и сам Вадим наверняка оценил бы этот эпизод. Он всегда был готов посмеяться, особенно в торжественных случаях.

Выйдя из церкви, мы с удивлением обнаружили трех русских скрипачей в полном траурном облачении, которые пристроились за гробом и заиграли напевную славянскую мелодию. Этот сюрприз нам приготовила Брижит. По-моему, прекрасно, что в такой день она решила таким способом напомнить нам о русских корнях Вадима. Мы забросали дорогу к кладбищу веточками мимозы и, подходя к гробу, чтобы попрощаться в последний раз, тоже клали мимозу.

Мы с Вадимом провели в Сен-Тропе много счастливых дней, и всякий раз, возвращаясь на его изысканном катере в гавань после вылазки на островной пикник или катанья на водных лыжах, мы смотрели вверх и на самом краю горного уступа видели то самое старинное кладбище, “город мертвых”, как называла его наша дочь. Однажды Ванесса – ей было лет пять – гуляла с папой по дороге, пролегающей над кладбищем. Она остановилась, посмотрела на высокие, замшелые надгробья и принялась расспрашивать отца о смерти и бессмертии души. Вадим написал об этом в автобиографии, которую он называл “Мемуары дьявола”:

В общем и целом она думала, что какое– то существование после смерти возможно, но боялась, что нет такого места, где мы все могли бы встретиться. Лицо ее посмурнело, по щекам тихо покатились слезы. Потом она вдруг воспряла духом.

– Мы должны умереть одновременно, – сказала она.

Этого я ей обещать не мог, но дал слово, что постараюсь дожить до глубокой старости и подождать ее.

Их всегда связывали глубокие, эмоциональные отношения. Когда он умирал, Ванесса была рядом, ее голова лежала у него на груди. Он дожил до того времени, когда она стала эффектной женщиной, и успел пообщаться с внуком, которого считал Буддой.

После похорон мы поехали к Катрин Шнайдер, выпили вместе, поболтали, посмеялись над тем, насколько всё это было в его духе – мы, его женщины, по-дружески обсуждаем, за что мы его любили. Но почему мы ушли от него, не было сказано ни слова. Перечитывая его книгу “Бардо, Денёв, Фонда”, я нашла одну фразу из какого-то интервью Катрин Денёв, пожалуй, близкую к истине: “Не знаю, может, это он сам нас бросал. Понимаете, можно уйти, своими действиями вынудив уйти другого”.

Его полное имя было Роже Вадим Племянников, и в течение нескольких лет в моем паспорте значилось “Джейн Фонда Племянников”. Эта фамилия якобы восходила к племянникам Чингисхана, великого монгольского завоевателя. Видимо, от них мои дочь и внук унаследовали необычный разрез глаз. Во Франции полагается давать ребенку официально зарегистрированное первое имя. Поэтому за ним закрепилось имя Роже, хотя близкие звали его Вадимом.

Годы становления его личности пришлись на нацистскую оккупацию, что не могло не отразиться на его характере. В книге “Бардо, Денёв, Фонда” он писал о лицемерии политиков и коллаборационизме священников, свидетелем чему он был, а также о героях:

В шестнадцать лет я твердо решил взять от жизни всё самое лучшее. Удовольствия. Море, природу, спорт, “феррари”, друзей и приятелей, искусство, хмельные ночи, женскую красоту, презрительное, наплевательское отношение к общественному мнению. Свои идеи я перенес и на политику – я либерал и не выношу слов “фанатизм” и “нетерпимость”. Я верил в человека как личность, но потерял веру в человечество вообще.

В молодости он время от времени подрабатывал ассистентом режиссера (Марка Аллегре), но предпочитал не связывать себя постоянной работой. “Мы отвергали любую деятельность, из-за которой могли бы лишиться свободы…” – писал он в “Мемуарах дьявола”.

Под свободой он тогда подразумевал свободную любовь, тусовки в Сен-Жермен-де-Пре в дружеской компании, куда входили Андре Жид, Жан Жене, Сальвадор Дали, Эдит Пиаф, Жан Кокто, Альбер Камю и Генри Миллер. Одно время он делил любовницу с Хемингуэем и читал вслух французской писательнице Колетт у нее дома на улице Божоле.

Вадим был верным и бескорыстным другом. Он, ни секунды не сомневаясь, готов был отдать все свои деньги, даже если самому пришлось бы потом туго. Он и женщину свою готов был отдать, если она не возражала.

После того как они с Брижит, его первой женой, разошлись, и у нее начался роман с Жаном-Луи Трентиньяном, ее партнером по фильму “И Бог создал женщину”, Вадим стоял под окнами их квартиры, мучаясь такой сильной ревностью, что едва не покончил с собой. Затем он оправился и поклялся, что больше не позволит “тайному демону [ревности] вновь овладеть моим телом и душой. Я выработал пожизненный иммунитет против этой заразы”. Однако он невольно выдает себя: “ Ты думаешь, что похоронил в себе что-то, но оно живо и тихо пожирает тебя. Терзает тебя. Ты просто не отдаешь себе в этом отчета”. Я вспоминаю, как больно было папе, когда он стоял под окнами Маргарет Саллаван, а она предавалась любви с Джедом Харрисом, и думаю, что Вадим был прав – вроде бы ты подавляешь в себе ярость и ревность, но эти чувства исподволь раздирают душу только сильнее оттого, что их не признаешь.

Вадим презирал ревность, считал это чувство смешным, буржуазным, недостойным ни его самого, ни тех, кого он любил и с кем он дружил. Мне не раз хотелось, чтобы он приложил больше усилий к тому, чтобы спасти наш зашатавшийся брак, чуть больше волновался бы, даже приревновал бы меня к кому-нибудь. Но он вел себя почти пассивно, словно знал, что так было начертано судьбой, – я видела в такой позиции полное безразличие. В книге “Бардо, Денёв, Фонда” есть цитата из интервью Брижит Бардо, касающаяся их брака: “Если бы Вадим был ревнив, возможно, у нас получилось бы лучше”. Людям нужно быть желанными, и они хотят быть нужными.

Если бы я взялась описывать нашу семейную жизнь, Вадим предстал бы жестоким женоненавистником, безответственным проходимцем. С другой стороны, я охарактеризовала бы его как самого обаятельного, эмоционального, поэтичного и нежного человека. Обе версии были бы правдивы.

Спустя месяц после убийства Кеннеди, в день моего рожденья, 21 декабря, Вадим вновь возник на моем горизонте. Оказался в числе гостей на вечеринке, которую устроила для меня Ольга Хорстиг, мой агент. Мы общались почти весь вечер. Он оказался совсем не таким, каким я его помнила. Оригинальничал немного в старомодном стиле, забавно и мило. Я заметила, что если человека демонизируют, а он или она оказывается простым смертным, то возникает желание вознести его на пьедестал совершенства. Что опасно. Всегда лучше уравновешенный, трезвый взгляд. На вечеринке он пел фривольные армейские песенки времен франко-алжирской войны и говорил по-английски с таким очаровательным акцентом, что устоять против его обаяния было невозможно.

Что, по-вашему, всё это не так уж мило? Но вы же не заглядывали в его полные тайн и обещаний зеленые, слегка раскосые глаза над высокими славянскими скулами. Бог мой, он был красив. Красив не безупречно – у него были чересчур крупные зубы и вытянутое лицо, – но в целом казался невероятно привлекательным. Кроме того, он разительно отличался от моего отца – их роднили только высокий рост, темные волосы и стройность.

Всё решилось при первом же возможном случае. Он беседовал с Жаном Андре, своим замечательным художником-постановщиком, на киностудии Eclair, где мы с Аленом Делоном снимались. Я услыхала, что Вадим в буфете, и в ближайшем перерыве бросилась повидаться с ним – я вбежала в буфет прямо с площадки, едва дыша, красная и явно взволнованная, полуодетая, в одной коротенькой ночной сорочке и накинутом поверх нее плаще, который, конечно, распахнулся. Это ему и было надо – увидеть мое возбуждение от встречи с ним. Я – абсолютно наивная, неискушенная девушка двадцати шести лет. Он – на десять лет меня старше, с богатым жизненным опытом.

В тот же день после съемок он проводил меня в отель, и мы занялись страстным сексом прямо на диване, но когда перебрались на кровать, его возбуждение пропало. Я решила, что это я виновата, и мне стало неловко, но я сделала вид, что ничего не случилось, – не хотела его обижать. Сам Вадим, известный ловелас, со мной не смог. Сомнений нет – я неполноценная.

Далее последовали еще три кошмарные недели, мне хотелось умереть, но я ничем не выдала своих чувств, так как боялась, что будет только хуже. Прекратить всё это мне не приходило в голову. Это означало бы капитуляцию. Чтобы стало лучше. Я знаю – в моих силах сделать так, чтобы стало лучше! На самом деле его импотенция в начале нашего романа не оттолкнула меня, а, наоборот, придала мне уверенности в себе: он никакой не супермен, а обычный человек со своими слабостями.

Когда наконец наше проклятье было снято с нас, мы провели в постели сутки и еще одну ночь и с тех пор не расставались, пока я не уехала обратно в Штаты на рекламную кампанию для фильма “Воскресенье в Нью-Йорке”. Вся остальная жизнь застыла. Я практически прекратила принимать пищу – могла проглотить разве что корочку хлеба с колечком камамбера. Если днем я не работала, мы занимались любовью. Потом я целовала его на прощанье, а он с извинениями уходил к своей трехлетней дочери Натали, которая тогда жила с мамой, Аннет Стройберг.

Он был любовником изобретательным, чувственным и нежным. Хоть я и не всё понимала из того, что он мне нашептывал, – а может, благодаря тому, что не всё понимала, – его воркованье звучало словно сигналы с далеких планет. Однако меня покорил не только секс с ним, но и его отношение к дочке. Тот, кто так любит своего ребенка, не может быть плохим человеком.

Несомненно, мое влечение к нему и к его жизни отчасти объяснялось тем, что меня саму в детстве воспитывали в строгости. В нем было некое сдержанное достоинство, которое не соответствовало его славе. Но как же он был популярен! Когда мы в первые годы нашего романа шли по Елисейским полям, люди оглядывались на него, будто на самую звездную знаменитость. Его земная жизнь мне тоже нравилась – он прошел войну, рисковал жизнью, знал многих интересных людей и был совсем не похож на знакомых мне мужчин. Он просыпался по утрам с песнями!

Мы подолгу засиживались в его клубе, где он выпивал и время от времени выходил в боковую комнату, чтобы сделать ставку на какой-нибудь гоночный электромобильчик, и нас всегда возил шофер – но, наверно, неудивительно, что я не заостряла на этом внимание. И потом, когда он объяснил, что у него отобрали права на год за аварию, в которую он попал, сев за руль после приема наркотиков, я не задумалась ни на секунду. Не придала значения и тому, что в тот раз он вез беременную Катрин Денёв и она едва не потеряла его же ребенка. На заре нашей совместной жизни я не заметила ни одного предупреждающего красного флажка – ни его пьянства, ни пристрастия к азартным играм. Позднее, прежде чем пообещать ему поддерживать его “в болезни и здравии”, я также не спросила себя, насколько наши слабые и сильные стороны дополняют друг друга, не сведут ли нас обоих с ума его пороки в сочетании с моей сильнейшей созависимостью (всё терпеть – чтобы стало лучше), превзойдет ли моя эмоциональная недоразвитость его “очаровательные” зависимости. Если бы мне хватило ума задать себе все эти вопросы, я нашла бы и ответы – по крайней мере, знала бы, где их искать. Но я этого не сделала.

Безусловно, я не понимала, что это не тот человек, который научит меня близости, – мне вообще не приходило в голову, что этому надо учиться. Невозможно искать то, не знаю что. Близость – это некое ощущение, и если оно вам неведомо, вы не узнаете, что вам его не хватает. Если вы никогда не испытывали чувства близости, а потом оно вдруг возникнет, не исключено, что вам будет не по себе и вы постараетесь от него избавиться.

Честно говоря, если бы я вновь оказалась перед тем же выбором со всем своим нынешним опытом, я пустилась бы во все те же самые тяжкие. Может, попробовала бы уговорить его записаться в группу анонимных алкоголиков и куда-нибудь еще, где спасают отчаянных игроков. Как настоящий француз, он, скорее всего, отказался бы – только американцы способны открыто признать, что они “лечатся”, – а я продержалась бы годик и всё бросила бы. А может, и нет. Я ни о чем не жалею. Или почти ни о чем.

Я хотела остаться в Париже с Вадимом, поэтому согласилась сниматься у него в “Любовном круге” – к черту ту телеграмму, которую я когда-то отправила ему из Калифорнии. Мы перебрались из моего отеля в маленькую симпатичную квартирку в доме без лифта, здесь же за углом, на улице Сегьер; в то время он много работал над своей лентой. Я знала, что у него есть не только дочь от прежнего брака – трехлетняя Натали, но и маленький сын, которого ему родила двадцатилетняя Катрин Денёв, но решила, что внебрачные дети свидетельствуют о чересчур свободных отношениях в паре, о недостаточной эмоциональной привязанности.

Итак, спустя три месяца моего пребывания во Франции я впервые начала полноценную жизнь с мужчиной, то есть ходила за покупками, наводила в доме порядок, готовила – всегда используя французский язык, в котором я делала большие успехи. К счастью, оказалось, что мне нравится вить гнездышко. К несчастью – что я не умела готовить, страдая при этом расстройством питания, о чем Вадим не догадывался.

Я принялась запоем читать кулинарные книги и изучать рецепты изысканных десертов – не так уж часто пищевые расстройства сочетаются с увлеченностью кулинарией. Я никогда не останавливалась на полпути, поэтому выбирала сложнейшие деликатесы вроде сенегальского куриного супа и торта-безе с мороженым. Эра супермаркетов во Франции еще не наступила, и, чтобы закупить продукты, надо было обойти несколько магазинов – овощной, рыбный, молочный, булочную и так далее.

Однажды я решила приготовить нам на ужин бифштекс из тонкого филейного края. Я видела, как это делала Сьюзен, когда они с папой были женаты. Вроде бы всё довольно просто. Минут пять Вадим ел, потом вдруг в замешательстве замер над тарелкой и спросил:

– Где ты это взяла?

– В мясной лавке, – ответила я.

– Там не было над дверью лошадиной головы?

– Постой-ка, дай подумать…

Боже святый! До меня дошло, что я натворила. Это была конина! Я изжарила свое любимое животное!

Потом в один прекрасный день он объявил, что пригласил на ужин Брижит Бардо. Опа! Я с ней даже не знакома. Я с трудом могла отвлечься от мысли, что вообще-то она была его женой и он обнимал ее. А теперь мне предстоит оказаться с ней в одной комнате, за одним столом! Я рыскала по рынкам, пока не нашла то, что, на мой взгляд, идеально подходило к случаю, – boudin noir, толстую, жирную, черную кровяную колбасу. Я никогда прежде ее не видела, тем более не готовила, но выглядела она как надо… Ну что ж, может, Бардо ею подавится. Но всё прошло прекрасно. Брижит вела себя просто и очень мило, будто бы не имея никаких задних мыслей. Даже похвалила мою стряпню – как выяснилось, она тоже не умела готовить.

Глава 12

Ассистентка фокусника

Ассистентку фокусника узнать легко –

По плавному изгибу ее руки, указывающей на изящную мебель,

Чтобы мы выразили свое восхищение;

Ее чарующая улыбка заставляет нас верить, и

Сила, которая могла бы разрезать ее пополам, гаснет.

Где только нашел фокусник свою ассистентку,

Удивительную красавицу (а мы едва ее замечаем!),

Которая улыбается рядом с ним и загадочно молчит?

Мы думаем: ей-то известно всё; нам кажется,

Что за ее белозубой улыбкой, в ее голове

Таится знание о темном волшебном царстве,

Где голубь и трусливый заика-заяц сидят терпеливо ждут,

Когда чародей их вернет в шерсть и перья реальности.

В этом краю исчезающих бумажников, бесконечных цветных платков

И разорванных в клочья банкнот, которые срастаются сами,

Женщины, распиленные пополам, лежат в колдовском трансе,

Играют с крапленой колодой карт или просто парят в воздухе,

Потому что наше желание верить в них сильнее гравитации.

Чарлз Дарлинг. “После знакомства с ассистенткой фокусника на дружеской вечеринке”

То время, когда Вадим работал над своей лентой “Любовный круг”, было счастливым для нас обоих. Я получала огромное удовольствие от совместного творческого процесса и испытывала колоссальное возбуждение, когда он помогал мне принять нужную в данном эпизоде позу, – а также когда мне удавалось превзойти его ожидания. Я всегда предпочитала, чтобы мной руководили, – не решали бы всё за меня, но давали основные установки, и мне оставалось только вдохнуть жизнь в режиссерские идеи.

Я говорила с таким акцентом, что меня принимали за шведку! Иногда я прикрывалась французским языком, чувствовала себя с ним свободнее, чем с английским. Я начинала говорить медленнее, спокойнее, мой голос становился глубже и выразительнее.

Аннет, бывшая жена Вадима, тогда находилась в Марокко, и трехлетняя Натали жила с нами. Памятуя о том, какую роль в моей жизни сыграла Сьюзен, я старалась как можно серьезнее заниматься малышкой, с которой только недавно познакомилась.

Для Вадима, меня, Натали и ее няни квартира на улице Сегьер была маловата. На более просторное жилье Вадиму денег не хватало, поэтому он обратился к старому знакомому, летчику Полю-Луи Вейлеру, который устроил в отеле “Амбассадор де Оланд”, одном из своих многочисленных владений, райский уголок для друзей и художников, а также для молоденьких красоток, к коим питал слабость. Вейлер предоставил нам апартаменты в своем отеле. Этот величественный памятник архитектуры XVI столетия расположен в одном из старейших районов Парижа, в квартале Маре, на улице Вьей-дю-Тампль. Мне посчастливилось жить там в те годы, когда этот район был еще не таким шикарным и модным.

Древние дома на узкой старинной улице с булыжной мостовой стояли, накренившись, словно добрые друзья тянулись друг к другу. Стены и сводчатые потолки наших комнат на последнем этаже были завешаны географическими картами XVI века. Окно спальни выходило на школу для церковных певчих, и из-за наклона зданий нам под крышей казалось, что они поют прямо у нас в кровати. На втором этаже поселился Ролан Пети, директор балетной труппы “Балет Парижа”, с женой, примой-балериной Рене Жанмер. Один из номеров был постоянно зарезервирован для Чарли Чаплина – правда, я не помню, чтобы хоть раз его там видела. В этом интересном заведении мы прожили несколько лет и создали семью.

Вадим много писал о моих жалобах в последующие годы на то, что он “превратил меня в домашнюю рабыню”, – будто бы в этом выражалась вся моя женская сущность. Готова признать, что в то время я могла высказываться довольно резко, но вряд ли предметом моего негодования было домашнее хозяйство. На самом деле мне всегда нравилось заниматься домом. Для меня важно, в какой обстановке я живу. Грязь и беспорядок мешают мне ясно мыслить, и, когда у нас не было денег на уборщицу, я всё делала сама, лишь бы в доме было чисто. За все годы жизни с Вадимом мне ни разу не пришло в голову попросить его взять на себя часть забот. Я считала это женским делом, хотя зачастую уходила в киностудию и возвращалась затемно, и в то время как он работал дома – или рыбачил, – я вынуждена была трудиться на двух работах.

Мое непротивление объяснялось как нашим сознанием и воспитанием, так и моей верой в то, что самоотверженную жену и хорошую хозяйку он не бросит, – точно так же думала моя мама про моего папу. Вот ведь что происходит: у себя дома мы видим проявление эгоизма в основополагающих принципах демократии! Вадим вовсе не был вредным и не хотел нагружать меня лишней работой. Он просто ничего не замечал. Горы неделями не мытой посуды в раковине его не раздражали. Теперь-то я думаю, может, на это я и сетовала – на его индифферентность.

Гораздо тяжелее писать о других, куда более серьезных проблемах. Вадим и его друзья относились к жизни так, что любые проявления бережливости или ревности, а также желание упорядочить быт расценивались как признаки буржуазности. Боже упаси! Слово “буржуа” стало таким же ужасным ругательством, как “предатель” и “подлец”. Были годы, когда даже Французской компартии приписывались буржуазные тенденции.

Я унаследовала от мамы 150 тысяч долларов. Немалая сумма по тем временам и неплохая подушка безопасности, если с умом распорядиться этими средствами. Вадим никак не мог взять в толк, почему я не решаюсь отдать ему солидную часть своего наследства, чтобы он смог пригласить своего друга и соавтора отдохнуть вместе с нами. Поначалу эта идея мне совсем не понравилась, о чем я и сказала. Потом я почувствовала себя мелочной скупердяйкой. Я отдала ему деньги. Лишь годы спустя я поняла, что Вадим – страстный игрок, и заметила, что снимать кино и отдыхать он предпочитает вблизи гоночных треков и казино. Я ничего не знала о том, что с болезненным привыканием к азартным играм так же трудно бороться, как с алкоголизмом, анорексией и булимией. Львиная доля маминого наследства пропала в казино.

Ревность была так же неприемлема, как расчетливость. Почему половой акт вызывает у женщин столько волнений – это же элементарная физиология? Если один из супругов (хотя, как правило, подразумевался муж) имел секс на стороне, это вовсе не означало измену – “я ведь люблю тебя”. Вадим без конца перемалывал с друзьями тему сексуальной революции шестидесятых, которая якобы доказала, что люди наконец начинают признавать очевидное – нравственные устои среднего класса следует отменить ради половой свободы и гражданского брака. Кстати, мы не венчались… это было бы слишком буржуазно! Возможно, он уже при первой нашей встрече почуял мою податливость и незащищенность в половой сфере. Как бы то ни было, я прогибалась под него, и мне казалось, что я удержу его и буду хорошей женой, только если покажу себя эталоном “антибуржуазности” и дам фору любому по части раскованности, щедрости и всепрощения.

Со временем Вадим стал всё реже возвращаться домой по вечерам. Я готовила ужин, а он не являлся. Часто даже не звонил. В таких случаях я съедала всё за двоих, потом отправлялась за выпечкой и мороженым (далеко не таким вкусным и сытным, как американское мороженое), сжирала всё это, вызывала рвоту и, жутко злая, без сил падала на кровать. Иногда он приходил среди ночи пьяный и заваливался в постель. Иногда его не было до утра. Я проглатывала обиду – вместе с порцией мороженого – и никогда не пререкалась с ним из-за его поведения. Не хотела показаться буржуазной. И не думала, что заслуживаю лучшего.

Затем однажды ночью он привел красивую рыжеволосую женщину и уложил ее в нашу постель рядом со мной. Она оказалась дорогой проституткой из борделя знаменитой мадам Клод. Я и не подумала возразить. Я шла у него на поводу и включилась в командную игру с готовностью и профессионализмом актрисы, каковой и была. Он хочет этого – он это получит, в лучшем виде.

Нас могло быть трое и больше. Порой я даже выступала зачинщицей. Я достигла таких высот в искусстве подавления своих чувств и расчленения собственной личности, что в конце концов убедила себя, будто получаю удовольствие.

Я скажу вам, что́ доставляло мне истинное удовольствие – утренние часы, когда Вадим уходил, а мы с нашей гостьей болтали и наслаждались свежезаваренным кофе. Таким образом я могла привнести в наши отношения что-то человеческое, и это служило противоядием овеществлению. Я просила ее рассказать о себе, старалась вникнуть в ее историю и понять, почему она согласилась делить с нами ложе (себе я подобных вопросов никогда не задавала!), а если это была проститутка – почему она выбрала такой жизненный путь. Многие из этих женщин, как я с ужасом узнала, стали жертвами жестокого обращения и насилия, из-за чего решили, что, кроме секса, им нечего предложить людям. Однако среди них оказалось немало умниц, которые вполне могли бы сделать другую карьеру. Роль девушки по вызову Бри Дэниел в “Клюте”, за которую я получила премию “Оскар”, в немалой степени опирается на мои впечатления от тех многочасовых бесед. С тех пор многие из этих женщин умерли от передозировки наркотиков или покончили с собой. Немногие вышли замуж за крупных бизнесменов, кое-кто – за аристократов. Одна, ставшая моей подругой, недавно призналась, что Вадим ревновал ее ко мне и как-то раз сказал: “ Ты думаешь, Джейн что-то соображает – вовсе нет, она тупица”. Вадим часто испытывал потребность выставить меня дурочкой – можно было подумать, что мой интеллект нарушал его личное пространство. Я всегда полагала, что мужчине приятнее, если люди считают его жену умницей, – разве что он не уверен в собственном интеллектуальном уровне. Или на самом деле не любит ее.

В предательстве по отношению к самой себе – в том, что в моей постели против моего желания оказались другие женщины, тем более если нужда не заставляла их делать это, – как и в своих проблемах с питанием, я винила только себя. Я повидала много женщин, которые, не имея ни денег, ни профессии, готовы были на любые компромиссы радо того, чтобы прокормиться, особенно если у них были дети. Позже, в 2001 году, я прочла книгу “Дитя субботы” (Saturday’s Child[25]), автобиографию поэтессы и феминистки Робин Морган – лидера современного движения феминисток и автора феминистского символа, издательницу трилогии “Союз сестер могуч”, “Союз сестер во всём мире” и “Союз сестер вечен”. Она пишет о предательстве по отношению к себе в годы замужества. Она рассказывает о том, как “купилась на все мифы о сексе, которыми пичкали меня парни, – о Блумсбери, сексуальной свободе и о том, что нельзя быть пуританкой; что какие-то вещи надо делать против воли – чем чаще это делаешь, тем больше нравится; об идеальном квартете (две женщины, двое мужчин со всеми возможными перестановками). Я никогда не спрашивала, под чьи потребности и интересы выстроены эти модели…

Для того чтобы пережить это, пытаясь выделить и придавить ощущение скверны, я как бы структурировала собственное сознание”.

До этого я не собиралась делиться с вами личным опытом. Меня и так многие недолюбливают, думала я, незачем предоставлять сплетникам лишний компромат. Но когда я прочла книгу Робин Морган и увидела, на долю каких женщин выпали подобные испытания и как смело, без непристойностей это описано, я приободрилась. Я поняла, что, если другим женщинам и девочкам важно прочесть о моих приключениях, надо честно, как Робин, рассказать о том, как далеко я зашла, где оказалась и что это для меня значило.

Я узнала у своей подруги Глории Стайнем адрес электронной почты Робин и написала ей о том, какое влияние оказала на меня ее откровенность. “Как могло случиться, что сильная и независимая при других обстоятельствах женщина способна была на такое?” – спросила я. “Вы не представляете себе, сколько «сильных и независимых при других обстоятельствах женщин» оказались на это способны”, – ответила она.

Люди знают меня как человека сильного и самостоятельного. Тогда почему в самой интимной сфере, за закрытыми дверями, я добровольно изменяла себе? Очень просто: абстрагируясь от самой себя из-за низкой самооценки (я недостаточно хороша) или в результате насилия, женщина пренебрегает собственными желаниями и слышит только мужчину. Это требует структурирования себя, как пишет Робин Морган, – разъединения разума и сердца, тела и души. Наложите ее молчание на мужское чувство превосходства и неспособность – или нежелание – воспринимать робкие сигналы партнерши, и получите все предпосылки для женского озлобления, причем женщина постарается заглушить свою злость по тем же причинам, по которым она не дает прорваться своему сексуальному голосу.

Вадим был первым мужчиной, которого я полюбила, и вопреки всем трудностям – а отчасти благодаря им – полюбила настолько сильно, что долгое время мое возмущение лишь тихонько булькало где-то на заднем плане. Мне нравилось разнообразие его натуры, я смотрела на мир сквозь многочисленные призмы его калейдоскопа. Он помог мне раскрыть мою сексуальность (а заодно разобраться в чувствах других женщин), дал мне ощущение уверенности (“раз он меня любит, всё будет хорошо”) и вытащил меня из отцовской тени. Теперь я – личность. У меня был “настоящий мужчина”, я вела его хозяйство, была доброй мачехой его дочери и сыну Кристиану, которого Катрин Денёв отпустила к нам пожить. Друзьям Вадима я, кажется, нравилась. Да и с чего бы я им не нравилась? Я никогда не ныла, редко ворчала, работала и зарабатывала, вечером подавала виски, а утром – завтрак, если они у нас оставались, и им было известно, что я участвую в сексуальных бесчинствах Вадима. Помню, однажды, унося пустые стаканы, чтобы вновь наполнить их, я услыхала: “Джейн молодец, она не похожа на других женщин – наш человек”. Я буквально замурлыкала от удовольствия, как в детстве, когда меня спросили, мальчик я или девочка.

В отличие от ассистентки фокусника, героини стихотворного эпиграфа к этой главе, мое действующее “я” понятия не имело, где искать настоящее и что существует другой способ бытия, “тайное царство” воплощенного “я”, подлинного и цельного, в которое можно меня обратить. Я покинула его очень давно. Я остро нуждалась в подобном неведении ради того, чтобы сохранить нашу с Вадимом связь. Словно по взмаху его волшебной палочки я превратилась в идеальную жену эпохи шестидесятых. Я не нуждалась в его деньгах, поэтому экономических причин тому не было. Это был страх разрушить наши отношения, поскольку именно в них я существовала. Если бы меня спросили, кем я была в те годы, мне пришлось бы серьезно поломать голову. Но, как однажды написал кинокритик Филип Лопейт, “там, где не определяется подлинность, плавучим якорем становится игра”. А играть я умела! Выдавала за реальность то, чего не было, горе за радость, надеялась, что рано или поздно у меня всё получится, – так я обретала себя. Зато меня не мотало по волнам.

Я много раз говорила Вадиму о своих переживаниях, но он не понимал, о чем речь, хотя по-своему пытался придать мне уверенности в себе. Он мог лишь расхваливать мою внешность, а с этим всё было достаточно хорошо – казалось бы, ничего больше и не нужно. Но мне, наверное, нужно было стать более напористой и критичной, больше обращать внимания на саму себя, а Вадим, как он – позже, когда я ушла от него и стала более… самой собой – сказал в каком-то интервью, в своих женщинах любил “мягкость”. В те годы я готова была размазаться в кашу, раз он хотел мягкости.

Однажды я составила перечень своих главных недостатков – первыми шли самоуверенность, прижимистость и излишняя критичность. Я тогда же решила, что многолетняя игра в человека щедрого и великодушного могла меня такой и сделать. Я вспомнила курс философии в колледже Вассара и слова Аристотеля: “Изображая справедливость, мы становимся справедливыми, изображая воздержанность – становимся воздержанными, изображая отвагу – отважными”. Мне всегда казалось, что поведение влияет на характер, – отчасти поэтому я так волновалась, когда мне предлагали роли молоденьких дурочек вроде моих героинь из фильмов “Невероятная история” и “Каждую среду”. Если изо дня в день вести себя как существо ограниченное, то и сама превратишься в ограниченную личность и в конце концов потеряешь способность мыслить глубже.

По части отдыха Вадим был докой. Он обожал природу и умел хорошо проводить время на природе, а я стригла с этого купоны. Он обожал море и приморские районы. Мы ездили не только в гламурный Сен-Тропе, но и в Бретань с ее изрезанной береговой линией на севере Франции, и в Аркашон на южном Атлантическом побережье. Мы все вместе с Натали, Кристианом и Натали-старшей (дочь Элен, сестры Вадима) загружались в катер и устраивали пикники где-нибудь на песчаных дюнах, поднимавшихся во время отлива. Натали-старшая, которой было почти на десять лет больше, чем Натали-младшей, часто проводила с нами каникулы.

В Натали-младшей проявилось чудесное сочетание черт матери-датчанки и отца франко-славянского происхождения – тот же необычный разрез глаз, темные волосы и длиннющие ноги. Она была трудным, упрямым ребенком. Настроения ее постоянно менялись, она держала душу на замке, и я никогда не понимала, что она чувствует на самом деле, – очевидна была только ее любовь к отцу. Мы с ней вечно ссорились из-за уроков и чистки зубов, и, боюсь, она считала меня стервой. Однако прошло сорок лет, и она по-прежнему член моей семьи.

Мы с Вадимом нередко ездили в Сен-Тропе зимой, и в это время года мне нравилось там больше всего. Мы останавливались в отеле “Таити”, небольшом, скромном заведении с рестораном по правую руку от пляжа Пампелонн, известного летнего лежбища нудистов (я предпочитала зиму еще и по этой причине). Мне нравились мистрали, средиземноморские шторма, от которых гнулись пальмы и высокие волны заливали пляж. Мы с Вадимом сидели у камина, играли в шахматы и любовались разгулом стихии.

После моря Вадим больше всего любил горы. Он отлично катался на лыжах, и мы часто встречали Рождество на лыжных курортах во французских Альпах – в Межеве или Шамони. Но точно так же, как я предпочитала Сен-Тропе зимой, в Шамони мне нравилось летом. Мы всегда ездили с Натали на машине из Парижа в горы, распевая по дороге французские песни и играя в разные игры. Обычно мы снимали горный домик в Аржентьере, маленьком городке недалеко от Шамони, в долине Монблана.

Стояла солнечная погода, воздух был чистый и бодрящий, начинали распускаться цветы. С обеих сторон долину обрамляли великолепные горные пики, на юге гордо высился Монблан. Время от времени долину сотрясало эхо страшного рокота – это рушились с вершин лавины подтаявшего снега. Однажды ночью я увидела в небе переливы северного сияния, а иногда, если солнечные лучи падали под прямым углом, можно было заметить слабые голубоватые отблески ледников. Я подолгу гуляла вдоль хребтов, смотрела, как раскрываются бутоны морозника, и думала о том, что я никогда еще не была так счастлива – чуть ли не до разрыва сердца. Той весной я поняла, что рождена для жизни в горах. Выше 14 тысяч футов[26] над уровнем моря я не забиралась, но и там, где воздух такой разреженный, а растительность на почве мягкая, как губка, прекрасно себя чувствовала.

Во время одной из таких поездок Вадим уехал без меня в Рим – повидаться с маленьким Кристианом. Только потом, из его книги “Бардо, Денёв, Фонда”, я узнала, что он провел бурную ночь с Катрин Денёв и решил, что “[с ней] всё еще наладится, [наш с ним] роман был всего лишь сном и что Кристиан должен расти с любящими друг друга родителями”. По прошествии многих лет меня это не задело, но удивительно, как я могла быть такой наивной, чтобы принимать его обещания всерьез.

Хотя у меня не было опыта ухода за младенцами, той весной, когда Вадим привез своего ребенка к нам в шале, я с удовольствием занялась им. Вадим был умелым папашей и легко справлялся с бутылочками и пеленками. Помню, как я, Натали и Кристиан вместе купались в ванне, тесноватой для нас троих. Я не чувствовала себя полноценной приемной матерью, но мне нравилось возиться с детьми и вести семейную жизнь. В те дни Сьюзен частенько навещала меня в воспоминаниях.

Если ты известная киноактриса и хочешь выжить в Голливуде, тебе не пристало делать некоторые вещи. Нельзя взять и уехать, поселиться в мансарде с французским режиссером и говорить, что без крайней необходимости не вернешься. Но я никогда не жила по карьеристским правилам. Хорошо это или плохо, я не воспринимала себя как кинозвезду, которая успешно продвигается по карьерной лестнице. Я не вкладывалась в собственную славу. Мне казалось, что слава пришла ко мне случайно, и, если она так же случайно уйдет, я не умру. Мне нравилась моя работа, нравился такой жизненный уклад, нравилось вживаться в разные роли и иногда перенимать что-то у моих героинь. Кроме того, мне нравилась моя финансовая независимость. Но мой профессиональный выбор всегда зависел от моей личной, а позднее от политической жизни.

В конце весны мне предложили главную роль в фильме “Кэт Баллу” на пару с Ли Марвином. Это означало возвращение в Голливуд, но Вадим посоветовал мне согласиться и сказал, что будет приезжать ко мне, когда только сможет. Уже не помню почему, но я была связана контрактом с киностудией “Коламбия Пикчерз”, где должна была сниматься эта лента, и таким образом могла выполнить часть своих обязательств по контракту. Сценарий был немного странный, хороший или плохой – я не понимала. Думаю, и Ли Марвин не понимал. Помню, как-то раз на репетиции он шепотом сообщил мне, что нас они взяли только потому, что “по контракту мы обошлись им недорого”.

Фильм “Кэт Баллу” не требовал большого бюджета. По-моему, вторых дублей мы не делали ни разу – разве что если камера ломалась. Продюсеры постоянно заставляли нас работать сверх нормы, пока однажды утром Ли Марвин не отвел меня в сторону.

– Джейн, – сказал он, – в этом фильме мы играем главные роли. Знаешь, кто больше всех страдает от того, что мы позволяем продюсерам ездить на нас и не можем за себя постоять? Съемочная группа. Этим ребятам не хватает авторитета, чтобы сказать: елки-палки, мы слишком много работаем. Надо, девочка, проявить характер. Научись говорить “нет”, когда тебя пытаются задержать на площадке.

Никогда не забуду Ли Марвина, который преподал мне столь важный урок. Хотя бы в своей профессиональной жизни я научилась говорить “нет”.

Должна признаться, я поняла, что у нас получился хит, лишь когда увидела окончательный монтаж ленты. Ставший классикой эпизод с лошадью Ли, привалившейся к амбару со скрещенными ногами, и сцену, в которой Ли пытается прострелить стенку амбара, снимали без меня. Я не представляла себе, как режиссер Эллиот Силверстайн организовал нечто вроде греческого хора в составе двух трубадуров – Ната Кинга Коула и Стабби Кэя. Это был мой первый хит, хотя не мне этот фильм был обязан своим успехом. К слову, Ната Кинга Коула я помнила еще по вечеринкам, которые устраивали мои родители в послевоенные годы, и он остался таким же добрым и обаятельным.

На то время, пока снимались “Кэт Баллу” и сразу вслед за ней “Погоня”, мы с Вадимом и Натали сняли дом в Малибу-Колони[27], прямо на пляже. Вадим, как и мой отец, заядлый рыбак, часто ловил с берега окуней и даже палтуса нам на ужин. В наши дни никто не осмелится есть рыбу из залива Санта-Моника, если вообще удастся ее поймать, что маловероятно. Наш красивый и уютный дом принадлежал Мерл Оберон. Мы платили за аренду 200 долларов в месяц, и я помню, как поразила меня цена 500 долларов. Что они о себе воображают?! Сейчас такой дом сдается за 10, а то и больше тысяч долларов в месяц. В те годы простые люди, местные жители, могли позволить себе соседство с миллионерами. Тех богачей, кто покупал там дома – зачастую второе свое жилье, – считали авангардистской богемой.

У нас часто собирались друзья – Марлон Брандо, Брук Хейуорд с Деннисом Хопером, ее новым мужем, мой брат с женой Сьюзен, Иветт Мимье с любовником, молодым французским режиссером, Миа Фарроу, подруга Фрэнка Синатры, Джули Ньюмар, Вива, одна из “суперзвезд” Энди Уорхола, Салли Келлерман, Джек Николсон. По воскресеньям Ларри Хэгман облачался в костюм гориллы и маршировал по пляжу во главе стайки единомышленников с плакатами.

В нашем доме царила особая атмосфера – désinvolte[28], как сказали бы французы, – с дружескими встречами, вкусной едой и интересными беседами, которые всегда меня привлекали, хотя я сама стеснялась начать разговор. Я училась создавать эту самую атмосферу, вести хозяйство и обустраивать дом так, чтобы всем было удобно. Мы всегда были рады гостям, у нас останавливались все, кто ехал из Франции в Лос-Анджелес. Папа в одном интервью сказал о тех временах: “Она любит погулять, не то что я… Смотрите, как она организовала жизнь у себя дома в Малибу. Одни приходят, другие уходят, и так весь день, двери всегда открыты, и Джейн отлично со всем этим управляется, так чтобы всем было хорошо…”

Я была горда его отзывом.

Папа встречался с Шерли Адамс, очень милой, жизнерадостной и восторженной женщиной чуть старше меня, которой суждено было стать его последней женой. Они сняли дом на побережье прямо рядом с нами. Натали ходила в школу в том же районе, говорила по-английски, как и я по-французски, уже совсем свободно, и мы зажили вполне счастливой семьей. Папа сблизился с Вадимом на почве рыбалки, да и вообще не смог устоять против его обаяния.

Сэм Шпигель, один из лучших голливудских продюсеров, предложил мне роль в фильме “Погоня” по роману Хортона Фута, сценарий к которому написала Лилиан Хеллман. Режиссером должен был быть Артур Пенн, на главные роли были выбраны Марлон Брандо, Энджи Дикинсон, Э. Г. Маршалл, Роберт Дювалл и недавний дебютант Роберт Редфорд, по сценарию мой муж. Не правда ли, неплохая компания? Но тогда я еще не знала, что никакой самый звездный коллектив не гарантирует фильму высоких сборов. Несмотря на теплый прием в Европе, в США он провалился. Моя игра точно не способствовала успеху. Получилось что-то вроде “Барбареллы” в техасском городишке. Возможно, теперь я играла вторую скрипку в звездном ансамбле, где, как сказал кто-то из моих друзей, существовал свой рейтинг, в отместку за все те годы лузерства, которые я пережила.

Летом 1965 года произошли два чрезвычайно важных для меня события. Как ни странно, оба на вечеринках.

Пока снималась “Погоня”, у меня была масса свободного времени, и я решила отметить День независимости с размахом на пляже. Я никогда еще не устраивала вечеринок в Голливуде, но, как обычно, выложилась полностью. Выбрать музыкальную группу я попросила брата, который, в отличие от меня, хорошо ориентировался в современной музыке. Он, не сомневаясь ни минуты, предложил “Бёрдз” (The Byrds). В состав группы входили Дэвид Кросби и Роджер Макгуинн, и за ней с концерта на концерт всегда следовала когорта фанатов. Дилановский “Мистер Тамбурин” в исполнении “Бёрдз” недавно стал хитом. Чутье не подвело Питера, его выбор был идеален. Мы развернули прямо на пляже танцплощадку с гигантским тентом. Я пригласила старую голливудскую гвардию, а Питер, дабы организовать танцы в лучшем виде, разослал письма музыкантам.

Папа установил жаровню с вертелом и весь вечер крутил и поливал соусом поросенка, греясь в лучах славы, которую снискали ему его незаурядные кулинарные способности. По-моему, для такого застенчивого человека это большой прогресс.

Об этой вечеринке, которую окрестили “приемом десятилетия”, еще долго говорили как о первом опыте совмещения голливудских традиций с новой контркультурой. Помню один эпизод: у стола с закусками босоногая девушка-хиппи вытащила грудь и принялась кормить ребенка, а у нее за спиной стоял Джордж Кьюкор. Он явно видел такое впервые и не знал, как реагировать – то ли пялиться на нее, то ли притвориться, будто ничего не замечает. Дэнни Кэй рядом с ним, похоже, не прочь был сам оказаться на месте ребенка. Дэррила Занука, тонкого ценителя женской красоты, едва не хватил удар. А на танцполе звучала музыка и развлекались Сэм Шпигель, Джек Леммон, Пол Ньюман, Тьюсдей Уэлд, писатель и дипломат Ромен Гари с Джин Сиберг, его женой, Пегги Липтон, Лорен Бэколл, Уильям Уайлер, Джин Келли, Сидни Пуатье, Жюль и Дорис Стайны, Брук Хейуорд, Терри Саузерн и команда верных поклонников группы “Бёрдз”. На рассвете мы свернули тенты, Вадим обнял меня и сказал: “Молодец, Фонда. Отлично справилась”.

Я таки справилась.

Тем же летом меня пригласили на благотворительную акцию в поддержку Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (SNCC), которую устроили в доме Артура Пенна он сам и Марлон Брандо. Я впервые участвовала в подобном деле; на повестку дня было выдвинуто немало важнейших вопросов. Двое ребят из Комитета рассказали о борьбе их организации в штате Миссисипи за то, чтобы чернокожих внесли в списки избирателей. Закон об избирательных правах уже был принят, однако из-за яростного сопротивления ему со стороны южан, сторонников расовой сегрегации, любая попытка внести имя человека с темной кожей в список избирателей превращалась в опасное дело. Докладчики нарисовали яркую картину – тайные собрания по ночам, травля собаками, применение пожарных брандспойтов, избиения и стрельба. Они говорили о том, почему Комитет избрал мирную форму протестов, и о смелости темнокожих жителей Юга, решившихся на сотрудничество с этой организацией. Погибло немало как черных, так и белых.

Но меня поразил не рассказ активистов SNCC о жизни Комитета. Поразила меня спокойная сосредоточенность этих людей, которые жили не только собственными интересами. Не скажу, что меня мучили угрызения совести, но я была как бы в стороне – примерно так, наверное, почувствовал себя Ральф Уолдо Эмерсон, когда посетил Генри Торо, отбывавшего наказание в тюрьме за отказ платить налоги правительству, которое одобряло рабство.

– Генри, – спросил Эмерсон, – что вы тут делаете?

– А что вы делаете там, Ральф? – парировал Торо.

Что я там делала?

Зерно упало в землю. У нас просили денег. До сих пор никто никогда не просил меня поддержать какую-либо идеологию. Я отдала всё что могла, а также стала волонтером местной группы SNCC – писала письма, собирала средства. Я работала не покладая рук. Я была донельзя наивна, толком ничего не умела, но в тот вечер я усвоила важный урок: нельзя недооценивать тот потенциал, который может скрываться под внешностью пышноволосой блондинки с накладными ресницами. Возможно, достаточно ее о чем-то попросить.

Потом я побывала еще на одном благотворительном мероприятии. Помню лишь, что там была еще Ванесса Редгрейв, и после доклада она подняла руку, чтобы задать вопрос, но, в отличие от других, встала и обернулась к аудитории, сразу обозначив свое пространство. Никогда не забуду охватившее меня чувство глубокого восхищения – вот эта женщина точно знает, куда ей идти!

Сразу за “Погоней” последовал фильм “Каждую среду”, первый из трех, где моим партнером был Джейсон Робардс. Вадим готовился в Париже к нашей следующей картине, поэтому бо́льшую часть времени я проводила в одиночестве. Мой брат приходил к ночи после работы, и тогда-то я увидела, что пока я налаживала домашний быт во Франции, он нашел собственную нишу и стал чуть ли не одним из самых активных мятежников нового поколения. Забавный контраст – я только что закончила работу в абсолютно пристойном фильме “Каждую среду”, а он снимался в “Диких ангелах”, малобюджетной ленте Роджера Кормана. С разинутым от удивления ртом я слушала, как он описывал сцену, где его банда байкеров на полной скорости влетает в церковь и устраивает оргию на скамейках. Я, в этой области точно аутсайдер, смотрела на новую американскую контр культуру глазами Питера. Обычно такие вечера заканчивались тем, что он брал гитару, и мы вместе пели песни братьев Эверли.

Через три года, в 1969-м, мы с папой и Вадимом устроили домашний просмотр еще не вышедшего на экраны фильма “Беспечный ездок”, где играл Питер. Папа не знал, как к этому относиться, но тот факт, что его сын – один из авторов сценария и продюсер, вызывал у него уважение. Отдельные моменты – например, где Джек Николсон курит марихуану у бивачного костра или путешествие по Америке на мотоциклах – мне очень понравились. В том, как они гоняли с килограммами кокаина в багажниках и балдели на кладбище от ЛСД, мне виделась неслыханная, дерзкая отвага. Но про себя я подумала, что для широкой аудитории это всё чересчур грубо и чуждо. А Вадим разглядел в этом фильме решительный прорыв, который должен был вызвать немедленный отклик в кинематографии и стать классикой.

Глава 13

Оседлая жизнь

Я могла быть “кем угодно, если кто-то этого хотел”, однако никогда не была среди тех, кто решал, какой должна быть современная Галатея.

Робин Морган. “Дитя субботы”

Американка с американским паспортом, я стала жительницей Франции, хотя постоянного места жительства не имела. Официально мы с Вадимом так и не поженились, но жили вместе уже почти три года и по-прежнему вместе с Натали переезжали с одной съемной квартиры на другую, пользуясь оставленной бывшими женами мебелью. Вадиму это кочевничество нравилось, но я считала, что Натали будет лучше в более стабильных условиях, да и сама хотела где-нибудь угнездиться. Мне казалось, что нам с Вадимом нужно наше собственное жилье. Я подыскала крохотный участок земли неподалеку от Удана, в тридцати семи милях к западу от Парижа. Дальше надо было ехать по узким, извилистым сельским дорогам, минуя деревни, спрятавшиеся за покрытой слоем мха каменной кладкой, мимо ферм и мягко колеблемых ветром овсяных и ячменных полей, разделенных березовыми и дубовыми рощицами, сквозь поселение Сент-Уан-Маршфруа. Сразу за ним находился участок ровной земли неопределенного вида со старым каменным фермерским домом, который давно ждал ремонта. Не знаю, почему я решила обосноваться именно там. Возможно, мне захотелось жить рядом со старинным поселением, а может, понравились каменная кладка стен и близость к лесу. Сложенные из камней стены пленили меня еще в юности, и с тех пор я сохранила любовь к ним.

От нашего дома до Сент-Уан-Маршфруа можно было дойти за десять минут, и днем, когда местные жители шли с работы на обеденный перерыв, я часто гуляла по этой дороге, стараясь поближе познакомиться с соседями. Им невдомек было, что перед ними известная киноактриса, и скорее всего, про Вадима они тоже ничего не знали, хотя я об этом не спрашивала. С одной из женщин, чей дом был рядом с нашим, мы подружились. Она охотно делилась со мной рецептами своих фруктовых пирогов. Когда я заходила к ней в гости, она всегда хлопотала у плиты или раковины, и, поскольку руки ее были либо мокрые, либо жирные, она протягивала мне для рукопожатия запястье, согнув ладонь, – этот жест, характерный для жен фермеров, я еще не раз видела в деревне. Жаль, что мне не пришлось воспроизвести его в кино. Я всегда с удовольствием общалась с соседями. Я пила крепкий кофе на кухне у своей новой подруги и думала о том, как я счастлива; вряд ли у кого-нибудь из моих американских и французских друзей была возможность так же посидеть.

Мне не хотелось, но пришлось поехать на несколько месяцев в Голливуд, где снимался фильм “Каждую среду”. Тогда-то я и решила, что нам с Вадимом надо пожениться, – во всяком случае, мне казалось, что это моя идея. Я думала, что свадьба, как и покупка фермы, упрочит наши взаимные обязательства и нормализует наши отношения, к тому же так было бы лучше для Натали. Наверное, мне всегда хотелось доказать, что я сумею создать семью и справиться с теми трудностями, которые мой папа преодолеть не смог.

Мы сыграли тихую свадьбу в Лас-Вегасе. Сначала Вадим съездил туда и получил разрешение. Затем, в пятницу после съемок, прилетели мы с братом и его женой Сьюзен, Брук Хейуорд с Деннисом Хоппером, журналистка и наша подруга Ориана Фаллачи, которая поклялась не писать о нашем бракосочетании, Пропи – мама Вадима – и его самый близкий друг Кристиан Маркан с женой Тиной Омон. Когда самолет кружил над Лос-Анджелесом, мы видели полыхающий пожарами Уоттс[29] – тогда я не заметила в этом дурного предзнаменования.

церемония состоялась в отеле “Дюны”, в нашем люксе. Мы не купили колец, к глубокому разочарованию священника, который сказал, что слова о кольцах – это кульминационный момент его речи. Тогда Кристиан одолжил свое кольцо Вадиму, а Тина свое – мне, хотя оно оказалось великовато для моего тощего пальца. Мне пришлось на протяжении всей церемонии держать руку пальцем вверх, будто я хочу послать всех куда подальше. Однако когда нас объявили мужем и женой, я расплакалась. Мы прожили вместе три года, но я даже не подозревала, сколь важно для меня было официально оформить наши отношения.

После церемонии наша дружная компания решила возобновить отношения с “Chivas Regal”[30], и к ужину ситуация несколько осложнилась. В коктейльном холле, где мы ели, позади длинного стола с закусками и массивными стеклянными лебедями, на сцене происходило некое действо по мотивам французской революции со стриптизом. Мы смотрели, как под звуки “Болеро” Равеля женщина с обнаженной грудью кладет голову под гильотину. Я сказала Вадиму, что, по-моему, нам пора уйти в номер. Но Вадим исчез в казино, и в итоге я делила ложе с его матерью. Я вообще ничего не знала о болезненном пристрастии к азартным играм, но игра тут была ни при чем. Я обиделась и разозлилась, а в самолете, на обратном пути в Лос-Анджелес, подумала: что же я натворила? Но, повторяю, я научилась дифференцировать свои чувства, могла подавить обиду и двигаться дальше.

В следующем году мы снимали наш второй совместный фильм – “Игра окончена”, и вновь оба получили огромное удовольствие. Общая цель и совместная работа по строгому графику придавали нашему союзу смысл, которого, казалось, недоставало в нерабочее время. Пока фильм снимался, я получила письмо от итальянского продюсера Дино Де Лаурентиса с предложением сыграть главную роль в “Барбарелле”, сценарий которой написан по комиксам французского автора Жан-Клода Фореста. Брижит Бардо и Софи Лорен отказались от этой роли, и я собиралась тоже отказаться. Однако Вадим был глубоко убежден в том, что фантастику ждет большое будущее в кино, что “Барбарелла” станет cногсшибательной фантастической комедией, что я должна согласиться, а режиссером должен быть он.

Вадим уже давно увлекался фантастикой, а эротика и эксцентричность этого сценария позволяли ему проявить свой талант во всей силе. Под влиянием его энтузиазма я решила принять предложение. Как только предыдущий проект завершился, они с Терри Саузерном взялись за сценарий. А я тем временем вернулась в Америку сниматься в фильме “Поторопи закат” с Отто Премингером, Майклом Кейном, Берджессом Мередитом, Би Ричардс, Фэй Данауэй, Робертом Хуксом, Дайанн Кэролл, Рексом Ингрэмом, Мадлен Шервуд и Джоном Филлипом Ло. Съемки проходили в Луизиане, в Батон-Руже, и хотя фильм получился не самый лучший, для меня это был хороший опыт.

Вся команда – и белые, и чернокожие – разместилась в мотеле, в Батон-Руже, небольшом городе, от которого было шестьдесят семь миль до Нового Орлеана. До этого мотель никогда не принимал людей разных рас, и, когда мы приехали, в первую же ночь на лужайке подожгли крест. Все номера имели выход к бассейну, и, когда в воду нырнул Роберт Хукс, местные жители выглядывали из-за углов, словно ожидали, что вода окрасится в черный цвет. По-моему, эхо этого события докатилось до самого Нового Орлеана. Дайанн Кэролл сказала мне, что очень волновалась: живя в Нью-Йорке, она забыла о том, как должна вести себя негритянка здесь, “среди куклуксклановцев”. Она боялась невольно сделать что-то такое, что на Севере воспринимается нормально, а на Юге было бы рискованно.

В один из дней мы работали в окружном центре, маленьком городке Сент-Фрэнсисвилле, перед зданием суда, и вдруг я увидала симпатичного черненького мальчугана лет восьми, который с интересом и опаской наблюдал за нами. Я присела на корточки поговорить с ним, а когда меня позвали обратно на площадку, поцеловала его на прощанье. Хоп! – кто-то щелкнул эту сценку, и на следующий день снимок был на первой полосе местной газеты.

Что тут началось! По нашим вагончикам стреляли, пошли угрожающие телефонные звонки, нам объясняли, что с нами будет, если мы не уберемся из города, – и мы поспешили убраться. Меня всё это шокировало. Я даже не представляла себе, насколько тяжело шла борьба с расовой дискриминацией. Я участвовала в благотворительной акции SNCC, видела горящий Уоттс, но не придавала этому должного значения. Афроамериканцы в нашей съемочной группе называли себя “чернокожие”, а я по-прежнему говорила “негр”. Я прислушивалась к разговорам Роберта Хукса, Би Ричардс и других после того случая – о набирающем силу “черном национализме”, о лозунге “Власть черным!”, который выдвинул лидер SNCC Стокли Кармайкл, о растущей уверенности людей с темной кожей в том, что они должны полагаться только на себя. Я помалкивала, хотя здорово расстроилась: бедная я несчастная белая благодетельница, только почувствовала себя причастной к общему делу, новому движению черных, а мне дали от ворот поворот.

Я обратилась со своими вопросами к Мадлен Шервуд, белой активистке движения. Мы дружили еще со времен Актерской студии и играли вместе в “Приглашении в март”. Она много лет жила с чернокожим мужчиной и пыталась привлечь меня к поддержке “рейсов свободы”[31]. А я уехала в Биг-Сур. Мадлен объяснила мне, что за те годы, которые я провела вдали от Америки, характер борьбы за гражданские права кардинально изменился. Главной стала стратегия ненасильственных действий, основанная на предположении, что в Америке можно пробудить пока еще дремлющее общественное сознание, и тогда с расовой сегрегацией будет покончено. Но как черные, так и белые борцы за гражданские права поняли, что сторонники сегрегации на Юге и белые либералы на Севере одинаково не готовы к интеграции. Да, законодательство изменилось. Однако новые законы почти не повлияли на патологическую ненависть расистов к идее интеграции. Либеральный истеблишмент в целом вроде бы поддерживал движение, но решительных мер по защите активистов борьбы за гражданские права от нападок и претворению этих законов в жизнь не принимал. Очевидно, партия демократов уж очень сильно зависела от расистов-диксикратов[32], для того чтобы осмелиться раскачать лодку. Но слишком многое уже произошло и слишком много было пролито крови активистов, для того чтобы они согласились на полумеры вместо настоящих реформ. Что толку в новых законах, если люди с темной кожей как жили плохо, так и живут? Отсутствие решительных действий послужило им сигналом к тому, чтобы начать действовать самим. Надежда сменилась цинизмом. Мирные протесты казались уже менее эффективными, чем насильственные акции.

Я поняла, что, отсидевшись в тишине, пока здесь происходили бурные события, потеряла право осуждать негритянский национализм, хотя в голове у меня не укладывалось, как сепаратизм и насилие могут дать положительный результат. Я думала о своем отце, о случае самосуда из его детства, о его кумире Аврааме Линкольне и поражалась тому, сколь незначительно продвинулась вперед наша демократическая страна.

Вадим был занят подготовкой к съемкам “Барбареллы”, поэтому провел с нами всего неделю или около того. Но за это время успел, сидя у бассейна в мотеле, увидать вылезавшего из воды поджарого, загорелого, голубоглазого Джона Филлипа Ло – ни дать ни взять живая скульптура – и в ту же секунду назначил его на роль слепого ангела, который после любовной сцены с Барбареллой вновь обрел желание летать.

За “Поторопи закат” почти сразу же последовал “Босиком по парку”, мой первый по-настоящему удачный фильм – наконец-то! Не знаю, как я вынесла столько провальных картин. Чарльз Блюдорн, президент и генеральный директор компании “Галф энд Вестерн”, недавно купил “Парамаунт Пикчерс”, тем самым положив начало волне спекулятивных сделок, в результате которых увлеченные, нестандартно мыслящие люди, такие как Ирвинг Тальберг, Джек Уорнер, Сэмюэл Голдвин, Гарри Кон и Луис Б. Майер, потеряли контроль над американской киноиндустрией, а киностудии превратились в “дочек” крупных корпораций. Мне донесли, что Блюдорн грозил сброситься с крыши нью-йоркского небоскреба, если я получу главную роль. Не знаю, почему именно он передумал, но когда начались съемки, мы отлично поладили. Я была счастлива снова работать с Бобом Редфордом и предвкушала постельные сцены в нетопленой квартире – в “Погоне” мне такого шанса не выпало.

В Боба нельзя было не влюбиться – что-то такое было в нем. Мы снимались вместе в трех фильмах, и каждый раз он очаровывал меня, я страшно возбуждалась, не могла дождаться начала работы, и даже его манера опаздывать на час, а то и два меня не раздражала. Само собой, он об этом не знал. Между нами не было ничего, кроме добрых отношений на работе. Помню тот день, когда мы с ним явились в администрацию киностудии в первый раз. Он шел по коридору, а из всех дверей высовывались секретарши, провожая его взглядом. Ах, подумала я, вот он точно станет кинозвездой! Но я любила его еще и за то, что он не раздувался от гордости, а стеснялся своей славы. Я никогда не видела, чтобы женщины реагировали на мужчин так же, как на Боба – однажды в Лас-Вегасе, где снимался “Электрический всадник”, одна женщина бросилась к его ногам. В такие моменты он, кажется, готов был провалиться сквозь землю.

Я снялась в пятидесяти фильмах с разными партнерами, но только о нем женщины спрашивали меня, как он целуется. “Упоительно”, – всегда отвечала я. В реальности всё было не совсем так – упоительно для меня, но не для него. Он терпеть не мог любовных сцен. Явно хотел как можно скорее с ними покончить. Ну надо же! К счастью, к этому, как и ко всему на свете, он относился с юмором. Он был забавный. Помимо мужской привлекательности, у него было еще одно свойство, роднившее его с Кэтрин Хепбёрн, – в нем чувствовалось какое– то превосходство над прочими смертными. Ему хотелось подражать и очень не хотелось делать или говорить что-то такое, что принижало тебя в его глазах. Это не тот человек, о котором хотелось посплетничать. Возможно, по этой причине в городе, где судачат все и обо всех, никто не пытался совать нос в его дела.

В перерывах между эпизодами на съемках “Босиком по парку” мы делились воспоминаниями о нашем детстве в Лос-Анджелесе сороковых годов и о жизни в Европе, где он тоже учился живописи в пятидесятых – только он действительно рисовал, – говорили о том, как мы оба любим лошадей. Но лучше всего мне запомнились его страстные рассказы о недавно купленном участке в Юте, рядом с городом Прово, на родине его тогдашней жены Лолы. Они поставили там А-образный дом, и Боб еще был под впечатлением от строительства. Ни у него, ни у меня тогда и в мыслях не было, что эти владения с треугольным домиком станут сначала лыжным курортом под названием Сандэнс (мой сын Трой учился там кататься на лыжах), а потом Институтом Сандэнс, который внес большой вклад в развитие независимого кино.

Сниматься в “Босиком по парку” было сплошное удовольствие. Во-первых, Боб, во-вторых, безупречный сценарий Нила Саймона и, в-третьих, замечательный комедийный режиссер Джин Сакс. Команда подобралась талантливая, прекрасная, с такими людьми приятно работать, особенно с Милдред Натуик, которая играла с моим папой еще в детском театре, а позже в летнем передвижном.

Далеко не все комедии выдерживают проверку временем, но я смотрела “Босиком по парку” много раз, и, на мой взгляд, эта картина всегда будет привлекать зрителей. Как и Боб Редфорд.

Глава 14

“Барбарелла”

Но всё не такое, каким кажется!

Мадонна

По окончании работы в “Босиком по парку” мы с Вадимом уехали в Рим снимать “Барбареллу” в студии Де Лаурентиса. Мы арендовали дом на окраине города – нечто среднее между замком и казематом. Башня рядом с нашей спальней датировалась вторым веком до Рождества Христова. По ночам оттуда доносились какие-то шорохи и мяуканье. Однажды вечером, когда мы ужинали в гостиной со сводчатым потолком, вдруг раздался шум, с потолка посыпалась штукатурка, и в тарелку Гора Видала упала сова. Оказалось, что в башне разгулялось целое семейство больших сов.

В 1967 году не было тех спецэффектов и оптического оборудования, которые мы привыкли использовать сейчас. Вадиму и его помощниками пришлось всё изобретать самим, и их идеи иногда были удачны, а иногда не очень. Пока идут начальные титры, Барбарелла, плавая вниз головой в состоянии невесомости посреди обитой мехом каюты космического корабля, стягивает с себя “костюм астронавта”. На эту первую и, наверно, последнюю за всю историю кино сцену стриптиза в невесомости ушло немало сил. Клод Ренуар, гениальный оператор-постановщик, племянник французского кинорежиссера Жана Ренуара, придумал, как ее отснять, когда принимал ванну в своем номере в отеле. Это было устроено следующим образом: декорации для космического корабля перевернули вверх ногами, и они оказались обращены к потолку огромного съемочного павильона. Поперек пространства установили панель из толстого стекла, а прямо над ней на балке закрепили камеру. Я должна была залезть по лестнице на стекло, так чтобы со стороны камеры казалось, что я как бы летаю перед каютой. Потом я должна была медленно раздеваться, в то время как вентилятор дул мне на волосы и на уже снятые детали костюма, которые тоже болтались в воздухе. Я с ужасом думала о том, что стекло может треснуть и что мне предстоит вертеться там в чем мать родила, выставив напоказ все свои несовершенства. Возразить мне всё так же в голову не пришло. Но Вадим пообещал разместить титры нужным образом и прикрыть ими всё, что полагается прикрывать, – так и получилось.

Труднее всего было спланировать те эпизоды, где Пигар, слепой ангел, летает в космосе с Барбареллой на руках. Специалист по дистанционному управлению нашел техническое решение: с диорамного серого экрана свисал горизонтальный вращающийся стальной шест. На его конце были винты с крюками, к которым крепились два металлических корсета. Один корсет изготовили по меркам для Джона Филлипа Ло, другой – для меня; корсеты плотно облегали наши тела, чтобы надетые поверх них костюмы не выглядели чересчур объемными.

Мы облачились во всё это – сначала в холодные металлические корсеты, затем в костюмы, – и с помощью проволоки, соединенной с механизмом дистанционного управления, на спине у Джона закрепили крылья. Потом нас подняли лебедкой, и мы стояли на платформе, а Джона еще и прицепили к крюку на конце шеста. Дальше мой корсет привинтили к передней части его корсета и придали мне такое положение, чтобы казалось, будто он меня несет. После того как мы оделись, поднялись на платформу и привинтились друг к другу, наступил момент истины. Поддерживавшую нас лебедку убрали, и мы зависли в воздухе, так что наши тазовые кости и промежности под весом наших тел оказались придавлены к корсетам.

Мы испытывали поистине адовы мучения. При этом надо было не забыть текст, напустить на себя томный вид и время от времени улыбаться. По сдавленным стонам Ло, который выдерживал еще и вес крыльев, я поняла, что ему больнее, чем мне, а я едва терпела боль. Никто даже не задумался о том, что станется с нашими несчастными промежностями! Джон всерьез опасался, что ему придется раньше времени прекратить половую жизнь.

Так мы и висели, а где-то в полумраке съемочного павильона технический работник с помощью механизма дистанционного управления крутил туда-сюда шест, чтобы Джон махал крыльями. Всё это время мимо двигалась пленка с изображением неба с облаками (их сфотографировали с самолета), которое проецировалось на серый экран позади нас. На наших лицах и костюмах небо с облаками не отображались, и если пленку не шевелили, даже проекции на экран не было видно. Мы с Джоном на самом деле никуда не перемещались – это только так казалось благодаря пленке. Как и было задумано. В наши дни фронтальная проекция – дело обычное, но тогда мы служили подопытными кроликами в новаторском эксперименте. Требовалось предельно аккуратно выполнять сразу несколько операций – поворачивать стальной шест синхронно с движением неба, согласованно управлять крыльями Пигара и правильно спроецировать изображение на серый растр. На отработку процесса ушли многие дни, а пока мы с Джоном оставались в подвешенном состоянии, наши интимные места потихоньку немели.

Мне не забыть первый день, когда мы наконец смогли посмотреть отснятый материал. Все очень волновались, поскольку до тех пор никто никогда не пробовал летать без тросов, а от правдоподобности этих сцен многое зависело. Существенную часть картины составлял воздушный бой. В просмотровой погас свет, начался фильм и… о, Боже!.. мы летели задом наперед! Это выглядело так забавно, что мы не удержались от смеха; мы упустили из виду одно крайне важное условие – направление движения облаков и земного пейзажа. Но стало ясно и то, что, если бы нас синхронизировали с фоном, всё получилось бы. Мы действительно как будто бы летели, он нес меня, словно нам и не больно вовсе, мимо проплывали облака и горы – только не в ту сторону.

Съемки дались мне нелегко, ценой многих синяков и шишек. Я подвергалась нападению заводных кукол. Меня запирали в пластиковом ящике с огромной стаей птиц, которые летали, клевались и какали мне на голову, на руки и лицо. То и дело мне приходилось съезжать вниз по пластиковым трубам и стоять в клубах вонючего дыма. Но когда я вижу, что вынуждены делать актеры в современных боевиках, то понимаю, что еще легко отделалась.

По нынешним меркам “Барбарелла” кажется вялым фильмом – впрочем, многим кинокритикам он и тогда показался вялым. Но, на мой взгляд, несовершенство спецэффектов и экстравагантный, фривольный юмор придают ему своеобразное очарование. Полин Кейл, кинокритик из еженедельника The New Yorker, так отозвалась о моей игре: “Невинность хорошей девочки из благополучной американской семьи – самое подходящее качество для героини порнографической комедии… Она с веселым кокетством признает греховность своих поступков, и это осознание невинной девочкой собственной испорченности и превращения в порочную женщину позволяет ей не скатиться до уровня заурядной голой актрисы”.

Ничего себе – “заурядная голая актриса”! Сейчас мне смешно, но тогда постоянное напряжение и чувство незащищенности во время съемок едва меня не доконало. Представьте себе – молодая женщина, которая ненавидит свое тело и жестоко страдает от булимии, в роли полуодетой, а то и вовсе раздетой секс-бомбочки. Каждое утро мне казалось, что сейчас Вадим проснется и поймет, что совершил чудовищную ошибку: “О господи! Нет, это не Бардо!”

Вместе с тем, как истинный скаут, я скрывала свои подлинные переживания и старалась хорошо выполнять свои обязанности, поэтому глушила декседрин и работала, выкладываясь по полной. Невинная девочка из статьи Полин Кейл, дочка благополучных американцев, на самом деле была Одиноким рейнджером, который хотел, “чтобы стало лучше”.

Вадим пил всё больше и больше. Он был запойным пьяницей – неделями и даже месяцами мог ни капли не выпить (тоже плохо, так как это давало ему основания думать, будто он контролирует свою болезнь), а потом всё рушилось. В самый разгар съемок “Барбареллы” он начал выпивать уже за ланчем, и мы не могли предугадать, что будет после. Он держался на ногах, но речь его становилась невнятной, а режиссерские решения казались непродуманными. Сейчас, глядя на некоторые эпизоды фильма, я отчетливо вспоминаю, как неуверенно я тогда себя чувствовала. И злилась чем дальше, тем сильнее!

Я всё больше ощущала свое отчуждение, словно балансировала на краю обрыва (или, скорее, на стальном шесте) одна-одинешенька, и никого не волновало то, что волновало меня, – как бы сделать свою работу спокойно и вовремя, выспаться ночью и на следующий день встать полной творческих сил. Но мне по-прежнему не хватало решимости взять ответственность на себя в те дни, когда Вадима совсем выбивало из колеи.

По нынешним меркам “Барбарелла” – низкобюджетный фильм, но тогда он потребовал немалых денег. Большая съемочная группа, много актеров, жуткие технические сложности и масса различных проблем, включая вопросы к сценарию, которые необходимо было решить заранее. Мне нередко приходилось прикидываться больной, чтобы за счет страховки покрыть стоимость одного-двух дней простоя, пока Вадим, Терри Саузерн и их помощники разбирались со сценарием. Но я точно не предполагала, что эта картина станет культовой классикой и что в определенных кругах мы с Вадимом прославимся именно благодаря ей. Понадобился не один десяток лет, чтобы я сумела понять, почему так вышло, и даже получить удовольствие от этого по-своему красивого кино.

Мне не давало покоя и другое. Меня подспудно грызло какое– то неясное чувство, которое я не могла выразить словами, – застарелое ощущение того, что я не на своем месте. Но теперь я уже не была посторонней на веселой вечеринке. Вся моя жизнь превратилась в нескончаемую вечеринку, хотя я вовсе не желала на нее попасть. Точнее сказать, мне казалось, что самое важное происходит где-то не здесь, а я разбрасываюсь по мелочам на всякую чепуху. В США разворачивалась борьба чернокожих за свои права, в сути которой я только начала разбираться. Набирало силу движение против войны во Вьетнаме. Но военная хроника не слишком меня интересовала, и когда друзья Вадима ругали Штаты за вьетнамскую войну, я, как правило, занимала оборонительную позицию. Я просто не могла поверить в то, что Америка участвует в недостойном деле, и злилась на иностранцев, которые нас критиковали. Я абсолютно ничего не смыслила в разворачивающемся женском движении, и если бы мне пришлось столкнуться с проявлениями феминизма, наверно, ужаснулась бы.

Я не стремилась к какой-то другой жизни, но чувство неудовлетворенности усугублялось. Я плыла по течению, вела себя пассивно и всё время думала: вот если бы… Если бы я удачно вышла замуж, если бы была счастлива и полностью реализовалась бы… К тому же я старалась ни к чему не относиться слишком серьезно, чтобы меня не заподозрили в буржуазности и отсутствии чувства юмора. Это была установка Вадима “не относиться к чему-либо слишком серьезно”, особенно когда дело касалось женщин.

Осенью 1967 года, когда мы закончили снимать “Барбареллу”, я решила, что, родив ребенка, смогу успокоить свои волнения и заполнить нарастающую пустоту в жизни. Чтобы стало лучше.

Вадим был прекрасным отцом – это его качество мне очень нравилось. Возможно, он легко находил контакт с детьми, потому что сам так и не повзрослел. Когда он оставался с маленькими детьми, пренебрежение распорядком дня и необязательность шли ему на пользу. По вечерам, после того как я наконец загоняла Натали чистить зубы и спасть, он рассказывал ей какую-нибудь фантасмагорическую историю с продолжением, которую сам же и сочинил для нее. Иногда сериал растягивался на несколько недель. В его причудливых, почти всегда выдержанных в жанре фэнтези сказках действовали маленькие люди, на самом деле обладавшие огромной силой. Он не только сочинял истории, но и рисовал; его картины отличались своеобразием и во многом напоминали детские рисунки – такие же примитивистские, красочные и чувственные. Кроме того, он был терпелив и не жалел времени на детей, а это обязательное качество для хорошего отца. Вадим часами мог говорить с детьми о происхождении Вселенной, о загробной жизни и смысле гравитации, о том, откуда что берется в жизни, и то, как он это делал – ласково и вдумчиво, – трогало меня до глубины души. Он отдавался родительству целиком, особенно с девочками и особенно когда они были еще совсем малышками. И если подумать, с нашей Ванессой это тоже всегда было так.

Подобно многим, кто видит, как их брак распадается, я думала, что ребенок нас сблизит. Но я хотела родить не только ради того, чтобы спасти семью, – я надеялась спасти себя. Я думала, что роды каким-то образом сделают меня лучше, а естественная родовая боль поможет мне вновь обрести себя. Я до сих пор казалась себе какой-то дефективной, неспособной открыть свою душу и любить так, чтобы стать по-настоящему счастливой.

Вадим воспринял идею завести ребенка с восторгом, посему я удалила внутриматочную спираль и спустя месяц, когда мы поехали на Рождество в Межев, на лыжный курорт во французских Альпах, через неделю после моего собственного дня рождения, а именно 28 декабря 1967 года забеременела. Я точно поняла, когда это произошло, и Вадиму сообщила – в тот день у нашей любви появилось новое значение.

Впереди у меня был целый год, свободный от всех обязательств, кроме работы на нашей ферме, где надо было сажать садовые и лесные растения. Мне рассказывали, что в сороковых годах, когда мы жили в Тайгертейле, папа пересаживал на нашем участке сосны и плодовые деревья, хотя сама я этого не помню. Готова поспорить, что именно тогда я заразилась страстью к пересадке деревьев, – это мне присуще. Ни ювелирные украшения, ни модная одежда меня не трогают, но на большие деревья мне денег не жалко. Сейчас я оправдываюсь тем, что молоденькие саженцы мне не по возрасту.

Мне хотелось, чтобы перед нашим домом стояли крупные лиственные деревья – клены, тополя, березы, катальпа, амбровое дерево. Поэтому я по всей Франции скупала в питомниках самые высокие деревья, какие только могла, – их приходилось транспортировать ночью, когда можно было снять со столбов провода над дорогами. Наша подруга отдала нам свой автомобиль, “Panhard Levasseur” 1937 года, настоящий музейный экземпляр, но, поскольку он уже не ездил, я разрезала его надвое сварочным аппаратом и снова сварила, установив вокруг только что высаженной банановой пальмы, так что она как бы проросла сквозь машину – получилась прямо садовая скульптура.

Во время одной из таких экспедиций в питомник я впервые ощутила тошноту. Приступ застал меня на тропе. Я сразу поняла, что это значит. Тест для определения беременности мне был не нужен. В холодном поту я вернулась в машину, чтобы посидеть, – и тут на меня накатила волна ужаса! Мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы победить нахлынувший на меня непонятный страх. С чего вдруг? Я же этого хотела! Я залилась слезами, зарыдала. Что происходит? Не так я всё это себе представляла!

К тому же я знала: беременность – это неоспоримое доказательство того, что я женщина, то есть жертва, то есть мне предстоит погибнуть, как моей матери. Это был один из таких удивительных моментов, когда я чувствовала, что именно я чувствую, одновременно глядя на себя со стороны и анализируя свои чувства – и поражаясь тому, что понимала.

Через несколько недель у меня открылось кровотечение, и мне велели не меньше месяца соблюдать постельный режим, если я хочу сохранить беременность; для профилактики выкидыша мне прописали диэтилстильбэстрол (ДЭС) – впоследствии выяснилось, что это лекарство могло вызывать рак мочевого пузыря у дочерей тех женщин, которые принимали его во время беременности. Потом я заболела свинкой.

Во всех этих неприятностях я углядела знак свыше, что я не создана для материнства, и это давало мне повод серьезно подумать, не переиграть ли всё назад. Но когда мой французский гинеколог посоветовал мне сделать аборт, потому что свинка могла повлиять на развитие плода, я не стала даже рассматривать такой вариант – однако порадовалась тому, что у меня есть выбор. Не то чтобы мы с Вадимом совсем не волновались. Но моя вера в необходимость стать матерью была настолько шаткой, что если бы тогда я избавилась от ребенка, больше никогда не захотела бы родить. Это была тяжелая пора, скажу я вам – мне только что исполнилось тридцать лет, я была беременна и прикована к постели под угрозой выкидыша; из-за свинки мое лицо раздулось, точно шар для боулинга, а за океаном Фэй Данауэй произвела сенсацию в “Бонни и Клайде”, что окончательно повергло меня в мрачное расположение духа. Впрочем, всё равно я ей не конкурент и ни на что не гожусь.

Мое второе действие только началось, и, насколько я могла судить, жизнь моя достигла вершины и покатилась вниз.

Акт второй

Поиск

Борются и тонут в бурном море сотни. Открывает новый мир один.

Но лучше – много лучше – погибнуть в пучине, прокладывая путь в новый мир, чем праздно стоять на берегу.

Флоренс Найтингейл. “Кассандра”

Может, я с умею что-нибудь сделать.

Поброжу вокруг, разведаю, что там стряслось и что можно сделать.

Том Джоуд. Из фильма по роману Джона Стейнбека “Гроздья гнева”

Глава 1

1968

Если в Бразилии бабочка махнет крылышками, в Техасе может подняться ураган.

Как ни трудно в это поверить, но слабые колебания воздуха, вызванные трепетанием крылышек, передаются на тысячи миль, оттесняют по пути другие потоки и в конечном итоге меняют погоду.

Эдвард Лоренц

Ладно, я ошибалась. Жизнь моя вовсе не достигла пика и не покатилась под гору. Но всё в мире меняется, и в моей жизни тоже назревали кардинальные перемены. Теперь, задним числом, я вижу некую символичность в том, что мой второй акт начался в 1968 году – пожалуй, самом неспокойном и смутном за всё столетие. Мне исполнилось тридцать, я достигла зрелости и ждала ребенка. Я жила в напряженном ожидании, как спринтер перед забегом.

Что-то должно было вот-вот произойти, и мне необходимо было хорошенько обо всём подумать и почувствовать, что у меня есть цель. Съемки “Барбареллы” в то время, когда мир переживал столь глубокие потрясения, еще больше усугубили внутренний дискомфорт. Кто я? Чего хочу от жизни? Я сама ношу в себе жизнь – что это означает для меня?

От перемен всегда ждешь чего-то для себя, и я имела свой предельно простой корыстный интерес – мне хотелось стать лучше. Садовод мог бы сформулировать это так: семена добра в моем представлении были собраны и посеяны еще в ту пору, когда я увидала первые папины фильмы – “Гроздья гнева”, “Случай в Окс-Боу”, “Молодой мистер Линкольн”. Тридцать лет эти семена оставались в состоянии покоя, а теперь вот-вот должны были дать ростки. В тот урожайный 1968 год моя беременность послужила для них плодородной почвой.

Поначалу я узрела в своей беременности доказательство того, что я женщина (следовательно, такая же, как моя мать), и ужаснулась, но со временем страх уступил место какому-то странному умиротворению. Умиротворение – не то состояние, к которому я привыкла. Возможно, связанные с беременностью гормоны подавили преследовавшую меня всю жизнь склонность к депрессии. Но я думаю, за этим крылось нечто большее. Видимо, когда я взглянула в лицо охватившему меня на первых неделях страху и назвала его своим именем, начался процесс исцеления – осознания на физиологическом уровне моей принадлежности к женскому полу. В моих несчастных половых органах произошло то же самое, что и у тысяч других женщин. Я зачала. В известном смысле какая-то древняя, первичная пуповина связала меня со всеми женщинами минувших, нынешнего и грядущих веков, с женской сущностью, и впервые с подросткового возраста женщины стали интересовать меня больше, чем мужчины, и я предпочитала общаться не с мужчинами, а с женщинами. На самом деле за девять месяцев беременности я впервые с тех пор, как вышла из детского возраста, ощутила себя в своем собственном теле. Мне не удастся сохранить эту целостность после родов, но позже, когда начнется мой третий акт, я вновь верну себе это ощущение.

Я никогда не просиживала подолгу перед телевизором и не следила, как многие американцы, за ходом вьетнамской войны из своей гостиной. Степень моей осведомленности в этом вопросе позволяла мне блаженно верить в обоснованность войны, пусть не столь справедливой, как война моего отца, и неоднозначной, как корейская война. Но в первые три месяца 1968 года, которые я провела в кровати из-за угрозы выкидыша, мое мнение изменилось. Французские телеканалы показывали картинки разрушений после бомбежек – американские бомбардировщики, возвращаясь на базу, сбрасывали неизрасходованные снаряды и иногда попадали в школы, больницы, церкви. Я была ошеломлена.

Затем, в начале января, во время праздника Тет (Нового года по лунному календарю) Северный Вьетнам и Вьетконг провели в главных городах Южного Вьетнама серию хорошо спланированных атак. Это был шок. Эти выступления были организованы так, что США и наши союзники даже не подозревали об их подготовке, – стало быть, те, кого мы называли врагами, окружали нас повсюду. Глядя на штурм американского посольства, я подумала, что все жители Сайгона – лавочники, уличные торговцы, фермеры, прачки – должны были быть заодно с вьетконговцами. Впоследствии выяснилось, что оружие и боеприпасы ввозили в город тайно в корзинах с цветами и бельем. Уверения главнокомандующего американской армией во Вьетнаме генерала Уильяма Уэстморленда о скором окончании войны и “свете в конце туннеля” на фоне последних телевизионных репортажей звучали просто абсурдно. После четырех лет боевых действий мы, якобы обладавшие самым мощным военным потенциалом в мире, настолько сдали позиции, что противник смог атаковать нас в нашем собственном посольстве.

Эти картинки имели разрушающий психологический эффект. Всё перевернулось с ног на голову. На чьей стороне сила? Что значит “военная мощь”? Кто мы, американцы, такие? Лежа в кровати и сокрушаясь об увиденном, я вспомнила одно утро в Сен-Тропе. Мы с Вадимом мирно завтракали на балконе нашего номера в отеле “Таити”; он развернул газету.

– Ce n’est pas possible! Mais ils sont fous ou quoi?[33] – воскликнул он, хлопнув рукой по первой странице. – Полюбуйся на это. Ваш Конгресс рехнулся, не иначе!

Заголовки всех французских газет за 8 августа 1964 года кричали о том, что американский Конгресс принял Тонкинскую резолюцию. Это давало президенту Джонсону право начать бомбить Северный Вьетнам.

– Никаким способом вам не выиграть войну! – добавил Вадим с несвойственной ему горячностью.

Я хотела спросить: “А где этот Вьетнам?” – но устыдилась. Не понимала я и того, почему он решил, что США не смогут победить, и мне захотелось уйти в оборону. “Завидуешь”, – подумала я. Только потому, что Франция проиграла…

Теперь, после устрашающих событий 1968 года и Тетского наступления, мне стало ясно, что Вадим был прав. Но как могли Соединенные Штаты проиграть войну такой маленькой стране? И если французский кинорежиссер еще в 1964 году мог предсказать наше поражение, почему американское правительство так ошибалось? Лишь через четыре года я наконец поняла, почему Вадим был абсолютно в этом уверен, и еще через несколько лет начала разбираться в самой волнующей проблеме – почему администрации пятерых президентов, от Трумэна до Никсона, понимая, что победы нам не видать, всё-таки упорно вели войну.

Когда опасность потерять ребенка миновала, Симона Синьоре, моя бывшая наставница, повела меня на крупный антивоенный митинг в Париже. Среди прочих выступали Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. Я впервые испытала чувство неловкости за свою страну, и мне захотелось вернуться домой. Оставаться во Франции, слушать потоки критики и ничего не делать было очень трудно.

Но делать что́? Я не любила ругать Америку, находясь в другой стране. Я ко всему отношусь серьезно. Если уж выступать против войны, то на американских улицах вместе с моими соотечественниками, которые, как я видела по телевизору во Франции, всё чаще протестуют в Штатах. Но проблема заключалась в том, что, пока я была замужем за Вадимом, это было бы невозможно. Впоследствии он даже обозвал меня публично Джейн д’Арк. Ему самому вьетнамская война решительно не нравилась, но его циничность мешала ему присоединиться к антивоенному движению. Кроме того, я понимала, что, если отдамся борьбе за мир со всем пылом своей души, о беспечной, вольной жизни с Вадимом придется забыть.

Примерно в это же время я получила несколько необычный опыт – исключительно благодаря моей любимой бывшей мачехе Сьюзен, приехавшей в Париж проведать меня в моем интересном положении. Однажды за ужином в компании ее друзей меня представили розовощекому парню девятнадцати лет по имени Дик Перри, военнослужащему армии США из Первого дивизиона Шестьдесят четвертой бригады, базировавшейся в ФРГ, – как выяснилось, пацифисту. Я никогда еще не встречала солдат американской армии, активно выступавших против военных действий, и это знакомство положило начало моему участию в движении “Джи-Ай[34] против войны”, которое через два года займет центральное место в моей общественно-политической деятельности.

Дик поведал нам об организации RITA (“Мирное движение в армии”), созданной им и его единомышленниками, американскими военнослужащими. RITA преследовала своей целью агитацию военнослужащих США против войны во Вьетнаме. Дик сказал, что, если солдат считает войну несправедливой, он имеет право – более того, обязан – покинуть ряды армии.

Похоже, в Европе образовалась подпольная группа американских солдат-пацифистов и идейных противников службы в армии. Им нужна была работа и финансовая помощь. Как писал Дик в своей книге “Джи-Ай против войны”, они скрывались, в частности, на ферме недалеко от Тура, к юго-западу от Парижа. Туда Дик привозил ребят и забирал их оттуда. Он описывал их встречи за длинным кухонным столом и трапезы с хозяином дома. Фермер был американцем, добрым здоровяком в рабочем комбинезоне. Дик звал его Сэнди. Из окна фермы Дик смотрел на обширные поля и “удивительные конструкции, болтавшиеся на ветру из стороны в сторону”. “Я не знал, как они называются, потому что раньше никогда не видел мобилей, даже не слыхал о них”, – сказал Дик.

Лишь много позже, у себя дома в Канаде, Дик увидел по телевизору сюжет о “похоронах Сэнди” и узнал, что их благодетелем был не кто иной, как Александр Колдер, известный американский скульптор.

Я часто бывала в этом доме, в гостях у Сэнди и его жены, но он никогда не говорил, что они помогали дезертирам, и я ни разу не видела там ни одного американского солдата.

После того ужина я время от времени встречалась с Диком и его соратниками, помогала им найти стоматолога, отдавала кое-что из одежды Вадима. Даже пригласила их на закрытый просмотр “Барбареллы”, которая должна была выйти на экраны в том же году. Эти молодые ребята говорили, что занимаются не политикой, а гуманитарной деятельностью, и рассказывали о том, как весело вернувшиеся с войны солдаты вспоминали пытки вьетнамских пленных. Но любую критику Америки со стороны французов они, как и я, воспринимали в штыки. Как-то раз Дик дал мне книгу Джонатана Шелла “Деревня Бенсук”. “Прочти, – сказал он, – и всё поймешь”. Я вернулась на нашу ферму и проглотила эту небольшую книжку за один присест.

Шелл описал события января 1967 года, которые произошли во время операции “Сидар-Фолс”, одной из самых крупных во вьетнамской войне. Потерпев неудачу при попытке “восстановить мир” в деревне Бенсук и прилегающих к ней районах, в так называемом “Железном треугольнике”, американское командование выработало новую стратегию – в течение нескольких дней бомбить этот район, используя, в частности, тяжелые бомбардировщики-ракетоносцы Б-52, затем ввести наземные войска, как американские, так и союзнические из Южного Вьетнама (армию Республики Вьетнам), окружить деревню и вывезти ее жителей в лагерь для беженцев. После этого бульдозеры сравняли дома и соседние джунгли с землей, и на эту территорию снова полетели бомбы, уже окончательно стершие всякие следы некогда вполне благополучной деревни.

Возможно, стиль повествования – прозаически спокойного – усиливал эффект воздействия этой книги на читателя. Благодаря Шеллу мы узнали, сколь важную роль играл Вьетконг в жизни селян, обеспечивая управление и защиту, вовлекая в свои программы всех жителей, узнали о том, как плененные жители деревни намеренно поддерживали веру американцев в то, что Вьетконг представляет собой не хорошо организованную силу, а разрозненные партизанские отряды “блуждающих в джунглях боевиков”, которые то выходят из лесу, то вновь прячутся. Читатель понимает, почему идея “завоевания душ и умов” беженцев из деревни Бенсук превратилась в дурную шутку. Шелл приводит слова подполковника американской армии Кеннета Дж. Уайта, уполномоченного представителя США по делам гражданского управления в провинции, посетившего лагерь для перемещенных лиц и воскликнувшего: “Прекрасно! Никогда не видел ничего подобного. Это лучший гражданский проект из всех мне известных… я бы даже сказал, так и должно быть”.

Рассказ Шелла о том, с каким явным самодовольством высшие американские военные чины восторгались разрушительным эффектом массированной атаки в ходе операции “Сидар-Фолс”, нимало не волнуясь о судьбе мирных граждан, поверг меня в шок. Один сержант в ответ на вопрос Шелла о потерях среди населения сказал: “Да не всё равно? Там же одни вьетнамцы”.

Я закрыла книгу. Какие-то мои нравственные устои оказались подорваны, мне всю душу разворотило. Не понимаю, как я умудрялась до сих пор четко выражать свое естественное для человека с либеральными взглядами неприятие войны и не вдаваться в подробности той войны, что идет во Вьетнаме.

Мне было очень паршиво. Я осознавала себя, в частности, гражданкой страны, которая при всех внутренних противоречиях олицетворяла собой нравственную целостность, справедливость и стремление к миру. Мой отец воевал в Тихом океане, и, когда он вернулся домой с “Бронзовой звездой”, меня переполняла гордость. Наш гимн я пела иногда со слезами на глазах. В 1959 году я участвовала в программе рекрутинга в армию. Я верила. Читая “Деревню Бенсук” Шелла, я как американка почувствовала себя преданной, и сила моей обиды была пропорциональна убежденности в абсолютной правоте всех миссий США. Я стала рассказывать всем вокруг о своих открытиях и была крайне удивлена реакцией собеседников, в том числе Вадима, – дескать, это всем давно известно, что ты так переполошилась? Я никак не могла взять в толк, почему они ничего не предпринимали, если всё знали. Но они были французами. Они свою войну во Вьетнаме прекратили. Теперь надо было остановить войну нам, американцам.

Я принялась читать дальше – например, отчеты Международного военного трибунала – и задумалась о том, почему я сама раньше не интересовалась этими вопросами и ничего не предпринимала. Я не ленива и достаточно любознательна. Думаю, так мне было удобнее – и не в физическом плане. Я имею в виду комфорт неведения. Если вы узнаёте какую-то неудобную правду, вам становится некомфортно, и вы вынуждены что-то делать. Конечно, кто-то видит и отворачивается, но в таком случае человек становится соучастником преступления. Бертольд Брехт написал в пьесе “Жизнь Галилея”: “Тот, кто не знает, – невежда. Тот, кто знает и молчит, – подлец”. Назовите меня кем угодно, но подлость мне не свойственна.

После того как я столько узнала, мне хотелось что-то предпринять, но что именно – неизвестно. Я понимала – хотя не отдавала себе в этом отчета, – что любые мои действия в этом направлении приведут к необходимости уйти от Вадима, но этого я не могла себе представить. Кто я буду без него? Я решила посоветоваться с Симоной Синьоре.

Она встретила меня у дверей их с Ивом Монтаном чудесного дома в предместье Парижа. По ее лицу было ясно, что она ждала моего визита. Несмотря на мою безалаберную жизнь, она почему-то верила, что рано или поздно в моих поступках проявятся унаследованные от папы черты характера, которые она видела в героях его фильмов и которые ей так нравились. Иногда я замечала обращенный в мою сторону ее задумчивый взгляд, так что мне даже хотелось обернуться и посмотреть, кого это она там увидела – уж точно не меня. Она была терпелива со мной, никогда не давила на меня и не пыталась обратить в свою веру, только обращала мое внимание на какие-то факты, поэтому я испытывала доверие к ней.

Симона принесла бутылку “Каберне” и тарелку с сыром, и мы уютно устроились под зеленым навесом на задней террасе.

– Хорошо, что ты прочла Шелла. Это очень важно, – сказала она.

Сама она прочла эту книгу еще год назад, когда ее печатали отрывками в журнале The New Yorker. Я спросила, удивило ли ее прочитанное.

– И да, и нет, – ответила Симона. – Одно время мы слышали что-то о ваших “стратегических деревнях” и bombardementes de saturation[35], но без таких подробностей. Меня удивили именно детали. Но учти: мы, французы, были там до вас, и французские колониалисты относились к вьетнамцам в точности так, как американцы в книжке Шелла, – с пренебрежением, будто они и не люди вовсе. Разница лишь в том, что мы могли этого не скрывать. Не забудь: в те времена многие одобряли колониализм, а у вас людям необходимо было верить, что их позвали защищать демократию.

Она взглянула на меня, слегка наклонив голову, словно хотела сказать: “Кого они обманывают?”

– То есть как это, Симона? – спросила я, хотя мне было стыдно признаваться в своей серости.

– Прежде всего, Джейн, надо понимать, что в конце Второй мировой войны, когда Франции пришлось воевать за то, чтобы Вьетнам остался ее колонией, именно ваша страна оплатила львиную долю военных расходов. C’etait monstrueux, n’est-ce pas?[36] Казалось бы, Штаты должны выступать за независимость, а не за колониализм.

– Я этого не знала, – тихо сказала я.

– Да. Сами французы не победили бы, а колониализм – это отвратительно, Джейн.

Она рассказала мне о том, как французы управляли вьетнамской экономикой ради собственной наживы, как позволяли учиться лишь немногим, а большинство вьетнамцев оставались неграмотными, как воспитывали из местных карьеристов, членов высшего вьетнамского сословия, послушных чиновников, как давали привилегии за переход в католичество.

– Это те вьетнамцы, которые сейчас поддерживают вашего так называемого президента Тхьеу[37], – сказала она, – те самые, что поддерживали нас, потому что ратовали за колониализм и получали власть и привилегии. Кроме того, им известно, что из американцев можно выжать много денег. Знаешь, Джейн, из-за таких паразитов вы думаете, будто кто-то во Вьетнаме симпатизирует вам и президенту Тхьеу. Такие люди и у вас были во время вашей революции. Как вы их называли?

– Лоялисты[38], – ответила я, начиная по-новому смотреть на вещи.

– Вот-вот. Ваши лоялисты поддерживали Великобританию. Стала ли война из-за этого гражданской?

– Нет, это была революция.

– Правильно. Что это за гражданская война, если одну из сторон целиком финансирует, обучает и поддерживает иностранное государство?

Симона возбуждалась всё сильнее. Взволнованная Симона мне очень нравилась.

– А знаешь, кого вьетнамцы считали своим Джорджем Вашингтоном? Хо Ши Мина. Американцы ослеплены ненавистью к коммунизму, вам невдомек, что во Вьетнаме очень многие, в том числе люди, весьма далекие от коммунизма, до сих пор почитают Хо как основателя государства. Он провозгласил независимость в 1945 году, подумать только! И когда ему пришлось бороться с Францией за независимость, Хо твердо рассчитывал на помощь США. Вы выступали за независимость наций, твой замечательный папа за это воевал во время Второй мировой войны. Тебе известно, что Хо обращался к президенту Трумэну, умолял его помочь отвоевать независимость у Франции, но все его обращения остались без ответа? Вдумайся: если бы тогда ваша страна обратила на него внимание, сейчас ничего не случилось бы. Война была бы не нужна.

Она отставила бокал и подождала, чтобы до меня дошел смысл этих слов. Я запомнила их.

– Какой же он дурак, ваш президент! Он вовсе не хотел стать первым американским президентом, проигравшим войну, – сказала она с жесткой насмешкой. – Но у вас не больше шансов на победу, чем было у нас! Как можно этого не понимать?

Я рассказала ей о том, как Вадим в 1964 году отреагировал на Тонкинскую резолюцию.

– Ну что ж, он прав. Это не выход. Все ваши президенты думали, что пытаются остановить Советы и Китай, а на самом деле они воевали с революционерами, которые выросли в своей стране и готовы были умереть за свою идею. Революционеры боролись с чужаками, которые веками их притесняли, а в таких случаях всегда рано или поздно побеждают. А ваши солдаты, как и армия Тхьеу, не хотят воевать, потому что у них нет идеи.

Симона наклонилась вперед и пристально посмотрела на меня.

– Папа голосовал за Джонсона. Он был уверен, что Джонсон прекратит войну.

– Мы с твоим папой много спорили на эту тему. Я горячо люблю его, но он тоже чересчур доверяет вашему либеральному истеблишменту.

– Я понятия не имела, сколько тут лжи. Зло берет, меня словно предали.

– Так и должно быть, милая моя девочка. Ваши лидеры предали свою страну. Что ты намерена теперь делать?

– Не знаю, Симона. Я хочу вернуться в Америку, но…

Я замолчала – боялась расплакаться. Она немного помолчала, выжидая, продолжу я или нет. Потом сказала:

– Я понимаю, Джейн, трудно что-то сделать, пока ты во Франции.

– Но я не могу предложить Вадиму уехать в Штаты. Мы только что угрохали все деньги на ферму, и ребенок…

– Нелегко тебе. – Она помолчала. – Ты любишь его?

– Да, – ответила я с излишней убежденностью, как говорят женщины, когда не вполне уверены в своих чувствах, хотя не понимают этого.

Солнце село, похолодало, и мы унесли вино с остатками сыра в кухню.

– Не хочешь остаться поужинать? Я сегодня вечером одна.

– Вадим ждет меня в Париже, извини. Ты уже и так потратила на меня много времени.

Она обняла меня.

– Я очень рада, что мы поговорили.

Всё еще обнимая меня и провожая до двери, она заглянула мне в глаза.

– Джейн, в свое время ты поймешь, как поступить. А пока готовься к тому, что у тебя будет ребенок.

Уезжая, я видела, как она стояла в дверях и махала мне. Я не сказала Вадиму за ужином, зачем я ездила к Симоне, а он так и не спросил.

В апреле в Мемфисе был убит Мартин Лютер Кинг, и всякие надежды на мирное решение проблемы сегрегации и городской бедноты рухнули. По всему миру, от Нью-Йорка и Мехико до Праги и Германии, прокатилась серия беспорядков и бунтов. В мае, традиционном для Франции месяце демонстраций, в парижском Латинском квартале студенты начали акцию против непопулярных реформ в образовании. Полиция приняла крайне суровые меры против бунтовщиков, и, словно фитиль от зажженной спички, во всём Париже и далее в провинциях вспыхнули волнения, которые вошли в историю как Les Événements de Mai, майские события 1968 года, “красный май”. Стычка десяти тысяч студентов с полицией продолжалась 6 мая четырнадцать часов, Париж превратился в осажденный город. Толпы людей вывалили на улицы и возвели баррикады, на что силы особого назначения ответили с безжалостной жесткостью.

Незадолго до начала восстания Вадима избрали президентом Союза технических специалистов кино, и он должен был поехать в Париж на собрание. Я не желала сидеть на ферме и нянчить свою беременность, когда рядом творилась история. Увиденное поразило меня до глубины души. Разгромленные улицы, опрокинутые, горящие машины, спиленные деревья на баррикадах. Множество раненных из-за полицейских атак и пострадавших от слезоточивого газа и ожогов. Наших друзей арестовали и посадили в тюрьму, газеты ежедневно публиковали материалы о жестокости спецназа. У Вадима на собраниях кипели страсти и не утихали споры.

Затем началась всеобщая забастовка, и всякая экономическая деятельность во Франции прекратилась. В ожидании длительных забастовок народ – и я вместе с ним – начал запасаться консервами. Мятежники подожгли французскую фондовую биржу. Дабы успокоить бастующих и предотвратить гражданскую войну, де Голль объявил всеобщие выборы и на 33,3 % поднял минимальную заработную плату. Но помимо страха погибнуть или получить ранение, в воздухе витали возбуждение и надежда: может, этот странный союз студентов и рабочих сумеет сместить голлистское правительство и добиться долгожданных реформ; может, что-то переменится; может, народ не должен вести себя пассивно. Волнения быстро распространялись. Это явление стало глобальным.

К этому времени даже американские бизнесмены-лоялисты выражали обеспокоенность дефицитным военным бюджетом и тем, что происходило с концепцией по борьбе с бедностью, предложенной президентом Джонсоном. Роберт Кеннеди уже делал публичные заявления о необходимости сесть за стол переговоров с Вьетконгом. Теперь в своей предвыборной кампании он обещал открыть новые широкие перспективы перед чернокожими, производственными рабочими и молодежью, а также прислушаться к тем, кто выступает против войны. Всё должно было решиться на предварительных выборах в Калифорнии. Мы с Вадимом внимательно слушали новости по радио, и, судя по медленно поступающим результатам, Кеннеди побеждал. Но утром пришло ужасное известие о том, что и его убили. Казалось, наступил конец света.

Я была на шестом месяце беременности, и Вадим решил вывезти меня из города, поэтому мы сняли дом на море, в Сен-Тропе, на паях еще с одной супружеской парой. Тот факт, что муж был наркоманом и вместе с женой прихватил молодую подружку, усугубил мое чувство одиночества. Наверное, год или два назад это не оказало бы на меня такого воздействия. Я сочла бы это одним из негативных моментов нашей с Вадимом жизни и постаралась бы отвлечься. Но теперь я нашла убежище в собственном мире, укрылась в коконе беременности. Бо́льшую часть времени я покачивалась на ласковых волнах Средиземного моря, лежа на надувном плоту с “Автобиографией Малкольма Икса” (не самое подходящее для меня чтение в те дни) и подставив солнцу живот. Книга сильно взбудоражила меня. История Малкольма открыла мне окно в реальность, которой я не замечала. Но самым большим откровением стало то, как резко может измениться человек. Я завороженно следила за превращением Малкольма Литтла – наркомана, главаря криминальной группировки, способного бить женщину, уличного хулигана и сутенера – в гордого, честного и образованного Малкольма Икса, который утверждал, что белый человек – это дьявол во плоти, и в конце концов завершил свое духовное становление в Мекке. Там белые из разных стран приняли его по-братски, и он понял, что слово “белый” – как он его понимал – подразумевает не столько цвет кожи, сколько поведение некоторых белых и их отношение к людям с кожей другого цвета и что не все белые – расисты. Когда его убили, американская пресса изображала его разжигателем национальной розни. Так или иначе, пережив всё самое страшное, он стал духовным лидером. Как такое могло случиться?

Тем летом в Сен-Тропе я принялась исследовать собственную душу – хотела понять, что за белый человек я сама. Из общих соображений я не была расисткой, однако не могла утверждать этого с уверенностью, потому что мало общалась с чернокожими. Это надо было менять. Малкольм впервые заставил меня взглянуть на расизм глазами чернокожего. Я только не могла согласиться с его отношением к окружавшим его чернокожим женщинам – как правило, он видел в них безучастных, бессловесных и покорных служанок. Труднее всего распознать что-то неправильное там, где с виду всё нормально.

Я прочла эти две книги, “Деревню Бенсук” и “Автобиографию Малкольма Икса”, одну за другой и еще больше усомнилась в том, что надолго задержусь в мире Вадима. Если такой человек, как Малкольм Икс, способен на перемены, то и я смогу. Мне не хотелось помереть, так и не совершив ничего сто́ящего. Но я по-прежнему не мыслила себя одинокой, без Вадима, и не только потому, что ждала ребенка, – я была вовсе не уверена, что выживу в одиночку.

В июле мне прислали сценарий “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?” по одноименной книге Хораса Маккоя. Мне она раньше не попадалась, а Вадиму очень нравилась. Она пользовалась успехом у французов с левыми взглядами, которые считали ее первым по-настоящему реалистичным романом. Сценарий был не блестящий, но Вадим считал, что фильм получится выдающийся, и настоятельно советовал мне сниматься в нем. Я согласилась. В сентябре мне предстояло родить, а съемки должны были начаться через три месяца после этого.

В конце августа мы вернулись в Париж, и нас пригласили в американское посольство посмотреть, как в Чикаго конвенция Демократической партии выдвигает Губерта Хамфри кандидатом в президенты. Когда объявили, что Хамфри выиграл (в знак протеста против войны он не выступал), посол Сарджент Шрайвер сказал: “Они посадили в Белый дом Никсона”. Телевизионные камеры переместились с процедуры голосования на улицы Чикаго, где полиция по приказу мэра Ричарда Дейли избивала и травила слезоточивым газом тысячи абсолютно мирных демонстрантов; 668 человек бросили за решетку.

У меня и мысли не возникло, что придет время, и один из лидеров той демонстрации, Том Хейден, станет моим мужем.

Через месяц я должна была родить. Я хотела, чтобы роды прошли, как положено природой, поэтому записалась на курсы подготовки в Париже, но не поверила, что учащенное дыхание может ослабить боль от схваток, и перестала посещать занятия. В то время невозможно было заранее узнать пол ребенка, но я надеялась, что у меня будет девочка. Я придумала ей прекрасное имя – Ванесса. Ванесса Вадим. Мне нравилась аллитерация. Кроме того, я восхищалась Ванессой Редгрейв – выдающейся актрисой и сильной, уверенной в себе женщиной; она была единственной из известных мне актрис, которая активно занималась политической деятельностью, хотя подробностей этой ее деятельности я не знала. В каком-то журнале, помнится, писали, что она, по ее собственному признанию, на сон грядущий изучала кейнсианскую экономическую теорию[39]!

Мне зарезервировали палату в престижной частной клинике в предместье Парижа, где появился на свет и сын Катрин Денёв, Кристиан. В пять утра перед родами я проснулась на нашей ферме с мыслью, что сейчас умру. Интенсивность боли превзошла все мои ожидания, и я заподозрила что-то неладное – где постепенное нарастание, отошедшие воды, слабые схватки, которые должны были стать сигналом к тому, что пора ехать рожать? Вадим помчался со мной в клинику, а я металась в нестерпимых муках. За полмили до больницы у нас кончился бензин, и остаток пути Вадиму пришлось нести меня на руках. К шести утра я уже лежала на столе, почти в беспамятстве, с аспираторной маской на лице. Это было похоже на изнасилование. Кажется, засыпая, я подумала, что не так всё это себе представляла. Я ощутила давление хирургических щипцов, мужской голос, доносившийся откуда-то издалека, велел мне тужиться, а потом я отключилась. В момент рождения моего ребенка я оказалась в бессознательном состоянии.

Когда я очнулась в послеоперационной палате, было почти восемь часов утра; у меня всё болело, я плохо соображала и пыталась понять, что же произошло. Повернув голову, я увидела в стоящей рядом кроватке запеленутого младенца. Это что – мой ребенок? Мальчик или девочка? Меня охватила слабость, и я снова погрузилась в дремоту. Потом пришел врач и сказал мне, что я родила девочку. Ванессу. На нем были бриджи для верховой езды (когда ему позвонили из больницы, он как раз собирался на лисью охоту), и он предъявил мне свой укушенный палец – это я его укусила во время родов. Отлично!

– С ребенком всё нормально?

– Да, – ответил он.

– Зачем мне дали наркоз?

– Вам было очень больно, – ответил он, защищаясь.

– Но… – я хотела сказать, что сначала он должен был спросить меня и что я очень надеялась родить без постороннего вмешательства. Как выяснилось, этот злодей-доктор в бриджах буквально порвал меня своими щипцами, хотя позже медсестры уверяли меня, что без щипцов было не обойтись.

Я попросила дать мне ребенка и еще долго лежала, глядя на нее. Я чувствовала себя уставшей, подавленной и очень сердитой. Меня перевели в красиво обставленную палату, медсестра принесла мне дочку, когда пора было кормить, и снова куда-то унесла ее. Я спросила, нельзя ли оставить девочку со мной, но мне ответили отказом. Я не стала спорить, решила, что медсестрам виднее.

Вадим привел Натали, но сестры сказали, что дети “разносят инфекцию” и им нельзя заходить в палату, поэтому Натали стояла в коридоре, прижав нос к стеклу моей палаты.

Всё это случилось 28 сентября, и это был день рожденья не только Ванессы, но и Брижит Бардо. Брижит предвидела такое совпадение и прислала мне капусту с открыткой, на которой было написано: “Во Франции детей разносят не аисты – их находят в капусте”. Меня навещали друзья – и кто-то из них, а вовсе не Натали, принес инфекцию. Я заболела, и мне на какое– то время запретили кормить грудью, чтобы не подвергать риску ребенка. Мне нравилось ощущать, как в грудь приливает молоко. Нравилось, что у меня есть грудь! Нравилось, что хоть теперь, когда я войду в дверь, первым пересечет порог не мой нос.

Спустя несколько дней я уже могла вставать. Чтобы сбросить набранный вес до начала съемок, я начала выполнять в ванной комнате балетные приседания. Но от этого открылось кровотечение, мне пришлось на неделю задержаться в больнице, и я видела Ванессу только во время кормлений. Я застряла в больнице. Я была больна, как болела моя мать! Это было ужасно. Я понемногу кормила грудью, но сестры докармливали Ванессу (без моего ведома), поэтому и тут я не преуспела – и сделала вывод, что матери из меня не получилось.

Через неделю Вадим забрал меня домой. Перед клиникой дежурили папарацци, у меня сохранились кое-какие из сделанных ими снимков. Я держу на руках ребенка и разглядываю его, на лице у меня выражение неуверенности – точно такое, о котором пишет Адриенн Риш в своей книге о материнстве “Рожденный женщиной”: “У меня не было возможности подготовиться к осознанию того, что я мать… я понимала, что сама еще пребываю в состоянии нерожденности”.

Моя подруга порекомендовала мне няню, простую женщину из Лондона, которую звали Дот Эдвардс, и к нашему возвращению она уже прилетела и ждала нас на ферме. Она взяла на себя уход за Ванессой, как когда-то няни ухаживали за мной и моим братом. А что, бывает иначе? Я, как моя мать, целый месяц лежала в кровати и ревела, непонятно почему. Мне казалось, что пол уходит из-под моих ног. Ей-богу, Ванесса это знала. Чувствовала какой-то непорядок и у меня на руках всегда плакала. Дот говорила, что у нее колики, но я-то лучше знала.

Чтобы понять свою маму, ее состояние во время моего появления на свет и то, как оно могло повлиять на меня, я много читала о послеродовой депрессии – о том, как после рождения ребенка застарелые, неизлеченные травмы вновь будоражат не только тело, но и психику; как эти “воспоминания” иногда проникают через глубинные барьеры в психике и погружают тебя в тоску. Возможно, когда родилась Ванесса, ко мне, как в раннем детстве, вернулось чувство грусти и одиночества. Однако в те годы, к сожалению, о послеродовой депрессии мало что было известно, поэтому вместо того, чтобы относиться к своей депрессии как к нормальному явлению (проклятые щипцы усилили эффект), я просто решила, что потерпела полное фиаско, что рождение дочери, уход за ней, мои чувства к ней, как, видимо, и ее ко мне, – всё это оказалось совсем не таким, как я ожидала. Не знаю, как справляются с депрессией другие женщины, которые не могут позволить себе нанять такую помощницу, какой была для меня Дот. Думаю, отчасти поэтому я занялась впоследствии проблемами малоимущих молодых матерей и их детей.

Не сумев наладить кормление грудью, я бросила эту затею и обратилась за советом, чем кормить ребенка, к Адель Дэвис, признанному авторитету и поборнице здорового питания.

Когда Ванессе исполнилось три месяца, мы уехали в Голливуд, и я начала готовиться к съемкам в фильме “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”. В Беверли-хиллз я отнесла свое дитя к педиатру с традиционными взглядами и пожаловалась, что она всё время срыгивает.

– Какой смесью вы ее кормите? – спросил доктор.

– Той, что рекомендует Адель Дэвис, – ответила я. – Сухой концентрат телячьей печени, концентрат клюквенного сока, дрожжи и козье молоко. Но, конечно, пришлось сделать дырочку в соске побольше…

На несколько секунд он потерял дар речи, а потом расхохотался.

Мы перешли на “Симилак”[40] – опять я села в лужу.

Глава 2

“Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”

Это трудная задача – сдерживать свои желания и преодолевать свои наклонности. Но что это возможно, я убедился на собственном опыте. Бог даровал нам известную власть над своей судьбой[41].

Шарлотта Бронте. “Джейн Эйр”

Первого сценариста (он же был режиссером) этого фильма уволили, а вместо него взяли молодого режиссера Сидни Поллака, и тот попросил у меня позволения приехать, чтобы обсудить со мной сценарий. Помню, как мы сидели с ним у нас дома и он задавал мне разные вопросы – что не так в сценарии, прочла ли я саму книжку достаточно внимательно, какие ее моменты упущены в адаптации для кино. Сидни понятия не имел, что всё это для меня значило, – и слава богу. Естественно, мы с Вадимом обсуждали сценарии наших совместных фильмов, но теперь был совсем другой случай. На этот раз режиссеру требовалось мое участие. Это было главное. Я принялась штудировать эту книгу так, как ни одну другую до сих пор, – выделяла какие-то детали, важные не только для моей роли, но и для фильма в целом, так чтобы моя игра помогла раскрыть главную тему. Мне впервые предложили сниматься в фильме, который затрагивал серьезные социальные вопросы, так что моя профессиональная деятельность имела отношение к жизни, а не выглядела каким-то не заслуживающим внимания занятием.

“Загнанных лошадей пристреливают” – это реалистичная история, в которой танцевальный марафон времен Великой депрессии отражает алчность потребительского общества в Америке и нежелание людей мыслить самостоятельно. Драма разворачивается в танцевальном зале на пирсе Санта-Моники, где действительно проводились танцевальные марафоны; в детстве меня много связывало с этим местом. В годы Депрессии участники состязаний, надеясь получить выигрыш, танцевали до упаду в буквальном смысле слова, а зрители на трибунах подбадривали своих фаворитов и вырабатывали адреналин оттого, что танцоры падали в обморок, галлюцинировали и сходили с ума, – примерно так же древние римляне шли в Колизей поглазеть на казнь первых христиан, которых отдавали на растерзание львам. Периодически устраивались соревнования по спортивной ходьбе вокруг зала – чтобы еще больше измотать участников и ускорить их отсев. Каждые несколько часов танцорам полагалось десять минут отдыха, после чего они снова возвращались на танцпол.

В съемочном павильоне воссоздали обстановку танцевального зала. Моим партнером по некоторым эпизодам был Ред Баттонс. Мы с ним решили проверить, что значит танцевать до упаду, как нам предстояло в фильме. Примерно сутки мы держались более или менее нормально, а потом от усталости вынуждены были опираться друг на друга, перетаптываясь и подволакивая ноги. Ни он, ни я не понимали, как людям удавалось неделями не сходить с дистанции. Через два дня у меня начались галлюцинации. Лицо Реда маячило прямо перед моим лицом, и, когда я открывала глаза, мне была видна каждая пора на его коже; я отметила, что у него весьма молодая кожа, хотя он был намного старше меня.

Когда мы поняли, что с нас хватит и пора по домам, я сказала ему, что его кожа произвела на меня сильное впечатление, и он ответил, что это всё благодаря нутриционисту из долины Сан-Фернандо, доктору Уолтерсу.

Я немедленно записалась на прием к этому доктору, который подверг меня тщательному обследованию с анализом волос и соскобов кожи. Примерно через неделю он выдал мне сложную схему приема витаминных пищевых добавок с множеством пластмассовых баночек для их хранения и велел подписать баночки “З”, “О”, “У” для приема с завтраком, обедом и ужином. Я рассказываю об этом потому, что эти баночки еще возникнут и создадут мне немало проблем!

Эта лента обозначила точку поворота в моей жизни, как личной, так и профессиональной. Сидни Поллак, сам актер, прекрасно направлял актеров в их игре, под его руководством я лучше разобралась в своей героине и в себе, стала более уверена в своем актерском мастерстве.

Но по мере того как я становилась крепче, наши с Вадимом брачные узы слабели, росло чувство неудовлетворенности и всё меньше желания было глотать обиды, вызванные пьянством Вадима и его азартными играми, не говоря уже о сексе на троих. Однако об уходе я пока еще не могла думать. Мне по-прежнему казалось, что я чего-то стою только рядом с ним, даже если наши с ним отношения причиняют мне боль. Кто я буду без него? Не надо мне никакой другой жизни. Я столько вложила в нашу совместную жизнь, встраиваясь в его жизнь, что сама заняла второстепенную позицию. Но кто была я сама? Трудно сказать. К тому же у нас маленькая дочка, и Натали, и дом, который я построила, и деревья, которые я насадила. Помимо всего прочего, развод означал бы признание моих неудач – да, да. А я так хотела преуспеть в семейных делах больше, чем мой папа!

Однажды, по дороге в киностудию, я незаметно для себя заехала далеко в сторону, даже не знаю куда. Полагаю, я ненадолго отключилась. Я, конечно же, всячески старалась передать всю горечь своих реальных обид Глории, моей героине, которая свела счеты с жизнью, попросив своего партнера по танцам убить ее, как пристрелили бы лошадь со сломанной ногой.

Я дневала и ночевала на киностудии, не уезжая домой, в Малибу, – старалась глубже вжиться в образ Глории с ее отчаянием, да и просто не хотела возвращаться к Вадиму. Я поставила у себя в гримерной детский манеж, и Дот привозила мне Ванессу, так что я могла поиграть с ней и спеть ей песенку. Я помнила только одну колыбельную, которую пели мне самой в детстве, поэтому приобрела пластинку и выучила по ней все песенки. Я пела их Ванессе одну за другой – теперь она поет те же колыбельные своим детям. Несмотря на то что матерью я, по-моему, оказалась никудышной, рождение ребенка, к тому же девочки, упрочило мои связи с жизнью и женственностью – именно мои личные, без посредничества мужа. Казалось, даже линии моего тела стали изящнее.

Одну из ролей играл Эл Льюис, знаменитый “дедушка” из телесериала “Семейка Мюнстров”[42]. Он подолгу просиживал у меня в гримерной, рассуждая о социальных проблемах, в частности много рассказывал о партии “Черные пантеры”[43]. Марлон Брандо принимал горячее участие в ее деятельности, и Эл полагал, что я должна последовать его примеру. Я вспомнила тот разговор в Батон-Руже, когда снимался “Поторопи закат” и я впервые услышала о воинствующих группировках чернокожих. От Эла я узнала об убитых в Окленде “черных пантерах”, об арестах других членов этой партии и непомерно высоких суммах для их освобождения под залог, о том, что Брандо помог собрать деньги, чтобы внести залог и нанять адвокатов.

Я слушала и запоминала. Но не шевелилась.

Когда съемки кончились, мы уехали в Нью-Йорк, и я разыскала в Виллидже Пола Макгрегора, Вадимова парикмахера. Там я совершила свой первый “постриг”. Много лет волосы имели надо мной немалую власть. Наверное, я уже привыкла ими прикрываться. Моим мужчинам нравились блондинки с длинными волосами, поэтому я годами сохраняла этот стиль и уже забыла свой натуральный оттенок. “Сделайте что-нибудь”, – попросила я Пола Макгрегора, и он внял моей просьбе. Он сделал мне рваную стрижку, которая позднее прославила меня в “Клюте”, и покрасил волосы в более темный цвет, ближе к их естественному тону. Уже нельзя было сказать, будто я подражаю прочим женам Вадима, – я стала похожа на себя! С этого дня мне стало ясно, что с новой стрижкой можно начинать новую жизнь.

Вадим лишь слегка поворчал, но мгновенно понял, что стрижка – это мой первый решительный шаг на пути к независимости. Пока снимались “Загнанные лошади”, я как раз получила от режиссера Алана Пакулы сценарий “Клюта” с очень интересной героиней Бри Дэниел. Я тут же согласилась; фильм должны были снимать в следующем году.

Мы с моей новой прической, Вадимом и Ванессой вернулись во Францию. Бо́льшую часть года я покачивалась с Ванессой в гамаке между посаженными мною деревьями и старалась вжиться в роль мамы, хотя не понимала толком, как этого достичь. Оказывается, не все от природы способны быть родителями. Гораздо позже я поняла, что исполняла свои родительские обязанности точно так же, как их исполняли по отношению ко мне, – заботилась о внешнем благополучии, не задумываясь об индивидуальности своего ребенка. У меня в памяти отложилась одна яркая картина. Поздняя ночь, я никак не могу уложить Ванессу; я чувствую себя отвратительно, я опять страдаю от булимии; лежу на полу, на спине, Ванесса – у меня на груди. Она поднимает голову и неотрывно смотрит прямо мне в глаза. Мне кажется, что она заглядывает мне в душу, что она видит меня насквозь, она и есть мое сознание. Я пугаюсь и отворачиваюсь. Не хочу, чтобы меня видели насквозь.

Когда это случилось, я гостила в загородном доме у своей лучшей подруги Валари Лалонд, на десять лет младше меня. Валари была наполовину американкой, наполовину англичанкой, смешливой и остроумной. Она любила качаться в гамаке со мной и Ванессой и выводила из себя Вадима, потому что была очень хорошенькая, но предпочитала его обществу мое. Мы дружили все эти годы, и недавно я спросила ее, что она помнит о тех днях. Она начала с того, что я “много времени проводила наверху”. Конечно, так и было – я прикидывалась больной, чтобы оставаться наедине с собой. Кроме того, меня мучила булимия, хотя об этом никто не знал. И никто так никогда и не узнал. Скрывать это было не так уж трудно, тем более что никто особенно и не интересовался; я просто выходила из-за стола, поднималась на второй этаж, исторгала из себя всё съеденное и с веселым, довольным видом возвращалась обратно. Поскольку процесс рвоты вызывал ощущения сродни оргазму, изобразить удовлетворение было легко. Плохо становилось минут через двадцать-тридцать, когда из-за резкого снижения уровня сахара в крови на меня наваливалась усталость, и я ни физически, ни эмоционально не в состоянии была участвовать в общей беседе.

Я наблюдала за тем, как Ванесса каждый день и каждую минуту открывала для себя мир – в точности как я, когда была маленькой. Куда уходило время – самая большая наша драгоценность? Время таяло, а я превращалась вовсе не в гроздь гнева – гроздь должна быть крупная и сочная. Я превращалась в сморщенную сушеную ягоду, болтавшуюся на лозе. Надо было что-то делать. Поэтому я поступила так, как поступала всегда в критические моменты, оказавшись в замешательстве, – постаралась уехать из знакомой обстановки как можно дальше в надежде на то, что чужие лица и непривычный климат откроют мне меня саму, заставят задуматься о непростых проблемах, которые я прихватила с собой, и о том, имею ли я право, не лукавя, всё списать на сложившиеся обстоятельства.

Многие – Миа Фарроу, например, или “Битлз” – в поисках так называемой “духовной истины” уезжали в Индию и вроде бы находили там ответы. Поэтому я упаковала небольшой саквояж и отбыла в Нью-Дели.

Попав туда, я испытала глубокое потрясение. До сих пор бедность была для меня просто словом. Мне не доводилось бывать в странах третьего мира. Вскоре я поняла, что далеко не все видели то, что видела я. Однажды мне встретилась компания молодых американцев, я рассказала им о том, какое жуткое впечатление произвела на меня здешняя нищета, и услышала в ответ, что я “просто не понимаю Индию”, пытаюсь применить свои буржуазные идеи (и эти туда же!) там, где они не работают, что я ничего не соображаю, раз местные люди кажутся мне несчастными, и что их религия ставит индусов выше “таких вещей”. Под конец я повстречала нескольких американцев из “Корпуса мира”, которые копали колодцы и помогали людям. Они меня поняли – собственно, они и приехали сюда затем, чтобы помогать людям. Я едва не присоединилась к ним, но мне было на десять лет больше, чем им, и к тому же я не могла себе представить, как привезу в Индию Ванессу на то время, пока буду работать в “Корпусе мира”.

В конечном счете мое путешествие в какой-то мере “открыло мне меня”. Выяснилось, что я не хиппи; что если у меня будет выбор, я скорее стану копать колодцы, чем удалюсь в ашрам или захочу окунуться в наркотический дурман. Да, я покуривала травку и не скрываю этого. Я перепробовала почти всё, что не требовало от меня дырявить кожу. Но кроме алкоголя, ничто меня не зацепило. В целом я слишком любила естественную жизнь без наркотиков. Кроме того, блуждая в наркотических снах, невозможно сделать что-либо лучше.

Из Нью-Дели я улетела прямо в Лос-Анджелес, где должны были снимать “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”. До отеля “Беверли Уилшир”, где Вадим забронировал для нас номер, я добралась глубокой ночью. Такой вот нелегкий путь!

Утром, когда я проснулась, в ушах у меня еще звенело индийское многоголосье и от ароматов Индии щекотало в носу, но потом я отдернула шторы и выглянула в окно на улицу в Беверли-хиллз – боже мой, куда все делись? Здесь что, чума? Чисто. Пусто. Я не сразу вспомнила, что так здесь было всегда, – кажется, всё в порядке. Но теперь я смотрела на всю эту роскошь другими глазами, и мне стало не по себе. Можно ли так жить, зная, что где-то есть Нью-Дели?

К этому времени мы с Вадимом оба сознавали, что женщина, которая поселилась в этом номере, уже не его жена. Психологически я ушла. И это было очень хорошо.

Браки распадаются постепенно, и листок бумаги тут не играет никакой роли. Мой брак частично распался несколькими годами раньше, когда мы и женаты-то не были, но в пылу самоотречения я упорно шла по той же колее. Самоотречение можно рассматривать как патологию и как способ выживания – иногда и то и другое сразу. Мне показалось, что определенность семейного положения поможет мне… не испариться. Я с ним, значит, я существую. К тому же новизна наших отношений допускала страсть и романтику. На следующей стадии мои чувства притупились, и у меня наступил разлад с собственным телом, хотя привычный распорядок жизни оставался единственно возможным – малейшие перемены столкнули бы меня в черную дыру. Через шесть лет я начала смутно представлять себе неясный силуэт меня без него. Это послужило предвестием периода отчаянной решимости, когда я несколько раз попробовала кончиком ноги бурные воды независимости – подстриглась, уехала в Индию, завела роман. Имени не назову из благоразумия, обычно мне не свойственного. Однако к тому времени, как это случилось, в том, что касалось чувств, наш брак с Вадимом уже был нежизнеспособен – по крайней мере, мне так казалось. Вадим еще мог как-то сохранять статус-кво, но я – нет. Хотя я обнаружила, что с внебрачными романами следует быть начеку. Вы страдаете, а он, как правило, совсем не тот, кто вам нужен. Но роман завязывается в вашем одиноком сердце самопроизвольно и занимает важное место – просто как противоположность вашему браку. Лет через пятнадцать Вадим дал мне рукопись своей книги “Бардо, Денёв, Фонда”, и я с изумлением прочла, что он, оказывается, был верным мужем, а я под конец наставила ему рога. “Что ты, Вадим! – сказала я. – Как ты мог такое написать и ни словом не обмолвиться о том, что ты сам творил, когда мы были женаты! Да ты ханжа!” Ну всё, хватит. Для Вадима обвинение в ханжестве почти так же обидно, как в буржуазности! Он кое-что изменил в книге, упомянув – правда, вскользь, – что частенько погуливал, но главной грешницей выставил всё-таки меня. Мне стало даже интересно, поскольку Вадим никогда не выказывал признаков ревности и готов был жизнью поклясться, что не признает двойных стандартов.

Когда я сказала Вадиму, что разбитое не склеишь и, на мой взгляд, нет нужды тратить на это энергию, Ванессе был всего годик. Сердце мое покрылось твердой корой, которая, по-видимому, защищала меня от боли предательства по отношению к самой себе – к моему телу, вынужденному участвовать в тройном сексе ради того, чтобы доставить удовольствие мужу и доказать мое неприятие буржуазности, и к моей душе, когда я оставалась с мужем, не уважая его. Однако в то время как моя любовь к нему угасала, во мне просыпалось и тянулось к свету нечто новое. Мне хотелось следовать своим новым побуждениям.

Зимой 1969 года на экраны вышла лента “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?” Полин Кейл написала отзыв:

Еще недавно Джейн Фонда… была всего лишь остроумной, эротичной и очаровательной куколкой, теперь же у нее появился шанс создать архетипический образ… Фонда выдерживает его до конца, что редко случается с киноактрисами, которых уже признали звездами… Джейн Фонда вполне способна стать воплощением типичных для американского общества конфликтов и одной из главных фигур в кино семидесятых…

В этой рецензии читался пугающе ясный намек на перемены, которые сотрясали мою личную жизнь.

Глава 3

Возвращение домой

Находится дома богатство, что ищем в чужих мы хоромах!

Руми. “В Багдаде дремлют о Каире; В Каире дремлют о Багдаде”[44]

Хотя главная цель – достижение гармонии, любые попытки установить ее в начале пути гарантируют бесплодность поисков истины.

Э. М. Форстер. “ Говардс-Энд”

Я сразу увидала, что вернулась в новую Америку, столь же не похожую на ту страну, из которой я уезжала, сколь я сама была не похожа на себя прежнюю.

Теперь-то я понимаю, что не просто ехала обратно в Америку, – я возвращалась домой. Я не захотела жить в отеле или в съемном доме, а вместе с Ванессой и Дот поселилась в комнатах для прислуги на первом этаже просторного папиного дома в Бель-Эйр, выстроенного в стиле эпохи испанского колониализма. В ретроспективе я понимаю, что дело было не только в экономии. Я нуждалась в тихой гавани, где могла бы перестроиться. До сих пор моей семьей была семья Вадима – моя десятилетняя падчерица Натали, мама Вадима, его сестра Элен и его племянница. И вдруг я осталась одна, без семьи, хотя прочные эмоциональные привязанности еще держали меня “где-то там”. Спустя какое– то время, живя в папином доме, я всё-таки пустила корни, к чему так стремилась, и свила гнездо, откуда могла улетать и куда могла возвращаться. Мне стало ясно, кто я есть, – я без Вадима.

Однако определенные трудности создавало папино отношение ко мне. Пока я была замужем, папа видел во мне взрослую женщину. Одна, без придававшего мне солидности супруга, я опять превратилась в его глазах в маленькую девочку, о которой он обязан заботиться и которую, судя по всему, не в силах был уважать и воспринимать всерьез. Когда я жила в его доме, мы вежливо обходили друг друга, соблюдая границы личных территорий и сталкиваясь нос к носу лишь изредка. Вот и славно. Я получила знакомый ориентир и могла определить, где была прежде и далеко ли ушла.

Прошло какое– то время, и я открыла для себя новое “племя” людей, которые в своей жизни руководствовались желанием сделать мир лучше. Это оказалась довольно разнородная прослойка – чернокожие радикалы, бывшие “зеленые береты”, правозащитники, военнослужащие, индейцы. Не знаю, что они обо мне думали. Но я хотела у них учиться, хотела стать человеком, который имеет собственную линию жизни и идет своим путем.

Разумеется, все они были мужчинами.

Недавно я узнала от Шерли, что папа очень обрадовался, когда я стала матерью. “Может, теперь она поймет, как трудно быть работающим родителем”, – сказал он ей однажды, когда я жила с ними. Он надеялся, что теперь я смогу простить ему его родительские неудачи, – я тысячу раз уже его простила.

Но не работа мешала мне стать полноценной матерью. Будь я мамой-домохозяйкой, мне попросту нечего было бы дать ребенку и, возможно, было бы еще хуже. Мне самой этого не дали, вряд ли дали моим родителям, и лишь когда мои дети подросли, я сумела прервать эту порочную цепочку непонимания. Но я делала другое – выбирала в мужья людей, которые были хорошими отцами и заполняли пробелы, обеспечивая своим приемным детям необходимую поддержку со стороны взрослых. Чтобы разорвать цепь, нужен человек – второй родитель, бабушка, заботливая няня, приемные отец или мать, – готовый всегда беззаветно любить ребенка. Получив хоть каплю такой любви, ребенок будет лучше подготовлен к тому, чтобы в свою очередь стать отцом и матерью и закончить губительную последовательность. Ванесса стала прекрасной матерью двум своим детям. Я считаю, что это заслуга ее отца и Катрин Шнайдер, на которой Вадим женился после меня. И я мало-помалу чему-то училась и становилась более полноценной мамой и бабушкой.

Можно и по-другому бороться с извечной проблемой родительской отчужденности – учиться быть родителями. Искусство родственных отношений не статично. Им можно овладеть, особенно во время беременности, когда женщина особенно восприимчива; я это знаю, потому что видела, как это происходит. Организация, которую я основала в Джорджии в 1995 году – “Кампания в Джорджии по предупреждению подростковой беременности”, – как раз помогает оказавшимся в тяжелом положении юным мамам развить способность к материнству. Я видела, как молодая женщина, становясь хорошей матерью, преображается и набирает силу и как это делает ее ребенка более защищенным и выносливым. Я – живой пример того, что можно учиться тому, чему хочешь научиться.

Я так долго жила за границей, что в Калифорнии у меня осталось мало друзей, тем более друзей с детьми одного возраста с Ванессой. Я была одинока. Иногда я плавала с Ванессой в папином бассейне или брала ее в пляжный домик, который снимал Вадим, и мы играли на песке. В мое отсутствие – а по мере того как моя деятельность становилась активнее, я уезжала всё чаще – Ванесса и Дот жили там с Вадимом. В выходные дни я сажала Ванессу в рюкзак, и мы гуляли с Вадимом вдоль берега океана. Он присматривал себе следующую подругу, но мы хотели сохранить добрые отношения, и это оказалось нетрудно. Вадим был неизменно вежлив и доброжелателен, присутствие его в моей жизни давало мне ощущение стабильности, поэтому я с удовольствием проводила время в его обществе.

Но я уехала домой не только из-за нашего разрыва. Я вернулась, потому что чувствовала себя обязанной присоединиться к тем, кто боролся за прекращение войны. Однако по пути к этой цели я отвлеклась на индейцев, которые осваивали остров Алькатрас в заливе Сан-Франциско, бывшую федеральную тюрьму. Их задачей было превратить остров в центр традиционной культуры и привлечь внимание национальной прессы к проблемам коренных американцев: массовой безработице, низкому уровню доходов, высокому уровню смертности от недоедания и подросткового суицида, к малой продолжительности жизни.

Я не вспоминала об индейских народах с тех давних лет, когда бесконечно играла в ковбоев и индейцев и вымаливала у Бога братика-индейца. Теперь я решила, что надо наверстать упущенное, и отправилась прямиком на Алькатрас, чтобы разведать всё на месте. На острове находилось, наверно, человек сто представителей различных племен, как настоящих старых индейцев из резерваций, так и студенческих активистов из городов. С одной студенткой, двадцатидвухлетней Ла Надой Минс Бойер из племени банноков, мы подружились, и она много рассказывала мне о жизни коренных американцев. Она бывала у нас в гостях, в папином доме, и ее двухлетний сын Дейнон играл с Ванессой, а я водила ее на общенациональные ток-шоу. Мне хотелось, чтобы как можно больше американцев услышали о том, что узнала я.

Ла Нада и другие индейцы, с которыми я тогда познакомилась, объяснили мне, что правительство с помощью разных ухищрений пытается лишить их гарантированного права самим контролировать добычу урана, угля, нефти, природного газа, древесины и прочих природных ресурсов, которыми богаты пятьдесят миллионов акров их земель. Мне это было очень важно. Два года назад подобный эффект произвела книга “Деревня Бенсук” – вот и теперь индейцы, которые попали прямо из дебрей старых мифов и вымыслов в нынешнюю горькую реальность, вынудили меня снова пересмотреть мое отношение к государственной политике.

К тому же Алькатрас стал переломным этапом в жизни коренных американских народов. Там молодежь училась у своих национальных вождей ценить традиции и рассматривать свою жизнь в историческом контексте – что, как я впоследствии выяснила, неизбежно толкает угнетенные народы к радикализму. Дело не во мне. Дело в системе. Так, Уилма Мэнкиллер, тогда еще молодая женщина, говорила, что на Алькатрасе изменилось ее мировоззрение, поскольку его лидеры “четко сформулировали те принципы и идеи, о которых я много размышляла, хотя не умела выразить своих мыслей словами”. В итоге она вернулась к своему народу, чероки[45], и в 1987 году ее избрали верховным вождем – она стала первой женщиной-вождем за всю историю племени чероки и продержалась на этом посту три срока.

Мне нравилось отношение индейцев к своей земле. Земля была для них матерью, небо – отцом. Эта традиция тысячелетиями сохраняется в их коллективной памяти и передается от поколения поколению в сказаниях и легендах. Уилма Мэнкиллер рассказывала мне об одном шифровальщике времен Второй мировой войны, индейце навахо, который на вопрос, почему он защищает страну, так жестоко угнетавшую его народ, ответил: “Земля. Нас держит эта земля”.

Через несколько недель после поездки на Алькатрас я впервые приняла участие в массовой протестной акции. Мои новые знакомые попросили меня приехать на военную базу Форт-Лоутон в штате Вашингтон, которую индейцы тоже намеревались занять. На ее месте должны были устроить парк, и, вдохновленные примером Алькатраса, эти ребята хотели открыть там культурный центр. Я не смогла отказать. Вместе со ста пятьюдесятью демонстрантами я прошла маршем, и первый раз в жизни меня арестовали.

Именно Алькатрас и Форт-Лоутон, а вовсе не движение против войны во Вьетнаме превратили меня из существительного в глагол. Глагол активен и менее эгоцентричен. Если ты глагол, главное для тебя – не имя, а действие.

Кроме того, перебравшись в Калифорнию, я решила разузнать побольше о партии “Черных пантер”, интерес к которой во мне пробудил Эл Льюис еще на съемках “Загнанных лошадей”. Я встретилась с людьми из руководства партии, посетила их мероприятия по оказанию бесплатной медицинской помощи и раздаче горячего питания детям. Кто бы мог подумать, что одна из тех девочек, получавших помощь по программе этой партии, дочка члена партии из Окленда, позднее войдет в мою семью! Я пыталась понять, почему “Пантеры” избрали агрессивную тактику борьбы. Думала о черных ребятишках в южных штатах, вынужденных ходить в школу под охраной вооруженных полицейских. Вспомнила папин рассказ о суде Линча, который он наблюдал в детстве, о белых расистах, которые стреляли в нас после публикации фотографии, где я целую чернокожего малыша. Вспомнила, как мне говорили, что вооруженное движение чернокожих выросло из движения за гражданские права, когда попытки мирной борьбы против дискриминации не дали результата. Вспомнила слова Джона Кеннеди: “Те, кто противодействует мирной революции, делает неотвратимой революцию насильственную”. Что посеешь, то и пожнешь.

Хоть я всегда вставала на сторону обиженного, против обидчика, насилие как метод решения проблем я не поддерживала. По-моему, вооруженный конфликт государства с гражданским населением – гиблое дело в буквальном и переносном смысле.

Вскоре мною занялось ФБР, и главным пунктом обвинения стало участие в мероприятиях партии “Черных пантер”, но на самом деле мое сотрудничество с этой партией длилось недолго и сводилось к сбору средств для освобождения арестованных под залог. Позже я, воспользовавшись своим правом по Закону о свободе информации, смогла увидеть документы ФБР и обнаружила, что в партии работало множество агентов под прикрытием. По мне, так если уж попасть под колпак ФБР или оказаться за решеткой, то лучше за работу в группе, деятельность которой мне понятна, чем за какую-то тайную деятельность. Впрочем, из всего сказанного следует, что “Черные пантеры” оказали на многих афроамериканцев такое же влияние, как движение американских индейцев – на представителей коренных народов: они уже не считали себя одинокими страдальцами, а оценивали свое положение в конкретной политической ситуации. Дело не во мне, дело в системе.

Затем я переключилась на движение “Джи-Ай”, что стало стержнем моей антивоенной деятельности. Я познакомилась в Париже с активистами сопротивления, однако даже не представляла себе, насколько сильны антивоенные настроения среди военнослужащих. Я планировала поездку по стране с посещениями армейских кафе и встречами с солдатами, противниками войны. Как мне сказали, такие кафе располагались вне военных баз, и содержали их гражданские активисты; там собирались военнослужащие обоих полов, чтобы послушать выступления приезжих ораторов и лекторов и узнать больше о своих правах и истории Вьетнама.

Я начала встречаться с людьми, которые могли бы просветить меня в том, что касалось армии и военного дела. Кен Клоук, юрист, профессор истории из Западного колледжа[46] и специалист по военному праву, побывал у нас в гостях, в доме моего отца, и рассказал мне об Унифицированном военном кодексе[47]. Заходил к нам и мастер-сержант Дональд Дункан, спецназовец, весь в орденах, первый кадровый военный, награжденный Орденом почетного легиона за участие во Вьетнамской войне. Они дали мне почитать газеты с материалами об инакомыслии солдат американской армии и рассказали о случаях отказа военнослужащим в их конституционных правах.

Унифицированный военный кодекс был разработан еще при Джордже Вашингтоне, и сегодня некоторые его положения кажутся средневековыми: например, командир части может выдвинуть обвинение против подчиненного, отдать его под трибунал, назначить судейский состав для трибунала и даже одобрить или оспорить вердикт и меру наказания. В семидесятых годах среди военнослужащих была популярна фраза, которую, как считают, произнес Клемансо: “Военная юстиция имеет такое же отношение к юстиции, как военная музыка – к музыке”. Почему, спрашивали солдаты, люди в мундирах лишены тех прав, которые они обязаны защищать, – права на свободу слова и собраний, права подать на обращение в органы власти и печататься, – а любые попытки воспользоваться этими правами влекут за собой несправедливое наказание без справедливого судебного расследования?

Адвокат Марк Лейн и Кэролин Мьюгар работали над книгой о движении “Джи-Ай”, и благодаря им я осознала классовое значение этого движения. В гражданских антивоенных акциях участвовали преимущественно белые представители среднего класса, а солдатское движение формировали выходцы из рабочего сословия, сыновья и дочери (в те времена в армии служили десять тысяч женщин) фермеров и строителей, которые не учились в колледже и не могли получить отсрочку, в большинстве своем сельская и городская беднота, особенно чернокожие и латиноамериканцы.

Я узнала, что в середине шестидесятых политическое инакомыслие в рядах военнослужащих носило случайный характер и выражалось в протестах отдельных людей, но после Тетского наступления картина начала меняться. Недовольство уже выражалось не только в индивидуальных акциях. На фоне усиления антивоенных настроений в армии и как реакция на антидемократическую военную систему в целом начало формироваться движение “Джи-Ай”.

Члены антивоенного движения “Джи-Ай” составляют меньшинство от общей численности войск времен Вьетнамской войны. Однако к 1971 году это меньшинство было уже настолько велико, что, согласно армейским сводкам, за пять лет количество случаев самовольного ухода со службы увеличилось почти на 400 %; достаточно того, что один военный историк, полковник Корпуса морской пехоты Роберт Д. Хейнл-младший, написал в июньском номере журнала вооруженных сил США Armed Forces Journal:

Всё указывает на приближающийся коллапс в наших войсках, которые пока остаются во Вьетнаме. В некоторых подразделениях солдаты уклоняются или вовсе отказываются от участия в боевых действиях, убивают офицеров и сержантов, употребляют наркотики, а там, где еще не вспыхнули мятежи, люди деморализованы.

Нельзя осуждать воевавших во Вьетнаме солдат за всё то, о чем писал Хейнл. Понятно, что если людей отправляют, возможно, на смерть, при том что они больше не верят в эту войну, неизбежны самые тяжелые последствия. Трудно было ждать от солдат убежденности, если к 1970 году даже такие умеренные американские издания, как The Wall Street Journal и The Saturday Evening Post, говорили о безрассудности вьетнамской войны. Когда Уолтер Кронкайт выступил за вывод войск из Вьетнама, президент Джонсон сказал своему пресс-секретарю: “Потеряв Уолтера, я потерял средних американцев”. Средние американцы – это как раз военнослужащие и их родня.

Я начала свое турне с кофейни, расположенной в калифорнийском городе Монтерее, недалеко от Форт-Орда, крупной учебной базы пехоты. Я не знала, чего ожидать и что ждет меня. Боялась, что после того, как меня номинировали на премию “Оскар” за лучшую женскую роль в фильме “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”, моя акция превратится в фарс и солдатам нужны будут только мои автографы. Оказалось, что люди настроены дружелюбно, но мрачновато; ни автографов, ни фотографий никто не просил. Их интересовали куда более важные вещи. Мы расселись на полу, и кто-то из парней стал рассказывать мне об армейской жизни и об отношении к войне. Те, кто понюхал пороху во Вьетнаме, сидели тише всех. Я в основном слушала. Когда я собралась уходить, ко мне подошел молодой человек не старше двадцати лет, хотя на вид ему можно было бы дать пятнадцать; он хотел что-то сказать, но не смог. Я ждала, слегка наклонившись к нему.

– Я-а-а-… Я… у-у… а-а-а.

Я приблизилась ухом к его рту, чтобы лучше слышать. Он дрожал, на лбу у него выступил пот.

– Я… я… а-а… я убил… а-а…

– Всё хорошо, мне ты можешь сказать, – произнесла я и взяла его за руку.

– Я… у-убил маленького… м… – выдавил он и тихо заплакал.

До этого момента я думала лишь о том, что мы сделали с вьетнамцами. Теперь, глядя на мучения этого солдата, я вдруг поняла, что эта война – и американская трагедия тоже. Что мы сделали с нашими парнями?

Бедный папа. Он наблюдал за моими вояжами и всё больше волновался. Мне хотелось поговорить с ним обо всём, что я узнала, задать ему накопившиеся у меня вопросы, и я пробовала не раз, но он неизменно с раздражением отвечал общими фразами, дескать, что у меня может быть общего с этими людьми. Может, мне следовало попросить его поговорить со мной от имени Кларенса Дарроу[48] или Тома Джоуда.

Например, однажды мы сцепились с ним из-за Анджелы Дэвис, негритянки, коммунистки, молодого профессора Калифорнийского университета. Я сказала, что, по-моему, нельзя было увольнять ее из университета за членство в Коммунистической партии, и папа возмущенно возразил. Потом ткнул в меня пальцем и заявил: “Джейн, если я узнаю, что ты коммунистка, я первый сдам тебя полиции”.

“Папа, да я не коммунистка вовсе!” – выкрикнула я и убежала к себе в комнату; бросилась на кровать – Одинокий рейнджер, никакой не коммунист – и накрылась простынями с головой, отчаянно пытаясь спрятаться от смысла папиных слов. Он меня сдаст? Меня – своего ребенка? Я понимала, что у него еще свежо воспоминание о Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и о Джозефе Маккарти, сломавшем жизнь и карьеру многим его знакомым. Понимала, что он за меня боится.

Я могу лишь вообразить, какая сумятица творилась в душе моего отца и какие страдания он испытывал из-за моих исканий, и сейчас меня переполняет любовь к нему за его неуклюжие попытки сохранить близость со мной. В свое время я смогу простить его за то, что ему не хватало той отваги, которой я от него ждала. По ролям, которые выбирает актер, можно судить о его стремлениях, но далеко не всегда – о том, как он живет.

К слову

Активное участие в митингах и демонстрациях 1970 года навсегда изменило меня в том смысле, что я стала иначе смотреть на мир и на себя в нем. Эти перемены по сей день определяют мою сущность, но теперь я, к счастью, способна выразить свои настроения более зрело – в первые годы после моего возвращения домой я совершила все мыслимые и немыслимые ошибки в своей публичной деятельности.

Я принялась ораторствовать – всегда и повсюду. Я устраивала пресс-конференции чуть ли не каждую неделю. Когда я давала интервью, мне не хватало благожелательности, я тараторила с плохо скрываемым раздражением, в моем голосе слышалось превосходство над простыми смертными. Мою речь замусорили словечки из лексикона левых, которые в моих устах звучали истерично и неискренне. Ты пытаешься доказать то, в чем сама не уверена. Это я виновата в том, что и пресса, и все остальные поглядывали на меня с недоверием, а то и с явной неприязнью. Я вылезала на трибуну и провозглашала себя “революционеркой”, а на соседней улице шла “Барбарелла”.

Задним числом мне стало ясно, что надо было побольше слушать и поменьше говорить, не гнать во весь опор. Неплохо было бы взять с собой Ванессу в поездки по стране. Было бы лучше и для нее, и для меня – для нас вместе. Надо бы, лучше бы, если бы. Сейчас мне противно вспоминать то время.

Когда мы с моим сыном Троем, к которому я часто обращаюсь за поддержкой в трудных ситуациях, просматривали записи интервью тех лет, мне хотелось воскликнуть: “Ну почему никто не попросил ее заткнуться?” Трой, как всегда разумный и великодушный, сказал: “Знаешь, мам, даосские мудрецы, узнав нечто новое для себя, надолго запираются где-нибудь и сидят в одиночестве, пока не достигнут просветления и не смогут учить. А ты, – он качнул головой и рассмеялся, – ты вышла на трибуну раньше, чем сама усвоила материал. Даже говорила не своим голосом. Ты еще не стала полноценной личностью. Это была не ты”.

Я попробую объясниться, а объяснение – это не извинения. Я потратила немало времени на то, чтобы понять, почему я вела себя так, а не иначе.

Отчасти потому, что такая я есть. Мною движут добрые чувства, но я не рождена для медленной езды. Я моментально схватываю картину и, если появляется какое– то дело, которое задевает меня за живое и кажется мне осмысленным, иду до самого конца, jusqu’au bout. Я искренне верила то в одно, то в другое, часто опираясь только на интуицию и эмоции, а не на трезвый расчет и cобственное “я” или на какую-то идеологию. Как сказал о себе английский сценарист Дэвид Хэйр, “я оказываюсь там, где хочу, раньше, чем успеваю всерьез задуматься о том, как бы туда попасть”.

Потом, время было такое. Я вернулась в Америку, раздираемую невообразимыми распрями. Казалось, всё вокруг вот-вот взорвется и грянет революция. Год назад в Париже я не нашла ничего из ряда вон выходящего в том, что студенты, чернокожие, рабочие и представители других социальных групп, отстаивавшие свои гражданские права, могут и впрямь свергнуть правительство. О последствиях я даже не задумывалась. Мне не приходило в голову, что это может вызвать ответную реакцию и формирование еще более деспотичного государства – во Франции тем дело и кончилось. Никто из известных мне людей уж точно не предложил ясной и более демократической альтернативы тому, что мы имели в США.

Я хотела, чтобы меня воспринимали всерьез, и ошибочно полагала, что чем воинственнее я буду себя вести, тем серьезнее ко мне отнесутся.

Я хотела стать лучше – и чтобы стало лучше. Меня не волновало мнение публики обо мне. Я была слишком погружена в то, что узнала, и изо всех сил старалась разобраться в информации и в текущих драматических событиях. Если бы у меня было более развито самосознание, я больше заботилась бы о своем имидже, думала о том, как мои речи и поступки отражаются на отношении ко мне и на моей карьере, и сумела бы избежать многих проблем. Хорошо это или плохо, вещи такого рода и по сей день меня мало интересуют. Лишь когда мы снимали “На Золотом пруду” и я познакомилась с Кэтрин Хепбёрн, которая всегда заботилась о своем имидже, мне пришлось задуматься о том, до какой степени я пренебрегаю моей собственной репутацией.

Я хотела стать ретранслятором, который стоит на горе, ловит слабый сигнал и распространяет его в большом радиусе. Сейчас, задним числом, дожив до того, что пишу обо всём этом, я не жалею о своем тогдашнем энтузиазме. Прояви я чуть больше осмотрительности, стала бы просто неравнодушным наблюдателем, каких много. Один из персонажей романа Э. М. Форстера “Говардс-Энд” говорит, что истину можно найти лишь в метаниях из одной крайности в другую и что “хотя главная цель – достижение гармонии, любые попытки установить ее в начале пути гарантируют бесплодность поисков истины”.

У меня сложилась устойчивая репутация марионетки, всегда готовой подчиниться мужчине, который дергает веревочки. В этом есть доля правды. Вплоть до шестидесяти лет недостаток уверенности в себе мешал мне почувствовать собственную значимость, если рядом не было мужчины, и мои мужчины воплощали в себе нечто, с чем, как мне казалось, я могла бы стать лучше. Но хотя каждый новый роман открывал какие-то мои новые грани, под конец я неизменно приходила к одному и тому же выводу: “Чего-то не хватает. Что-то становится не так”. Потом я еще какое– то время – не более нескольких лет – жила сама по себе, начинала понимать, чего мне не хватало, и в мою жизнь обязательно входила очередная незаурядная личность, Он, который мог бы меня вести. Марионетка не может жить без кукловода. Свенгали слепил из Трильби[49] то, что нравилось и было нужно ему, без учета ее способностей. Что касается меня, я всегда завязывала новый роман где-то по пути к цели, и мой партнер помогал мне двигаться дальше. Мне было важно действовать именно по такому сценарию. Так я чувствовала себя, по меньшей мере, вторым капитаном своего корабля.

В этом отступлении я хотела ответить на некоторые спорные высказывания обо мне лично. Далее буду говорить скорее о том, как неоднозначно воспринималась моя политическая деятельность. Пристегните ремни, если вы этого еще не сделали. Будет трясти.

Глава 4

Фотоотчет

Здесь что-то случилось,

Не знаю что,

Мужчина с ружьем

Предостерегает меня.

Стойте, ребята, что за звук,

Надо взглянуть, что происходит.

Стивен Стиллз. Из песни “На всякий случай”, 1966

В апреле 1970 года я отправилась исследовать Америку. Слишком много здесь оказалось нового. Это вызвало у меня желание увидеть всё своими глазами и узнать, что и как, на собственном опыте. Я могла бы просто читать и изучать чужие работы, но по-настоящему усвоить знания можно, только если прийти к людям в дома, взглянуть им в лица, выслушать их рассказы и понять, как и чем они живут. Я хотела понять, как связаны жизненные и политические проблемы с реальными людьми, с которыми я успела поговорить за первые три месяца после возвращения в Штаты, – с индейцами, афроамериканцами, людьми в военной форме, представителями среднего класса. До сих пор я жила преимущественно у моря, а то, что находилось между разными берегами, выпадало, получался как бы сандвич без начинки. Во Франции я почувствовала себя настоящей американкой. Теперь я хотела знать, что скрывается под этим понятием, хотела видеть сердцевину, а не только элегантный фасад, – точно так же, как хотела познать свою сердцевину.

Режиссер Алан Пакула однажды сказал обо мне: “Она испытывает сильнейшую эмоциональную потребность найти средоточие жизни. Джейн из той категории женщин, которые сто лет назад способны были пересечь прерию в фургоне”. Вместо фургона я взяла напрокат машину и, словно первопроходец, поехала через всю Америку – только в противоположном направлении, на восток.

Вместе с Элизабет Вайан, моей подругой из Франции, мы нагрузили по самую крышу арендованный автомобиль с кузовом “универсал” спальными мешками, фотоаппаратами, книгами, прихватив мою гитару (я брала уроки у Дэвида Кросби) и холодильничек для моего специфического запаса продуктов, и тронулись в путь. Моя пищевая зависимость перешла в стадию анорексии, и я позволяла себе только яйца всмятку, сырую кукурузу в початках и шпинат. Я переживала из-за того, что придется на два месяца прекратить ежедневные занятия балетом, – с тех пор как мне исполнилось двадцать лет, это был самый длительный перерыв. Чтобы компенсировать недостаток упражнений и не набрать вес, я решила строже следить за тем, что попадает ко мне в желудок.

Едва мы отъехали, как на нас обрушились бурные события семидесятых годов – вторжение в Камбоджу, стрельба в Кентском университете в Огайо и Джексоновском университете в Миссисипи, студенческие волнения в кампусах. Некоторые моменты нашего путешествия предстают передо мной очень ясно, и я могу показать их вам, словно фотографии. Но многое видится смутно, с наложением драмы, опасности и стресса. К счастью, и я, и Элизабет вели дневники. К несчастью, вскоре оказалось, что в ФБР на меня завели дело – много толстых папок; позже законы о гласности, принятые после Уотергейтского скандала, открыли мне доступ к этим документам.

Элизабет была красива в стиле Джорджии О’Киф[50]. Кем только ни называли ее в прессе – моей парикмахершей, агентом по связям с общественностью, русской балериной. Как и следовало ожидать, намекали на роман между нами. Но мы не были любовницами.

Элизабет и ее тогда уже покойный муж, французский писатель Роже Вайан, разделяли Вадимово увлечение виски и сексом на троих, и он надеялся, что из пиетета перед их интеллектом я начну более благосклонно относиться к его сексуальным пристрастиям. В книге “Бардо, Денёв, Фонда” он писал о Роже Вайане: “Если дело касалось секса или прав человека на развлечения, он с негодованием отвергал и иудео-христианское пуританство, и коммунистическое ханжество”; под “человеком” подразумевался мужчина. Роже Вадим и Роже Вайан придерживались одной и той же моральной установки: подлинная любовь несовместима с ревностью и собственническими инстинктами. Элизабет не разделяла этой точки зрения, но нередко знакомила Роже с женщинами, которые, как она полагала, могли бы доставить ему удовольствие. Однажды я спросила Роже, приревновал бы он Элизабет, если бы она переспала с другим мужчиной. “Этого нельзя допустить!” – ответил он.

– Почему? – изумилась я.

– Потому что тогда она меня разлюбит.

– Точно, – добавила Элизабет. – Если он отдаст меня другому, я потеряю уважение к нему.

– По мне, так в этом гораздо больше ханжества, чем свободы, – сказала я.

– Свобода – это не математическая формула, – парировала она в манере европейских интеллектуалов, которая всегда вызывала у меня такое ощущение, будто я чего-то недопонимаю.

Я надеялась, что за время нашего американского путешествия пойму истинные чувства Элизабет по отношению к распутству ее мужа, и была готова честно рассказать о собственных переживаниях. Мне казалось, что только с ней я смогу поговорить об этом. Но я так и не добилась от нее ясности в этом вопросе, хотя решила всё выпытать, пока мы будем ехать по Йосемитскому национальному парку.

– Ты правда ничего не имела против того, чтобы у Роже были другие женщины? – спросила я. – Ты действительно сама приводила ему женщин?

Она повторила приблизительно то же самое, что и раньше: дескать, она получала моральное и физическое удовольствие, если могла таким образом доставить удовольствие ему.

– Я знала, что он любит меня и что другие женщины не значат для него столько, сколько я.

– А мне, видимо, не хватало уверенности в себе, чтобы не чувствовать унижения из-за похождений Вадима. Я слишком боялась показаться буржуазной, поэтому не могла набраться смелости и сказать ему, что мне больше нравятся моногамные отношения. Я думала, что, если тоже подключусь, он хотя бы не станет делать этого за моей спиной.

– Тебе нравилось с женщинами? – спросила она.

– Не знаю. Я тогда думала, что просто отлично умею перевоплощаться по желанию моего мужчины, потому и делаю это. Ради того, чтобы ему понравиться, я могла убедить себя в чем угодно. Но теперь мы живем врозь, и я пытаюсь понять, что на самом деле происходит в моем организме. Думаю, какое-то удовольствие я получала. Мне нравилось видеть вблизи, как по-разному женщины выражают страсть. Но чтобы на это пойти, мне надо было как следует выпить и дойти до кондиции. Мне было страшновато, я боялась конкуренции – не лучшее настроение для секса. А после я всегда злилась, но только не на женщин. С ними я, как правило, отлично ладила. Только так я могла оставаться человеком, хотя мне казалось, что я недостаточно хороша и меня используют, подавляют ради того, чтобы ему было приятно. А как тебе? – спросила я Элизабет. – Тебе нравилось?

Элизабет явно постаралась ответить так, чтобы ничего не ответить. К концу нашего двухмесячного тура я так и не поняла, что она вообще думала о наслаждении. Помнится, мне хотелось, чтобы я могла больше… Вполне по-европейски – нагнать побольше туману, в ее духе. Наверно, поэтому Вадим любил повторять, что мне не хватает загадочности.

Мое согласие на секс с Вадимом в тройке было одним из симптомов потери контакта с собственным телом и своего голоса. Он не принуждал меня к этому. Если бы я отказалась, он не возражал бы. Как я узнала позднее, после меня его жены этого не делали. Я написала об этом, так как знаю, что девушки достаточно часто соглашаются пустить к себе в постель другую женщину, лишь бы удержать мужчину.

Вернемся к нашей поездке. Я любила путешествовать без четкого плана. Мы останавливались, когда нам хотелось, а поскольку я взяла деньги на дорожные расходы у своего администратора, мы выбирали самые дешевые мотели (в среднем примерно 8 долларов за ночь). Мое наследство давно кануло в лету благодаря азарту Вадима, а гонорары за фильмы я вложила во французскую ферму, которую мы выставили на продажу.

Меня никто не узнавал. Меня привыкли видеть другой, теперь я выглядела совсем иначе. Еще три месяца назад я носила коротенькие мини-юбки с откровенными блузками, и за годы жизни с Вадимом макияж стал моим привычным “облачением” – всё это должно было привлекать внимание мужчин. Довольно быстро я поняла, что с такой внешностью я становлюсь какой-то куклой, к тому же это настраивало против меня других женщин. Поэтому я приняла решение больше никогда не наряжаться для мужчин. Я стала одеваться так, чтобы другие женщины не испытывали дискомфорта рядом со мной. Мой гардероб сократился до нескольких пар джинсов, рубашек и блузок, которые легко стирались и не требовали глажки, армейских ботинок и плотной куртки в военном стиле. Краситься я перестала. Я часто с удивлением замечала, что кое-кого – в основном мужчин – это злило, словно я кого-то или что-то предала. Вскоре начали появляться статьи о “простушке Джейн”, а Уильям Бакли написал: “Должно быть, она не смотрит на себя в зеркало”. Вот именно – я и так слишком много смотрела на себя в зеркало за свою жизнь.

Однажды моя подруга из Нью-Йорка рассказала мне по телефону, что у них 5 тысяч женщин вышли на демонстрацию в защиту права на аборт. Я записала в своем дневнике:

Не понимаю борьбы за свободу женщин. По-моему, есть гораздо более важные поводы для демонстраций. В мире столько всего происходит плохого, женский вопрос только отвлекает внимание от других проблем. Каждая женщина должна сама освободиться и объяснить мужчине, что это значит.

Это я написала? С ума сойти! Я привела здесь эту цитату, потому что хочу показать, как сильно способен меняться человек. Я сама предельно ясно дала понять, что не старалась “освободиться” и объяснить Вадиму, “что это значит”. Я еще не знала, что если людей относят к части населения “второстепенной важности” – в культурном, экономическом, историческом, политическом или физиологическом аспектах, – поодиночке они изменить ничего не смогут. Чтобы произошли какие-то системные перемены, требуются совместные усилия и слаженные действия.

Еще долго после того, как я ощутила себя феминисткой, мне недоставало мужества заглянуть в себя и различить неявные признаки внутреннего согласия с сексизмом – готовность воздерживаться от эмоциональной близости с мужчиной и отречься от себя физически и нравственно, если из-за своей честности и желания слушать собственный голос я рискую потерять мужчину. Повторяю: обижала я только себя, причем считала это оправданным с точки зрения нравственности.

Мы заехали в резервацию индейцев пайютов в штате Невада, расположенную в сорока пяти минутах езды от города Рино, чтобы принять участие в камерной акции протеста против Бюро мелиорации. Это ведомство с согласия Бюро по делам индейцев отвело воды реки Тракки и озера Пирамид с территории резервации на поля белых фермеров. На западном берегу озера собралось человек двадцать индейцев. Кое-кто принес с собой символически бутылочки и баночки с водой, чтобы вылить ее в озеро.

Эта мини-демонстрация положила начало моему делу в ФБР. Вот как это было описано:

В группе Фонды насчитывалось около 200 человек, 40 из них составляли ее непосредственное окружение. Эти 40 человек выливали в озеро воду из емкостей по 20 галлонов, специально доставленных из Калифорнии. Акция проходила мирно, без стычек и беспорядков.

…Не путайте настоящее дело с “делом”.

Пока мы ждали своего заказа в единственном на всю резервацию ресторане, к нам подошли несколько индейцев и пригласили пересесть за их столик. Один из них, здоровенный мужик в темных очках, всё время повторял, что мы должны раздобыть несколько бомбочек и разнести построенную белыми плотину. Моя антенна моментально уловила сигнал – это провокатор. “Пантеры” меня предупреждали. Мы немедленно покинули заведение.

В Айдахо, в резервации племени шошонов Форт-холл, мы встретили индианку по имени Ла Нада, с которой я познакомилась в Алькатрасе, и получили приглашение побывать у нее дома. Я впервые попала в гости к настоящим индейцам. Ее отец рассказал о своих бесконечных тяжбах с правительством, в которых он представлял интересы шошонов – они требовали прекратить разграбление их земель и водных ресурсов. Он вытащил несколько коробок из-под обуви и с очень серьезным видом стал показывать нам письма и документы, подтверждавшие права племени. Он обращался с этими бумагами так, словно они были священные, и ни разу не повысил голоса и не выразил своего гнева, когда описывал нам различные случаи поражений и предательства своего народа. Его предки, как и предки всех коренных американцев, привыкли обходиться устными источниками. Опыт научил их, что белым людям нужны доказательства в письменном виде. Поэтому они сберегли документы, которые могли бы принести им пользу. Но всё равно никто не принимал эти документы во внимание.

Когда мы уехали из Айдахо, я записала в своем дневнике, что в жизни коренных народов США налицо все признаки порабощенной нации: они не имеют власти и независимости, не распоряжаются своими природными богатствами, и им неуклонно и настойчиво внушают мысль, что они сами во всём виноваты.

Спустя годы из своего дела в ФБР я узнала, что та белая женщина, которая встречала нас в резервации шошонов, оказалась информатором спецслужб. Она сообщила в агентство, что мы с Элизабет приехали с целью “агитировать и координировать деятельность” местных индейцев. Интересно, ей за это платили? Интересно, сочли бы американские налогоплательщики разумным тратить деньги на слежку за тем, как мы сидим у ног старика с обувными коробками? Я вспомнила о ней потому, что разочаровала ее своим незвездным обликом. По ее собственному признанию, она даже хотела объявить всем, кто я такая, но не сложилось, к ее огромному неудовольствию.

Я ненадолго вернулась в Калифорнию и прогулялась с Вадимом под руку по красной ковровой дорожке на церемонии вручения премии “Оскар”. Номинация на премию за лучшую женскую роль в фильме “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?” меня нисколько не волновала. Многие мои друзья прочили мне победу, но инстинкт подсказывал мне, что этого не случится, и я оказалась права. Премия досталась Мэгги Смит, выдающейся актрисе, за роль в картине “Расцвет мисс Джин Броди”. За десять лет в кино я неоднократно бывала на церемонии и часто выступала ведущей, но тот вечер был особенным – не только потому, что меня саму номинировали на премию, но потому, что мне стало интереснее жить вне киностудий, чем играть.

Моим первым общественным выступлением против войны стала двухдневная голодовка на площади Объединенных Наций в центре Денвера – это было одно из многочисленных мероприятий организации “Мобилизация на прекращение войны” (МОВЕ). В ней участвовали около тысячи человек всех возрастов, включая ветеранов Вьетнамской войны и индейцев. Казалось, присутствие знаменитости подбодрило людей, и, объединенные общей целью, они держались плечо к плечу, несмотря на холод и дождь. В последний день акции строители с противоположного края площади, уходя с работы, приветствовали нас “знаками мира”. Традиционно считалось, что рабочие-строители придерживаются консервативных взглядов и выступают за войну, а активисты движения за мир – не патриоты. Я с радостью отметила безосновательность таких стереотипов.

В армейском кафе “Хоум Фронт”, недалеко от военной базы Форт-Карсон в Колорадо-Спрингс, собралось около 30 человек – военнослужащие и сотрудники базы, – среди которых был и адвокат, уговоривший начальника базы встретиться с нами и обсудить недавний случай, когда сотня солдат выстроилась перед медпунктом с жалобами на тошноту – от войны, – подняв руки со сложенными в “знак мира” пальцами. Кончилось всё тем, что их посадили на гауптвахту; как говорили, их избивали. Люди надеялись, что моя встреча с командованием и вероятность огласки в прессе помогут их освободить.

К нашему удивлению, генерал провел нас на гауптвахту и позволил нам поговорить с заключенными. Если он надеялся таким образом убедить нас, что с ними обращаются хорошо, то добился противоположного результата. У некоторых солдат наблюдались признаки кататонии. Один показался нам шизофреником. Были те, кто называл себя “Черными пантерами”, – они сказали, что их били, и похоже, не врали. Вероятно, сам генерал никогда не заходил в помещения военной тюрьмы; вероятно, он не ожидал такого эффекта, когда привел туда меня. Так или иначе, наш визит неожиданно прервали и нас увели раньше, чем я смогла понять, кто из заключенных участвовал в протестной акции.

Это дало Элизабет повод поразмыслить о парадоксах нашей демократии – люди понесли наказание за выступления против войны, однако нам позволили посетить гауптвахту.

Мне сообщили, что психиатр из расположенной по соседству военной академии хотел бы встретиться со мной лично. Меня проводили в мотель, где молодой врач поведал мне об ужасных методах подготовки новобранцев, после которой молодые ребята превращаются в “механических роботов, лишенных человеческих чувств и готовых убить кого угодно”.

Я привезла с собой массу книг, чтобы раздать их солдатам. Там были, в частности, несколько экземпляров “Деревни Бенсук”, сокращенный вариант “Против преступного молчания: протоколы Международного трибунала по военным преступлениям” Бертрана Рассела, “Военная музыка – не музыка, военная юстиция – не юстиция” Роберта Шеррилла, а также подборка газет движения “Джи-Ай”.

После посещения гауптвахты на военную базу меня больше не пускали, но несколько военнослужащих предложили провести нас тайком. Они хотели показать мне кафе со стриптизом, которое было открыто по инициативе офицеров, чтобы солдаты не ходили в то кафе, где собирались приверженцы антивоенного движения.

Нас доставили на базу в багажнике армейского автомобиля и провели в кафе на территории. Мы попали в довольно-таки грязный зал с небольшой сценой, увешанный постерами с сексапильными красотками, и быстренько раздали немногочисленным посетителям книжки (на гауптвахту нам времени уже не хватало). Я рассказала им о “Хоум Фронт” и объяснила, зачем принесла литературу. Но не успела я закончить, как появились военные полицейские и выпроводили нас. Я поняла, что начальство боялось, как бы мы не поведали миру о реальной распространенности антивоенных настроений в армии.

Потом я узнала, что в ФБР всерьез заинтересовались мной, когда я была в Денвере, и помимо сбора материалов из донесений информаторов пытались обвинить меня в подстрекательстве к бунту – это предусматривало наказание за “рекомендации, консультации, пропаганду и другие действия или попытки действий, призывающих военнослужащих наземных войск и ВМС США к неповиновению, предательству, военному мятежу и отказу выполнять свой долг”. Если уголовный кодекс не нарушается, ФБР не имеет права инициировать расследование, поэтому Бюро, к которому вскоре присоединились органы сухопутных войск США, Секретная служба и Агентство национальной безопасности, решило обвинить меня в подстрекательстве к военному мятежу и принялось это доказывать. Допросу подверглись девять человек, которые были на военной базе Форт-Карсон в то же время, что и я.

Их показания практически не отличались от рапортов стукачей трехлетней давности, положивших начало моему делу. Согласно донесению агента, я однозначно утверждала, что дезертирство “не приведет к миру” и что ничего из сказанного мною “нельзя истолковать как призыв к подрыву авторитета властей США”. Другой осведомитель сообщил, что я “больше слушала, чем говорила”.

Понимая, что за каждым моим шагом следят, я старалась не превышать скорость. Тем не менее нас неоднократно останавливали под тем или иным предлогом и требовали предъявить мои права и регистрационное удостоверение. Я расценивала это как попытки ограничить мою свободу, и до моего сознания стало доходить, что я впервые переступила ту черту, которая позволяет людям с белым цветом кожи, особенно знаменитостям, пребывать в неведении относительно многого, с чем постоянно сталкиваются все остальные, особенно цветные – которым приходилось еще хуже. Я боялась нападения, но вместе с тем твердо решила не отступать.

Они меня не запугают. Я – всё тот же Одинокий рейнджер, а моя машина – это мой верный конь.

Однажды утром я вышла из своего номера в мотеле и увидала простирающуюся до самого горизонта Долину монументов – огромную, красную, величественную и подавляющую своей необъятностью. Казалось, сами боги расставили эти гигантские монолиты над плоской древней равниной, словно купола великих соборов, которые увлекают наши глаза и сердца к небесам и напоминают нам о ничтожестве человека. Я стояла, не в силах шевельнуться. Душа моя преисполнилась любовью к этой стране, которую я намеревалась познать. В тот самый момент я поклялась посвятить себя тому, чтобы нравственные устои Америки всегда оставались такими же незыблемыми, как могущественна ее красота.

По дороге в Санта-Фе мы с Элизабет услышали по радио о вторжении США в Камбоджу. Неожиданно для нас возникла чрезвычайная ситуация.

В мотеле, где мы остановились, нас поджидали репортеры, которых, очевидно, предупредили о нашем приезде и которые хотели узнать мое мнение об этой военной операции. Меня трясло от ярости: Никсон, завоевавший доверие избирателей за обещание закончить войну, нападает на другую страну! Американцы еще ничего не знали о том, что Соединенные Штаты с марта 1969 года тайно бомбили Камбоджу. Не знали мы и о гибели в период с 1964 по 1969 год целой цивилизации на северо-востоке Лаоса – Долины кувшинов. В последующие годы я видела множество молодых людей, для которых в тот майский день 1970 года прозвучал сигнал к активным действиям.

До бомбардировок Камбоджи можно было думать, что президент Никсон вынужден “расхлебывать ошибки” президента Джонсона. После пришлось констатировать факт, что война – это не ошибка президента. Пообещав прекратить войну, Никсон расширил зону боевых действий, несмотря на несогласие с его решением половины Сената и большинства американцев! Президент вовсе не ошибался. Лишь спустя десятилетия я смогла понять, что это проклятие патриархальности – боязнь вывести войска раньше времени и получить обвинения в “мягкотелости”.

Один из студенческих лидеров пригласил меня выступить в кампусе Университета штата Нью-Мексико в Альбукерке. Как он сказал, в колледже к войне отнеслись равнодушно, а я, может быть, сумею расшевелить людей. До тех пор я ни разу не говорила с трибуны о войне и согласилась, хотя и волновалась. Я позвонила Дональду Дункану, чтобы посоветоваться с ним. Он сам был в Камбодже в составе американских войск и отлично знал, что там происходит. Я всё старательно записала и составила серьезный, подробный доклад.

Судя по тому, что говорил лидер студентов об индифферентности обитателей кампуса, большого сбора ожидать не приходилось, однако зал был набит битком. Люди свешивались с балконов и толпились в дверях. Раздуваясь от сознания собственной важности, я произнесла перед внимательной, но молчаливой аудиторией свою тщательно подготовленную, довольно академичную речь.

Когда я закончила, на сцену вылез подвыпивший поэт, который хотел знать, почему я ничего не сказала о четверых студентах, буквально накануне убитых нацгвардейцами в Кентском университете. О Боже! Я даже не слыхала об этом. Так вот почему зал оказался полон. Я тут была вовсе ни при чем. Это открытие повергло меня в шок, я стояла как дура. Мы попали в поток демонстрантов, направлявшихся к дому президента университета с требованием закрыть университет в знак скорби по погибшим студентам.

В оставшейся части нашего турне были еще какие-то выступления, пресс-конференции и несколько арестов (в Форт-Гуде, Форт-Брагге и Форт-Миде) за распространение антивоенных листовок. В Лос-Анджелесе, на пресс-конференции, где Дональд Дункан объявил о планах “Джи-Ай” провести демонстрацию 16 мая, в День вооруженных сил, кто-то из репортеров выкрикнул: “Мисс Фонда, зачем вы призывали студентов в Альбукерке к бунту?” Следовало бы ответить, что он делает мне слишком много чести и не кажется ли ему, что студенческие волнения спровоцировало убийство их товарищей в Кенте? Но я разозлилась и стала защищаться.

Дональд хотел открыть в Вашингтоне офис “Джи-Ай” и работать омбудсменом для солдат, чтобы им было куда позвонить или написать о своих проблемах, чтобы там можно было документально зафиксировать случаи произвола в армии, получить медицинское и юридическое свидетельство по жалобе и донести информацию для расследования до Конгресса США. Мы тут же решили, что Дональд поедет в округ Колумбия обустраивать офис, а я займусь сбором средств для этого.

Я уже наблюдала за парижскими событиями 1968 года, но то, что происходило тогда в США, обретало общенациональный масштаб. В мае в шестнадцати штатах было задействовано 35 тысяч нацгвардейцев. Свыше сотни участников демонстраций погибли и получили ранения. Закрылась треть колледжей по всей стране. В начале мая были убиты студенты Кентского университета. 14 мая полицейские обстреляли общежитие Джексонского университета, убив двоих и ранив двенадцать человек. Каждый день больше пятисот военнослужащих самовольно покидали свои части.

В Альбукерке мне отказали в двух мотелях, так как газеты написали о том, что я критиковала Никсона за вторжение в Камбоджу.

В армейском кафе “Олео Страт” в техасском городе Киллин, недалеко от Форт-Гуда, я познакомилась с красивой шатенкой по имени Терри Дэвис. Я впервые увидала, что женщина может быть лидером. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что в моих воспоминаниях о нашем путешествии в 1970 году Терри и мое с ней общение видится мне ярче всего. Она относилась ко мне как к равной, а не как к известной актрисе. Ей было интересно, что привело меня в движение “Джи-Ай” и почему я стала активисткой. Она хотела знать мое мнение, приглашала меня к обсуждению разных проблем и всячески заботилась о том, чтобы я чувствовала себя спокойно. И с солдатами она говорила, сопереживая им. Для нее не существовало табели о рангах – только круг друзей, где всех ценят и каждого слушают. Это было предвестием нового мира искренности. Первый раз передо мной был лидер движения, который олицетворял собственные политические убеждения и старался добиться в отношениях с людьми подлинной демократичности.

В том самом кафе мне впервые довелось послушать речь, посвященную женскому движению. Терри пригласила некую феминистку выступить перед военнослужащими. Я была поражена. До этого, встречаясь с женщинами, которые представлялись феминистками, я испытывала неловкость. Многие из них задавали вопросы вроде: “Как вы себя чувствовали в роли Барбареллы? Вы не думали, что вас эксплуатируют?” Я могла бы ответить, что подобные мысли должны были возникнуть, но про себя думала: “Никто меня не заставлял сниматься. Мне не нравилось это по ряду причин, но что это эксплуатация, в голову не приходило”. Сейчас-то мне кажется, что “Барбареллу” с небольшой натяжкой можно было бы счесть феминистской лентой – в той же мере, как и эротической. Но в тот вечер докладчица объяснила, что полное равенство было бы полезно обоим полам – мужчинам не казалось бы, что только они вынуждены тащить бремя, возложенное на их плечи патриархальной системой. “Женщины вовсе не стремятся откусить от вашего пирога, – обратилась она к собравшимся слушателям, мужчинам, – вместе мы сделаем его больше, так что хватит на всех”.

После посещения армейского кафе я начала публично причислять себя к феминисткам – хотя пройдет еще немало лет, прежде чем я до конца осознаю смысл этого слова и убеждений, которые оно подразумевает. Мне гораздо легче было заняться чужими делами – проблемами ветеранов Вьетнама, индейцев, чернокожих и военнослужащих, – чем задуматься о вопросах взаимоотношений полов. Поставить их перед собой было бы труднее всего, потому что неизбежно пришлось бы усомниться в самих основах моих представлений о женственности, согласно которым женщина предназначена для ублажения. Где-то на стороне она может быть возмутительницей спокойствия, но дома должна сделать всё для того, чтобы муж был счастлив.

В“ Олео Страт” мы с Элизабет ночевали на двуспальном матрасе, прямо на полу, и накрывались одним только лоскутным одеялом. Для меня это было внове, а для активистов антивоенного движения, как выяснилось, – дело обычное; вскоре и меня нужда заставила воспринимать это как норму. Столов, сооруженных из кабельных катушек, я тоже раньше не видела.

На моем первом антивоенном митинге в Вашингтоне собралось около тысячи человек. Среди них были белые, скандировавшие “свободу Бобби Силу”, и множество ветеранов Вьетнамской войны в форме и с символами мира на пилотках. Ораторы говорили о разных аспектах антивоенного движения. Особой эмоциональностью отличалась речь негра Эла Хаббарда о движении “Ветераны Вьетнама против войны”. Приехала Шерли Маклейн (других представителей голливудского общества я там не встретила), и ее опыт публичных выступлений явно превосходил мой.

К этому надо еще привыкнуть – стоять на трибуне перед морем обращенных вверх лиц и слышать эхо собственного голоса, когда ты произносишь уже следующую фразу. Моей задачей было рассказать о движении “Джи-Ай” и о том, почему противники войны не должны относиться к людям в военной форме как к врагам. Помню, как я обратила внимание собравшихся на нескольких солдат, стоявших в задних рядах, и сказала: “Возможно, эти ребята видели вьетнамскую бойню вблизи. Они лучше нас всех понимают, что такое война. Не надо думать, что они против нас, когда мы выступаем против войны”. Раздались дружные аплодисменты, и один из этих солдат поприветствовал меня знаком мира.

В Мэриленде еще один военный психиатр рассказал мне о психологических проблемах, которые он наблюдал у тех, кто побывал на Вьетнамской войне. Он предложил мне послушать записи его бесед с пациентами. Один голос я уже слышала в Форт-Орде – дрожащий шепот человека, пережившего глубокую травму.

Доктор особо подчеркнул, что солдаты действовали в присутствии офицеров, зачастую по приказу. Его самого страшила мысль о том, что с ним может произойти, если станет известно его имя. Услышанное легло мне на душу тяжким грузом. Я вымоталась эмоционально и физически, но об отдыхе даже не помышляла.

В Вашингтоне мы вместе с Марком Лейном и Кэролин Мьюгар принялись искать законодателей, которых могла бы заинтересовать информация, полученная через будущую приемную движения “Джи-Ай”. Мне даже в залах Конгресса не доводилось бывать, не то что в кулуарах. Мраморные коридоры и дышащие историей комнаты навевали благоговейный ужас – тем труднее мне было отделаться от ощущения, что я маленькая девочка, которая выпрашивает что-то у папы. Однако мое появление вызвало большой переполох. Все вели себя очень дружелюбно, кое-кто просил автограф. Сенатору из Арканзаса Джеймсу Фулбрайту идея открыть офис “Джи-Ай” понравилась, а Алан Крэнстон, сенатор из моей родной Калифорнии, сообщил, что ежедневно получает по 8 тысяч писем от избирателей, ратующих за прекращение войны. Всё это прибавило мне оптимизма.

В День поминовения, сразу после очередной крупной демонстрации в центральном парке, где я тоже выступала, Элизабет улетела домой, в Европу. Я и так была дома. Я чувствовала себя больше американкой, чем когда-либо. Перед отъездом Элизабет сказала: “Америка – очень живая и открытая страна. Ваша молодежь совсем не цинична, в отличие от европейской”. Мне тоже так казалось. За два с половиной месяца нашего путешествия я узнала, чем хороша и чем плоха Америка, и к концу решила, что достоинств у нее явно больше, чем недостатков.

Мне по-прежнему ставили палки в колеса те, кто считал критику Америки непатриотичным делом, – после 11 сентября эта точка зрения получила еще более широкое распространение и оправдывала подозрительность в отношении одного из неотъемлемых прав американцев. Здоровая демократия невозможна без активных и смелых граждан, которые говорят открыто и которых слышат.

Глава 5

“Клют”

Я пыталась отделаться от того мира, который узнала: по-моему, он не слишком мне подходил…и оказалось, что он повернулся ко мне задницей… и я так думаю, я просто поняла, что мне насрать, что единственное, чего мне и впрямь хотелось бы, – это стать безликой и бесплотной… и остаться одной.

Бри Дэниел, моя героиня из фильма “Клют”

Прежде чем уехать из Калифорнии в Нью-Йорк на съемки “Клюта” в 1970 году, надо было подыскать жилье, куда мы с Ванессой вернулись бы осенью. Я по-прежнему жила у папы в комнатах для прислуги и больше не могла там оставаться, тем более теперь, когда мои телефонные разговоры прослушивались. Мне нужен был какой-нибудь недорогой, но достаточно просторный дом, чтобы проводить там благотворительные мероприятия. Я нашла дом на вершине горы с видом на Голливуд, выше облака смога, и подписала контракт на аренду. Затем я незамедлительно собралась и поехала на машине через всю Америку в Нью-Йорк на съемки, на этот раз одна. Но на подъезде к Денверу, на перевале в Скалистых горах, меня внезапно пронзила одна мысль: я не хочу стать той, кто живет на горе и бросает деньги в толпу у подножья горы. Хочу быть с теми, кто живет внизу, хочу знать, кто они и как живут. Это было удивительно ясное чувство. Я слегка испугалась, потому что это грозило мне определенными последствиями – от чего-то пришлось бы отказаться. Конечно, удобство и привилегии – понятия относительные. Для меня “от чего-то отказаться” значило бы такую жизнь, которая кому-то показалась бы очень недурной. К тому же одно дело – ощутить прозрение, сидя в машине без свидетелей, и совсем другое – изменить свою жизнь. Смогу ли я реализовать свою идею, или это лишь минутный порыв? Я не знала. Смогу ли я, известная актриса, не отделять себя от всех остальных? И тогда над горной дорогой, над Денвером, встала отчетливая радуга – ни до, ни после я не видела такой яркой радуги. Я сочла это знаком. Позвонила в Калифорнию своему риелтору и отменила аренду дома на горе.

Оставим горные вершины благодетелям. Я намерена была измениться.

Я приехала в Нью-Йорк как раз вовремя, чтобы у меня осталось еще две недели на изучение роли проститутки Бри Дэниел. Алан Пакула, режиссер, по моей просьбе уже дал распоряжение помощнику продюсера устроить мне встречи с несколькими проститутками и хозяйками борделей. Помимо этого я мало что сделала для подготовки к своей роли и теперь, когда съемки должны были вот-вот начаться, немного нервничала. По пути в Нью-Йорк я думала, насколько политкорректно с моей стороны играть проститутку. “Сделала бы что-нибудь такое настоящая феминистка?” – спрашивала я себя. Настоящая феминистка не должна задавать себе такие вопросы.

Прежде чем дать обратный ход, я решила посоветоваться с подругой, певицей Барбарой Дэйн, и дала ей почитать сценарий. В конце концов, Барбара была не только общественной деятельницей, но и эстрадной актрисой – страстной, мудрой, талантливой джазовой певицей, которая в те времена выступала большей частью в поддержку антивоенного движения “Джи-Ай”. Помню, она сказала мне: “Джейн, если тебе кажется, что сценарий оставляет тебе простор для создания сложного, многогранного образа твоей героини, сделай это. Если ее характер получится подлинным, то, что она шлюха, не будет иметь значения”. Недавно Барбара призналась мне, что была совсем не уверена в возможности создать сложный характер по этому сценарию, но она не знала Алана Пакулу – и не понимала, до какой степени я была к этому готова.

Восемь вечеров подряд я встречалась с девушками и хозяйками борделей. Среди них были проститутки высшего разряда и несчастные путаны-наркоманки. Их покровительницы выглядели шикарно, хотя до парижской мадам Клод (я никогда не видела ее, но много о ней слышала) им, наверно, было далеко. Как-то днем я зашла в одну ужасно грязную квартиру, где девушка покупала кокаин. Я наблюдала за тем, как наркоторговец вскрыл пакетик бритвой на зеркале, как она всунула в нос соломинку – с таким вожделением, что меня передернуло. Я первый раз в жизни видела, как нюхают кокаин, и ее бессилие перед ним вызвало у меня отвращение, хотя это помогло мне понять характер моей подруги в фильме – другой проститутки, наркоманки, которая по сценарию исчезает.

Однажды я спросила мадам:

– В одной сцене я должна раздеваться перед стариком, который даже не прикасается ко мне, и одновременно наговаривать что-то эротическое. Разве так бывает?

– Вы шутите? – ответила она, чуть не рухнув от смеха, и рассказала мне об одном своем любимом постоянном клиенте. – Он подглядывал в замочную скважину, а я, по другую сторону двери, ласкала себя и несла какую-то непристойную чепуху. Милая моя, о таком клиенте можно только мечтать. Никто ни к кому не прикасается.

Как говорили мне эти женщины, мужчины могли явиться в любое время суток – забегали по утрам, на свежую голову, перед работой; во время обеденного перерыва (это называлось “дневной сеанс”); ранним вечером и ближе к ночи. “Вы не представляете, кого я только не обслуживала, – сказала одна мадам, устало хмыкнув. – Сенаторов, президентов самых крупных компаний, дипломатов. И чем важнее шишка, тем больше извращений”.

Она поведала мне обо одном генеральном директоре, который просил капать ему на грудь горячим воском во время секса; другому нравилось, когда сразу несколько девушек вонзают в него булавки. Некий священник потребовал, чтобы девушка присела на корточки над кошачьим туалетом; один политик держал в ванной удава и кончал, только когда до смерти перепуганная девушка с криком выскакивала оттуда. Об этом последнем персонаже я еще долго думала.

Несколько раз я ходила вечером с девушками в клубы, где они обычно встречались со своими сутенерами и куда сутенеры подгоняли новых девиц. За всё время таких вылазок ни один сутенер ни разу не попытался меня зацепить. В их равнодушии я усмотрела признак того, что не подхожу на роль Бри Дэниел. И хотя я понимала, что где-то есть, наверно, “шлюхи с золотыми сердцами” вроде героинь романов и кино, у тех, кого я видела, по вполне понятным причинам сердца были каменные. Я понимала, что, если Бри будет столь же цинична и проста, как эти женщины, хорошего фильма не получится. Но как я могу пойти против правды? Это всё решило. Я попросила Алана Пакулу, моего режиссера, о встрече.

– Алан, вы совершаете чудовищную ошибку, – сказала я. – Я не гожусь на эту роль, я никак не смогу ее сыграть. Даже сутенеры понимают, что девушка по вызову из меня нулевая.

Я предъявила ему список актрис, которые лучше меня подошли бы на роль Бри, начиная с моей подруги Фэй Данауэй.

– Алан, Фэй – идеальная актриса на роль Бри! Пожалуйста, верните мне мой контракт. Я просто не справлюсь с этой работой.

Алан только рассмеялся и заявил, что я сошла с ума. Эту историю он потом много раз пересказывал своим студентам – полагаю, в качестве примера того, как из-за собственных комплексов актер может перестать соображать. По мнению моей подруги Салли Филд, тревожность и повышенная эмоциональность входят в процесс подготовки к новой роли – ты как бы сбрасываешь защитные покровы и становишься пористой, как губка, и в тебя проникает новый характер. С этой точки зрения беспокойство – обязательная стадия трансформации, когда ты уже не совсем ты, но еще и не кто-то другой.

Пока снимался “Клют”, Ванесса и Дот жили со мной, и у нас вошло в привычку ходить по выходным в зоопарк и кататься на карусели в центральном парке. Ванесса была живым, очаровательным ребенком с сипловатым, довольно громким голосом. В свои два года она отлично умела дать мне понять, что папа, от которого она унаследовала необычный разрез глаз, нравится ей больше. Я не могла винить ее, так как и сама предпочитала отца маме. К тому же я с сожалением вынуждена признаться, что не слишком преуспела по части родительских обязанностей. Моя работа тут была ни при чем. Просто дома я как бы отсутствовала. Для меня моделью поведения служили мои папа с мамой, но теперь всё зависело от меня, а я пока не научилась оставлять свои “дела” за дверью.

Раз уж мне предстояло играть эту роль – к добру или к худу, – я стала думать, как передать разные стороны характера девушки по вызову, как показать ее ожесточенной, несентиментальной, но и не вовсе бесчувственной, и тогда вспомнила тех проституток, с которыми познакомилась еще в Париже благодаря Вадиму. Иногда я замечала у них проблески таланта – и надежды. Вот оно! Бри не будет проституткой, которая мечтает выбиться в актрисы или модели. Она должна быть актрисой, причем одаренной, но ей необходимо было платить за актерские курсы и съемную квартиру, и жизнь подтолкнула ее к проституции ради заработка (Бри, в частности, пережила насилие в раннем возрасте и вследствие этого сознавала, что должна сама о себе позаботиться). Как только я это поняла, кризис миновал. Похоже, дело двинулось. У нас с Аланом установилась полная гармония, будто в туре вальса с идеальным кавалером. Я полюбила его всей душой.

Своего партнера по фильму, Дональда Сазерленда, я тоже полюбила. Худой и длинноногий, с несколько виноватым видом и мировой скорбью в голубых глазах, он казался мне ужасно привлекательным. В нем было что-то от английского джентльмена из прошлых времен. Очень удачно, что мы подружились еще за несколько месяцев до начала репетиций, когда вместе занимались благотворительной деятельностью в пользу антивоенного движения “Джи-Ай”.

Съемочный павильон нью-йоркской киностудии оформили как квартиру Бри, и Алан, по моей просьбе, устроил так, чтобы я могла ночевать там, – для меня даже оборудовали ванную с унитазом. Я лежала ночью на кровати Бри в жутковатой тишине, и в моем воображении постепенно вырисовывалась обстановка, в которой она должна была жить. Ни у девушек, ни у одной из мадам я не видела дома книг или домашних животных. Но Бри, решила я, любит читать – пусть не Достоевского, а женские романы, книги по домоводству и тогдашний астрологический бестселлер “Знаки Зодиака”. И у нее будет кошка, такая же одиночка, как и сама Бри. Я вспомнила одну актрису с курсов Ли Страсберга, которую периодически вызывали в Вашингтон развлекать президента Кеннеди, и подумала, что Бри тоже могла бы это делать, поэтому повесила на холодильник фотографию Кеннеди с автографом. Я понимала, что Бри не должна употреблять тяжелые наркотики, – травку можно было бы покурить, но большего ее самоконтроль не допустил бы.

По сценарию Бри посещала психотерапевта – мужчину. Однако, когда начались репетиции, я поняла, что Бри ни за что не открыла бы душу мужчине, и попросила Алана поменять этот персонаж на женский. Дважды мне просить не пришлось. Кроме того, я предложила снимать эпизоды у психотерапевта в последнюю очередь, когда я постигну все тонкости характера Бри, и тогда, сказала я Алану, в этих сценах мне хотелось бы импровизировать. Алан принес мне книги по психологии проституции, и мы с ним много беседовали о том, как половая идентичность влияет на представления о власти и самоконтроле, и о том, как трудно женщинам, пережившим насилие в детстве (чаще всего со стороны родственников и друзей семьи), решиться потом на близкие, доверительные отношения с другим человеком. Я понимала, что наедине с клиентом Бри должна была сама контролировать ситуацию.

Один из моих любимых эпизодов в “Клюте” – это когда я с мужчиной, изображаю оргазм, а сама бросаю взгляд из-за его плеча на свои наручные часы. На этом месте женщины в зрительном зале всегда хохочут. В другой сцене детектив Клют просит Бри пойти с ним в морг и посмотреть, нет ли на фотографиях убитых женщин ее пропавшей подруги. Алан организовал для меня экскурсию в настоящий городской морг, где мне показали документы из уголовных дел. У меня перед глазами до сих пор стоят те цветные фотографии – сотни женщин с множественными ранами и кровоподтеками, убитых мужьями, любовниками, клиентами. Мне пришлось извиниться и выйти, а в туалете меня вырвало. Я и раньше догадывалась, что случаи насилия по отношению к женщинам – не редкость, но, пока не увидала все эти лица, до меня это не доходило в полной мере. Эпизод в конце фильма – встреча Бри с убийцей – сделан под впечатлением от того визита в морг.

Бизнесмен в дорогом костюме (его блестяще сыграл Чарльз Чоффи), сидя передо мной, дает мне прослушать магнитофонную запись, и я слышу голос своей пропавшей подруги – с такими призывными интонациями проститутки обычно обращаются к клиенту при первом знакомстве. Далее разговор переходит в более мрачное русло. Я слышу в женском голосе нотки усиливающегося страха и догадываюсь, что мой нынешний собеседник записал этот разговор за минуту-другую до того, как убил эту девушку, и что меня он тоже убьет.

Я намеренно никак не готовилась к этому эпизоду – хотела сыграть под воздействием спонтанного импульса. На протяжении всей сцены я молчу, просто слушаю. Но что-что, а слушать я умею, а кроме того, надо было как можно убедительнее показать испуг – хотя именно это чувство всегда давалось мне очень нелегко. Однако когда заработала камера и я различила страх в голосе девушки, вместо ужаса на меня накатила извечная печаль. Это была печаль по моей подруге, по всем женщинам, ставшим жертвами мужского насилия, печаль по нашей уязвимости. Мне казалось, что это… неотвратимо. Я заплакала – по всем жертвам. Слезы брызнули из глаз. Зрителю ведь всё равно, что стало причиной моих слез. Главное – всё случилось так неожиданно, и эта вдруг возникшая реальность придала всей сцене такой накал, которого было бы не достичь, изобрази я просто испуг. Ли Страсберг как-то раз сказал: “Не надо ничего планировать. Надо быть”.

Когда мы отсняли этот эпизод, я поняла, что, если бы не наша с Элизабет поездка по стране и не новые феминистские идеи, забродившие в моей голове и вызвавшие сочувствие ко всем женщинам, моя реакция была бы совсем иной. Затем я подумала, что благодаря развитию у меня активистского сознания, стала лучше понимать людей и мотивы их поведения – от чистого фрейдизма (именно так, как ни напыщенно это звучит) и личных предпочтений до исторических, социальных, экономических и гендерных факторов, – а это, в свою очередь, могло направить меня на путь сопереживания и более осмысленной деятельности.

В “Клюте” мне нравится абсолютно всё, даже сейчас. В наше время фантастических спецэффектов, которые делают нас невосприимчивыми к традиционным страшилкам, всё так же замирает сердце от зловещей музыки Майкла Смолла; операторское искусство Гордона Уиллиса, снискавшее ему славу “князя тьмы”, сначала затягивает тебя, а потом оглушает жутью. Алан Пакула не упустил из виду ни одной мельчайшей детали и сумел добиться от меня того, что было ему нужно. В итоге через год я получила своего первого “Оскара” за роль Бри Дэниел.

Сейчас, задним числом, я вижу сходство между собой и Бри – женщиной, которая в проституции видела меньшую угрозу для себя, нежели в подлинной близости.

Я еще не привыкла к ненависти. Не скажу, что до сих пор все меня любили. Коли уж на то пошло, что значит любить – или ненавидеть? Мои публичные выступления могли быть достаточно резкими, но в целом меня воспринимали как модную знаменитость, порой несдержанную в суждениях, однако безвредную. Поэтому я удивилась, впервые заметив недружелюбное отношение к себе, тем более в киностудии.

Я изо всех сил старалась не опаздывать, выучить роль и не проявлять замашек кинодивы. Один раз я это уже сделала – от страха перед съемкой какого-то эпизода в “Прогулках по дикой стороне” начала заново гримироваться, как будто другие брови и более яркая помада могли бы что-то изменить. Когда я наконец явилась на съемочную площадку и почувствовала, что на меня злятся, я совсем оцепенела от ужаса. Тогда я усвоила урок: если атмосфера в павильоне тяжелая, работать с отдачей невозможно. Мне необходимо было, чтобы меня уважали, чтобы в трудных эпизодах за меня болели. Поэтому, увидав однажды утром полотнище американского флага над дверью “квартиры” Бри, я застыла в изумлении. Я никому не призналась в этом, даже Алану Пакуле: не хотела показать, что поняла намек на мою непатриотичность. Помню, я сидела в гримерной перед зеркалом и чуть не плакала. Но за тот час, пока я готовилась, моя жизненная энергия выдавила это чувство за некую высокую стену, за которой я спасалась и позже в самых болезненных ситуациях, когда понимала, что служу громоотводом для людской злобы.

Я знала, что должна заниматься общественной деятельностью, что надо остановить вьетнамскую бойню и что я просто обязана использовать свою славу, чтобы помочь запуганным, лишенным защиты и перспектив людям. Поэтому я настроилась на обычную работу и вышла из гримерной с мыслью: “Идите вы все в жопу!” Поскольку “идите все в жопу” было девизом моей героини, такой настрой оказался правильным. Кроме того, Алану, Дональду, Гордону Уиллису и оператору Майклу Чепмену – тем, кто находился непосредственно рядом со мной, я точно нравилась. С той поры я живу с сознанием того, что не все относятся ко мне одинаково. Была инстинктивная ненависть, а было и восхищение – нечто новое для меня. Я не привыкла к тому, что мне приветственно махали, сложив пальцы в знак мира. Письма от поклонников я и раньше получала, но писем с благодарностью за четкую позицию до сих пор не было, и, когда я выступала в телевизионных ток-шоу, реакция зрителей тоже стала совсем иной – меня поддерживали. Это доставляло мне большое удовольствие.

В те дни, сама того не ведая, я попала в “целевую аудиторию” государственной программы контрразведки (COINTELPRO), тайного детища Джона Эдгара Гувера, который поставил себе задачей дискредитировать антивоенное движение и чернокожих боевиков и сорвать их акции. В ход шли любые средства – внедрение агентов, диверсии, запугивание, убийства лидеров (как прямые, так и руками наемных киллеров из противоборствующих группировок), обвинения по сфабрикованным делам, а также журналистские “утки”, то есть вбрасывание ложной информации для прессы в виде фальшивых, клеветнических писем и провокационных листовок, компрометирующих объект слежки. Специальная комиссия под руководством сенатора Фрэнка Чёрча детально проанализировала деятельность COINTELPRO и пришла к выводу, что эта “программа изощренной, неусыпной слежки открыто препятствовала применению Первой поправки о свободе слова и собраний”. Такое впечатление, будто для спасения демократии власти считали необходимым ее уничтожить. И вот вам результат – Уотергейт и первая в истории США досрочная отставка президента.

Лос-анджелесское отделение COINTELPRO возглавлял Ричард Уоллес Хелд, ас черного пиара. Джим Беллоуз в своей книге “Последний редактор” пишет, что весной 1970 года, когда он занимал пост главного редактора Los Angeles Times, Ричард Хелд с одобрения Джона Эдгара Гувера и на пару с журналисткой рубрики светских новостей Джойс Хабер запустили сплетню о некой актрисе киномюзикла, забеременевшей от члена партии “Черных пантер”. Надо сказать, что эту партию спонсировала Джин Сиберг, которая действительно сыграла одну из главных ролей в музыкальном фильме “Золото Калифорнии”[51] и действительно ждала ребенка – но только от своего мужа, французского писателя Ромена Гари.

В августе еженедельник Newsweek прямо назвал имя той актрисы – Джин Сиберг. Джин, уже на седьмом месяце, попыталась наложить на себя руки, спровоцировала тем самым выкидыш и потеряла ребенка. На похоронной церемонии в Париже Джин оставила гробик открытым, дабы ее родные и близкие могли убедиться в том, что девочка, которую она нарекла Ниной, была белой. Джин пыталась свести счеты с жизнью ежегодно, в день смерти Нины вплоть до 8 сентября 1979 года, когда ее нашли мертвой в машине в Париже. В сентябре же ФБР призналось в содеянном. Семь месяцев спустя застрелился Ромен Гари. Молодцы, парни, отличная работа – и всё на деньги налогоплательщиков.

В июне, вскоре после первой статьи о Сиберг, тот же Ричард Хелд получил добро от Гувера на то, чтобы подкинуть колумнисту газеты Daily Variety Арми Арчерду фальшивку на меня. “Надо полагать, – подчеркнул Гувер в указаниях Хелду, – что заметка на полосе голливудских светских новостей об участии Фонды в деятельности партии «Черных пантер» подмочит ее репутацию в глазах широкой публики… Позаботьтесь о том, чтобы никакие ниточки не привели к Бюро [ФБР]”. Хелд, в свою очередь, сочинил следующее письмо:

Дорогой Арми,

Я читал Вашу статью о Джейн Фонде в Daily Variety за прошлый четверг, а в субботу вечером имел удовольствие присутствовать на шоу Вадима “Жанна д’Арк”, посвященном “Черным пантерам”. До сих пор я ни разу не сталкивался с таким явлением, как “пантеры” [sic!], однако на входе в зал нас обыскали и с миссионерским нажимом призвали внести свой вклад в дело освобождения отбывающих заключение вождей партии и закупить оружие для “грядущей революции”, а Джейн с одним из членов “Черных пантер” пытались втянуть нас в свое “убьем Ричарда Никсона и всех, кто встанет у нас на пути”. Будто в мюнхенской пивнушке тридцатых годов, и, по-моему, Джейн по уши увязла в этом всём.

Мы с Арми Арчердом были знакомы, и он, надо отдать ему должное, отказался опубликовать этот материал. Но многое в том же духе было напечатано.

В одной статье (в каком именно издании, не припомню) меня изобразили богатой лицемеркой – когда меня пригласили выступить в Мехико, в университете, я потребовала лимузин и привезла с собой личного секретаря и парикмахера. Бедная Элизабет, опять она влипла. В другой описывалось, как я вломилась на мероприятие, устроенное в Нью-Йорке для сбора средств на кампанию Никсона, залезла на стол и, сорвав с себя кофту, выкрикивала непристойности.

В мае 1970 года ФБР, ЦРУ и контрразведка Министерства обороны начали постоянную слежку за мной и в конце концов состряпали дело примерно на 20 тысяч страниц. В 1975 году я узнала, что Агентство национальной безопасности передало для ознакомления Никсону, Киссинджеру и другим высшим государственным чинам распечатку 1970 моих телефонных разговоров. “Слова Брежнева и Джейн Фонды обсуждались почти одинаково”, – написал в своем рапорте кто-то из осведомителей ФБР. Помоги нам, Господи!

Мои адвокаты выяснили у журналиста Джека Андерсона, а я узнала от них, что нью-йоркский банк “Морган Гаранти Траст Компани” и лос-анджелесский “Сити Нэшнл Банк” передали в ФБР сведения о моих счетах – без каких-либо судебных решений. Оказывается, я проходила по Группе 1, то есть касавшиеся меня документы не подлежали автоматическому рассекречиванию, а на некоторых стоял гриф “совершенно секретно”. В моем деле с кодовым наименованием “Серия Гамма” мне давали разные характеристики – то провокатор, то бунтовщица, – при том что в собранных материалах не нашлось доказательств столь высокой степени моей опасности.

В те годы новичку протестных движений и без интриганства властей приходилось нелегко. Левое крыло раздирали междоусобицы из-за того, как следует относиться к тем или иным вопросам. С точки зрения левых радикалов, главным было не прекращение войны во Вьетнаме, а свержение американского империализма. В антивоенном движении царил сексизм, и в политике многих активисток стали ярче проявляться феминистские ценности. Были еще иппи[52] – не могу сказать точно, чем они занимались, хотя я неплохо проводила время в центральном парке с Эбби Хоффманом.

Я запуталась. “Не кажется ли вам, что американские солдаты и вьетнамцы гибнут… во имя лжи?” Не свидетельствует ли такой вопрос о политической нерешительности и слабости? Я почувствовала, что не в силах усваивать информацию достаточно быстро для того, чтобы разобраться в причинах разногласий и сути радикалистских речей.

Знай я с самого начала, сколько злобы, издевок и лжи на меня выльется, я всё равно не отступила бы – я слишком глубоко погрузилась в этот новый мир, чтобы дать обратный ход. Мне не хватало только любящих людей, соратников и друзей, с кем я могла бы работать, – но это я поняла позднее. Я больше не стремилась быть Одиноким рейнджером.

Затем, по самому невероятному совпадению, мне попалась статья в журнале Ramparts, автор которой, Том Хейден, через два года обеспечил мне ту самую среду любви. Эта статья под заголовком “Всё для Вьетнама” дала мне ясную картину происходящего. “Большинство борцов за мир и радикалов считают Вьетнам серьезным, катастрофическим промахом американской империи, – писал Хейден. – Мы должны видеть в этой войне не «трагедию», а непримиримую, героическую битву, в которой самый закоренелый цинизм не устоит перед гуманизмом”.

Эти слова придали мне сил, укрепили мою решимость посвятить себя делу мира, и, как мне казалось, лучшее, что я могла делать, – это сотрудничать с солдатским антивоенным движением. Военнослужащие действующей армии и вернувшиеся из Вьетнама ветераны составляли мощную силу, поскольку эти люди происходили из американской глубинки. Они шли в армию как патриоты и вернулись патриотами. Они там были, и средний американец доверял им больше, чем другим группам антивоенного движения. В конце концов, меня приобщили к борьбе именно члены “Джи-Ай”. Я почувствовала себя еще более обязанной сконцентрировать все свои силы на поддержке этих героев, нового класса воинов.

Глава 6

Искупление вины

Сплошь и рядом я слышу: “У нас есть знакомые ветераны Вьетнама, и они не чувствуют того же, что и вы”. Я всегда отвечаю на это: “Поживем – увидим. Если им улыбнется удача, они это сделают. Если у них всё сложится хорошо, они пойдут на откровенность”.

Артур Эгендорф. Американская ортопсихиатрическая ассоциация; Вашингтон, апрель 1971

По моему глубокому убеждению, мы не просто имеем право знать, чтó есть добро, а что зло; если мы хотим нести ответственность за свою жизнь и жизнь своих детей, мы просто обязаны затребовать это знание.

Только знание правды даст нам свободу.

Элис Миллер. “Свободу даст правда”

Вскоре должен был начаться процесс по делу о военных преступлениях, который вошел в историю под названием “Процесс о зимних солдатах” (Winter Soldier investigation)[53]. Этот термин напоминал о характеристике, которую дал Томас Пейн революционерам, суровой зимой 1777–1778 годов добровольно оставшимся в долине Фордж[54]. Показания ветеранов Вьетнама о жестоких карательных операциях, в которых они участвовали и свидетелями которых они были, могли дать американцам представление о характере этой войны. Информация об этом процессе, как и всё, что было известно об антивоенном движении ветеранов Вьетнама и “Джи-Ай”, ушла куда-то в туман, словно тень Рэмбо, и историю отредактировали так, как это было удобно. Я хотела помочь разгадать эту шараду.

Поводом для расследования стало массовое убийство в селении Милай. В ноябре 1969 года публикация в The New York Times об этих страшных событиях всколыхнула общественное мнение. Но самих ветеранов разозлило то, что власти назвали Милай “отдельным случаем аномального поведения”, а козлами отпущения назначили лейтенанта Уильяма Келли и его подчиненных. Для членов организации “Ветераны Вьетнама против войны” (VVAW) – в 1970–1971 годах в ней состояло 25 тысяч человек – резня в Милае отличалась от любой другой бойни только количеством жертв и тем, что об этом факте заговорили открыто.

Ветераны считали, что все эти зверства стали результатом нашей политики во Вьетнаме, и коли уж судебное разбирательство должно состояться, следует призвать к ответу архитекторов этих событий, начиная с самого президента, подобно тому как это происходило на Нюрнбергском процессе после Второй мировой войны.

Перед слушаниями, назначенными на начало 1971 года, VVAW во главе с Элом Хаббардом провела восьмидесятишестимильный марш из Моррисона (штат Нью-Джерси) до долины Фордж в Пенсильвании, где шествие закончилось митингом в День труда. Мы с Дональдом Сазерлендом там выступили.

Никогда этого не забуду. Под конец трехдневного марша сотни ветеранов устремились на гору, подняв к небу пластмассовые АК-47 и скандируя: “Мир сейчас!” Тысячи людей приветствовали их аплодисментами. Среди выступавших тогда ораторов выделялся один лейтенант с “Серебряной звездой” на груди – рослый красавец из Массачусетса Джон Керри. Он был настолько харизматичен и так вдохновенно говорил, что сразу стало ясно – перед нами прирожденный лидер. В тот день мы с ним не познакомились, хотя на поддельных фотографиях, изготовленных командой Джорджа Буша-младшего в ходе президентской кампании 2004 года, он якобы стоял рядом со мной, что должно было его компрометировать.

Подготовка к процессу требовала интенсивного и быстрого сбора средств – естественно, я захотела в этом участвовать, и Эл Хаббард назначил меня общественным национальным координатором от VVAW.

Как только “Клют” был отснят, я, не тратя времени даром, отправилась в путь. Пошла к тем, кто помог организовать приемную “Джи-Ай”. Уговорила своих добрых знакомых – Дэвида Кросби и Грэма Нэша – дать благотворительный концерт. Но львиную долю денег я собрала во время изнурительного полуторамесячного тура по стране, в течение которого я выступила в пятидесяти четырех университетских кампусах.

Все трудности и тяготы, до сих пор выпадавшие на мою долю, были ничто по сравнению с тем, что случилось 2 ноября 1970 года после моей первой речи в Канаде, в Онтарио. Когда я вернулась в США, меня остановили на таможне международного аэропорта “Хопкинс” в Кливленде и без объяснения причин потребовали предъявить для осмотра чемодан и сумочку. Угадайте, что там нашли? Крохотные пластиковые баночки, 105 штук, с буквами “З”, “О” и “У” – мой запас витаминов.

Этого оказалось достаточно. Мои баночки, записная книжка, все книги и бумаги были изъяты. Меня препроводили в какую-то комнату и промариновали там три часа, даже не позволив мне позвонить адвокату. Когда я попыталась встать, двое верзил-фэбээровцев вдавили меня обратно в кресло. “Если есть закон, по которому вы можете удерживать меня здесь безо всякого повода и имеете право запретить мне связаться с адвокатом, будьте добры, покажите мне его, и я буду сидеть спокойно”, – сказала я. “Заткнись! Здесь я командую. Как я скажу, так и будет. Мне приказывают из Вашингтона”, – ответил один из них. Я еще не знала про COINTELPRO, однако смекнула, что дело нешуточное. Из Вашингтона!

У меня недавно начались месячные, и через несколько часов мне срочно понадобилось в туалет. Агент грубо остановил меня, я попыталась его оттолкнуть. В итоге меня арестовали за нападение на полицейского – а также за контрабанду наркотиков, – хотя обвинений я пока не услышала.

Рано утром меня в наручниках отвезли в тюрьму графства Кайахога, сняли там отпечатки пальцев и сфотографировали в профиль и анфас. Пока меня регистрировали, мужчина, которого только что арестовали, спросил: “ Ты здесь за что?” Я ответила, что меня можно считать политзаключенной.

– А, тогда тебя правильно упекли, – сказал он. – Не надо нам, чтобы коммуняки разгуливали по стране на свободе.

– А ты здесь за что? – спросила я.

– За убийство, – ответил он.

Я просидела в камере десять часов. На следующий день меня в наручниках провели перед строем телерепортеров и фотографов. Руки у меня были тонкие, а запястья – гибкие, поэтому я легко высвободила одну руку из браслета и взметнула вверх кулак, чем здорово разозлила охранников. Камеры остались позади, а меня транспортировали в суд, где я с удивлением и чувством огромного облегчения увидала Марка Лейна. Он узнал о моем аресте – это была главная новость на телевидении и первых полосах многих газет – и прилетел защищать меня.

Я повернулась спиной к председателю жюри – раз, как я считала, “система” показала мне спину. Марк упрашивал меня сесть нормально, но я не согласилась. Меня освободили под личный залог в 5 тысяч долларов по делу о наркотиках, и затем оформили обвинение в нападении на сотрудника полиции аэропорта и по этому делу освободили под обязательство поручителя с залогом в 500 долларов, после чего назначили слушание на следующую неделю.

Заголовки всех газет по всей стране кричали о том, что меня арестовали за контрабанду наркотиков и нападение на полицейского. Спустя несколько месяцев в одной заметке на последней странице The New York Times сообщили: “Установлено, что таблетки, которые Фонда ввезла из Канады, действительно оказались витаминами, как она и говорила”; обвинения в контрабанде наркотиков и нападении на полицейского были сняты. Эта новость сенсации не произвела.

Я перемещалась слишком быстро. Меня изводила булимия. У меня развилась депрессия. Я не видела Ванессу и страшно переживала из-за этого. Я бросила читать. Я даже думала с трудом. Но не останавливалась. Мне и в голову не приходило всё бросить. Я жила в кризисном режиме. Американские солдаты готовы были свидетельствовать в суде о войне – сильно рискуя при этом, – и я чувствовала себя обязанной сделать всё для того, чтобы это стало возможным.

Кое-где можно было увидеть бегущую рекламную строку “СЛУШАЙТЕ: ГОВОРИТ БАРБАРЕЛЛА”. Я будто играла в интермедии и начинала уже сомневаться в том, что мои речи о войне прорвутся к аудитории через весь этот галдеж.

Как правило, я ездила с одной небольшой сумкой. В местных аэропортах меня встречали студенты, ответственные за докладчиков. По дороге в кампус я старалась выведать у своего руководителя, к чему мне следует готовиться. Всё чаще мне говорили о напряженной атмосфере, что предвещало переполненные залы; обычно количество слушателей исчислялось многими сотнями, если не тысячами. Я говорила о войне и предстоящем судебном разбирательстве; однажды упомянула, что свой гонорар за выступление отдам в фонд помощи ветеранам, чтобы они могли приехать на процесс. Под конец я обычно предлагала тем ветеранам в аудитории, кто был в этом заинтересован, сообщить мне свои имена с адресами и, как только добиралась до телефона, передавала эти сведения в детройтский офис VVAW.

В январе 1971 года, накануне начала слушаний, стали объявляться ветераны – спрашивали, нельзя ли им дать показания или хотя бы поприсутствовать в зале суда. Большинство из них не имели опыта участия в организованных антивоенных акциях, многие никогда ни с кем не говорили о том, что пережили на войне.

Для VVAW было важно, чтобы все их свидетели демобилизовались по закону и имели на руках соответствующие документы, а также могли доказать, что действительно были там-то и там-то. Организаторы проделали в связи с этим колоссальную работу – и не зря, потому что администрация Никсона, в свою очередь, доказывала, что эти люди на самом деле не были в бою, а когда ей это не удалось, всё равно постаралась их очернить, обозвав их “мнимыми ветеранами”, – лишь бы вызвать недоверие к ним и к их свидетельским показаниям.

31 января сотни людей со всей страны заполонили конференц-зал мотеля “Ховард Джонсон”, чтобы лично понаблюдать за беспрецедентным процессом. Приехали Барбара Дэйн и Кен Клоук, который изучил документы ветеранов и готов был при необходимости предложить свою помощь. Заглянул ненадолго и Том Хейден, автор той самой судьбоносной для меня статьи в Ramparts.

До этого дня мы с ним не были знакомы, и он пригласил меня выпить кофе в кафе мотеля. Он был самым настоящим “предводителем” движения, я смотрела на него снизу вверх, поэтому нервничала и немного трусила. Помнится, он говорил в основном о “красной семье” из Беркли, членом которой он был. В семидесятые годы эти группы образовались во всех уголках страны. Активисты со стажем создавали новую модель жизнеустройства – дружные сообщества людей, готовых прийти на помощь ближнему, – и таким образом боролись с обезличенностью массового движения.

Заседание открыл лейтенант Уильям Кранделл из дивизии “Америкал”, член VVAW; он произнес пламенную речь и однозначно дал понять, что этот судебный процесс – отнюдь не инсценировка. “Взятых с потолка обвинений здесь не будет”, – пообещал он. Свидетели честно рассказывали о реальных событиях, “о деяниях, которые международное право признает военными преступлениями. О том, что они видели и в чем принимали участие…” О различных аспектах войны говорили гражданские эксперты. Впервые Берт Пфайфер, доктор из Университета Монтаны, поднял вопрос об отравляющем действии “оранджа” – содержащего диоксин гербицида 2,4,5– Т, который США распыляли над джунглями, чтобы деревья засохли и партизаны лишились естественного укрытия. Были зачитаны письма от жен и родных американских военнопленных со словами поддержки.

Мне хочется вспомнить о штаб-сержанте Джордже Смите, первом американском военнопленном, которого я увидела. Он служил в десантных войсках и оставался в плену Фронта национального освобождения в Южном Вьетнаме (Вьетконге) с 1963 по 1965 год. Впоследствии мы с Джорджем и другими активистами вместе совершили тур по стране.

Важнейшей частью процесса стали показания ветеранов Вьетнамской войны. Офицеры и рядовые-добровольцы представляли все рода войск США. С торжественным видом они сидели в одном ряду перед микрофонами, за длинным, покрытым белой скатертью столом, длинноволосые и бородатые, в военной форме, при орденах и медалях – незабываемое зрелище. Один за другим они представились – кто такие, где служили, о каком виде военных преступлений готовы дать показания.

Прерывающимся от волнения голосом эти мужчины говорили о том, как они сами и другие солдаты без разбору убивали мирных вьетнамцев и пытали вьетнамских пленных. О том, как насиловали и калечили женщин и девочек; отрезали уши и головы; превращали целые селения в концлагеря (на гнусном военном сленге, придуманном для создания благопристойной картины, это называлось “деревни новой жизни”). Говорили о ковровых бомбардировках с “боингов” Б-52, о том, как сбрасывали с вертолета тех, кого подозревали в связях с Вьетконгом, о белом фосфоре, который прожигает тело, потому что его невозможно погасить. Один пилот рассказывал:

Северный Вьетнам был одной сплошной зоной свободного обстрела. Запретных целей не существовало. Если ты не видел конкретной цели, можно было просто лететь себе и сбрасывать бомбы куда вздумается.

Всё это, повторяли ветераны, делалось в присутствии офицеров, ни словом, ни жестом не пытавшихся остановить солдат. Некоторые признавались, что подсели на наркотики – глушили свои чувства перед подобными операциями.

Пятеро ветеранов рассказали об участии Третьей дивизии морской пехоты США в секретной операции в Лаосе 1969 года и тем самым в очередной раз вывели на чистую воду наше правительство. Они утверждали, что руководство вооруженных сил Америки, опасаясь огласки в прессе, отказывалось вывозить раненых и тела погибших.

Я слушала один рассказ за другим и постепенно тупела от всех этих ужасов. Я слышала слова, но сердце мое не желало их воспринимать. Причиной тому было и мое общее эмоциональное состояние. Нервы мои отмерли. Я не могла спать. Перед отелем стояли пикетчики с баннерами, обзывавшими меня коммунисткой. Папа со мной не разговаривал; наверно, начитавшись в газетах новостей о моем аресте, поверил, что я занималась контрабандой наркотиков. В Голливуде высказывали опасения, что я уже не вернусь к работе. Мне казалось, что жизнь моя летит в тартарары.

Несколько раз я расплакалась – в частности, из-за “истории о кролике”. Сержант Джо Бангерт из Первой авиадивизии морской пехоты описывал свой последний день в лагере “Пендлтон”, и я вспомнила, что мне говорили военные психологи о травмирующих душу тренировках:

Там есть одно упражнение, оно называется “тренировка с кроликом” – это когда штаб-сержант приносит кролика… и тут, только все успевают уже полюбить этого симпатягу, сержант сворачивает ему шею, сдирает с него шкуру, вспарывает брюхо… и швыряет кишки прямо в солдат. Как хочешь, так и понимай, но это был последний урок перед отправкой во Вьетнам…

Помощники Джорджа Буша, равно как и тогдашнее ближайшее окружение Никсона, попытались выставить “зимних солдат” самозванцами. На самом деле они говорили правду. Ни одно из свидетельских показаний на процессе не было опровергнуто с достоверной точностью. Лишь один человек повысил себя в звании – это был сам Эл Хаббард, но он не выступал на суде. Как выяснилось, Эл не был капитаном ВВС, а имел звание штаб-сержанта ВВС с тарифным разрядом Е-5. В 1971 году он признался в телепрограмме “Сегодня”, что соврал, так как “в этой стране, я знаю, имидж чрезвычайно важен”.

Чуть больше чем через месяц, в Сан-Франциско, во время просмотра в студии “Зоотроп” чернового варианта документальной ленты “Зимний солдат” Френсиса Форда Копполы, где были и другие спонсоры этого фильма, я наконец сломалась. Я не могла остановить слез. До сих пор я полагала, что это судебное разбирательство было начато главным образом с целью выдвинуть обвинение против правительства США, которое отправляло людей на войну, зверски жестокую уже по самой своей природе. Однако за те три дня в Детройте всплыли куда более сложные проблемы, чем вопрос, кто виноват.

Произошел духовный сдвиг, ознаменовавший зарождение надежды. Выступив с показаниями, эти люди отринули старую, калечащую душу воинскую этику и избавились от нравственной глухоты, словно заново родились. Они показали пример нам всем – если в процессе коллективного признания сумели изменить себя те, кто сам делал и видел, как их товарищи делают немыслимые вещи, неужели мы не сумеем стать другими? Сегодня, когда мы делаем вид, что нас оскорбляют их слова и поступки, когда пытаемся отрицать, что американцы были способны на такое людоедское насилие, или обвиняем их в бесчеловечности, мы оказываем бывшим “вьетнамцам” медвежью услугу. Не только они открыли нам страшную правду о войне во Вьетнаме. В 2004 году газета The Blade, которая выходит в Толедо, получила Пулитцеровскую премию за материалы, опубликованные в октябре 2003 года под названием “Похороненные тайны, жестокая правда”, где описывались события в горах центральной части Вьетнама: специальный отряд 101-й воздушной дивизии, “Тайгер Форс”, в течение семи месяцев не прекращал резню в сорока деревнях, в ходе которой погибли множество безоружных мужчин, женщин и детей. Пентагон предпринял полномасштабное расследование по этому факту и в 1975 году представил результаты. Это можно расценить как “провал” администрации Белого дома, которую возглавлял Ричард Чейни, и Пентагона во главе с министром обороны Дональдом Рамсфелдом.

Тогда очень многим не удалось – а многим не удается до сих пор – признать факты, понять, что и как именно случилось, и постараться приложить все усилия к тому, чтобы это больше не повторилось. Выступившие на суде ветераны Вьетнама показали нам, что можно искупить свой грех, если предать огласке правду.

Пока мы не призна́емся во всём, ничего не переменится – с годами я это поняла.

Глава 7

Бунт и сексуальность

Вряд ли Никсон хочет стать первым из американских президентов, который упустил победу в войне, но, возможно, он будет первым американским президентом, упустившим армию.

Дик Грегори

…Объекту мужского вожделения и мужского взгляда признание личности в привычном нам мире может даровать только мужчина.

Кэролайн Хейлбрун

К началу 1971 года, через год после выхода “Загнанных лошадей”, в самом разгаре судебного процесса по военным преступлениям во Вьетнаме, я начала всерьез подумывать о том, не уйти ли мне из киноиндустрии. Мне уже не хотелось быть знаменитой. Я не хотела отличаться от нормальных людей. Я хотела просто влиться в какую-нибудь съемочную группу.

Тут было как желание приглушить свою славу, так и потребность в своем доме, порядке, в “семье”. Сейчас, в шестьдесят семь лет, мне легко оставаться собой, несмотря на различные перемены в моем состоянии, но когда мне было тридцать три, меня болтало во все стороны. Мне необходимо было как-то закрепиться.

Я подружилась с харизматичным чернокожим адвокатом из Детройта Кеном Кокералом, который, ко всему прочему, консультировал Лигу чернокожих рабочих. Я призналась ему в своем желании бросить карьеру и, к своему удивлению, услышала в ответ: “Джейн, всегда найдутся те, кто может работать в коллективе. В движении нет никого, ни одного настоящего активиста, кто был бы кинозвездой. Не тушуйся, ты нам нужна. Стань лидером”.

Стать лидером? Каким еще лидером? Я не видела себя в роли лидера. В моем представлении я была крепким лейтенантом – только прикажите, и я не остановлюсь, пока не выполню приказ до конца. Однако замечание Кена возымело действие. Из него следовало, что от моей карьеры зависят не только мои личные победы и поражения; мои профессиональные успехи придадут мне веса и откроют больше возможностей для взаимодействия с людьми. Может статься, я даже пойму, как снимать кино, которое само по себе несло бы некий смысл. Но сказать по правде, на меня произвела колоссальное впечатление мысль, что я должна взять на себя ответственность и вплотную заняться своей карьерой в кино.

Я вернулась в Лос-Анджелес и подыскала себе жилье. Я сняла дом, придавленный никогда не рассеивающимся облаком смога, в центре города, в конце тупика рядом с Голливудской автомагистралью. Ванесса и Дот оставались при мне, и на ближайшие восемь месяцев, пока мы с Дональдом Сазерлендом снимались в кинокомедии “Стильярд блюз”, я плотно обосновалась на этом месте.

Я продала всё, что так любовно собирала за годы жизни во Франции: довольно дорогие тогда мебель из светлого дерева в стиле бидермейер, два красных лакированных кресла Рульманна 1930-х годов, ковер с мотивом Роя Лихтенштейна – всё ушло. Сейчас неплохо было бы их иметь, но тогда мне нужны были деньги. Вместо эксклюзивной мебели, достойной места в художественном салоне, мне, как и моим соратникам, столами служили кабельные катушки, а кроватями – матрасы, которые лежали прямо на полу. Покрытые привезенными из Индии отрезами ярких хлопчатобумажных тканей, они смотрелись не так уж плохо. Скромный интерьер дополняли лампы и кресла-мешки из ближайшего центра Армии спасения, и, честное слово, я была абсолютно счастлива. Мой образ жизни всё меньше отличался от образа жизни моих соратников, и теперь на вопрос, мучивший меня в Скалистых горах, я могла с уверенностью ответить: “Да!” Мне легко отказаться от “барахла”, и мое стремление спуститься с вершин не было минутной блажью.

Испугавшись, как бы все вырученные от продажи французской фермы и мебели деньги не исчезли в одночасье на счетах какой-нибудь очередной общественной организации, мой бухгалтер уговорил меня нанять экономку, которая жила бы со мной и которой я доверила бы контроль за своими расходами. Эллен Ластбадер, блондинка ростом пять футов одиннадцать дюймов[55] с хорошим чувством юмора, охотно исполняла любые мои просьбы. Мы звали ее Руби Эллен, я от всей души благодарна ей за помощь и за то, что в трудные для меня безмужние годы она была рядом.

По утрам я отвозила Ванессу в детский сад, а раз в неделю, по очереди с другими родителями, должна была там помогать. Я по-прежнему страдала от булимии и, наверно, не слишком хорошо справлялась с этой работой. Я вечно ходила уставшая.

На третий Ванессин день рожденья я испекла пирог по рецепту из книги Адель Дэвис “Готовьте правильно”. Я внесла его в гостиную, где собрались однокашники Ванессы, и вдруг пирог съехал с блюда и разлетелся по паркету на кусочки, словно кирпич, что вызвало у детей приступ бурного веселья! Ванесса взглянула на меня так, словно хотела сказать: “Ну что поделаешь с такой мамочкой?”

Я чувствовала, что, когда дело касается материнства, я всё делаю не так. Одно время Ванесса занималась танцами в Калифорнийском университете и вместе с другими детьми кружилась на мысочках, размахивая над головой лентами. Она была не прочь повторить этот номер для меня в нашей гостиной, но не желала танцевать, пока я не пообещаю сидеть с закрытыми глазами. Она была забавной девочкой – бойкой смуглянкой, очаровательной шалуньей с богатым воображением, невероятно жизнерадостной. Я обожала ее, и меня очень огорчало, что между нами сохраняется некая дистанция. С отцом (с которым я всё еще состояла в официальном браке) у нее установились такие близкие отношения, каких у меня с ней не было. На всех наших с ней фотографиях по ее симпатичной мордашке видно, что она хочет поскорее убежать, – в точности как было у меня с моей мамой. Прежде чем я смогла понять, как стать Ванессе хорошей матерью, мне необходимо было простить мою маму и больше полюбить себя.

За то время, пока я жила в своем неказистом домишке, мы с Дональдом учредили в Голливуде новую организацию с целью задействовать в антивоенном движении мощный потенциал киноиндустрии. Мы назвали ее “Индустрия развлечений за мир и справедливость” (EIPJ) и пригласили всех своих знакомых в Голливуд на открытие, которое должно было состояться в большом зале отеля “Беверли Уилшир”. Собралось 600 человек из всех отраслей шоу-бизнеса, это был настоящий парад звезд первой величины с участием Барбары Стрейзанд, Берта Ланкастера, Тьюсдей Уэлд, Дженнифер Джонс, Ричарда Уидмарка, Дона Джонсона и Кента Маккорда. Но была одна загвоздка – и я, и Дональд впервые выступили инициаторами подобного проекта, и мы оказались не готовы стать у руля столь беспокойного общества.

Предполагалось, что наша организация станет влиятельной силой, однако вместо того, чтобы сосредоточиться на том, как использовать талант и авторитет таких незаурядных людей в борьбе за прекращение войны, мы отвлеклись на посторонние довольно спорные моменты – например, стоит ли национализировать киностудии. Наши собрания стали затягиваться. Неудивительно, что спустя какое– то время основная масса голливудской публики нас покинула.

Сейчас, вспоминая те дни, я могу простить себя за провал в роли лидера общественной организации. Быть лидером очень нелегко, особенно для женщины. Мужчин воспитывают в такой среде, где их первенство подразумевается. Всем мужчинам, даже тем, кто не годится в вожаки, в прямой или косвенной форме преподают уроки лидерства; эта идея передается от одного поколения мужчин другому.

Женщинам в лидерстве по праву пола всегда отказывалось, и в начале семидесятых это стало ясно со всей очевидностью. Поэтому мы спотыкались и шли ощупью. Теперь, когда женское движение вызрело окончательно, мы сделали приятное открытие: женский стиль руководства принципиально отличается от мужского – он более гибкий и демократичный, иерархический принцип и уважение к верхушке общества соблюдаются менее строго. Для женщин не так важно выбиться в лидеры. Главное – помочь каждой проявить собственные лидерские качества. Дело не в том, что женщины лучше мужчин в моральном плане, – просто нам нет нужды доказывать свое мужское превосходство. Конечно, некоторые женщины (не буду называть имена) исповедуют патриархат и пытаются во всём подражать мужчинам, лишь бы занять место в президиуме. Но за последние десятилетия мы поняли, что, несмотря на наши вагины и груди, старыми методами мы не добьемся общего блага, а придем всё к тому же – “я победитель, ты проигравший”.

Я возглавила нашу организацию, но мне не хватило уверенности в себе, поэтому я не сумела удержаться на ведущей позиции, а только косилась на тех, кто захватил власть и стал настоящим лидером.

Я не перестаю удивляться тому, что некоторые женщины, на мой взгляд, сильные лидеры, всеми силами стараются “отвоевать как можно больше пространства на митингах” и с излишней напористостью проталкивают свои идеи, но в присутствии мужских “авторитетов” вновь превращаются в маленьких девочек. Как только мы, женщины, научимся брать бразды правления в свои руки и олицетворять собой власть (а женщинам, в том числе и мне, это всё чаще удается), мир и впрямь станет лучше.

В июне 1971 года газета The New York Times начала публиковать серию статей, материалы для которых были взяты из секретных правительственных документов – “документов Пентагона”. Это подстегнуло антивоенное движение. Бывший военный моряк, владеющий информацией из Пентагона, один из авторов этих документов Дэниел Эллсберг и сотрудник корпорации РЭНД[56] Энтони Руссо в течение нескольких месяцев занимались копированием бумаги, чтобы вытащить их из РЭНД. Как писал Эллсберг в 2002 году в своей книге “Секреты”, “у меня в сейфе, в РЭНД, хранился архив на 7 тысяч страниц – доказательства лжи, с помощью которой четыре президента и их администрации в течение двадцати трех лет маскировали свои преступные планы и массовые убийства. Я решил, что сам больше не могу это скрывать. Я должен был любым способом извлечь это на свет божий”. Даже министр обороны Роберт Макнамара, изучив результаты исследования, проведенного по его указанию, сказал в разговоре с другом: “Знаешь, за это можно и повесить”.

Естественно, в Министерстве юстиции при Никсоне это вызвало взрыв ярости, против The New York Times возбудили дело, а публикацию материалов было приказано прекратить. Однако Верховный суд решил, что следует печатать эти статьи. Никсон собрал большое жюри федерального суда в Лос-Анджелесе, дабы обвинить Эллсберга и Руссо в нарушении Закона о шпионаже и хищении государственных документов. В конце концов обвинили одного только Эллсберга – на основании неправомерных действий правительства.

После утечки секретной информации Никсон решил собрать себе команду “водопроводчиков” (люди этой профессии умеют устранять “протечки”), хотя в то время об этом никто не знал. В качестве первого задания им было велено взломать дверь в приемную психотерапевта, которого посещал Эллсберг, и постараться нарыть там компромат. Администрация президента опасалась, что Эллсбергу было известно о замыслах Никсона применить в Северном Вьетнаме ядерное оружие в 1969 году, и надо было заставить Эллсберга молчать. Другое ответственное задание этих агентов – Уотергейт – вошло в историю.

Осенью 1970 года, когда я снималась в “Клюте” и принимала участие в организации судебного процесса о “зимних солдатах”, ко мне пришел мужчина по имени Говард Леви. Он оказался известной личностью в движении “Джи-Ай” – врачом, который отказался готовить спецназовцев к отправке во Вьетнам, за что отсидел срок. Он подкинул нам с Дональдом Сазерлендом идею: почему бы не противопоставить типичному тестостероновому шоу Боба Хоупа с его пропагандой войны собственную антивоенную программу? Он даже название придумал – FTA.

Эта известная всем солдатам аббревиатура означает Fuck the Army, но мы – по крайней мере, для публики – расшифровывали ее как Free the Army. Говард предлагал нам выступать на военных базах как в стране, так и в Тихом океане. Мне эта мысль показалась чрезвычайно заманчивой. Можно было использовать мой профессиональный опыт для поддержки движения “Джи-Ай”, которое, как я всё больше убеждалась, находилось на передовой борьбы за мир. Наконец-то актриса и активистка во мне объединятся!

В те дни мы с Дональдом готовились к съемкам фильма “Стильярд блюз” у режиссера Алана Майерсона, и он согласился поставить шоу FTA. В актерский состав FTA вошли и наши партнеры по фильму – Говард Хессеман, Гарри Гудроу и Питер Бойл. Мы задумали политический водевиль на тему борьбы за мир и поддержки военнослужащих. Сценарий в основном писали Жюль Файффер, Карл Готлиб, Херб Гарднер, Фред Гарднер (они однофамильцы, а не родственники) и Барбара Гарсон. Нашей задачей было не только поддержать антивоенные настроения солдат, но и привлечь внимание к тому, как солдаты на военной службе превращаются в нелюдей. Кто-то скажет, что в военном деле не обойтись без ожесточенности, но, если для подготовки хороших солдат непременно надо лишить молодых парней их прав и способности к сочувствию и внушить им расистские и сексистские идеи, значит, в нашем обществе не всё гладко.

Эту точку зрения разделяют некоторые высокопоставленные офицеры. Я слышала, как, к примеру, генерал-лейтенант армии США Клаудиа Кеннеди говорила, что военные должны быть готовы работать не только с техникой и вооружением, но с такими “человечными” понятиями, как этика и честность.

Как однажды сказал мне Кен Клоук, “оборонительная война против деспотичного режима не требует обесчеловечивания”. Но во Вьетнаме необходимо было лишить солдат человеческих чувств, потому что эта война не была оборонительной – там внешний агрессор (мы) боролись с волей вьетнамского народа.

На нашей премьере FTA, которая состоялась в Северной Каролине 14 марта 1971 года в кафе “Хеймаркет Скуэр”, недалеко от базы “Форт Брагг” в Файеттвилле, вместе с Питером Бойлом, Дональдом и мной выступили Дик Грегори и Барбара Дейн.

На следующий день в Los Angeles Times появился заголовок “Антивоенное шоу Джейн Фонды поразило цель в окрестностях военной базы”. Далее в статье говорилось: “Солдаты вновь и вновь во весь голос заявляют о своем желании закончить войну”.

Мы дали в Файеттвилле три представления при полных залах, несмотря на то что на входе полиция фиксировала всех с помощью инфракрасных камер дальнего радиуса действия и даже объявила об угрозе взрыва, но мы, к вящей радости солдат, проигнорировали это предостережение.

Мы планировали выступать перед пехотой и моряками, но этой весной антивоенные настроения неожиданно вспыхнули и в авиации – неудивительно, если учесть, что в результате политики “вьетнамизации”[57] эта война превратилась в воздушную.

Масштабы дезертирства из ВВС существенно выросли; в мае калифорнийская военная база “Трэвис”, откуда вылетали самолеты во Вьетнам, четыре дня находилась на осадном положении. Подожгли жилые помещения холостых офицеров, один человек был убит, десятки ранены, 135 арестованы. В июне было поднято восстание на базе ВВС в Техасе. В августе на базе ВВС в Иллинойсе вспыхнули беспорядки, а этой весной военнослужащие ВВС обоих полов при поддержке гражданских лиц устроили в старом театре свое первое кафе и назвали его “Авианосец” (Covered Wagon). Когда мы там выступали, один местный репортер спросил меня, не мы ли подтолкнули военнослужащих к мятежу. “Нет, – ответила я, – они нас опередили”.

Мы с самого начала хотели вывезти свой спектакль в Южный Вьетнам – в противовес Бобу Хоупу, чье маскулинное шоу призвано было поддерживать боевой дух. Я написала письмо президенту Никсону с просьбой разрешить нам отправиться с рождественскими гастролями в Южный Вьетнам. Я не ждала, как соловей лета, ответа вроде “дорогая-Джейн-конечно-поезжайте-мы-будем-счастливы-если-ребята-увидят-вас-с-любовью-Дик”, но надо было хотя бы попытаться. Оставался запасной план – выступать на тихоокеанских базах перед военнослужащими, которые ожидали отправки во Вьетнам или недавно прибыли оттуда. Кроме того, мы решили снять документальный фильм о своем турне, а дистрибуцией его согласилась заняться компания “Американ Интернешнл”. К лету мы собрали новую, более разнообразную труппу. Помимо нас с Дональдом в нее вошли певица Холли Нир, поэтесса Памела Донеган, актер Майкл Алаймо, певец Лен Чандлер, певица Рита Мартинсон и комик Пол Муни. Обязанности режиссера взял на себя голливудский продюсер Франсин Паркер.

Когда я просмотрела готовую ленту, меня поразило, какой прекрасный ансамбль нам удалось создать. Каждый получил свой сольный эпизод, и никто не выпячивался за счет других. Держалось всё, конечно, на Дональде. Он играл президента Никсона, а я – Пэт:

[Пэт Никсон вбегает, запыхавшись:]

– Мистер президент, мистер президент…

– Что такое, Пэт? – спрашивает Ричард Никсон.

– Мистер президент, на улице демонстрация, огромная толпа.

– Пэт, у нас каждый день какая-нибудь демонстрация.

– Но сейчас толпа абсолютно неуправляема!

– Чего они на этот раз требуют?

– Свободу Анджеле Дэвис и всем политзаключенным, немедленно уйти из Вьетнама и отправить в армию всех госслужащих.

– Хорошо, Пэт, у нас есть кому об этом позаботиться. Пусть они делают свою работу, ты займись своим делом, а я – своим.

[Истерическим тоном:]

– Ричард, кажется, ты не понимаешь. Они намерены взять Белый дом штурмом.

– Вот как? Пожалуй, надо вызвать армию.

– Не выйдет, Ричард.

– Почему?

– Это и есть армия [или ВВС, или ВМС, или морпехи].

Всю осень мы разъезжали по стране, выступая в районах военных баз США; наше шоу посмотрело около 15 тысяч военнослужащих, а в ноябре после представления в Нью-Йоркской филармонии мы улетели на Гавайи, где находилась база реабилитации и отдыха для тех, кто прибыл из Вьетнама.

В общей сложности мы дали двадцать одно представление на заморских территориях, нашими зрителями стали приблизительно 64 тысячи пехотинцев, моряков, морпехов и военнослужащих ВВС обоих полов. Им было очень непросто пробиться на шоу. Их фотографировали, они рисковали навлечь на себя гнев начальства; старшие офицеры давали ложную информацию о месте и времени спектакля, чтобы их подчиненные не успели к началу (мы всегда всех дожидались). Более того, эти 64 тысячи человек рассказали о нас бесчисленному множеству своих знакомых. Кен Клоук говорил, что, когда мы улетели на Филиппины и в Японию – выступать в тамошних армейских кафе, – сразу после нашего шоу кассеты с “пиратскими” записями концерта расходились, как горячие пирожки, и попали даже во Вьетнам. Еще он сказал, что после наших выступлений в военных кафе значительно прибавилось посетителей.

В Японии произошел один примечательный случай. Мы снимали интервью с несколькими военнослужащими на базе Ивакуни, и они рассказали, что им пришлось самолично – тайно и нелегально – заниматься размещением ядерного оружия в окрестностях баз, несмотря на то что после Второй мировой войны Япония и США заключили соглашение о полном запрете ввоза ядерного вооружения на остров. Они просили нас сделать запрос о расследовании, дабы открыть людям правду. Мы ничего не добились.

14 июля 1972 года в Вашингтоне компания “Американ интернешнл” впервые представила зрителям наш фильм.

Иногда солдаты злились на меня за то, что я не соответствовала их фантазиям. Один из них признался Холли Нир, что они с товарищами даже порвали постер со мной в роли Барбареллы. Мне не хватало внутренних сил, чтобы выдержать груз их разочарования. Разные мои ипостаси слишком зависели от того, какой меня хотели видеть мужчины; восхищенный мужской взгляд служил мне “признанием моей личности”. Что же теперь будет? Смогу ли я вообще работать? Захочет ли кто-нибудь снова видеть меня на экране? Но другая моя половина знала, что я не смогу отступить.

Потребность подстраиваться под мужские капризы возникла у меня вновь в последующие годы, ближе к пятидесяти. Я боялась, что мне уже не видать той самой вожделенной подлинной близости, и думала, что мужчина сможет полюбить меня только ненастоящую.

Почему исцеление всегда идет так долго?

Хотела бы я возобновить свои выступления такой, какой была тогда. Я вышла бы на сцену и сказала: “Я знаю, что разочаровала вас своим нынешним видом, тем, что я не куколка Барбарелла, а обычный человек в джинсах и без грима. Я могла бы сыграть Барбареллу, но это сгодилось бы для шоу Боба Хоупа. И еще: сексуальные фантазии – это всё понятно, но если ты обязана воплощать чужие фантазии, это уже обесчеловечивание, скажу я вам. Хорошо быть сексуальной, если не надо отрекаться от себя, – со мной как раз это и произошло. Я потеряла сама себя. Теперь я стараюсь стать настоящей и надеюсь на ваше понимание – и я люблю вас”.

Наверно, я нашла бы способ провести аналогию между тем, как “синдром Барбареллы” повлиял на меня и как военная служба лишала человечности их. Мне понадобилось бы не более четырех минут; я могла бы пошутить на эту тему, и в массе своей эти парни наверняка всё поняли бы и стали бы на мою сторону.

Когда я слышу в наши дни заявления, что в годы Вьетнамской войны активисты антивоенного движения выступали против армии, мне хочется снова показать людям тот наш фильм. Это не шедевр, да и не требовалось снять шедевр. Важен был сам факт, что мы сделали свою программу в поддержку военнослужащих. Это был беспрецедентный, возмутительный и грубый акт, в современных условиях такое было бы немыслимо. Наш успех объяснялся тем, что солдаты дозрели и готовы были восстать против войны и военщины.

Сразу по окончании нашего турне, на Рождество 1971 года, я улетела из Токио прямо в Париж, где должна была сниматься с Ивом Монтаном в фильме “Всё в порядке”, хотя мне вовсе этого не хотелось. Я не имела ни дома, ни любви, ни четкого жизненного плана, зато имела булимию. Не лучшая ситуация. Из-за постоянной хандры мне казалось, что рушатся какие-то капитальные основы моей жизни. Конца войне не было видно. Ванесса просыпалась по ночам с жуткими криками от страшных снов; я чувствовала себя ужасно виноватой, но не знала, что делать. Если у меня выдавался выходной, я играла с ней в роскошной квартире, которую Вадим снял для нас в районе Трокадеро, или водила ее гулять в сад Тюильри, где было полно всяких детских аттракционов.

“Всё в порядке” снимал французский режиссер авангардистского толка Жан-Люк Годар, которому в шестидесятые годы принесла мировую известность лента “На последнем дыхании” с Джин Сиберг и Жан-Полем Бельмондо. Прошлым летом Годар предложил мне роль, не дав прочесть сценарий, и я согласилась не глядя. В конце концов, Годар пользовался репутацией режиссера с политическими убеждениями, а таких в те времена было не так уж много. Но когда я получила сценарий, это оказалось нечто невразумительное. Сплошная нудная полемика. Как выяснилось, Годар был маоистом. Я кляла себя на чем свет стоит за то, что согласилась играть, не зная толком сюжета, и через своего агента сообщила Годару, что хочу отказаться от роли. Мне не нравилось, что он использует меня для денежного обеспечения проекта с какой-то сомнительной и мутной политической подоплекой.

Вероятно, финансирование этого фильма зависело от моего участия, а Годар не намерен был откладывать его на полку. Что тут началось!

Один из приближенных Годара заявился домой к Вадиму в Межеве, куда я приехала навестить их с Ванессой, и стал угрожать мне физической расправой за отказ сниматься. Вадим отреагировал так, что забыть это невозможно. “Sortez! Calviniste, vous êtes un sale Calviniste![58] – заорал он на этого типа. Для меня это было что-то новенькое, и я не совсем понимала, что имелось в виду, когда этого на самом деле маоиста обозвали кальвинистом, но звучало впечатляюще, Вадим – просто молодец с его резкой прямотой. И всё-таки я снялась в этом отвратительном кино. Даже Ив в качестве напарника меня не вдохновлял, поскольку – это уже не было ни для кого секретом и, наверно, я последняя об этом узнала – он тогда изменял Симоне, и она была глубоко несчастна. Мы с ней много общались, и я с болью смотрела на нее, такую мрачную.

В конце февраля 1972 года, вернувшись из Парижа в Калифорнию, я узнала, что меня выдвинули на премию Американской киноакадемии за лучшую женскую роль в “Клюте”. Месяца полтора-два я скиталась с места на место, ночуя у друзей. Я отчаянно хотела иметь собственное жилье, чтобы Ванесса была со мной, поэтому одолжила у отца 40 тысяч долларов и купила дом на склоне горы в долине Сан-Фернандо, над Студио-Сити. Должно быть, папа понял, что это даст мне стабильность, в которой я нуждалась, а я настояла на том, что подпишу вексель и верну долг, – через год я отдала деньги. Папа по-своему, не проявляя чувств в открытую, давал мне понять, что я могу на него рассчитывать.

Приближался день церемонии, и все вокруг говорили, что премия будет моей, – и на этот раз я тоже так думала. Это предчувствие витало в воздухе. Но что я скажу, когда мне ее вручат? Может, стоит сделать заявление насчет войны? А если я не сделаю этого, не сочтут ли меня легкомысленной? Я решила посоветоваться с папой – с папой, который не верил ни в какие премии (“Как можно выбирать между Лоуренсом Оливье и Джеком Леммоном? Это же небо и земля!”). Однако он справился с этой задачей. Привычка не транжирить попусту слова оказалась полезной. “Скажи, что ты хотела бы многое сказать, но сейчас не самое подходящее время для этого”, – порекомендовал он, и я сразу поняла, что он прав.

В тот вечер я подхватила простуду. Дональд Сазерленд составил мне пару, я надела строгий брючный костюм от Ива Сен-Лорана из черной шерстяной ткани, который купила еще в Париже в 1968 году после рождения Ванессы. На голове у меня была всё та же стрижка каскадом, как у моей героини в “Клюте”, а весила я, наверно, не больше ста фунтов.

Номинация за “Лучшую женскую роль” всегда идет третьей с конца, после “Лучшей мужской роли” и “Лучшего фильма”. Когда объявили победительницу и прозвучало мое имя, я как-то умудрилась добраться по бесконечно длинному проходу до сцены и не упасть, подошла к микрофону – и меня поразил исходивший из зала поток дружеского тепла и поддержки. Помню гулкую тишину, пока я не начала говорить. Помню свой страх потерять сознание. Я стояла на сцене такая маленькая, одинокая, глядела в полукруглый зал, на обращенные ко мне лица в первых рядах, и все затаили дыхание, и энергия этих людей шла прямо ко мне. Я услыхала свой голос – я поблагодарила всех, кто за меня проголосовал, а потом произнесла: “Я многое хотела бы сказать, но не сегодня. Спасибо вам”, – в точности как папа предлагал. По аудитории прокатилась осязаемая волна облегчения, все были крайне признательны за то, что я не разразилась обличительной речью. Под грохот аплодисментов с “Оскаром” в руках я спустилась со сцены, отошла в уголок и там разревелась, исполненная благодарности. Я всё еще не чужая в этом бизнесе! А потом, уже с сомнением: как же такое могло произойти со мной, если у папы этого не было? После торжественной части я сбежала со всех фуршетов и банкетов, отправилась домой и поняла, что у меня сильный жар.

Для меня как для актрисы присуждение премии Американской киноакадемии стало событием огромной важности; что бы ни случилось дальше, она останется при мне навсегда. Но в моей жизни ничего особенно не переменилось – да я и не ждала никаких перемен. Хотя всегда остается призрачная надежда, что такая победа всё расставит по своим местам. Но нет.

Я болталась в неопределенности. Кто я – знаменитость? Актриса? Мать? Общественная деятельница? “Лидер”? Кто я?

Наша с Дональдом организация EIPJ, которую мы учредили год назад, почти приказала долго жить. Во многом благодаря моему руководству. Я по-прежнему испытывала настоятельную потребность бороться за окончание войны, но не понимала, как дальше работать с расколовшимся на фракции антивоенным движением ветеранов Вьетнама и с движением “Джи-Ай”, при том что большинство военнослужащих наземных войск уже разъехались по домам.

Каждое утро я дисциплинированно отвозила Ванессу в школу, но, как правило, делала всё на автопилоте.

Глава 8

Том

Когда я решила, что с меня хватит,

Когда уже выплакала все слезы,

Когда не осталось надежд

И все жестокие слова были сказаны –

Ты вдруг пришел и научил,

Как всё забыть.

Ты заставил мою душу вновь раскрыться,

И я нашла любовь – в последний миг,

Когда совсем ее не ждала.

Бонни Рейтт. Из песни “В последний миг”

Он возник откуда-то из темноты – странная фигура с длинной косичкой, с украшенной бусинами лентой на голове, в мешковатых штанах защитного цвета и резиновых сандалиях вроде тех, которые, как я слышала, вьетнамцы мастерили из старых камер от американских велосипедов.

– Здравствуйте, я Том Хейден… не помните?

Я оторопела. Он был вовсе не похож на того Тома Хейдена, с которым я познакомилась в прошлом году во время судебного процесса в Детройте.

По счастью, я не знала, что Том Хейден приехал посмотреть мое слайд-шоу об эскалации боевых действий авиации США, которое я только что показала, – я бы перенервничала. Том был кумиром антивоенного движения, человеком умным, отважным и харизматичным, одним из основателей организации “Студенты за демократическое общество” и одним из авторов “Порт-Гуронского заявления” – удивительно четко сформулированной и убедительной программы этой организации, – а также статьи в газете Ramparts, которая произвела на меня сильное впечатление.

На следующий день после нашей встречи в Детройте я оказалась в компании тех, кто провожал его в аэропорт. Я сидела в машине спереди, а он – за мной. Какое– то его фривольное замечание меня рассмешило. Не привыкшая к веселью, я обернулась к нему. Его глаза искрились, на нем была шерстяная ирландская кепка, которая придавала ему несколько ухарский вид. Наши взгляды на мгновенье встретились, и он напялил свою кепку мне на голову. Это было мило и чуть игриво. С тех пор я его не видела.

И вот спустя год он явился собственной персоной, энергичный и целеустремленный, и сказал, что ему необходимо со мной побеседовать. Том Хейден специально пришел побеседовать со мной! Мы нашли местечко в полумраке за сценой, где можно было присесть, и я сказала ему, что прошлым летом во время съемок фильма “Стильярд блюз” была в Беркли, в “красной семье”, но разминулась с ним (я не знала, что его исключили из этого сообщества). Теперь он жил в Венеции (пригороде Лос-Анджелеса) и вел курс о Вьетнаме в гуманитарном колледже в Клермонте.

– В прошлом году вы выглядели совсем по-другому, – сказала я. – Что означают ваша косичка и повязка?

Том объяснил, что недавно закончил книгу, в которой сравнивал Вьетнамскую войну с геноцидом США по отношению к коренным американским народам, и после этого почувствовал себя ближе к индейцам. О Боже! Ко всему прочему, Том Хейден поддерживал индейцев! Однако на мою презентацию он приехал, чтобы, как он сказал, попросить меня помочь ему организовать передвижную выставку постеров и шелкографии о Вьетнаме и вьетнамском народе. Он хотел с помощью искусства показать человеческие черты вьетнамцев и те особенности их культуры, которые дают им силы для борьбы с гораздо более мощным противником.

Положив руку мне на колено, он рассказывал о собственной только что подготовленной презентации; “Я хотел бы как-нибудь показать ее вам”, – сказал он, кажется. По моему телу пробежал электрический разряд, в тот момент меня интересовала только его рука на моем колене. Слайд-шоу? “Конечно, приходите в любое время”, – ответила я и дала ему свой телефон. Он посмотрел мою презентацию, теперь продемонстрирует мне свою – всё логично…

Придя вечером домой, я сообщила Руби, что встретила мужчину, с которым намерена провести остаток жизни. От волнения у меня кружилась голова. Мне нужен был мужчина, которого я могла бы любить, но чтобы он вдохновлял, учил, направлял и не боялся меня. Кто, как не Том Хейден? Авторитетный лидер общественного движения, увлеченный организатор, стратег, каких поискать, сторонник индейцев. К тому же он выглядел таким… основательным. Основательность мне была остро необходима.

В один прекрасный весенний вечер, вскоре после нашего разговора, он пришел со своим проектором. Ванесса уже заснула, но я представила его Руби и провела его по дому, показав даже бассейн и посаженные мной плодовые деревья. Я обратила внимание на то, как безразлично он воспринял экскурсию. Но через несколько дней, за чашкой кофе у меня дома, он сказал: “Грандиозную работу вы тут проделали”. Тогда я поняла, что он всё это не одобряет – ни мой участок, ни бассейн, ни наемную работницу. Конечно, я моментально почувствовала себя виноватой и подумала, что лучше бы мне до сих пор жить в задымленном домике на тупиковой улице. Тогда я не показалась бы ему аристократкой.

Когда мы шли обратно к дому, он спросил, есть ли у меня кто-то, имея в виду постоянного любовника, с которым я, может быть, живу. “Что вы, нет! Вообще не собираюсь еще когда-нибудь жить с мужчиной!” – ответила я с горячностью.

Том рассмеялся и произнес: “А…” – но так, словно хотел сказать: “Спокойнее, леди! Что вы так ощетинились?” Хороший вопрос. Не дай бог, он поймет, как я одинока.

Мы вошли, и он перешел к цели своего визита – стал показывать мне свои слайды. Мы уселись на полу в гостиной, и на облицованной панелями стене развернулось потрясающее зрелище: дети верхом на буйволах, тонкие как тростинки женщины, грациозные в своих национальных платьях-рубахах аозай пастельных расцветок, буддийские храмы с улыбающимися, загнутыми по углам крышами, и всюду бескрайние рисовые поля в горошек от конических шляп вьетнамцев, по пояс погрузившихся в изумрудные дали.

Том комментировал загоравшиеся передо мной сюжеты, рассказывая о том, что осталось за кадром: вьетнамцы “выращивают рис не только ради пропитания; это часть коллективного ритуала, который объединяет их с природой. Они хоронят мертвых на рисовых полях, кости мертвецов удобряют рисовые поля, рис питает их семьи, и люди верят, что таким образом возникает физическая и духовная преемственность, дети наследуют силу своих предков”. Ему не было нужды говорить, что наши ковровые бомбежки уничтожали не только землю и урожай, но и канву вьетнамской культуры. Это было очевидно, и никакая статистика не давала столь печальной картины.

К такому я оказалась не готова. Вероятно, всё это выглядело особенно убедительно благодаря интонациям Тома – бесстрастным в противовес поэтичным пейзажам и высокой духовности, – но так или иначе в моей душе что-то сдвинулось.

Параллельно тому, как он описывал эту абсолютно не знакомую мне культуру, Том подкрепил суровые факты умело подобранными цитатами из документов Пентагона… например, о том, что Вьетнам был на самом деле единой страной, которую в 1954 году, в конце французской войны, искусственно поделили на две независимые части, Северную и Южную, которым предстояло воссоединиться двумя годами позже.[59]

Последние слайды демонстрировали удручающую ситуацию в Южном Вьетнаме – во что он превратился в результате вторжения США: бордели в Сайгоне, где вьетнамские девушки с накачанными грудями, в мини-юбках и бюстгальтерах пуш-ап, развлекали американских солдат; зловонные городские трущобы и изнуренные голодом беженцы с ввалившимися глазами, появившиеся из-за нашей “политики урбанизации”, целью которой было согнать крестьян с контролируемой вьетконговцами земли в города, где заправляли американцы и наш ставленник Тхьеу. Огромный рекламный баннер приглашал на прием к американскому доктору, пластическому хирургу, который увеличит грудь и сделает вьетнамские глаза более округлыми. Том сказал, что на это купились тысячи вьетнамок.

Я не могла вымолвить ни слова. Сначала Том показал мне древнюю культуру, выдержавшую вторжения чужеземцев, колониализм, муки и войны, а потом – как Соединенные Штаты пытались свергнуть эту цельную культуру и насадить вместо нее не демократию, а западную культуру потребительства с идеалами Playboy, из-за которых вьетнамские женщины начали стесняться своих азиатских миниатюрных форм и готовы были изуродовать себя, лишь бы выглядеть по-западному.

Я заплакала – от обиды и за них, и за себя. Этот момент Том описал в своей книге “Примирение”: “Я говорил о самом примитивном образе сексуальности, который она некогда пропагандировала, а теперь пыталась разрушить. Я взглянул на нее совсем иначе. Возможно, такую женщину я смог бы полюбить”. Никогда не подумала бы, что пройдут годы, и я изуродую собственное тело грудными имплантатами, предав те надежды Тома, а заодно и саму себя.

Если Тому в тот день показалось, что он смог бы полюбить кого-нибудь вроде меня, то я могу точно сказать, что влюбилась в него – по уши, на том самом месте и в тот самый вечер. Знаю: влюбиться из-за того, что тебе показали слайды на политическую тему, можно было только в семидесятых. Но, конечно же, я влюбилась прежде всего в Тома с его активистской жизнью и восприимчивостью, которую я сама наблюдала в нем. Я точно поняла, что он человек глубокий и тонкий, совершенно не похожий ни на одного из моих знакомых мужчин.

Мы предавались любви на полу гостиной, и вдруг он услыхал, что Ванесса просыпается. C реакцией леопарда Том привел себя в порядок и был готов прежде, чем она, пошатываясь со сна, спустилась в прихожую и вошла в комнату. Он присел перед ней, представился сам и спросил, как ее зовут и сколько ей лет. Я отметила, что он обращался к ней с искренним интересом – не тем сладеньким, снисходительным тоном, которым иногда говорят взрослые, стараясь подмазаться к ребенку. Еще один добрый знак.

Наши с Томом встречи стали более продолжительными. Я сидела у него на занятиях и поражалась его преподавательскому обаянию, тому, с каким восторгом слушали его студенты. Меня восхищал его стратегический ум. Он рассматривал с исторической точки зрения не только войну, но и многие другие вопросы. Великолепный оратор, он мог уловить, казалось бы, бессвязные, спутанные чувства людей и сложить их в цельное, понятное им мировоззрение. Во время наших бесед с его давними соратниками у меня дома вскрылась масса малопонятных мне политических нюансов; я чувствовала себя примерно так же, как с Вадимом, когда еще плохо знала французский.

Но далеко не только его острый ум сыграл роль в наших отношениях. Я была без ума от его колоритной ирландской веселости, которая удачно смягчала мою, как я считала, протестантскую сухость. Его едкий юмор, гибкое тело и забавная манера ходить, подволакивая ноги в резиновых вьетнамках и слегка подавшись вперед, словно на плечи его легла вся тяжесть вселенной, притягивали меня в не меньшей мере. И кроме того, у меня было ощущение, что он действительно хочет узнать меня. Он умел внушать женщинам, что перед ними – наконец-то! – тот самый мужчина, который способен проникнуть им в душу и понять их. Безусловно, я понимала, что накладываю на Тома идеализированный образ героя, в точности как он проецировал свои слайды на стену моей гостиной. Словно благородный рыцарь, он подоспел как раз вовремя, чтобы расставить всё в моей жизни по местам и спасти меня от хаоса. Бедный Том. Как обманчивы проекции! Наверно, никто из смертных не оправдал бы подобных чаяний.

Но не только этим он меня пленил – я впервые близко сошлась с человеком подобной биографии, то есть с американцем со Среднего Запада в третьем поколении, имевшим ирландские корни и занимавшимся во всех смыслах чистой работой. Он не был ни марксистом, ни маоистом, как нравится думать кое-кому из его критиков. Достаточно прочесть “Порт-Гуронское заявление” – программный документ движения “Студенты за демократическое общество”, одним из авторов которого был Том, – чтобы понять, насколько крепки в его политике демократические ценности.

Его мама Джин, похожая на воробушка, двадцать пять лет прослужила библиотекарем, не пропустив ни одного рабочего дня. Отец, Джек, работал бухгалтером в “Крайслер Корпорейшн”. Оба были родом из Висконсина, но в годы Великой депрессии семья перебралась в Ройал-Оук, пригород Детройта, где Том восемь лет посещал католический храм и приходскую школу.

Однако детство Тома было далеко не безоблачное. После Второй мировой войны его отец сильно запил, и спустя какое– то время его родители развелись. Джин посвятила себя сыну, замуж больше не вышла и с мужчинами не встречалась. Тогда, в начале шестидесятых, Том активно включился в борьбу за гражданские права, и его отец, консервативно настроенный республиканец, отказался общаться со своим единственным сыном – на тринадцать лет! Я часто размышляла о своем собственном дедушке, который полтора месяца не разговаривал с моим папой из-за того, что тот хотел стать актером, – но тринадцать лет! Том рассказывал мне о ссоре с отцом абсолютно спокойно, безо всяких эмоций. Но я могла только гадать, какой отпечаток наложила на Тома юность в доме с зажатым, необщительным отцом, который затем и вовсе перестал видеться и разговаривать с ним, и матерью, которая, хотя и была более или менее либеральной демократкой, боялась политической активности Тома.

Вероятно, вследствие этого Том, как и Вадим, мог заплакать из-за детей, животных или войны, но в любви и других интимных сферах, связанных, например, с потерей близких или предательством, никогда не проявлял сильных чувств – не мог позволить себе такой слабости. Эмоциональность презентации Тома маскировала его неумение открыто выражать чувства. Но я так привыкла к мужскому равнодушию, что Том показался мне самым чувствительным из всех знакомых мне людей, – а впоследствии я решила, что в наших трудностях, возникавших из-за недостатка открытости, виновата была главным образом я сама. Замечу, однако, что, если бы Том в то время обладал бы большим запасом эмоциональности, наверно, я в ужасе сбежала бы от него, сама не понимая почему. Жить в знакомой среде гораздо проще.

Но другие люди знали его с другой стороны. Однажды вечером, вскоре после того, как завязался наш роман, на пороге моего дома появилась женщина; ее звали Кэрол Курц, и она хотела видеть Тома. Я поняла, что ей надо встретиться с ним наедине. Я немного знала Кэрол Курц – они с мужем принадлежали к сообществу “красной семьи”. Я передала Тому ее просьбу, но он не пригласил ее войти, разговаривал с ней на лестнице. Через несколько минут вернулся в дом с сердитым видом. Я вышла проводить ее и увидела, что она плачет. Кэрол хотела восстановить контакт с Томом, утерянный после того, как его исключили из сообщества, и сохранить с ним добрые отношения. “У него нет сердца, он бесчувственный”, – сказала она. А я подумала: не может быть, чтобы она имела в виду моего Тома. Он не рассказал мне о том, что произошло между ними в тот день, но я никогда не забуду слов Кэрол, так сильно озадачивших меня.

Мало-помалу я выяснила, что, покинув “красную сeмью”, Том переехал из Беркли в Санта-Монику и там, никем не узнанный, писал книгу об индейцах и Вьетнаме. Той весной, когда наши с ним пути пересеклись, он снимал небольшую квартиру на пару с Леонардом Вайнглассом, гениальным адвокатом с тихим, вкрадчивым голосом; Леонард представлял интересы Тома на процессе о сговоре в Чикаго. Они жили в Венеции, живописном прибрежном районе к югу от Санта-Моники, на первом этаже. Мне казалось, что Том и его друзья наконец-то обеспечат мне укрытие от нещадно бивших меня штормов неопределенности. Я чувствовала, что с ним моя жизнь станет последовательной, упорядоченной и безопасной… так и получилось во многих отношениях. А в каких-то – нет.

Но хотя мне и казалось, что меня страшно трясет, это были еще цветочки – ягодки ждали впереди.

8 мая президент Никсон отдал приказ расставить подводные мины в бухте Хайфона – предыдущие администрации отказались от подобных планов. Немного позже, примерно через месяц после того, как мы сошлись с Томом, появились сообщения европейских ученых и дипломатов о том, что американские самолеты наносят удары по дамбам в дельте Красной реки в Северном Вьетнаме. Посол Швеции во Вьетнаме Жан-Кристоф Оберг заявил в американском представительстве, что раньше он считал эти удары случайностью, но теперь убежден в преднамеренных действиях авиации.

Возможно, я не обратила бы внимания на эти сообщения, если бы Том не показал мне “Документы Пентагона”[60], где говорилось, что в 1966 году помощник министра обороны Джон Макнотон, пытаясь найти новые способы заставить Ханой подчиниться, предложил разрушить систему дамб и шлюзов в Северном Вьетнаме, что, по его словам, “при разумном применении могло бы… оказаться перспективным… такие разрушения не приведут к гибели людей, никто не утонет. Если просто затопить рисовые поля, без поставок продовольствия – а мы могли бы их предложить, сев «за стол переговоров», – голод рано или поздно охватит всё население (более миллиона человек?)”. Президент Джонсон, надо отдать ему должное, не принял этого решения. Теперь, спустя шесть лет, Ричард Никсон, похоже, приказал бомбить дамбы – неизвестно, то ли и впрямь намеревался разрушить их, то ли хотел продемонстрировать, что такая угроза существует.

Том объяснил, что Красная река – крупнейшая в Северном Вьетнаме. Ее дельта расположена ниже уровня моря. За многие столетия вьетнамцы вручную(!) соорудили сложную цепь земляных насыпей и дамб общей протяженностью аж 2500 миль, сдерживающих море. В преддверии сезона муссонов было особенно важно обеспечить надежность дамб и приложить все силы к тому, чтобы ликвидировать ущерб, наносимый норными животными и нормальными погодными явлениями. Июнь наступил, однако вьетнамцам пришлось противостоять не погодным явлениям. В июле и августе вода в Красной реке обычно начинает прибывать. Случись наводнение, доставить продовольствие через заминированную бухту Хайфон будет невозможно. Похоже, никто не собирался прекращать бомбардировки, пресса молчала о надвигающейся катастрофе. Необходимо было принимать решительные меры.

Администрация Никсона и Джордж Герберт Уокер Буш, посол США в ООН, категорически отрицали происходящее, но вот о чем свидетельствуют выдержки из записей бесед Никсона с высокопоставленными чиновниками его администрации, сделанные в апреле-мае 1972 года:

25 апреля 1972 г.

Президент Никсон: …Нам следует подумать о тотальных бомбардировках [Северного Вьетнама]… Теперь, с тотальными бомбардировками, я думаю совсем о другом… о дамбах, железнодорожных путях, о доках, конечно же…

Киссинджер: …Согласен.

Президент Никсон: …И всё-таки, мне кажется, мы должны сейчас вывести из строя дамбы. Люди могут потонуть?

Киссинджер: Где-то 200 тысяч человек.

Президент Никсон: …Нет, нет, нет… Лучше уж атомная бомба. Понимаете меня, Генри?

Киссинджер: По-моему, это уже чересчур.

Президент Никсон: Атомная бомба – вас это волнует?.. Бога ради, Генри, я просто хочу хорошенько подумать.

4 мая 1972 г.

Президент Никсон Киссинджеру, Александру Хейгу и Джону Коннелли: …Вьетнам: здесь эти гребаные лилипуты, вот они. [Ударяет кулаком по столу.] Здесь мы. Они на Соединенные Штаты прут. Сейчас, черт бы их подрал, мы это сделаем. Мы их на фарш перемелем… Я позабочусь о том, чтобы США не проиграли… Южный Вьетнам может проиграть… Но не США. Это означает, что в целом я принял решение. Что бы там ни случилось с Южным Вьетнамом, Северный мы в порошок сотрем… На этот раз мы должны выжать всё из этой страны… против этих маленьких засранцев ради победы. Мы не можем произносить это слово – “победа”. Но другие могут.

4 мая 1971 г.

Джон Б. Коннелли: …Бомбите по-настоящему, не для предупреждения. Железные дороги, порты, электростанции, линии связи… за людей не переживайте. Мочите их всех… Все и так в этом уверены [что гибнут мирные люди]. Так что задайте им жару.

Ричард Никсон: Правильно.

Г. Р. Холдеман: В новостях каждый вечер дают картинки с трупами… Труп – он и есть труп. Никто не знает, чьи это трупы и кто убил этих людей.

Ричард Никсон: Генри [Киссинджер] принимает это слишком близко к сердцу… из-за того, что нас так или иначе обвинят в этом [в убийстве мирных граждан].

[Далее в том же разговоре]

Ричард Никсон: Мы должны победить в этой чертовой войне… и… он [?] там что-то говорил о сносе этих чертовых дамб – ладно, мы снесем эти чертовы дамбы… Если Генри не против, я тем более за.

Г. Р. Холдеман: Не уверен, что он за дамбы.

Ричард Никсон: Да, вряд ли он согласен, но я – за. Мне нравится предложение Коннелли.

[Далее в том же разговоре]

Ричард Никсон: Насчет населения я тоже согласен с Коннелли. Меня это не волнует. Забудьте о свертывании военных действий. Забудьте о нашей озабоченности жертвами среди мирного населения и наших “союзниках” в Южном Вьетнаме.

В мае того же года я получила в Париже приглашение съездить в Ханой вместе с вьетнамцами из северной части страны. Том горячо поддержал эту идею. Наверно, для того, чтобы привлечь внимание публики, нужны были знаменитости. Чтобы противостоять надвигающемуся кризису, связанному с дамбами, необходимо было привлечь к нему внимание, даже пойти ради этого на конфликт. Я собиралась сфотографировать – если будет что – и привезти наглядные доказательства разрушения дамб из-за бомбежек, о чем ходили слухи.

Вьетнамская делегация на мирных переговорах в Париже помогла мне составить план поездки, я купила билет туда и обратно и сделала остановку в Нью-Йорке. Начиная с 1969 года американские посетители каждый месяц привозили и увозили почту для военнопленных в Северном Вьетнаме. Эту деятельность координировал Комитет по связям с семьями военнопленных, которые оставались во Вьетнаме. Я захватила с собой пачку писем от родных для солдат, которые находились в плену.

Глава 9

Ханой

Вот когда сострадание и отказ от насилия обретают свой истинный смысл и ценность – если они помогают нам понять точку зрения противника, услышать его вопросы и узнать, как он сам нас воспринимает.

Став на его позицию, мы лучше поймем слабые стороны собственного положения, и, если нам достанет зрелости, с умеем извлечь из этого урок, вырасти и использовать себе во благо мудрость братьев наших, которых мы именуем оппозицией.

Доктор Мартин Лютер Кинг-Мл.; Риверсайд-черч, Нью-Йорк, 1967

Любите врагов ваших.

Евангелие От Матфея, 5:44

Я поехала одна. Почему – точно сказать не могу. Вряд ли у нас не было денег на билет для Тома. Очевидно, Том решил, что вовсе не обязательно кому-то сопровождать меня в этом путешествии в Ханой. “Приглашали тебя”, – ответил он на мой недавний вопрос. “Кроме того, – добавил он, – тогда мы еще не появлялись на публике как супружеская пара”.

Я не знала, было ли что-нибудь из ряда вон выходящее в том, что человек – тем более личность известная, да еще женщина – в одиночку отправляется в зону военных действий. Однако я не жалею о той поездке. Единственно, о чем я жалею, – это что меня засняли в Северном Вьетнаме у зенитной пушки. То, о чем якобы говорило фото, не имело никакого отношения ни к моим действиям, ни к помыслам, ни к чувствам в то время – надеюсь, вы поймете это из дальнейших строк.

В начале 1965 года Северный Вьетнам посетило более 200 американских граждан – ехали в основном группами, чтобы увидеть всё своими глазами и рассказать об этом людям. Это были борцы за мир и представители американских религиозных общин, ветераны Вьетнама, учителя, юристы и поэты. Врачи и биологи из Гарварда, Йеля и Массачусетского технологического института ехали, чтобы оценить потребности жителей Северного Вьетнама в медицинской помощи. Том совершил такое путешествие одним из первых, еще в 1965 году, вместе с историком Стотоном Линдом и организатором Гербертом Аптекером. В 1967 году он еще раз побывал во Вьетнаме и вернулся в Америку с тремя первыми освобожденными из плена солдатами.

Все эти люди привозили сообщения об интенсивных бомбардировках гражданских объектов, в том числе храмов, больниц и школ, о нравственной стойкости людей в северной части страны, о том, что бомбежки не дали предполагаемого эффекта и не вынудили правительство Северного Вьетнама пойти на переговоры и что вьетнамцы готовы сесть за стол переговоров, если Штаты прекратят их бомбить и уберут свои войска.

Я неслась на всех парах по парижскому аэропорту Орли. Мой рейс из Нью-Йорка опоздал, и я рисковала, в свою очередь, опоздать на самолет в Москву, который должен был доставить меня в Лаос – во Вьентьян – и дальше в Ханой. Резко повернув за угол, я поскользнулась на гладком полу и на том остановила свой бег. Мне сразу стало ясно, что я сломала ногу, – ту самую, что и в прошлом году. Из-за булимии кости становятся слабыми, переломы у меня случались часто. Что делать? На раздумья оставалось несколько секунд: воспользоваться предлогом и вернуться домой или ехать дальше? Хорошо это или плохо, я не из тех, кто разворачивается на полпути. Поэтому я поковыляла к своему самолету и поспела ровно к закрытию дверей. Я приложила к больному месту обернутый полотенцем лед; стюардесса любезно разрешила мне устроить ногу на свободном переднем кресле. Вот бы Том оказался рядом!

К тому моменту, как мы приземлились в Москве, нога моя распухла и посинела, и я понимала: что-то надо с ней делать. До следующего этапа моего путешествия было четыре часа, поэтому служащие аэропорта вызвали мне такси и объяснили водителю, как доехать до ближайшей подмосковной больницы. Рентген показал перелом, и врачи наложили гипс, выдали мне костыли и отправили обратно в аэропорт.

Что подумают мои вьетнамские хозяева, когда увидят меня на трапе самолета в гипсе и на костылях? Им на голову свалится беспомощная американка, что совершенно им не нужно, да и как я заберусь на земляные насыпи, которые собираюсь сфотографировать?

Во Вьентьяне я решила дождаться следующего рейса на борту самолета – не только из-за ноги, но и потому что боялась, как бы меня не поймал какой-нибудь посланный вслед за мной американский соглядатай.

Из моего дела в ФБР, согласно секретной телеграмме из американского посольства во Вьентьяне советнику по национальной безопасности США Генри Киссинджеру, американской делегации на мирных переговорах в Париже, главнокомандующему ВВС США в зоне Тихого океана и американскому послу в Сайгоне:

8 июля актриса Джейн Фонда прилетела в Ханой рейсом “Аэрофлота” из Москвы. Во Вьентьяне утром 8 июля она не была зарегистрирована в списке транзитных пассажиров “Аэрофлота” и не выходила в зал ожидания транзитной зоны.

Наконец, после, казалось, бесконечного ожидания, мы вылетели в Ханой. В полупустом салоне я была единственной женщиной в компании дюжих мужиков, на вид русских и восточных европейцев, среди которых затесались один-два француза.

Вскоре мы летели уже над Вьетнамом. Я представила себе эту страну женщиной, прислонившейся спиной к Камбодже и Лаосу и выпятившей свой беременный живот в Южно-Китайское море, такой маленькой и беззащитной, что любая крупная держава может легко обидеть и обыграть ее. Она напоминала тонкий обломок страны, под стать населявшим ее хрупким, субтильным людям.

Рейс должен был быть коротким, но вот мы подлетаем к Ханою, и я вижу в иллюминаторе черные силуэты восьми американских истребителей-бомбардировщиков, которые нарезают круги над городом. Меня сковывает ужас. Уже по их виду я нутром понимаю раньше, чем разумом, зачем они тут. Я отмечаю в дневнике, который намерена вести во время путешествия, их сходство с ястребами, выслеживающими добычу. Резкий голос из динамиков объявляет, что Ханой бомбят и что мы проделаем по крайней мере половину пути обратно во Вьентьян (или вернемся во Вьентьян, если топливо будет на исходе) и подождем, пока бомбардировщики не выполнят задание. Позднее я прочла, что Северный Вьетнам не сбивал американские бомбардировщики при наличии в небе гражданских самолетов, и американцы этим пользовались.

Не отрывая взора, я слежу за удаляющимися истребителями. Авиация моей родины бомбит город, где меня ждут как желанную гостью. Нельзя мириться ни с гибелью американских солдат, ни с тем, что они убивают других. Я знаю, что мы спасем их, если прекратим войну и вернем их домой, что народ простирающейся под нами изумрудной страны борется против иностранного вторжения – и что вторглись как раз мы.

Я вспоминаю, как в детстве, в Калифорнии, во время Второй мировой войны ездила с мамой на авиабазу в Бербэнке провожать папу. Как красиво выстроились тогда в ряд самолеты под маскировочной сеткой! С какой гордостью думала я о том, что они будут нас защищать! Теперь наши самолеты несут в себе не защиту от другой могущественной военной державы, а гибель крестьян, которые нам ничем не угрожают.

Мы летим в Ханой. Сколько – час? день? Время потеряло свой смысл, точно во сне. Когда мы идем на снижение над небольшим гражданским аэропортом Зялам, я повсюду вижу воронки от бомб. После недавнего летнего ливня в этих поблескивающих розовато-голубых озерцах отражается сумеречное закатное небо. Союз смерти и красоты.

Не так-то просто спуститься по трапу, пятаясь не выронить костыли, сумку, камеру и пачку писем от солдатской родни. Я поднимаю глаза и вижу, что ко мне направляются пятеро вьетнамцев с букетом цветов. Они представляют комитет по встречам Вьетнамского комитета по солидарности с американским народом. По-моему, это отдает пропагандой, но чуть позже станет ясно, насколько глубокий, неожиданный и гуманистический смысл несет в себе это название. Как я и предполагала, мой вид их шокировал, они хотят вручить мне цветы, однако я не могу удержать одновременно и костыли, и букет. Они устраивают небольшое совещание прямо на летном поле, то и дело поглядывая в мою сторону. Мне понятно, что их беспокоит, – в ближайшие две недели эти люди будут отвечать за мое благополучие. Естественно, мое состояние внушает тревогу. Интересно, может, это специально обученные кадры и им поручено меня использовать?

Вдруг все просияли – видимо, какое– то решение найдено. Меня ведут в зал ожидания в аэропорту, мы садимся в жесткие кресла и мне предлагают чай, газировку (с привкусом ржавчины) и леденцы. Здание аэропорта, как я вижу, сильно обветшало – краска облупилась, на стенах видны пятна протечек с крыши. От жары и сырости нечем дышать. Я отдаю своим хозяевам письма и заверяю их, что травма не помешает мне ездить по окрестностям и фотографировать дамбы. Я предъявляю им свою маленькую восьмимиллиметровую камеру с фотоаппаратом и напоминаю о том, что в предваряющем мой визит письме ясно сказано о моей основной цели – запечатлеть факты, подтверждающие нанесенные дамбам повреждения. Вообще-то я не понимаю, как смогу выехать, тем более под бомбежками, поскольку бегство в укрытие, кажется, не предусмотрено; но вслух я говорю, что не намерена менять планы, и все кивают. Как потом выяснится, у них принято кивать всегда, независимо от того, согласны они или нет. На меня накатывает чувство полной беспомощности.

Сейчас, задним числом, я поражаюсь своей решимости продолжить начатое дело, невзирая на опасность. Конечно, от усталости и боли я отупела. Но в основном сказался мой характер – немыслимо было отступить из страха.

Куок, мой главный переводчик, вкратце рассказывает о графике моего визита. Как я вижу, на последний день всё-таки намечен осмотр противовоздушной установки, хотя я написала еще из Лос-Анджелеса, что военные объекты меня не интересуют. Я говорю, что не хочу оставлять в планах это мероприятие. Похоже, изменения в расписании пугают его до полусмерти. Всё уже решено. Я слишком устала, чтобы спорить.

Об этой уступке я буду жалеть всю жизнь.

Куок предлагает проводить меня в отель, и мне становится легче. Меня обещают вкусно накормить, а после того как я высплюсь за ночь, отвезти в больницу, чтобы там осмотрели мою ногу. Неплохо было бы и голову мою осмотреть!

Мы едем до Ханоя час, и всю дорогу я не перестаю удивляться. Я ожидала увидеть отчаяние. Вместо этого я вижу людей – много людей, – которые спешат по своим делам, несмотря на недавнюю бомбежку. Нас обгоняют изрядно помятые военные джипы и грузовики с маскировкой из листвы. Я вижу бесчисленное множество военных обоих полов в форме защитного цвета, также с лиственным камуфляжем на касках, и мирных граждан, которые идут пешком, едут на стареньких велосипедах или везут их за собой по грязи и рытвинам, по сильно разбитой снарядами дороге. На гражданских конические соломенные шляпы, свободные белые майки и черные штаны вроде пижамных – традиционная одежда вьетнамских крестьян. Многие, чтобы не пачкать штанины в грязи и о велосипедные цепи, закатали их, обнажив жилистые ноги в черных резиновых сандалиях, таких же, как у Тома. Повсюду руины, дома без крыш и воронки.

Дома я не раз говорила с трибун, что считаю большим свинством с нашей стороны лупить суперсовременной техникой по маленькой захудалой стране. Теперь, когда я здесь и вижу, до какой степени эта страна действительно первобытна, всё это еще больше заслуживает порицания. Если бы не слайды Тома (неужели это было всего три месяца назад?), я бы и не подозревала, что вьетнамцы настолько стойкий народ.

Мост Лонг-Бьен через Красную реку разрушен, но рядом по плавучей бамбуковой понтонной переправе в город и из города тянется нескончаемый поток людей, военных джипов и грузовиков с солдатами. Я слыхала о том, что вьетнамцы способны буквально за минуты соорудить мост из бамбука и так же быстро разобрать и спрятать его. По узкому мосту можно идти и ехать только в одну сторону, поэтому направление движения периодически меняется. Мы продвигаемся медленно, с частыми остановками, я чувствую, как мост качается. На нем столько народу, что я боюсь, как бы он не рухнул. Кроме того, я боюсь, что вернутся бомбардировщики, и мы окажемся для них удобной мишенью.

Я сижу в машине, не в силах говорить. Меня переполняют эмоции – печаль и чувство вины за то, что делает правительство моей страны, вместе с восхищением этими людьми, которые живут своей обычной жизнью, я не верю своим глазам – это не сон, я действительно здесь, одна. Чудовищность происходящего меня подавляет. Мои спутники тоже молчат: видимо, понимают мое состояние. Я просто гляжу в окно машины, а у меня на коленях лежат чудесные свежие цветы – словно в насмешку над реальностью за окном.

Одно дело – теоретически отказаться от того определения “врага”, которое дает мое правительство. Но, глядя на этих солдат и грузовики, я понимаю, что не всё так просто. Мне не страшно – дело не в этом. Дело в том, что мы – тут, рядом с теми, чья задача – нанести нам поражение. Хотя я понимаю, что они воюют, защищаясь, а агрессор – мы, что очевидная правда на “их” стороне, а “мы” – это я. Всё словно перевернулось с ног на голову, как в “Алисе в стране чудес”.

Когда мы въезжаем в Ханой – растянувшийся во все стороны отстроенный французскими архитекторами бывший колониальный город с парками, озерами и широкими, обсаженными деревьями бульварами, – уже начинает темнеть. Мне объясняют, что те восемь самолетов, которые я видела, в самый разгар рабочего дня целились по табачной фабрике, больнице и по кирпичному заводу, расположенным в окрестностях города.

Мы проходим в шаткие вращающиеся двери и попадаем в старинный колониальный отель “Тхонг Нят”. В вестибюле с высоким потолком я вижу нескольких европейцев и двух американских журналистов. Мне отвели огромный номер на верхнем этаже, с вентилятором на потолке и кроватью под москитной сеткой. Кровать! Ногу мою страшно дергало, мне не терпелось лечь. Для меня приготовлены термос с кипятком, баночка с чаем, чайник, чашки, конфеты и сложенная отдельными пачками коричневая туалетная бумага; горячей воды для ванны – сколько угодно, говорят мне. Для ванны я слишком устала, однако счастлива наконец оказаться в отеле и чрезвычайно благодарна за все эти роскошества.

Около полуночи пронзительный вой сирены, возвещающий о налете, выдергивает меня из глубокого сна. У двери моего номера появляется горничная со шлемом для меня. Она пришла, чтобы проводить меня в убежище на заднем дворе отеля. Ковыляя по черной лестнице и темному двору, я вижу, что служащие гостиницы спокойно занимаются своим делом. Позже мне рассказали, что горничные состоят еще и в народном ополчении и во время воздушных налетов тоже надевают шлемы, берут винтовки и отправляются на крышу. Меня ведут вниз по лестнице в длинный, словно туннель, бетонный бункер со скамейками вдоль стен. Там уже сидит с десяток человек, все иностранцы, проживающие в отеле.

Это воспринимается легче, чем американские бомбардировщики в небе. Джон Салливан, директор квакерской организации “Американский комитет Друзей на службе обществу”, тоже тут. Он меня не узнает: возможно, просто видит меня в необычной обстановке (обычной ее никак не назовешь), но я действительно сама на себя не похожа – без косметики, растрепанная, усталая. Меня так и подмывает обратиться к нему: “Вообще-то я Джейн Фонда”.

Салливан спрашивает, когда и зачем я приехала. Впоследствии, описывая свою поездку, он процитирует мои слова о том, что “американцы обязательно должны были высказаться против бомбардировок, поскольку мирный план Никсона не содержал даже намека на победу, и, если бы все промолчали, постепенно он всё разгромил бы”, что я “не верю в готовность Никсона принять коалиционное правительство в Сайгоне” и что “после того как американцы уйдут, Ханой больше не потерпит правительство Тхьеу”. Недурное выступление для полусонного человека со сломанной ногой – если я и вправду всё это сказала!

В ту ночь воздушную тревогу объявляют еще два раза. Когда сирена гудит в третий раз, мне уже плевать и я остаюсь в кровати.

В 5:30 утра я на ногах, выхожу из отеля и вновь, как накануне вечером, поражаюсь оживлению в городе. Все торопятся то ли потому, что до 9 утра обычно не бомбят, то ли традиция такая (бомбежки, безусловно, тоже стали традицией) – не знаю. Автомобилей не видать (мне говорили, что здесь у людей нет собственных машин), но очень много велосипедов и пешеходов, все целеустремленно куда-то бегут и едут. Поверх уличной сутолоки из установленных на перекрестках динамиков вещает мелодичный женский голос. Что говорит диктор, понять нельзя – это утренние новости, какая-то агитка или рассказ о героях Вьетнама былых времен? Как потом выяснится, этот голос не смолкает до самой ночи, иногда перемежаясь с песнями. Спустя какое– то время он уже кажется мне не таким милым, особенно когда я понимаю, что это главным образом политическая пропаганда. Я привыкаю не обращать внимания на радио.

Когда мы едем в больницу Вьетнамско-советской дружбы, где должны осмотреть мою ногу, становится уже светло. Приезжают и уезжают замаскированные машины с выключенными фарами. В больнице два вьетнамских доктора, которых предупредили о моем появлении, укладывают меня на стол, чтобы сделать рентген, – по крайней мере, они пытаются его сделать. Едва я улеглась, как взвывают сирены, и мне помогают спуститься в больничное бомбоубежище, точно такое же, как в отеле, только попросторнее; на этот раз его быстро заполняют врачи и те пациенты, кого можно транспортировать.

Паники я не чувствую – видимо, все привыкли к ритуальным нарушениям дневного распорядка. Я впервые попадаю в бомбо убежище вместе с вьетнамцами, из-за чего происходящее кажется мне еще более нереальным. Я испытываю чувство колоссальной вины за то, что занимаю место в убежище и отнимаю время у двух докторов, на чью страну напала моя страна. Госпожа Ти, переводчица, которая меня сегодня сопровождает, объясняет им, что я американка, и это вызывает всеобщее возбуждение. Я пытаюсь разглядеть в глазах окружающих признаки вражды. Не вижу. Еще долго после окончания войны передо мной будут стоять эти беззлобные лица.

Бомбежка прекращается, и мы возвращаемся в рентгеновский кабинет – лишь для того, чтобы нас снова остановили сирены. Наверно, только через час врачам удается наконец сделать снимок. У меня действительно оказалась небольшая трещина поперек стопы. Снимая гипс, который мне наложили в Советском Союзе, доктора вдруг начинают смеяться и весело переговариваться. Госпожа Ти, неотлучно находившаяся при мне, говорит, что их насмешила халтура советских врачей – между гипсом и кожей не было марлевой салфетки, а неправильно приготовленная смесь внутри не схватилась… и слава Богу! Застывший гипс пришлось бы отдирать вместе с кожей.

Мне объясняют, что сейчас сделают припарку на ступню и щиколотку из корня хризантемы. В нем масса полезных и целебных веществ, поэтому беременные женщины во Вьетнаме даже заваривают его, как чай, и пьют настой. “Война вынудила нас рассчитывать в лечении только на самые простые средства, которые есть у нас под рукой”, – говорит один из докторов. Интересно, Адель Дэвис знает про это средство?

Снадобье нещадно воняет, но врачи уверяют, что через несколько дней опухоль спадет и трещина зарастет. Лекарство с таким “ароматом” должно подействовать обязательно! Не могу не отметить скрытую в этом эпизоде иронию: аграрная страна, пешка Советов, как уверяют в США, живет на осадном положении, но разумом, духом и уж во всяком случае в медицине ее народ абсолютно независим – и отлично справляется.

Когда мы едем по Ханою, я отмечаю, что улицы чисто выметены, нигде не видно ни мусора, ни каких-либо признаков бедности, нет нищих и бездомных – и очень мало детей. Почти всех детей, говорит госпожа Ти, вывезли из города туда, где люди живут нормально. “Школы, университет, больницы и заводы эвакуированы и вновь отстроены в сельской местности, иногда под землей или в пещерах”. Должно быть, за годы борьбы против французского колониализма – а может, и против японского, китайского и монгольского вторжения – вьетнамцы научились прекрасно приспосабливаться к любым условиям.

По пути мы явно привлекаем к себе внимание. Машин вообще очень мало, и вероятно, люди думают, что в автомобилях ездят важные шишки. Прохожие машут руками, несколько подростков бегут рядом, пытаясь разглядеть через окна, кто же там внутри. Они видят меня и что-то кричат водителю. Госпожа Ти объясняет, что они спрашивают, откуда я – из России? “Американка”, – отвечает водитель, и это вызывает одобрение!

– Почему их так радует, что я американка? – спрашиваю я госпожу Ти, не веря своим глазам.

– Лозунгов “янки, убирайтесь домой” вы тут не увидите, – отвечает она. – Наш народ не против американцев. Воронки от бомбежек ассоциируются у нас не с Америкой, а с Никсоном и Джонсоном.

Уму непостижимо. Хотела бы я, чтобы Том тоже был здесь и мы вместе поразмыслили бы над этим.

Я еду в крупнейшую в Северном Вьетнаме больницу Батьмай. Несмотря на многочисленные обстрелы с воздуха, больница продолжает функционировать. Несколько хирургов, не сняв синих костюмов и масок, выходят побеседовать со мной. Я спрашиваю, как они умудряются работать. Они рассказывают о том, как во время бомбежек выводят пациентов в убежища с оборудованной там операционной.

Всего лишь через два дня я уже могу обходиться без костылей, отек на ноге практически прошел. Когда я вернусь домой, можно будет заняться продвижением на рынке чудодейственного корня хризантемы!

Я наношу визит в Комитет по расследованию военных преступлений США во Вьетнаме, который возглавляет полковник Ха Ван Лау, впоследствии посол Вьетнама в ООН. Полковник Лау показывает мне экспозицию. Там представлены осколочные бомбы калибра 12 тысяч фунтов, кассетные и шариковые бомбы, белый фосфор – о таких видах вооружения я слышала от ветеранов Вьетнама на процессе о военных преступлениях. Словно железная инсталляция, расположилась на полу оболочка “материнской” бомбы на 3 тысячи фунтов, начиненная мелкими снарядами колоссальной разрушающей силы, которые разлетаются во все стороны и взрываются не сразу, а с задержкой. На полках в застекленных витринах – менее громоздкие средства вооружения и фотографии, по которым можно судить о том, что будет, если всё это оружие применить против людей или, в случае дефолиантов, в лесах.

Вот оно, истинное лицо “вьетнамизации”, которого, как надеялся Никсон, народ Америки не увидит. Солдаты США, может, и возвращаются с войны на родину, однако военные действия становятся более активными и всё больше гибнет вьетнамцев. Неужели он полагает, что мы разучились реагировать на чужие страдания? Как бы там ни было, я твердо решила быть честной и искренней, а дома постараться донести до моих сограждан то, что видела своими глазами.

С тех пор как Никсон занял кресло президента, объясняет полковник Лау, оружие стало еще более высокотехнологичным и страшным. “Раньше хирурги могли извлечь пули, – говорит он. – А теперь пули такие, что, пока их удаляют, раны становятся еще более тяжелыми. Сейчас бывают и такие, которые разрываются уже в плоти”. И он показывает мне рентгеновский снимок. Я благодарна полковнику за бесстрастный тон. Если бы в его голосе прозвучал гнев, я бы не выдержала.

Из музея военных преступлений меня везут в больницу Вьетдук. Доктор Тон Тхат Тунг рассказывает мне о начатом исследовании связи “оранджа”, американского дефолианта, с врожденными патологиями у младенцев, чьи матери находились в зоне поражения в Южном Вьетнаме.

– Мы всё чаще наблюдаем такие патологии, – говорит он. И, будто читая мои мысли, добавляет: – Боюсь, и вы скоро начнете замечать их у детей ваших солдат.

Я знаю, что должна делать.

Глава 10

Бамбук

Американцы смотрели на фотографии Севера, на нищую страну, серую, зарегламентированную жизнь, и думали, что там ненавидят режим. Ненависть была, была и оппозиция, но это не имело ничего общего с тем, что происходило на Юге.

На Севере большинство населения относилось к власти лояльно.

Это заметно по фотографиям…

Об этом говорит отсутствие колючей проволоки…

Вьетнамские коммунисты не боялись своего народа.

Нил Шиэн. “Блистательная ложь”

Мы выходим из больницы Вьетдук на свет божий, и я привожу мысли в порядок.

– Я хочу выступить по вашему радио, – говорю я своим хозяевам. – Хочу рассказать американским летчикам о том, что вижу здесь, на земле.

Я привыкла говорить с солдатами, работа с активистами ветеранского антивоенного движения и поездки по стране дали мне некоторое представление о реалиях их жизни. Я знаю, что всё больше военнослужащих выступают против войны, помню их рассказы о том, что на картах с указанием целей обстрела не было вьетнамских названий – только отчужденные, безликие номера. Эти ребята никогда не были во Вьетнаме и не видели лиц своих жертв. Я просто обязана попытаться показать им то, что вижу я, чтобы этот опыт стал для них таким же личным, как для солдат на вьетнамской земле. Я приехала за доказательствами и считаю своим моральным долгом сделать это, хотя выступление по радио и не входило в мои планы. Я отдаю себе отчет в том, какие могут быть последствия, но это меня не останавливает – тем более что я знаю о выступлениях других американцев в Ханое. Потом меня еще обвинят в измене родине и подстрекательстве военнослужащих к дезертирству – вот уж чего не было.

Первая передача идет в прямом эфире. Другие прозвучат в записи через несколько недель.[61] 1 Я наметила себе кое-какие моменты, но в целом говорю экспромтом, честно рассказываю о том, что видела и что почувствовала. Комитет Конгресса по внутренней безопасности заслушал доклад Эдварда Хантера, внештатного сотрудника цРУ, который считался специалистом по коммунистическим методам идеологической обработки. По его словам, мое выступление по радио было “настолько профессиональным и лаконичным”, что он “весьма сомневается в том, что [я] подготовила его [сама. Я] наверняка работала с противником”. Председатель Комитета Ричард Айкорд был с ним согласен. Говорят, он сказал, что я “не могла так хорошо разбираться в военной терминологии, которую активно использовала”. Очевидно, они не знали, как много я общалась с солдатами.

Я говорю и вижу перед собой лица пилотов, с которыми встречалась раньше. Я словно обращаюсь к своим знакомым и со свойственным мне неисправимым оптимизмом надеюсь, что нарисованная мною картина вызовет у них такие же чувства.

Вот запись одного из моих выступлений:

По данным недавнего опроса, 80 % американцев больше не верят в эту войну и считают, что мы должны уйти из Вьетнама, должны вернуть вас [солдат] домой. На родине за вас очень переживают.

Сегодня вечером, оставшись наедине с самими собой, задайте себе вопрос: “Что мы делаем?” Не надо вспоминать готовые, заученные наизусть ответы, которые внушало вам командование на базах; ответьте себе как мужчины, как человеческие существа: есть ли оправдание тому, что вы делаете? Понимаете ли вы, зачем вылетаете на задание и за что получаете по воскресеньям денежную надбавку?

Те люди внизу не причинили нам никакого вреда. Они хотят жить в мире. Хотят заново отстроить свою страну… Известно ли вам, что предназначенные для уничтожения людей бомбы, которые вы сбрасываете из своих самолетов, запрещены Гаагской конвенцией 1907 года, подписанной в том числе и Соединенными Штатами? Думаю, если бы вы знали, что делают с людьми эти бомбы, вы здорово разозлились бы на тех, кто их изобрел. Эти снаряды не разрушают мосты и фабрики. Сталь и цемент они не пробивают. Они поражают только незащищенную человеческую плоть. Эти шарики начинены пластиковой дробью с неровными краями, и ваши начальники, которых интересует только статистика, а не живые люди, гордятся этой технической новинкой. Пластиковые пули не видны на рентгеновских снимках, и их невозможно извлечь. Местные больницы полны детей, женщин и стариков, умирающих в страшных мучениях с этой дробью в телах.

Можем ли мы вести такую войну и по-прежнему называть себя американцами? Так ли уж эти люди отличаются от наших собственных детей, матерей и бабушек? Нет – только тем, наверное, что они твердо знают, ради чего живут и за что готовы умереть. Я знаю, что, если бы вы увидели и узнали вьетнамцев в мирных условиях, вы возненавидели бы тех, кто отдает вам приказ их бомбить. Думаю, в наш век дистанционных войн, когда надо просто нажимать на кнопки, мы все должны приложить все силы к тому, чтобы остаться людьми.

Через несколько дней меня везут из Ханоя на юг. Следом за нами едет автомобиль французского кинорежиссера Жерара Гийома с его маленькой съемочной группой. Гийом приехал в Ханой снимать документальный фильм и заодно решил заснять и мой визит. Поскольку моя задача – привезти доказательства и поведать об увиденном как можно более широкой аудитории, я рада его присутствию.

От некогда процветавшего индустриального центра Фули остались лишь случайно уцелевший остов какого-то здания, фрагмент двери и завалившийся набок шпиль храма. Город превратился в сплошные руины. Я вижу то, что по замыслу наших стратегов не должно было попасться на глаза американцам.

На обратном пути в Ханой, когда мы проезжаем поселок Дукзянг, воздушная сирена извещает нас, что мы должны проследовать в убежище. Мы в панике выскакиваем из машины и со всех ног бежим в прикопанный треугольный бункер, который быстро заполняется местными вьетнамцами. Следом за нами вваливается вся съемочная группа. Вдруг, перекрывая рокот моторов американских самолетов, по всей округе начинают громыхать вьетнамские противовоздушные орудия. Выстрелы раздаются один за другим. Интересно, наши летчики слышат собственную стрельбу? Как они это выдерживают? Не понимаю, как можно привыкнуть к этому душераздирающему звуку. Однако люди в убежище сидят с невозмутимым видом – разве что с любопытством поглядывают в мою сторону. Меня снова принимают за русскую, и когда Куок говорит им, что я американка, это вызывает возбуждение и неимоверную радость. С чего бы это? Почему они не орут на меня? Мне хочется крикнуть им: “Неужели вы не понимаете, что вас бомбит моя страна?” Неожиданно я ощущаю приступ клаустрофобии и настоятельную потребность выйти поглядеть своими глазами, что там творится, заснять самолеты – как они сбрасывают бомбы. Я хватаю свою камеру и, прежде чем Куок успевает остановить меня, выскакиваю наружу.

Тридцать лет спустя, в Калифорнии, за ланчем, Куок напомнит мне, как уговаривал меня вернуться в убежище, но я отказалась. Бедняга Куок. Мне следовало бы его послушаться. В конце концов, он отвечал за мою безопасность.

Налет заканчивается, и воцаряется оглушающая тишина. Всё произошло так быстро! Самолеты улетают, никто не пострадал, признаков разрушения – по крайней мере в пределах видимости – я не замечаю. Куок ведет меня к группе солдат, которые управляют ближайшей артиллерийской установкой. К моему удивлению, это оказываются молодые женщины, одна из них беременна. Беременность и война. Если она на что-то надеется, то и мне можно, думаю я. Я немедленно решаю родить ребенка от Тома – как символ завещания будущему нашей страны.

Выясняется, что в той одежде, которую я взяла из дому, на улице жарко, поэтому госпожа Ти ведет меня в небольшой магазин рядом с отелем, и я приобретаю свободные черные брюки с резиновыми вьетнамками. Я посещаю школы в окрестностях города. На вопрос, не мешает ли война учебе, мне отвечают, что, наоборот, в северных областях страны удалось намного повысить процент грамотности. Поразительная тяга к знаниям для народа, который из колониального строя (когда образование было доступно лишь немногим избранным) попал сразу в войну.

Меня везут на ханойскую киностудию, где я встречаюсь с режиссером и смотрю, как Ча Зянг, вьетнамская кинозвезда, играет эпизод из фильма про героиню войны. Удивительно, что под бомбежками всё равно снимается кино. Ча Зянг – моя ровесница из Южного Вьетнама, редкостная красавица с бездонными печальными глазами. Она тоже ждет ребенка. Никогда не забуду ее лицо.

Нгуен Динь Тхи – известный вьетнамский писатель, и поскольку он говорит по-французски, мы можем побеседовать в саду отеля без переводчика. Он тоже оказался красавцем, похожим одновременно на историка Говарда Зинна и на моего отца, но с вьетнамскими чертами – высокий, худощавый, с выразительными руками и черными волосами, зачесанными надо лбом, как у папы в “Молодом мистере Линкольне”. Мне очень приятно с ним разговаривать, и дело не только в его внешности – у него особая манера вставлять в рассказ о борьбе своей родины краткие и точные метафоры; он преподносит их со смехом, радуясь им не меньше, чем его собеседник. “Мы живем в очень необычных условиях, и благодаря этому у нас выработалось необыкновенное терпение”, – говорит он. Затем внимательно смотрит на меня, желая убедиться, что до меня доходит смысл сказанного, и продолжает: “Здесь, в горах, на севере, есть огромные карстовые пещеры. Мы знаем, что их создали не великаны, обладающие сверхъестественной силой. Их проделали в горах крохотные капельки воды”. И его лицо расплывается в широчайшей улыбке – вот ведь мелочь какая, а может рано или поздно дать невероятный результат.

В 3 часа ночи в замаскированной машине мы выезжаем из отеля в Намсать, расположенный в сорока милях восточнее Ханоя. Едем ночью, чтобы не попасть под американские бомбы. Вчера 20 иностранных корреспондентов приехали осмотреть повреждения дамб, обстрелянных три дня назад, и во второй раз стали свидетелями атаки с воздуха. Двенадцать “Фантомов” и “А-7” спикировали в небе над насыпями, где стояли журналисты, сбросив множество бомб и ракет. Как написал 11 июля репортер из агентства “Франс-Пресс”, “всем было очевидно, что атаковали именно систему дамб”.

Соединенные Штаты именно это отрицали. Именно это я и собиралась заснять на пленку.

Когда мы подъезжаем к провинции, начинает светлеть. В полях уже вовсю трудятся люди. Мне объясняют, что они работают в основном ночью, когда бомбежки менее вероятны. Сложная, разветвленная система насыпей защищала земли от затопления.

С нами опять приехали киношники. Мы идем по узким, раскисшим дорожкам между рисовыми полями. Невозможно не извозить в грязи гипсовую повязку, но я хотя бы иду – и без костылей. Солнце поднялось высоко, по моему телу струится пот. Прямо над нашими головами проносится стайка птиц, похожих на скворцов. Я вижу впереди свою первую дамбу, ее склон поднимается над полем метров на восемь-десять; она полностью выстроена из грунта. По ее гребню едут несколько мужчин и женщин на велосипедах и еще несколько повозок, запряженных буйволами. Интересно, им так же жарко, как и мне, или они уже не чувствуют зноя? По другую сторону – река Тхайбинь.

Тот объект, который вчера утром подвергся атаке во второй раз, имеет особое стратегическое значение: здесь дамба удерживает воды шести встречающихся рек. Недели через две все эти потоки хлынут с гор. Мне рассказывают, что с 10 мая американские самолеты бомбили Намсать восемь раз и четыре раза бомбили дамбы. Все понимают, что самолеты еще вернутся, но повсюду на полях люди, по колено и локоть в грязи, сажают рис и тащат огромные корзины с землей, чтобы заделать бреши в насыпях.

Кто-то из членов комитета объявляет, что я американская актриса, и мне приветственно машут и улыбаются. Почему? Почему они не грозят мне кулаками и не выкрикивают ругательства? Я на их месте так и поступила бы. В их дружелюбии я вижу индифферентность, мне очень хочется схватить их за шкирки и хоть что-то вбить им в головы. Да разозлитесь же вы, черт возьми!

Я стою на насыпи и оглядываюсь вокруг. Я не вижу ни военных или промышленных объектов, ни линий передач – сплошь рисовые поля. Потом на обеих сторонах дамбы замечаю оставшиеся после бомбежек воронки – зияющие дыры, местами до десяти метров в диаметре и восьми метров глубиной. Дно воронок, говорят мне, ниже уровня моря. Огромную прореху в дамбе почти засыпали, но гораздо больше тревоги внушает вероятность попадания в склоны насыпи. Это может сильно всколыхнуть нижние слои, и по бокам поползут глубокие трещины. Сбрасывают и авиабомбы, предназначенные для уничтожения людей; они попадают в дамбу под углом, залегают под землей, а впоследствии срабатывают. На снимках аэроразведки ущерб такого рода не фиксируется. Если их вовремя не ликвидировать, объясняют мне, поврежденная дамба не выдержит давления воды, уровень которой вскоре достигнет шести-семи метров над землей, и угроза затопления нависнет над всей восточной частью дельты Красной реки.

Меня ведут к другой главной дамбе в провинции Намсать, на реке Киньтхай; несколько дней назад ее почти полностью разрушили. Вести восстановительные работы рядом с неразорвавшимися бомбами крайне рискованно. Жители провинции готовятся к самому худшему. Мне говорят, что здесь у всех есть лодки, люди укрепляют крыши и верхние этажи домов, исследователи пытаются вывести сорта риса, которые могут расти под водой.

На бровку воронки садится бабочка-белянка. Мелочь.

Вернувшись в Ханой, я рассказываю по радио о том, что видела:

Вчера утром я ездила в провинцию Намсать, чтобы посмотреть, насколько пострадали дамбы в этом районе… Без этих дамб 15 миллионов жизней окажутся в большой опасности, люди погибнут от наводнения и голода… Я призываю вас задуматься о том, что вы делаете. Там, где я вчера была, нет ни военных объектов, ни важных магистралей, ни линий связи, ни крупных промышленных предприятий, и в этом легко убедиться. Там живут крестьяне. Они выращивают рис и разводят свиней… Много лет назад на американском Среднем Западе фермеры были точно такими же. Возможно, ваши бабушки и дедушки были такими же, как эти крестьяне… Пожалуйста, подумайте, что вы делаете. Неужели эти люди – ваши враги? Что вы спустя годы скажете своим детям, когда они спросят, за что вы воевали? Что вы сможете им ответить?

Меня везут на юг, в поселок Намдинь, на который 18 июня сбросили 50 бомб, в результате чего было разрушено 60 % строений. Люди неустанно трудятся, стараясь восстановить свои дома, но Куок говорит, что этот район бомбят чуть ли не ежедневно. На днях кубинский посол в Ханое рассказывал мне, что десять с лишним кубинцев, привычных к работе на вьетнамских полях, часа три потаскали землю на дамбы и выбились из сил. Может, им надо было выпить чаю из корневищ хризантемы.

Мы возвращаемся в Ханой по обрамленной деревьями сельской дороге, мимо деревень и рисовых полей. Внезапно водитель тормозит и что-то быстро говорит Куоку по-вьетнамски. “Скорей, – командует Куок, – сейчас начнется обстрел!” Я ничего не слышу, но вьетнамцы натренировали слух за эту нескончаемую войну, а я – еще нет.

Куок велит мне выйти из машины и немедленно залезть в один из “люков” на обочине. Такие норы, достаточно большие, чтобы там мог поместиться человек, вырыты вдоль дорог повсюду в Северном Вьетнаме, примерно через каждые пятьдесят футов. В городах они сделаны из бетона с бетонными же крышками; в сельской местности просто роют в земле ямы и закрывают туго сплетенными соломенными крышками, чтобы защититься от смертоносных осколков.

Мне еще трудно бежать быстро, но я бегу со всей мочи, как вдруг меня хватает сзади молодая вьетнамская девушка со связкой учебников на плече, перевязанных резиновыми ремнями. Она тащит меня за собой по дороге и жестами велит лезть в яму перед домом с тростниковой крышей. Пропустив меня вперед, она вклинивается вслед за мной и тут же накрывает нас соломенной крышкой. Это укрытие рассчитано на одного – мелкого – вьетнамца. Но нас двое, и наши тела тесно прижаты друг к другу. Ее рука обнимает меня за талию, мои руки лежат на ее плечах, локти впиваются в бока. Через считаные секунды земля начинает вибрировать от рокота бомбардировщиков у нас над головами, затем следует глухой удар, еще один, и земля сотрясается, видимо, от падающих бомб. Кажется, совсем рядом, хотя точно оценить расстояние нельзя. Затем тишина. Девушка прижимается щекой к моей щеке. Я чувствую движение ее ресниц и тепло ее дыхания. Этого не может быть. Не может быть, чтобы я сидела в одной яме с вьетнамской девушкой, которая помогла мне спастись от американских бомб. Вот сейчас я очнусь, и окажется, что это сон.

Однако я слышу, как Куок кричит мне, что можно вылезать (в деревнях сирен не бывает). Девушка отодвигает крышку и выбирается наверх, и я ощущаю солнечное тепло на своей макушке. На краю ямы лежит маленькая стопка учебников, перетянутая черным резиновым ремнем, на том самом месте, где ее бросили. Куок помогает мне вылезти. Вдали видны облачка дыма – значит, бомбы упали не так близко, как я думала.

Я плачу и без конца повторяю, обращаясь к девушке: “Простите, ох, простите меня, простите”. Она прерывает меня и что-то говорит по-вьетнамски – вовсе не сердито, абсолютно спокойно. Куок переводит: “Не надо из-за нас плакать. Мы знаем, за что боремся. Жалеть надо вашу страну, ваших солдат. Они не знают, зачем воюют против нас”. Я гляжу на нее. Она в ответ смотрит прямо мне в глаза. Решительно. Уверенно.

За последние тридцать лет я не раз вспоминала этот случай. Ни с того ни с сего какая-то школьница в норе преподнесла мне урок о том, что война – это не их проблема, а наша! Как ни трудно в это поверить, но всё это действительно произошло – и не по заранее подготовленному сценарию. Невозможно было предугадать, что авианалет застигнет нас ровно в этом месте, и невозможно было подстроить, чтобы ровно в этом месте оказалась эта девушка.

На обратном пути в Ханой я размышляю о том, не служит ли Вьетнам этакой чашкой Петри, в которой Господь Бог выводит новых, более приспособленных к жизни особей. Дэниел Берриган однажды назвал себя и вообще всех борцов “неизлечимо больными идеализмом” – мне приятно, что и я такая же. Но пройдет немного времени, и окажется, что божественная сила не имеет ни малейшего отношения к тем поразительным событиям, при которых я присутствовала.

Мой визит во Вьетнам близится к концу. Меня пригласили на специальный просмотр спектакля Ханойского передвижного театра драмы по пьесе Артура Миллера “Все мои сыновья”. Вероятно, там хотели, чтобы я, американская актриса, вынесла свое суждение о постановке. Это история об американском владельце завода (в пьесе он именуется Фабрикант), где во время Второй мировой войны выпускались детали для бомбардировщиков. Он обнаруживает в этих деталях дефект, который может стать причиной аварии, однако боится упустить выгодный госзаказ и никому ничего не говорит. Но он дорого заплатил за это – один из его сыновей, пилот, погибает в авиакатастрофе, которая происходит из-за механического повреждения в самолете. Другой его сын знает, в чем дело, и проклинает своего отца за молчание и алчность, погубившие его брата.

Мне говорят, что театр ездил с этой пьесой в города и села, недавно подвергшиеся бомбардировкам. “Артур Миллер?” – недоумеваю я. В разгромленных вьетнамских городах?

Представление идет на уличной сцене. Я не могу оценить постановку, да и желания нет. Примечателен сам факт постановки, а не то, хорошая она или плохая. Рядом со мной сидит режиссер; он наклоняется ко мне и спрашивает: “Фабрикант так должен выглядеть? Мы не знаем”.

На актере, который играет владельца завода, двухцветные коричнево-белые туфли со шнурками, желтые брюки и галстук-бабочка… в горошек, если я ничего не путаю. “Да, – отвечаю я. – Всё отлично”. Я знаю одного преуспевающего архитектора, который так одевается.

После спектакля мы все фотографируемся вместе. Потом я спрашиваю режиссера, почему они выбрали для гастролей именно эту пьесу. Вот что он сказал:

В этой пьесе показано, что американцы бывают плохие и хорошие. Мы должны помочь нашим людям научиться различать их. У нас маленькая страна. Мы не можем позволить нашему народу ненавидеть американцев. Война когда-нибудь кончится, и нам надо будет дружить.

Я опять онемела. Что я могу произнести в ответ на эти в высшей степени прекрасные и мудрые слова? Могу лишь обнять этого человека. Я перешла на следующий уровень глубокого уважения. Мне наконец становится понятно, почему меня здесь так встречают и почему вернувшиеся из Вьетнама американцы тоже рассказывают о дружелюбном приеме. Это не случайное совпадение и не какое– то племя высших существ. Формирование такого отношения и мировоззрения потребовало от коммунистического правительства Северного Вьетнама титанических усилий, доброй воли и стратегического мышления. Этот спектакль тому пример.

“Все мои сыновья” – это пьеса о предательстве, об отце, который предает своего сына. Для меня война – это предательство: правительство США предало собственный народ, его сыновей. Театр помогает вьетнамскому народу простить наше правительство. Почему же мне это дается тяжелее?

Я начинаю понимать, что затеять войну легко. Восстановить мир труднее. Планомерно и кропотливо возводить мосты очень нелегко.

Я в этом деле новичок. Я впервые попадаю в революционную ситуацию. Я еще не знаю той исторической закономерности, что революционеры кажутся поэтами, пока идет борьба, а когда революция заканчивается и формируется государственный аппарат, всё выглядит куда мрачнее. Но сейчас, в Ханое, я не пытаюсь заглянуть вперед и защититься с флангов от вероятных последствий войны. Мне известно только то, что я вижу и чувствую.

Это вовсе не означает, что я желаю своей стране “поражения” в войне. Я не желаю нам гибели. Я просто хочу, чтобы мы ушли.

Перенесемся в 2002 год. Я снова встречаюсь с Куоком, на этот раз в Калифорнии, Маленьком Сайгоне, в округе Ориндж, где осело много вьетнамцев. Он постарел, как и я, но взгляд по-прежнему теплый и всё то же плутовское выражение округлившегося лица. Он возглавляет делегацию молодежи, которая приехала в США из Ханоя. Мы беседуем за ланчем, в компании с Джоном Маколиффом, моим старым знакомым с военных дней.

– Та девушка, которая затащила меня в яму, – говорю я. – Как ей удавалось так… глубоко мыслить… особенно при такой кошмарной жизни?

– Обычная девушка, – отвечает Куок. – Многие ваши молодые тоже так мыслят. Просто так получилось, что именно она в тот день вам это показала. Наша молодежь немало знает о вашей стране. У нас читают Марка Твена, Хемингуэя, Джека Лондона.

Возвращаемся в Ханой: на сегодня у меня запланирована встреча с семерыми нашими военнопленными, что американцы не раз делали и до меня. Из лагеря – из зоопарка – в штаб-квартиру армейской киностудии на окраине Ханоя, где должна состояться наша встреча, пленных привозят в автобусе с затемненными окнами. Французская съемочная группа уже прибыла, но удается заснять только самое начало разговора, после чего киногруппу просят удалиться. Потом я продемонстрирую эту запись на пресс-конференции в Париже. Пленные, в полосатой тюремной одежде, сидят рядком, а я сажусь перед ними. Помимо кинооператоров в комнате присутствуют несколько вьетнамцев – очевидно, это охрана. Ребята в неплохой форме, выглядят здоровыми. Один из них находится в заключении с 1967 года, другой – с 1971-го, остальные попали в плен в нынешнем, 1972 году. Все они публично выступали за прекращение войны и подписали эмоциональное антивоенное воззвание, которое отправили с предыдущей американской делегацией в Ханое.

Я начинаю с общеизвестных фактов – я против войны и решила приехать сюда, чтобы составить отчет о разрушениях дамб бомбежками. Это ни для кого не секрет: у них в камерах есть настенные радиоприемники, о чем я не знала, и они слышали некоторые мои выступления. Кто-то говорит мне, что они тоже против войны и желают Никсону проиграть на грядущих выборах. Они опасаются, что, если он снова победит, война продолжится (и они правы, так и будет), и бомбы могут угодить в их тюрьму. О подобных жалобах я слыхала и раньше, от бывшего военнопленного Джорджа Смита и тех, кто получал письма из Вьетнама от своих родных, угодивших в плен. Они хотят через меня попросить своих родственников проголосовать за Джорджа Макговерна.

Мой вопрос, применялись ли к ним пытки или методы психологического давления, вызывает у них улыбки – такого на их долю не выпадало. Не могу назвать атмосферу непринужденной. Вовсе нет. По понятным причинам обстановка напряженная и тягостная. Кроме того, всегда присутствует хотя бы один охранник. Лишь немногое из сказанного свидетельствует о глубоких переменах, которые произошли в этих людях за время заключения. Один парень говорит, что читает сейчас книгу Американского комитета Друзей на службе обществу и постепенно понимает, насколько очерствел душой за шестнадцать лет в армии. Другой человек, подполковник ВМС по имени Эдисон Миллер, рассказывает, что тоже много читает в тюрьме и пишет книгу об истории Вьетнама.

Крупный, импозантный мужчина в середине ряда, капитан ВМС Дэвид Хоффман, гордо размахивая рукой у себя над головой, говорит: “Пожалуйста, когда вернетесь в Америку, передайте моей жене, что моя рука зажила”. Он сломал ее, когда катапультировался из самолета. Я обещаю передать это его жене – что и делаю сразу по возвращении.

Минут через двадцать всех семерых уводят. Хотя все вроде бы говорили искренне, я понимаю, что они могли и соврать ради собственной безопасности, но следов пыток – по крайней мере недавних – я точно не вижу.

Наступает финал моего визита в Северный Вьетнам. Вопреки своим прежним уверениям, что военные объекты меня не интересуют, я намерена там побывать – как раз сегодня.

В том, что американцам, приехавшим в Северный Вьетнам, предлагают осмотреть вьетнамские военные объекты, нет ничего из ряда вон выходящего, надо только обязательно надеть каску вроде тех, что мне выдавали во время воздушных налетов. Меня везут куда-то за город, где располагается противовоздушная зенитная установка. Там нас приветствуют человек 10 молодых вьетнамских солдат в военной форме. Фоторепортеры и корреспонденты уже тут как тут – ни разу в Ханое я не встречала столько представителей прессы в одном месте. Как выяснилось позднее, среди них были и японцы.

Видимо, сегодня особый день.

Куока со мной нет, но другой переводчик объясняет мне, что солдаты хотят спеть для меня. Он становится рядом со мной и переводит слова на английский. В песне поется о том дне, когда Хо Ши Мин провозгласил на ханойской площади Бадинь независимость Вьетнама. Я слышу эти слова: “Все люди рождены равными. Всем даны неотъемлемые права, в том числе право жить, быть свободными и счастливыми”. Я аплодирую со слезами на глазах. Эти молодые ребята не должны быть нашими врагами. Они прославляют те же ценности, что и американцы. Песня заканчивается припевом о солдатах, которые клянутся сохранить “синее небо над площадью Бадинь” чистым.

Солдаты просят меня тоже спеть. Я была к этому готова. Перед отъездом из Штатов я разучила песенку, которую сочинили студенты из Южного Вьетнама, выступавшие за мир. Я исполняю ее с чувством – самой смешно, но мне всё равно. Вьетнамский язык очень трудный для иностранца, и я понимаю, что коверкаю слова, однако к моим стараниям отнеслись одобрительно. Все, включая меня, улыбаются и хлопают в ладоши. Этот последний день меня пьянил.

То, что произошло дальше, я с тех пор постоянно прокручиваю в памяти. Представляю на ваш суд свои самые отчетливые и правдивые воспоминания о том случае.

Кто-то – кто именно, не помню – подводит меня к орудию, и я сажусь, всё еще смеясь и аплодируя. Куда – для меня не имеет никакого значения. Вряд ли я вообще заметила, куда я села. Щелкает камера.

Я встаю, иду обратно к машине вместе с переводчиком, и тут до меня доходит смысл этого эпизода. Боже мой! Это выглядит так, будто я пытаюсь сбить американские самолеты! “Эти снимки ни в коем случае не должны быть опубликованы. Пожалуйста, не дайте им этого сделать”, – умоляю я переводчика. Меня заверяют, что они проследят. Что еще предпринять, я не знаю.

Может статься, вьетнамцы всё это подстроили.

Я никогда этого не узнаю. Коли так, могу ли я их винить в этом? Вся ответственность лежит на мне. Если меня использовали, значит, я позволила. Я дорого заплатила за свой промах и расплачиваюсь до сих пор. Будь у меня спутник, разумный человек, он мог бы предостеречь меня. Я сообразила, что к чему, через две минуты после, а могла бы – за две минуты до того, как уселась. Это двухминутное помутнение рассудка будет преследовать меня до конца жизни. Однако орудие не было готово к бою, в небе не было самолетов – я думала не о своих действиях, а о своих чувствах, я не виновата в тех выводах, которые можно сделать из этой фотографии. Но она существует и несет информацию независимо от моих подлинных мыслей и поступков.

Я сознаю, что на вьетнамской зенитной установке сидит, смеясь и хлопая в ладоши, не просто некая гражданка США, а дочь Генри Фонды, которая пользуется привилегированным положением и явно насмехается над страной, предоставившей ей эти привилегии. Мало того – я женщина, отчего мой короткий привал на орудии приобретает еще более предательский оттенок. Это предательство с гендерным подтекстом. К тому же меня знают в образе Барбареллы, а эта женщина воплощает в себе фантазии мужчин в их подсознании; Барбарелла стала их врагом. Последние годы я работала с антивоенным движением “Джи-Ай” и ветеранами Вьетнама, выступала с речами перед тысячами борцов за мир и убеждала их, что мужчины в военной форме нам не враги. Я ездила, чтобы поддержать их на военных базах в нашей стране и за океаном, мне еще предстоит сняться в фильме “Возвращение домой” и показать американцам, как обращаются с ранеными в военных госпиталях. Теперь же, по моей оплошности, моя фотография превратила меня в их врага. Всё это камнем лежит у меня на душе. И будет лежать вечно.

Назавтра, в день отъезда, Куок говорит мне: “Наверно, вам надо подготовиться. Кое-кто из американских конгрессменов требует отдать вас под суд за государственную измену”. Поводом для обвинения стали мои выступления на ханойском радио. Он показывает мне запись новостей агентства “Рейтер”. Моего фото на зенитке нет. Оно еще не опубликовано.

Я не знаю, насколько полно отражают вьетнамскую реальность мои впечатления. Я знаю, что этому маленькому народу, как и любому другому, не чужды самолюбие, злоба, мелочность и жестокость. Мне понятна вся гамма чувств, с какой наши солдаты возвращаются с войны и из плена, и я искренне им сопереживаю. Я знаю, что вьетнамцы расстарались для меня, – хотя это всё равно не объясняет поведения той школьницы, спектакля по пьесе Артура Миллера и взглядов крестьян в бомбоубежище, которым сказали, что я американка.

Однако я увидела какие-то симптомы, переосмыслила для себя понятие силы. Здесь уместно провести аналогию с бамбуком. Его вид обманчив. Бамбук, тонкий и гибкий, по сравнению с солидным дубом кажется слабым. Но в конечном счете именно бамбук с его гибкостью оказывается сильнее. Для вьетнамцев символом силы могло бы стать изображение связки бамбуковых стеблей. Бамбук несет в себе великодушие, податливость и мягкость, которые могут быть свойственны мужчинам и женщинам. Вьетнам – это бамбук.

Я становлюсь мягче. Неужели прошло всего лишь две недели?

В Париже, 25 июля, я устроила просмотр сорокапятиминутного фильма для международной прессы. Жерар Гийом наскоро смонтировал его в Ханое. Главной задачей моего сомнительного путешествия в Ханой было увидеть дамбы и привезти документальное подтверждение того, что их бомбили, – правительство США упорно отрицало все обвинения в этом.

Казалось, все новостные агентства мира прислали своих корреспондентов. Пришла и Симона Синьоре – моя личная система жизнеобеспечения. Пресс-конференцию вел известный французский фотограф Роже Пик. Не помню точно, я везла ленту из Вьетнама или Гийом плыл с ней на корабле из Ханоя, но, к сожалению, где-то между Ханоем и Парижем фонограмма стерлась, и мне пришлось показывать фильм без звука.

Я подробно рассказала об осколочных бомбах, которые попадают в насыпь под углом и взрываются внутри ее стенки, оставляя недоступные для аэрофотосъемки и крайне неудобные для ремонта провалы. Я объяснила, что во Вьетнаме вот-вот наступит сезон муссонов и, если пострадавшие от обстрелов дамбы не выдержат, сотни тысяч людей погибнут из-за наводнения и голода. Всё это было видно на экране: города и села в руинах, где я побывала, поврежденные дамбы, бомбовые воронки, места попадания бомб в склоны насыпей крупным планом, первые минуты моей встречи с военнопленными.

В Нью-Йорке я еще раз показала это немое кино – и больше я его не видела. Лента исчезла. Остались только фотографии в нескольких журналах – я на пресс-конференции и кое-кто из военнопленных, попавших в кадр на экране позади меня. Не знаю, почему лента пропала, – просто потерялась или ее выкрали шпионы.

Я выразила перед журналистами надежду, что вслед за мной и другими иностранцами, побывавшими во Вьетнаме, все увидят, что гражданские объекты и дамбы подверглись интенсивным бомбардировкам, причем самый тяжелый ущерб нанесен по жизненно важным заграждениям; я надеюсь, что все осознают необходимость прекращения бомбежек. Я рассказала о пожеланиях военнопленных, которые боятся попасть под бомбы и просят своих родных поддержать кандидатуру Джорджа Макговерна. Я привезла в США целую пачку писем от военнопленных.

Меня спросили, как я восприняла обвинение в государственной измене. Я попыталась ответить согласно “теории бамбука”, и на следующий день в газетах появилась такая цитата: “Что значит – изменник?.. Во Вьетнаме я плакала каждый день. Я плакала по Америке. Бомбы падают на вьетнамскую землю, но это американская трагедия… С точки зрения американских ценностей, военная агрессия против вьетнамского народа – это предательство по отношению к американскому народу. Вот где измена… Настоящие патриоты – те, кто делает всё возможное ради прекращения войны”.

Когда я прилетела, Том встречал меня в нью-йоркском аэропорту. Он умчал меня в город, в отель “Челси”, и мы, словно пара беженцев, укрылись там ото всех на двое суток. Мне надо было отдохнуть. Надо было прийти в себя.

Том чувствовал себя виноватым в том, что подбивал меня ехать, а мне пришлось столько всего вынести, и обещал загладить свою вину. Мы оба понимали, что отправлять меня без спутника было ошибкой. Но я ни в коей мере не считала виновным его. Не люблю валить с больной головы на здоровую.

Лежа в постели в старомодном номере отеля “Челси”, я сказала Тому о своем желании родить с ним ребенка – в залог надежды на будущее. Мы обнялись и оба расплакались.

Спустя какое– то время после моего возвращения члены палаты представителей Флетчер Томпсон (Республиканская партия Джорджии) и Ричард Айчорд (Демократическая партия Миссури) выдвинули против меня обвинение в государственной измене. По их версии, я призывала американских солдат не подчиняться приказам и “проявляла сочувствие к врагу”. Томпсон, сенатор от штата Джорджия, попытался вызвать меня в суд, чтобы я дала показания перед Советом Конгресса по внутренней безопасности (продуктом реорганизации Комитета по антиамериканской деятельности, которому сенатор Джозеф Маккарти обеспечил дурную славу), однако его инициативе хода не дали. Впоследствии он проиграл на выборах. Комитет призвал меня к ответу, но когда мы с моим адвокатом Леонардом Вайнглассом дали письменное согласие, нам ответили, что слушания откладываются и нам сообщат о новой дате заседания. Больше мы никаких вестей от комитета не получали.

Вскоре после этого Винсент Альбано-младший, глава комитета Республиканской партии округа Нью-Йорк, призвал к бойкоту моих фильмов.

Интересно получается: американцы и раньше ездили в Северный Вьетнам и выступали по радио в Ханое, о чем правительство и журналисты прекрасно знали. Однако впервые при этом прозвучало обвинение в государственной измене.

Привезенные мной и другими свидетелями факты о бомбежках дамб заставили администрацию поволноваться. Генсек ООН Курт Вальдхайм созвал пресс-конференцию и подтвердил, что слышал о бомбардировках от частных источников. Затем госсекретарь США Уильям П. Роджерс заявил: “Подобные обвинения – часть тщательно спланированной Северным Вьетнамом и их союзниками кампании, направленной на распространение этой лжи по всему миру”. Между тем сержант Лонни Д. Фрэнкс, специалист по разведке с военно-воздушной базы США “Удон” в Таиланде, был вызван в Сенат, в Комитет по вооруженным силам, для дачи показаний о причастности офицеров ВВС к фальсификациям при ударах по другим целям. В конце концов это расследование прекратили, а к ответственности привлекли только генерала Джона Лавеля, по чьему приказу (или с чьего одобрения) составлялись фальсификации.

Даже если не было тотальных бомбардировок с целью полного уничтожения дамб, весной 1972 года США бомбили дамбы. И я, и многие другие видели неопровержимые доказательства тому. Возможно, это делалось для того, чтобы припугнуть Северный Вьетнам и заставить его уступить на переговорах. По общепризнанному мнению, налеты на Ханой тяжелых стратегических бомбардировщиков Б-52 перед Рождеством, от чего весь мир содрогнулся, преследовали ту же цель. Оба раза все усилия оказались напрасны.

Вопреки своему воинственному настрою, в Министерстве юстиции США пришли к заключению, что я никаких законов не нарушила и восстаниями не руководила. 14 августа в Сан-Франциско генеральный прокурор Ричард Клейндинст объявил, что я не буду привлечена к ответственности. Позже, отвечая на вопрос, почему он не вынес мне обвинительного приговора за подстрекательство к мятежу, Клейндинст заявил:

Оказалось технически непросто доказать это с юридической точки зрения, но помимо этого я полагал – и думаю, большинство членов администрации разделяли мое мнение, – что вреда было немного, а проблема свободы слова очень всех волновала… Я думаю, в год выборов гораздо важнее было проявить уважение к свободе слова, чем выиграть одно частное дело по обвинению девицы, которая довольно глупо вела себя во Вьетнаме.

Через два месяца после моего возвращения из Ханоя президенту Никсону в ежедневном отчете доложили, что “согласно изученным в Конгрессе материалам, Фонда воспользовалась своим выступлением на ханойском радио, чтобы обратиться с вопросами к военнослужащим США, но не провоцировала их на дезертирство, а ограничилась призывами остановить бомбардировки”. В течение следующих месяцев ФБР отослало мое дело трем собственным штатным рецензентам, дабы они проанализировали досье и оценили, стоит или нет продолжать секретное расследование. Все трое нашли, что дело надо закрыть. Одна из них, по фамилии Хервиг, написала для ФБР:

У нас есть гораздо более опасные элементы, которыми мы должны заняться. Если не будет приказа [Министерства юстиции] продолжать расследование, его следует закончить. Основание для расследования всегда найдется – возьмите любое неугодное лицо и начинайте.

Вот уж правда – более опасные элементы. Недавно арестовали пятерых человек, которые на деньги секретного фонда кампании Республиканской партии пытались прослушивать офисы Национального комитета Демократической партии. Один из них оказался директором по безопасности Комитета по перевыборам президента. В конце сентября обнаружилось, что Джон Митчелл, занимая пост генерального прокурора, распоряжался средствами для взяток, которые шли на нелегальный шпионаж и организацию саботажа против демократов и прочих политических противников.

В августе того же года бомбардировки дамб были прекращены.

Глава 11

Напраслина

Мы не привыкли с детства к прямому обману и к той разновидности неправды, которая близка к правде настолько, что способна рядиться под правду, и обращает к идеалисту свое обольстительное, ласковое лицо.

Дэниел Берриган. “Ночной рейс в Ханой”

О моей антивоенной деятельности многое уже сказано, и только что вы прочли отчет о моей поездке, получившей неоднозначные оценки. Я отправилась во Вьетнам, потому что хотела разоблачить ложь администрации Никсона и сделать так, чтобы людей перестали убивать с обеих сторон. Я убеждена, что после моего возвращения Никсону уже не так легко было отвлечь внимание народа от эскалации воздушной войны, и, возможно, это помогло остановить бомбардировки дамб. Я хотела обратиться к американским летчикам, и не раз это делала во время гастролей с нашим антивоенным шоу FTA. Я не склоняла их к дезертирству. Как я однажды прочла в документах Конгресса, А. Уильям Олсон, представитель Министерства юстиции, изучив записи моих выступлений по радио, сказал, что я призывала военнослужащих “просто подумать, и ничего больше”. Я не совершила ничего, что могло бы привести к пыткам наших военнопленных. Пытки в лагерях пленных в Северном Вьетнаме прекратились еще к 1969 году, за три года до моего визита во Вьетнам.

Мне очень жаль, что по собственной воле я оказалась в такой ситуации, когда меня сфотографировали у зенитного орудия. Я уже объяснила, как это произошло и почему из-за этого мои мысли и поступки были истолкованы неверно. Я сожалею о том, что произнесла те резкие слова, когда наши военнопленные вернулись на родину, и дала повод апологетам войны раскрутить байку о “ханойской Джейн”. Меня обвинили понапрасну и использовали как громоотвод для злобы дезинформированных людей, запутавшихся и растерявшихся после войны.

Миф о “ханойской Джейн” жив по сей день; мне хотелось бы ответить на обвинения.

Когда я вернулась из Северного Вьетнама, моя поездка никого особенно не заинтересовала. В кулуарах Белого дома поднялась какая-то суета, однако бурной реакции общественности не последовало – никаких сообщений по телевидению, лишь одна маленькая статейка в The New York Times. В конце концов, до меня в Ханое побывали почти три сотни американцев и более восьмидесяти передач на ханойском радио предшествовали моим выступлениям. Когда же Министерство юстиции признало, что предъявить мне нечего, волнение вроде бы улеглось.

Мифотворчество началось в феврале 1973 года, после того как в результате масштабной операции “Возвращение домой” американские военнопленные прибыли в США. Никогда еще наших военнопленных не встречали с такой помпой. Боевым подразделениям такого почета не досталось, что меня здорово разозлило. Я понимала, что Никсон воспользовался случаем и попытался изобразить видимость победы, насколько это было возможно.

Четыре года администрация президента следила за тем, чтобы сообщения о пытках американских пленных в Северном Вьетнаме появлялись на первых полосах газет. На то были свои причины, о чем тогда не догадывался ни один человек. Начиная с 1969 года, когда заговорили о пытках, Никсон разрабатывал тайный план по эскалации военных действий, включая массированные бомбардировки оборонявшегося Северного Вьетнама, минирование бухты Хайфон и возможное применение ядерного оружия.[62]

Когда пленные вернулись в Америку, Пентагон и Белый дом отобрали нескольких старших офицеров, чтобы они совершили медиатур по стране и поведали людям о пытках. Их выступления взяли за официальную версию – этакую обобщенную “историю военнопленного”, согласно которой в плену все систематически подвергались пыткам вплоть до самого последнего дня, и такова была политика правительства Северного Вьетнама.

В частности, СМИ широко растиражировали повесть о пытках капитан-лейтенанта Дэвида Хоффмана, одного из пленных, с которыми я встречалась в Ханое, – это он размахивал рукой и просил передать весточку его жене. В передаче национального телеканала он утверждал, будто бы его разговор со мной, а также с бывшим генеральным прокурором Рэмзи Кларком примерно неделю спустя, спровоцировал применение к нему пыток – то есть его пытками заставили пойти на это мероприятие и изобразить противника войны. Я в это не верю.

В 1973 году Хоффман шесть раз встречался во Вьетнаме с приезжими антивоенными активистами – чуть ли не больше, чем любой другой пленный. Судя по киноматериалам, отснятым во время некоторых из этих встреч с американскими делегациями – я их видела, – Хоффман был вполне здоров и красноречиво выражал свое негативное отношение к войне. Кроме того, он подписывал антивоенные декларации. Он ни разу не сказал, что его силой принудили пойти на те, другие встречи или подписать какие-то воззвания. Но наши с Кларком визиты активно обсуждались, и я полагаю, он должен был объяснить свое участие голословными заявлениями о пытках. Еще более важно, наверное, что правительству нужно было как-то опорочить Рэмзи Кларка и меня.[63]

Кое-кто из военнопленных писал в своих книгах, что в последние четыре года заключения – то есть с 1969 по 1973 годы – условия их содержания в лагерях стали лучше. Они пишут, что лучше стали кормить, разрешили жить с товарищами и отдыхать в игровых комнатах, играть в волейбол, настольный теннис, тренироваться. Вот почему журнал Newsweek дал такой отзыв на публикацию этих книг: “Эти повести [о пытках] как-то не вяжутся с рассказчиками – аккуратными, подтянутыми молодцами. Добавить им пару килограммов – и можно прямо на плакаты с призывами записываться в армию”.

Подполковник Эдисон Миллер (в отставке), один из тех пленных, с кем я виделась в Ханое, содержался в том же лагере, что и Хоффман. По его словам, там же находились от 80 до 100 американских военнопленных.

“Беседы с посетителями были абсолютно добровольными, – рассказывал мне Миллер недавно. – Из ста человек я знаю только двоих-троих, кто отказался от встречи с вами. Хоть какое– то развлечение среди серых будней”. Норрис Чарльз, второй пилот из экипажа Хоффмана и его товарищ по заключению, согласен с тем, что нашлось достаточно желающих пойти на встречу со мной и Кларком, и он ничего не слыхал о пытках в их лагере. Его слова подтвердил командир корабля Уолтер Уилбур, тоже отбывавший плен в зоопарке. Капитана Уилбура освободили весной 1973 года, до заявлений Хоффмана о пытках, и в Los Angeles Times он сказал о моем визите следующее: “Она могла понять, что мы нормально себя чувствуем и никто нас не пытал”.

Сосед Хоффмана по камере говорил, что пыток не было, да и сами пленные утверждали, что в 1969 году это прекратилось. Я не хочу сказать, что пыткам можно найти оправдание или что надо заткнуть рты тем, к кому они применялись. Но Белый дом представил искаженную картину событий.

От злости, что военнопленными манипулируют, а к тем, кто воевал на вьетнамской земле, отношение было совершенно противоположное, я допустила ошибку, в которой глубоко раскаиваюсь. Я заявила, что все эти люди с их россказнями о пытках в плену – лжецы и лицемеры, они пляшут под чужую дудку. “Отдельные случаи применения пыток наверняка были… Но утверждения летчиков, будто это происходило везде и всюду, будто такова была политика вьетнамцев, – неправда, уверяю вас”, – сказала я.

У меня нет сомнений в том, что тех пленных, кого я видела, никогда не пытали. Но тогда я еще не знала, что до 1969 года пленных действительно систематически истязали. Вспоминая свой визит и вьетнамцев, я не могла поверить в то, что пытки были санкционированы, – так же, как до процесса о военных преступлениях и связанного с тюрьмой Абу-Грейб скандала не могла поверить в изуверство американских военнослужащих. Я была неправа и глубоко раскаиваюсь.

Сердцем я всегда была с солдатами и говорю прямо – мой гнев был обращен на администрацию Никсона. Администрация президента в своем циничном стремлении поддерживать в людях враждебность использовала военнопленных. Мои высказывания о пытках и резкая реакция на то, как власти повернули в свою пользу проблемы военнопленных, вызвали шквал несправедливых обвинений в мой адрес. Из всего этого и из пересудов о моей поездке во Вьетнам и родилась басня о “ханойской Джейн”.

На меня повесили всех собак. Сторонники войны считали, что я против солдат, – чего никогда не было, и я надеюсь, это ясно из написанного здесь. Я знаю, что все претензии ко мне основаны на неверном толковании фактов, и всё равно душа моя болит, потому что я никогда не возлагала на солдат вину ни за военные действия, ни за те жестокости, которые они совершали по чьему-то приказу.

Мои обвинители не унимались. К концу девяностых в Интернете вновь пошли гулять всякие небылицы (и гуляют до сих пор), хотя даже капитан Майк Макграт, военнослужащий ВМС в отставке и бывший военнопленный, президент организации военнопленных Вьетнамской войны, говорит, что распространенная в Сети история – вранье.

Вопреки всем попыткам сделать из меня злодейку, в 1976 году по результатам проведенного журналом Redbook опроса я вошла в десятку самых популярных женщин Америки. В 1985 году американская молодежь отдала мне первое место в рейтинге журнала U. S. News, а Ladie’s Home Journal в том же году поставил меня на четвертую позицию в списке популярных американок. Мои книги и видео – по-прежнему бестселлеры, мои фильмы, по крайней мере начала восьмидесятых, пользуются большим успехом. Я говорю это не из хвастовства – мне кажется, я должна дать вам понять, что очень многие американцы не обращали внимания на ложь и обвинения, выдвинутые против меня.

Однако обвинители не унимались. В 1988 году новость о том, что я буду сниматься в “Стэнли и Айрис” с Робертом Де Ниро в Уотербери (штат Коннектикут) вызвала большой резонанс, широко комментировалась в прессе, и шум не утихал несколько месяцев. Первыми разволновались крайние консерваторы во главе с ветераном Второй мировой войны и бывшим председателем местного комитета Республиканской партии Гаэтано Руссо, который дважды проиграл на выборах – в Конгресс и на пост мэра. Руссо организовал “Коалицию американцев против «ханойской Джейн»” и городские митинги и даже пытался провести резолюцию, чтобы выдворить меня из Уотербери. Его поддерживал земляк, конгрессмен-республиканец Джон Дж. Роуленд, впоследствии губернатор Коннектикута, сложивший свои полномочия в 2004 году, когда в результате федерального расследования коррупционных преступлений над ним нависла угроза импичмента.

Едва стало известно, что я буду сниматься в Уотербери, городская газета подняла над улицей флаг Ку-клукс-клана, а в Ногатуке несколько куклуксклановцев заявились в зал организации “Ветераны американских зарубежных войн” и попытались настроить людей против меня. Их попросили удалиться. Однако в этих краях оказалось множество бывших “вьетнамцев”, которые тоже были вовлечены в конфликт. Бывший морпех Рич Роуленд позднее сказал мне: “Ветераны сорвали на вас злость. Ребята вернулись домой, а их, как им кажется, тут за людей не считают. Война здорово озлобила нас и разочаровала, но эти чувства не находили выхода, вот и вывалили всё на вас. А что мы могли сказать правительству?”

Однажды Гаэтано Руссо созвал митинг в уотерберийском парке Лайбрери, и мое чучело вздернули на суку. Туда пришло немало народу, поступило предложение обратиться к муниципалитету с просьбой не пускать меня в город.

За принятие резолюции высказался и Рич Роуленд, ветеран Вьетнамской войны, но, к его огромному удивлению, среди участников митинга оказалось всего восемь бывших “вьетнамцев”. Где они все, спрашивал он себя? Ерунда какая-то. Резолюция с треском провалилась.

За происходящим следил публицист Стивен Риверс, мой друг. Я работала в Мексике, где снимался “Старый гринго”, и Стивен держал меня в курсе, присылая газетные вырезки. Я помню, как вглядывалась в фотографии из газет, в лица ветеранов, которые были на том митинге. Знакомые лица. Такие же парни веселились на наших антивоенных шоу. Я знала, как с ними говорить. Я много общалась с солдатами и чувствовала, что понимаю их переживания лучше, чем те, кто не был во Вьетнаме.

Я попросила Стивена устроить мне встречу с бывшими “вьетнамцами” из Уотербери.

Когда я приехала в Уотербери, Стивен договорился с местным священником, чтобы тот позволил нам собраться в зале при его церкви. Не помню, чтобы мне было страшно туда идти. Коли уж на то пошло, мне становилось легче на душе от того, что встреча скоро состоится. Я решила действовать по обстоятельствам. Про себя я твердо могла сказать, что всегда сочувствовала нашим солдатам. У меня не было уверенности в том, что я сумею донести это до сознания каждого, но прямой разговор должен был дать хоть какой-то положительный результат.

Я вошла в зал, где уже сидели широким кругом двадцать шесть человек. Кое-кто был в военной форме. У кого-то были значки и кепки с надписями “ханойская Джейн” и “предательница”. Эти люди воевали в пехоте – они называли себя пешками.

Увидав меня одну, без сопровождения и без охраны, они явно удивились. Позже один из ветеранов сказал мне: “Вы вошли, и я подумал про себя: какая же она маленькая. Обычная маленькая женщина”.

Рич Роуленд надел камуфляжную куртку, в кармане у него лежала “карта смерти” – пиковый туз. В 1969 году он привез с собой во Вьетнам целую пачку таких тузов. Его рота получила название Delta Death Dealers[64], и морпехи оставляли на каждом убитом враге пикового туза.

“Я собирался швырнуть карту вам в лицо, если мне не понравится то, что произойдет в зале”, – позднее, в 2003 году, признался Рич.

Я заняла свое место в кружке и предложила всем по очереди рассказать о себе. Начали с меня. Я объяснила, что хочу поговорить о том, при каких обстоятельствах я поехала в Северный Вьетнам, тогда станет ясно, зачем я поехала. Объяснила, что бомбардировки дамб перед самым началом сезона дождей очень всех тревожили. Сказала, что наше правительство отрицало факт бомбежек. Рассказала многое из того, о чем уже написала в этой книге, и о своей прежней работе с военнослужащими и ветеранами. Мне очень жаль, что некоторые мои слова и жесты были восприняты как бессердечие по отношению к американским солдатам, я никак этого не ожидала. Я попросила прощения за это и сказала, что всю жизнь буду жалеть о нанесенной мною обиде и непонимании, – но не могу просить прощения за то, что поехала в Северный Вьетнам, старалась разоблачить ложь Никсона и боролась за прекращение войны.

“Я горжусь тем, что сделала это, – сказала я, – точно так же, как вы гордитесь тем, что выполняли свой долг. Никто из нас не более добродетелен, чем другие. Нас всех одолевал ужас, и все мы поступали так, как считали нужным. Эти события подействовали на всех нас. Никто больше не будет прежним. Нас всех обманывали”.

Мы продолжали по кругу. Пошли откровения, гнев, эмоции. Лились слезы. Это напоминало изгнание бесов. Я даже не подозревала, как много в этой части Коннектикута американцев в первом поколении. Для этих молодых людей военная служба во Вьетнаме была своего рода обрядом посвящения в истинное гражданство. “У нас было два пути к тому, чтобы стать настоящими американцами. Либо поступить в колледж, как моя сестра, либо пойти на военную службу. Я пошел в армию. И стал американцем”, – сказал мне один из них. Его сосед записался в армию по той же причине.

– Но до нас американская армия не проигрывала войн, – добавил он, стараясь сдерживаться.

Я поразилась. Мне и в голову не приходило, что эти ребята винят себя и думают, что они слабаки.

– Но не вы проиграли войну, – ответила я. – В этой войне никто не мог победить, и Кеннеди с Джонсоном отлично это понимали. За поражение несут ответственность не солдаты, а те, кто послал вас туда!

Мне отчаянно хотелось убедить их в этом.

Кое-кто поведал мне о том, на что их толкала ненависть ко мне.

“Я считал своим долгом, когда заходил в магазин видеотехники, выключить все телевизоры, где показывали вашу аэробику”, – сказал один. А другой добавил: “Я из принципа не читал журнал, если там была статья о вас”.

Рич Роуленд пришел на встречу уже злой, а после моих слов о том, как наши суперсовременные бомбы убивали невинных вьетнамцев, разозлился еще больше. “Объясните мне, в чем разница между убитыми мирными гражданами и нашим парнем, который лежит там с собственным хреном во рту”, – потребовал он, когда очередь дошла до него.

Не помню точно своего ответа, но для Рича это было и неважно; главным был сам факт, что он впервые выплеснул наружу всё, что накопилось у него на душе. “Хорошо, что я пришел, хотя и злился на вас. Мне было полезно дать выход своим эмоциям. Я услышал, что вы просите прощения, и готов был принять извинения”, – сказал он мне недавно.

Наше собрание продолжалось около четырех часов. Ближе к концу пришел Стивен Риверс и сообщил, что слухи о нас уже распространились. Я не хотела огласки, но за дверью группа с местного телевидения ждала момента, чтобы взять у нас интервью. Я спросила своих собеседников, как, по их мнению, следует поступить.

– Поверьте, это не я позвала репортеров, – сказала я, – но они всё равно пришли. Что вы будете делать? Мы можем незаметно улизнуть через заднюю дверь, а можем пригласить их и рассказать, что тут происходит. Решайте сами.

Они выразили желание пригласить прессу, и те вошли, как я полагаю, ожидая увидеть разъяренных, готовых полезть в драку людей. А увидели мирных собеседников – одни обнимались, другие сидели молча. Журналисты явно удивились, не обнаружив признаков напряженности в зале. “Она нам рассказала много всего, чего лично я до сих пор не знал и, думаю, мало кто здесь знал, и мы поняли, почему она сделала всё это в 1972 году”, – сказал журналистам ветеран Вьетнама Боб Дженовиз.

Своего пикового туза Рич швырнул не мне в лицо, а в урну, когда вышел на улицу. “Я тогда начал выздоравливать”, – сказал он.

До собрания мы с бывшими “вьетнамцами” занимали настолько разные позиции, что дальше некуда, однако четырехчасовое общение лицом к лицу сыграло колоссальную роль. Я поняла: противоборствующие стороны сами мешают себе вслушаться в слова, оттого раны и не зарастают.

Cопереживание – вот решение проблемы.

Чтобы охватить взглядом большую картину, надо отойти на несколько шагов. Если ваша жизнь изобиловала травмами, если вы столкнулись с ненавистью к “врагу”, к тем, кто выступал против войны и, как всем казалось, перешел на сторону врага, нелегко сделать эти несколько шагов. Поэтому затеваются никому не нужные войны и развиваются идеи отмщения и оправдания, основанные на неверных предпосылках, как, например, в нашей иракской войне, которая идёт, пока я пишу эту книгу. Мы должны гнуть свою линию. Не может быть, чтобы наши люди гибли напрасно. По другую сторону фронта – сущие дьяволы. Если мы сейчас отступим, наш авторитет пошатнется. Лучше всё так же посылать американцев в бой, где их могут убить, чем признать свою ошибку.

После моей встречи с ветеранами шум вроде бы поутих. Когда мы снимали какие-то эпизоды на натуре, рядом непременно собиралась кучка демонстрантов, но бывших “вьетнамцев” среди них было мало. Во время самой агрессивной акции с десяток женщин из Уотербери прислали мне видеозапись, на которой они все, одна за другой, выражали мне свою поддержку, восхищались моим образом жизни и благодарили за поданный пример. Они даже не представляют себе, как здорово помогли мне в те тяжелые времена.

Потом, тем же летом, мы с Робертом Де Ниро и группой ветеранов Вьетнама из Коннектикута, членом которой был и Рич Роуленд, провели благотворительную вечеринку на озере Куоссапог. Нам угрожали, обещали сбросить на нас с вертолетов всякую дрянь; местные официальные лица отказались от участия в мероприятии. Но несмотря ни на что, вечером 29 июля пришли две тысячи человек. Было закуплено еды на тысячи долларов добровольных взносов, сто волонтеров, в основном бывшие “вьетнамцы”, обслуживали гостей, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы вечеринка имела успех. Мы собрали 27 тысяч долларов для детей с врожденными пороками развития, чьи отцы подверглись воздействию токсичного дефолианта во Вьетнаме.

Я всегда считала, что надо помогать нашей армии, отчасти потому, что выслушала немало рассказов солдат, ветеранов и их родных, хорошо понимала и принимала близко к сердцу их проблемы. Интересно, сколько американцев, как и я, пришли в бешенство, когда Конгресс урезал ветеранские пособия и целые слои населения выпали из поля зрения Министерства по делам ветеранов США, – и это вскоре после отправки нашей армии в Ирак в 2003 году под призывы администрации Буша “поддержать нашу армию”. При такой стратегии примерно 5 тысяч человек оказались бы исключены из системы охраны здоровья ветеранов. В результате попыток поднять жалованье и доплаты сотрудникам медицинских служб за бортом остался еще миллион ветеранов, федеральные дотации на образование детей военнослужащих сократились на 60 %. Это что – патриотизм?

Мы плодим новых жертв новых войн и даже не даем себе труда позаботиться о ветеранах войн прошедших.[65]

Глава 12

Прощай, Одинокий рейнджер

Проблема мира в том, что мы слишком сужаем круг нашей семьи.

Мать Тереза

Как ни удивительно, вопреки своему обету родить ребенка, мы с Томом никогда не обсуждали наше совместное будущее. Зная его прежних женщин, я, естественно, предполагала примерно такие его речи: “Что мы хотим получить от этого брака? К чему, по-твоему, это приведет?” Мне казалось, что мы избегаем брать на себя долгосрочные обязательства исключительно по моей вине. Я так долго оставалась Одиноким рейнджером, что теперь готова была допустить кого-нибудь к себе: затаив дыхание, жила в надежде на ровное, благоприятное развитие событий и вместе с тем в страхе, как бы пузырь не лопнул, если я попытаюсь прояснить будущее. Рискуя потерять то, что уже имею, я боялась попросить о том, чего хочу. Мы чувствовали, хотя не произносили этого вслух, что неожиданно составили мощный дуэт на политическом уровне – такая вот странная пара в странное время.

Теперь Том жил со мной и зарабатывал на жизнь литературным и преподавательским трудом. В июне 1972 года, незадолго до моего отъезда во Вьетнам, мы поговорили о нашем совместном осеннем туре по стране, который собирались предпринять с целью рассказать в наших публичных выступлениях о планах Никсона по эскалации военных действий и взбодрить мирное движение. Том назвал это Индокитайской мирной кампанией (ИМК). Мы спланировали беспрецедентный по масштабам двухмесячный тур с посещением пятидесяти девяти городов. Нас должны были сопровождать Холли Нир и Джордж Смит, который три года провел в плену у вьетконговцев.

Я отчетливо помню тот день, когда Том сидел на краю нашей кровати, а я стригла его длинные косички. Это было ритуальное действо, обряд перехода в новое состояние – мы расставались с бунтарскими атрибутами и вновь вливались в мейнстрим; если из-за нашего внешнего вида люди не воспримут наши слова, у нас ничего не выйдет. Поэтому я обрезала Тому волосы, купила ему костюм и галстук, кожаные коричневые туфли вместо его резиновых сандалий, а себе – одежду классического стиля из немнущейся ткани.

Наш тур стартовал в День труда, на ярмарке в Огайо, – весьма символично, притом что мы хотели понравиться консервативно настроенным жителям центральных штатов. Я сама в 1972 году получила лучший за все предшествующие годы шанс реализовать свой потенциал. Я жила в полную силу, выжимала из себя всю энергию до последней капли, каждая моя нервная клетка была напряжена. Я не просто обращалась к людям с трибуны; я наблюдала, слушала и ежедневно училась, отдавала делу, в которое верила, всю себя до капли, при этом работала вместе с человеком, которого любила и которым восхищалась, и вместе с десятками своих единомышленников. Многие из участников нашего тура впоследствии сыграли важные роли в моей жизни, мне хотелось бы назвать их имена: кроме моих соседей по комнате Кэрол и Джека (я еще расскажу о них позже), с нами были Карен Ниссбаум, Айра Арлук, Хелен Уильямс, Джей Уэст Брук, Энн Фройнс, Шэри Уайтхед-Лоусон, Сэм Хёрст, Пол Райдер, Ларри Левин и Фред Бранфмен. Любой из них достоин отдельной главы, но тогда моя книга получилась бы чересчур длинной. Многие годы они служили мне семьей и примером для подражания. Наконец-то я обрела политическое пристанище, которого мне так не хватало. Я уже не была Одиноким рейнджером.

Как правило, нас с восторгом встречали толпы слушателей. Я активно цитировала документы Пентагона в расчете на то, что слова правительства покажут людям, где правда. Именно тогда я впервые поняла, что одних только фактов мало. Иногда людям нелегко поверить в то, что подрывает авторитет власти в их глазах, – и неважно, насколько далеко от реальности может завести их необоснованная вера в президента и его администрацию и сколько молодых жизней будет загублено зря. Это массовое нежелание признавать факты проявилось с новой силой во время выборов 2004 года.

Время от времени меня спрашивают на интервью, имеют ли известные люди право открыто критиковать официальные органы? Я верю в демократию. Задавать вопросы и сомневаться должно быть дозволено всем. Как еще узнать правду, если народу врут? Мне кажется, именно потому, что знаменитости завладевают вниманием обширной аудитории, реакционеры зачастую ведут себя агрессивно по отношению к ним и пытаются принизить их: дескать, что вы о себе воображаете? Мы – неравнодушные граждане своей страны и хотим во всеуслышание говорить о том, о чем иначе люди могут не услышать. Что же еще остается делать неравнодушным, владеющим информацией гражданам, когда президенты, вице-президенты и госсекретари ради оправдания войны пичкают народ лживыми фактами?

За всё время у нас выдался единственный выходной, и мы с Томом провели его в постели и за разговорами. Я хорошо это помню, потому что Том попросил меня рассказать о себе – о моей матери, об отце, о том, что я думаю про кино, как, на мой взгляд, отразилась на мне слава. Прожив вместе пять месяцев, мы всё еще знакомились друг с другом, но никто из тех, с кем я бывала эмоционально близка раньше, не расспрашивал меня так досконально. Я сама увидела, с каким трудом прокладывала свой жизненный путь и как мало занималась самоанализом. В паузах, которые иногда случались при нашем утомительном графике, мы старались сделать ребеночка. Это произошло холодной октябрьской ночью в штате Нью-Йорк, где-то неподалеку от Буффало. Как и с Ванессой, я мгновенно поняла, что это свершилось.

Пока мы разъезжали, Ванесса жила в Париже с папой. Из-за нее у меня на душе постоянно скребли кошки, и я звонила ей по два-три раза в неделю – узнать, как дела, и сказать ей, что я всё время о ней думаю. Но в глубине души я понимала, что издалека это всё бесполезно. Мой отец делал то же самое со мной и моим братом – проявлял заботу на расстоянии и полагал, что мы расценим это как выражение любви. Уклонялась ли я от своих более важных обязанностей, чем борьба за прекращение войны? Не посетил ли меня призрак? Видимо, да. Но хотя бы я не ошиблась в Вадиме. Он был хорошим отцом для нашей дочери; он взял на себя роль матери. Но меня осуждали так, как редко осуждают отцов, когда они уезжают!

Отдельные яркие эпизоды тура врезались мне в память. Где-то на Среднем Западе в продуваемом сквозняками спортзале молодой парень, воевавший во Вьетнаме, признался перед аудиторией в одной школе, что сам насиловал и убивал вьетнамских женщин. Его прямо колотило, когда он это говорил. Слушатели явно не верили своим ушам: как мог такое сделать этот человек, вроде бы нормальный с виду? Кто-то крикнул ему, чтобы он заткнулся. Он замолчал, обвел взглядом зал и тихо сказал: “Послушайте, я буду жить с этим до самой смерти. Самое малое, что можете сделать вы, – это принять к сведению, что такое случалось”.

Порой нам приходилось непросто. В Кенсингтоне, в пролетарском районе Филадельфии, человек сто злобных мужиков прорвали полицейское заграждение и налетели на меня, буквально выдергивая пряди волос из моей головы. “Сидела бы себе дома и занималась бы хозяйством”, – сказал какой-то мужчина корреспонденту Associated Press.

Мало-помалу я обретала уверенность в своих силах и училась говорить от себя лично. Помню, как я впервые рассказала о своем жизненном пути от “Барбареллы” до начала моей активистской деятельности в 1968 году; о том, какой бессмысленной мне тогда казалась моя жизнь и как я тогда думала, что женщина не способна на перемены – разве что сменить скатерть на столе или подгузники. Я хотела донести до моих слушателей такую мысль: еще совсем недавно я понятия не имела, где находится этот Вьетнам, и не желала верить в то, что слышала о войне; теперь я стала другой; а раз я смогла, то и вы сможете.

Мне стало легче входить в контакт с людьми. В будущем, когда я полностью усвоила эти уроки, они мне очень пригодились. На это потребовалось время. В присутствии Тома мне почему-то не удавалось сохранять в речи собственные интонации. Я пасовала рядом с этим блестящим оратором и боялась, что мне недостает “политической зрелости”. За много лет активистской работы Том составил себе всеобъемлющую картину современности и мог говорить о Вьетнамской войне в контексте истории США и мира.

Но это была его всеобъемлющая картина.

Существовала ли такая картина современности – некий цельный сценарий, – которую я как женщина могла бы воспринять? Я не знала, а потому ухватилась за сценарий Тома, весьма привлекательный и поучительный. Свой собственный сценарий, с гендерными особенностями, я нашла лишь через тридцать с лишним лет.

Несмотря ни на что, на выборах 1972 года Никсон одержал убедительную победу. Джордж Уоллес, кандидат в президенты крайне консервативного толка, выбыл из игры после покушения на него, и его электорат перешел к Никсону. Незадолго до выборов Генри Киссинджер в своей знаменитой речи объявил, что “мир близок” и что в Париже достигнуто мирное соглашение с Северным Вьетнамом. Уставшие от войны американцы проглотили наживку. Президент Нгуен Ван Тхьеу, наш союзник в Южном Вьетнаме, возражал против формулировок мирного соглашения, но об этом американцам не сказали.

Никсон с Киссинджером были не первыми, кто сознательно вводил свой народ в заблуждение относительно войны. Линдон Джонсон – собственно, как и Никсон, – который хотел активизировать военные операции, чтобы не проиграть войну, утверждал, что корабли Северного Вьетнама безо всякого повода обстреляли американский флот в Тонкинском заливе. Это позволило ему убедить Конгресс принять Тонкинскую резолюцию и начать бомбить Северный Вьетнам. Информация об инциденте в Тонкинском заливе оказалась ложной.[66] 1 По-моему, эту страшную “утку”, целью которой было оправдание войны, превзошли только действия администрации Буша-младшего, сумевшей добиться у Конгресса санкции на ввод войск в Ирак.

Затем, в 1972 году, народ обманули окончательно: вопреки однозначному требованию Конгресса прекратить военные действия и предвыборным заверениям Киссинджера о близком мире, 17 декабря начались массированные бомбардировки Ханоя и Хайфона, которые продолжались до первой недели нового года. Северный Вьетнам задействовал средства ПВО, что дорого нам обошлось. 99 пилотов погибли, 31 попал в плен.

Обессиленные, с мерзким осадком на душе, мы с Томом отправились на показ “Последнего танго в Париже”, но ушли посередине сеанса: мысли о бомбежках не давали увлечься сценой анального секса со сливочным маслом.

Почему пять президентских администраций как демократов, так и республиканцев, зная (это следует из документов Пентагона), что в этой войне победить нельзя – если только не вести войну на полное уничтожение противника – и без эскалации военных действий поражения не избежать, почему они предпочли отсрочить провал, скольких бы жизней это ни стоило?

Отчасти ради победы на выборах. В ноябре 1961 года президент Кеннеди сказал Артуру Шлезингеру, что, если США ввяжутся в войну во Вьетнаме, мы проиграем точно так же, как французы. Однако Кеннеди опасался уступить правым на следующих выборах, откажись он от этой идеи.

На мой взгляд, тут дело в ложном понимании мужской силы, в боязни проявить нерешительность и излишнюю мягкотелость в чем бы то ни было, особенно по отношению к коммунизму, терроризму и любой другой кажущейся угрозе. Здесь уместно процитировать Дэниела Эллсберга, который посвятил анализу политики США во Вьетнаме, наверное, больше времени и сил, чем кто-либо еще в Америке.

“Я склонен думать, – сказал он в интервью журналу Salon 19 ноября 2002 года, – что Линдон Джонсон не желал прослыть слабаком перед коммунистами. Как Джонсон объяснял это Дорис Кернс, если он уйдет из Вьетнама, его сочтут бабой, тряпкой, конформистом… За последние полвека немало американцев и, пожалуй, еще в десять раз больше азиатов погибли из-за того, что американские политики боялись прослыть слабаками”.

К сожалению, святая вера некоторых американцев в наше всемогущество (в “мужской характер”) дает им основания думать, что США имеют право уничтожить любой неугодный им режим и не уважать ООН. В The New York Times это недавно назвали “рефлекторным подчинением” нормам международного права. Джошуа Голдстейн, эксперт в области международных отношений, профессор Американского университета (Вашингтон), пишет в своей книге “Война и гендер”: “У войны мужское лицо, и точно так же мир ассоциируется с женской половой идентичностью. Поэтому, если мужчина выступает против войны, его мужская сила становится объектом насмешек”. Его обзывают тряпкой, слюнтяем, бабой. Бойтесь мужчин, которые, отзываясь о “другой стороне”, используют оскорбительные для женщин слова. В их сознании национальная мощь объединяется с их собственной потенцией. Для них лучше уйти с арены публичной жизни, чем услышать обвинения в том, что они сдались. Самые опасные лидеры – те (как правило, мужчины, но не всегда), кого родители (как правило, отцы, но не всегда) воспитывали слишком сурово и часто стыдили. Свое право на членство в “клубе мужчин”, пропуском куда служат сила (агрессия, нетерпимость к гомосексуализму) и иерархические ценности (расизм, женоненавистничество, власть), они доказывают при помощи войн и пропаганды социального неравенства. Женщины – и думающие мужчины – должны показать пример демократической возмужалости, за которую не пристыдишь, потому что принцип превосходства для нее неактуален.

В последние несколько лет это стало ясно, как никогда ранее. Вспомним Джорджа Буша-младшего с его воинственным призывом “Вперед, в бой!” и вызовом Джону Керри: “Что, пороху не хватает?” Добавим к этому намеки Дика Чейни на мягкотелость Керри, который поддерживал позицию ООН, и фразу генерал-лейтенанта Уильяма Бойкина “я знал, что мой Бог главнее его Бога”. Это старозаветное “мой главнее твоего” и стремление к руководящей роли опасно раскачивают мир и губят не просто некоторых женщин, мужчин и детей, но и целые народы. Глория Стайнем в книге “Революция изнутри” написала, что нам следует сменить патриархальные установки, “если мы больше не хотим плодить лидеров, чьи юношеские, не известные нам комплексы проявятся потом во внутренней и международной политике”. Отчасти поэтому сегодня, в своем третьем акте, я не жалею сил на то, чтобы мальчики и девочки научились сопротивляться этим необоснованным и пагубным, порождающим жестокость гендерным нормам.

История показывает, что никто – ни нация, ни отдельно взятая личность – не может вечно занимать высшую ступень пьедестала. И если на пути к вершине вы остаетесь скромным, способным к сопереживанию человеком, значит вы подаете людям хороший пример и не останетесь в одиночестве, когда снова окажетесь внизу. Всегда лучше плавно завершить свой путь среди друзей, чем потерпеть крушение на территории противника.

Довольно нам одиноких рейнджеров во всех их ипостасях – даже в моем лице.

Глава 13

Последний рывок

Радость роженицы станет нашим оружием против вас.

Вьетнамский Поэт – Ричарду Никсону

Я любила Тома и благоговела перед ним одновременно. Он был мне другом, наставником, любовником, спасителем, опорой во всём, и я надеялась когда-нибудь стать такой, как он. Я видела в нем кристально честного, бескорыстного человека, неутомимого исследователя человеческой природы. Мне нравилось смотреть, как он “проглатывает” книгу за книгой, как, исписывая одну за другой желтые страницы в своих любимых больших блокнотах, выгибает кисть левой – рабочей – руки, словно крабью клешню.

Помню тот день, когда он позвонил своей матери, Джин, и сообщил ей, что я беременна. Последовала долгая пауза. “Что такое, мам?” – спросил он и дальше только слушал, время от времени поглядывая на меня.

Повесив наконец трубку, он сказал: “Знаешь, мама спрашивает, не собираемся ли мы пожениться. Она говорит, ребенка вне брака люди не одобрят. Она сказала, Джонни Карсона[67], когда вы начнете рассуждать в его программе о войне, гораздо больше может заинтересовать, почему вы не женаты. Сказала: вы хотите еще и с этим бороться, мало вам борьбы?”

Я подумала: Джин, ты попала точно в яблочко! Я хотела замуж. Хотела быть с Томом всегда. С Вадимом у меня не было такой уверенности. Но я избегала произносить это слово в разговорах с Томом, и вмешательство его матери вызвало у меня ликование. Наверно, и у Тома тоже, так как уже через несколько минут мы оба решили, что брак – это хорошая идея. Но мы придали ей политическую окраску. Потребность в политическом обосновании всего на свете вошла у нас обоих в привычку. Видимо, Тому так было лучше, а раз ему лучше, значит, и мне тоже.

В январе 1973 года я позвонила Вадиму с просьбой о разводе, и он отреагировал весело и благожелательно. В самом деле, мы уже два года жили врозь. Могу сказать, что наши отношения стали даже лучше, чем были в браке. Не только я – другие его бывшие жены тоже замечали подобные перемены.

Когда мы с Томом обручились – это произошло 19 января 1973 года, – я была на третьем месяце. Мы устроили церемонию в гостиной моего дома; мы вдвоем сели у камина на кирпичной приступочке, рядом с нами – мой брат, дальше Холли Нир, с другой стороны – священник-англиканец. Напротив расположилась пестрая компания – человек сорок, в том числе мой папа с четырехлетней Ванессой на коленях и со своей женой Шерли, из Детройта прилетела Джин, мама Тома. Холли с Питером исполнили для нас свадебный гимн ее сочинения. Конечно, не совсем Норман Роквелл[68], сказал Том, но тогда нечасто встречались сюжеты в духе Роквелла. Одним из пунктов нашего брачного обета стало обязательство сохранить чувство юмора – единственный, который нам не удалось выполнить.

С тех пор как мы с Томом стали жить вместе, мои отношения с папой начали потихоньку меняться. Рядом со мной снова был мужчина, с которым мне хорошо, – то есть, по крайней мере, не папа теперь нес за меня ответственность, и он полюбил Тома уже за это. Во-первых, Том так же, как и папа с Вадимом, обожал рыбалку; во-вторых, на папу производило большое впечатление умение Тома красиво говорить без шпаргалки; в-третьих, они оба родились и выросли в центральных штатах. Кроме того, папа явно хотел помириться со мной и был готов пойти мне навстречу. Даже сейчас я пишу об этом с волнением.

Мы с Томом хотели оставить память о том, при каких обстоятельствах мы познакомились и почему решили родить ребенка, поэтому выбирали ему такое имя, которое подошло бы и американцу, и вьетнамцу. Единственным подходящим, с моей точки зрения, именем, удовлетворявшим этому условию, было Трой[69]. Также мы решили не навьючивать на дитя свои фамилии (и Фонда, и Хейдены тащили излишний груз) и предпочли девичью фамилию матери Тома – Гэрити. Его вторым именем, как решил Том, должно было стать О’Донован – в честь ирландского национального героя О’Донована Россы. Трой О’Донован Гэрити. Звучало красиво.

Вскоре после нашей свадьбы против бывших помощников Никсона Дж. Гордона Лидди и Джеймса У. Маккорда-младшего в связи с Уотергейтским скандалом было выдвинуто обвинение в тайном сговоре, проникновении в помещение со взломом и прослушивании телефонных разговоров. Между тем в национальном центре прибрежного поселка Оушн-Парка, расположенного южнее Санта-Моники, стартовала Индокитайская мирная кампания. Как-то днем, работая над макетом нашей недавно учрежденной газеты Indochina Focal Point, я ощутила симптомы угрозы выкидыша, и меня на месяц уложили в постель – точно так же, как в конце первого триместра моей беременности с Ванессой. Это оказалось даже неплохо: мне необходимо было сделать паузу, подумать о моей, скажем так, карьере и о том, что я намерена делать на этом поприще, если вообще намерена что-либо делать. Том или Руби подавали мне утром кофе и отвозили Ванессу в школу, а я лежала и размышляла о том, насколько ничтожны мои шансы сыграть в интересном для меня фильме; несмотря на потребность в деньгах, я не готова была выбросить три месяца (в среднем за такой срок снималось кино) на нестоящее занятие, тогда как и без того дел хватало. А может, мне самой снять свой собственный фильм? Я понимала, что бизнес-леди из меня не выйдет: любые расчеты давались мне с трудом. цены, прибыли, расстояния, тоннаж бомб – всякие цифры повергали меня в ступор. Вероятно, это из-за того, что моя мать вечно что-то подсчитывала на арифмометре, а отца это бесило. Так или иначе, продюсер из меня был бы никудышный. Однако я, как мне казалось, могла бы сочинить сценарий.

За неделю до того, как слечь, я выступала на антивоенном митинге в Калифорнии, в Клермонте, и вместе со мной на трибуне находился ветеран Вьетнама, бывший морпех Рон Ковик; парализованный ниже пояса после осколочного ранения в позвоночник, он сидел в инвалидном кресле, весь увешанный орденами. Придет время, и о нем узнает весь мир, когда Том Круз сыграет его в фильме “Рожденный четвертого июля”, снятом по автобиографии Рона Ковика. Я всё еще вижу Рона на трибуне: он сидит в своем кресле со свирепым видом и четко, с напором излагает свою историю – как он верил, как записался в армию и продлил контракт, как был ранен, как его парализовало и как, оказавшись на обратном пути домой в госпитале, где было полно крыс и не хватало медперсонала, он понял, что его использовали и выкинули за ненадобностью. Тогда он задумался о сущности войны, об этике мачизма, на которой она держится, и, осознав это, спасся, как сам сказал. И добавил: “Я лишился своего тела, зато обрел разум”.

Лежа в кровати, я не могла отделаться от этой фразы. Она напомнила мне о тех искупительных путешествиях, которые предпринимали ветераны ради процесса о “зимних солдатах”. Нельзя ли выстроить сценарий на этой фразе Рона?

Я принялась сочинять: двое мужчин, убежденные патриоты, отправляются во Вьетнам; один из них возвращается, как Рон, злой, но способный отказаться от старых воинских идеалов и освободить свой разум, а другой, нервный и опустошенный, не может избавиться от милитаристских мифов о настоящих мужчинах. Я пока не видела возможности добавить роль для себя, но это не имело значения. Это было бы кино о двух мужчинах и о том, как один из них изменился и нашел свое спасение.

Я рассказала о своей идее Брюсу Гилберту, моему другу, штатному сотруднику нашей Индокитайской мирной кампании, который страстно любил кино и мечтал стать продюсером. Мы часто говорили о том, какое кино о Вьетнамской войне нам хотелось бы увидеть. Мы решили, что Брюс попытается развить из фразы Рона фабулу, а я настояла на том, чтобы над сценарием работала еще и Нэнси Дауд, которая могла бы показать женскую точку зрения.

Нэнси и Брюс приступили к работе и трудились практически бескорыстно, поскольку у нас не было студии, чтобы освоить стартовый капитал. Мой адвокат и агент Майк Медавой помог нам устроить Брюса сценаристом в независимую кинокомпанию, где можно было бы изучить это ремесло. За год работы Брюс, благо имел доступ к первым вариантам сценариев – в частности, шедеврального “Китайского квартала”, – получил возможность увидеть, как развивается сценарий по мере подключения к процессу режиссера и актеров. Однажды Брюс пришел ко мне и заявил, что хочет быть моим партнером, а не наемным работником, но я не углядела в этом нахальства желторотого юнца – напротив, ощутила прилив уверенности. Я решила, что человек, который способен организовать митинг по собственному плану, предусмотрев всё до мелочей, будет хорошим партнером. Так мы учредили кинокомпанию под названием IPC Films – в честь нашей Индокитайской компании IPC, которая нас свела (для посторонних мы не стали разъяснять эту аббревиатуру).

Без малого через шесть лет фильм “Возвращение домой” принес премии Американской киноакадемии Джону Войту, мне и сценаристам Нэнси Дауд, Уолдо Солту и Роберту Джонсу. Но я забегаю вперед.

Пока я находилась на постельном режиме, Том убедил меня найти жилье поближе к офису ИМК, в Оушн-Парк, где он жил до того, как перебрался ко мне. Продать мой дом? Где я прожила всего лишь год? Я любила свой дом. Но прежде всего я хотела поступать правильно с точки зрения Тома. По-моему, он считал, что образ жизни влияет на политическую деятельность – будешь ли ты простым человеком (человеком из народа) или либеральным начальником (то есть буржуа), хотя Том никогда не говорил этого прямо. После той клятвы, которую я дала сама себе три года назад в Скалистых горах, я придерживалась того же мнения, поэтому была готова к трудностям, уготованным мне Томом. Через несколько дней он пришел домой и сообщил мне, что нашел дом за квартал от пляжа, за 45 тысяч долларов. Мы купили его, хотя я его даже не видела.

В наши дни Оушн-Парк – это престижный район с бутиками и стильными ресторанами. Как я потом узнала, в 2003 году наш сорокапятитысячный дом продали за 2 миллиона. Но тогда, в семидесятых, там преобладали убогие бары и комиссионки, а банки помещали его за красную черту, как неблагоприятный для инвестирования, и не желали вкладываться в его застройку.

Когда опасность выкидыша миновала и мне разрешили вставать, Том повез меня осматривать новый дом, который он выбрал для нас. Дом находился на южной стороне узкой улицы с односторонним движением длиной в один квартал, спускавшейся почти к самому пляжу – Уодсуорт-авеню. Вдоль всех улочек тянулись ряды деревянных домов, выстроенных стенка к стенке в двадцатые годы для летнего отдыха богатых горожан, которые приезжали на знаменитом красном трамвае, ходившем от центра Лос-Анджелеса, с бульвара Сан-Висенте, до побережья. В те времена здания, наверно, были посимпатичнее, а теперь большей частью – и наше тоже – превратились в обветшавшие строения на две квартиры с тонкими неутепленными стенами и просевшими за многие годы в песок полами.

Население Оушн-Парк представляло собой любопытную социальную смесь рабочих, радикалов и представителей контр культуры. В одноэтажном доме рядом с нами жила семья консервативных католиков – дюжий ночной сторож с женой и множеством детей, один из которых был ровесником Ванессы. Дальше стоял двухэтажный дом; первый этаж занимал писатель-маоист с сыном, шустрым рыжеволосым мальчиком, тоже ровесником Ванессы. Напротив проживала компания женщин-активисток, знакомых Тома. За редким исключением, перед домами не было ни гаражей, ни подъездных аллей, так что машину приходилось оставлять прямо на улице.

Я вспоминаю, как впервые вошла в дом. Там было темно и сыро. У меня к горлу подкатил ком, но в мои намерения входило продемонстрировать, что я готова переехать без нытья, хоть и должна была расстаться с Руби Эллен, которая без малого три последних года была мне верной подругой и помощницей. В довершение всего Тому казалось, что нам негоже одним занимать весь этаж, и ради экономии на первом этаже следует поселить Джека Никола и Кэрол Курц, работавших у нас в ИМК. Это было как раз неплохо. В трудные дни нарастающих конфликтов (это время уже приближалось) Кэрол дарила мне свою заботу и ощущение стабильности, я могла рассчитывать на ее поддержку. Это была красивая, высокая и худощавая женщина на десять лет меня младше, смешливая, с мягкими каштановыми волосами. И она (та самая Кэрол, что плакала у меня на пороге и не вызвала у Тома ни малейшего сочувствия), и Джек входили в сообщество красной семьи; умные, убежденные активисты, они помирились с Томом и среди наших соратников были единственной парой, недавно создавшей семью, родителями десятимесячного мальчика Кори.

Джек с Кэрол заняли спальню, столовую и кухню на первом этаже, а гостиная у нас была общая. В комнатушку сбоку от нашего главного крыльца по настоянию Тома въехал писатель и ученый Фред Бранфман из Вашингтона, который подбирал материалы для наглядной агитации во время тура ИМК; Фред и его жена Тхоа, миниатюрная вьетнамка, спали на соломенном матрасе. Роста в нем было примерно шесть футов и пять дюймов[70], и по утрам, отправляясь с Ванессой в школу, я едва не спотыкалась о его ноги, неизменно торчавшие из двери.

Отдельный вход с другой стороны крыльца вел на узкую лестницу, на второй этаж, где жили мы. Там находилась спальня с окнами на улицу и тесным туалетом, а также, напротив нее, небольшая комната для Ванессы и Кори. Когда я включала плиту в крошечной, без вытяжки, кухне, иногда выбегали тараканы. Я только выметала их и каждый раз думала, что надо бы этим заняться.

Об уединенности можно было только мечтать. Если бы я захотела вбить гвоздь для картины в тонкую, составленную из панелей стену, он прошел бы насквозь; заниматься любовью в таких условиях надо было тихо. Папа обозвал наш дом лачугой, и не то чтобы шутил.

У нас не было ни посудомоечной, ни стиральной машины, поэтому дважды в неделю я носила нашу одежду в ближайшую прачечную-автомат. Однажды, когда я ненадолго вышла купить кофе, кто-то украл все мои вещи, включая шелковую пижаму, которую я носила еще в Северном Вьетнаме.

Я принялась украшать наше жилье с энтузиазмом беременной женщины, которая вьет гнездышко, и несмотря на все его минусы, мне там нравилось. До сих пор я никогда не жила в таком своеобразном общежитии. Улицы были такие короткие и дома с обязательными крылечками стояли так близко друг к другу, что все всех знали, и всегда можно было одолжить у соседей сахар и кофе, а заодно узнать все сплетни. Нашлись приятели для Ванессы, за квартал от дома находился пляж с качелями и горкой. Я слышала шум прибоя, вдыхала соленый аромат, и жизнь на Уодсуорт-авеню возвращала меня в летние деньки моего детства. Мы прожили там почти десять лет.

Мои звездные знакомые, бывая у нас, спрашивали, не раздражает ли меня такая открытость и отсутствие охраны. Мне нравилось быть досягаемой для окружающих по ряду причин: прежде всего, это отвечало идее “спуститься с горы”, кроме того, когда мои дети подросли, я отдала их в обычную среднюю школу, к ним приходили в гости друзья, и мы не хотели выглядеть не такими, как все.

Еще один момент – изменилось мое отношение к профессии. Я начала ощущать, что способна управлять процессом производства своих фильмов, благодаря чему мне стало интереснее играть и хотелось глубже вникнуть в роль. Как может актриса прочувствовать реальность, если она витает в облаках? Конечно, я была известной актрисой, и поэтому какие-то барьеры неизбежно возникали; многим трудно преодолеть робость перед знаменитостями. Но, представьте себе, подобные разрывы можно сократить в значительной степени, и я очень старалась. Мне это давалось достаточно легко. Я всегда спокойно относилась к тому, что другим знаменитостям могло бы показаться неприемлемым или неудобным.

Кроме того, я не связывала проблемы безопасности и охраны личного пространства, которые так волнуют кое-кого из моих более прославленных знакомых, с открытостью для поклонников. Гораздо больше неприятностей нам доставляли власти. В первый год нашей жизни в этом доме (при администрации Никсона) к нам вломились, перевернули вверх дном все ящики из столов, разбросали все папки и документы, наш телефон прослушивался, а однажды ко мне под видом репортера заявился агент ФБР с расспросами о том, действительно ли я к моменту свадьбы была уже три месяца как беременна. Откуда я это знаю? Из документов моего дела в ФБР, которые увидела позже.

Оглядываясь назад, я не променяла бы Уодсуорт ни на что другое, но сейчас не вижу необходимости стиснув зубы доказывать свою политическую честность. Вовсе не предосудительно нанять за достойную оплату с компенсационными выплатами кого-нибудь, кто поможет вам поддерживать чистоту и уют в доме, если вы можете себе это позволить и если материальные ценности – не главное в вашей жизни.

Во время беременности я много занималась различными исследованиями для фильма, над которым работали Брюс и Нэнси. Съездила в Сан-Диего, чтобы побеседовать с женами бывших “вьетнамцев”. “Я обращаюсь к мужу, а будто никого и нет. Он опустошен. Мне кажется, я слышу, как внутри него отзывается эхо моего голоса”, – рассказывала одна из них. Передо мной начал вырисовываться образ моей героини – мой муж уезжает на войну, а я остаюсь и, завязав отношения с парализованным солдатом в госпитале, переживаю перемены в себе.

Я многое узнала от ветерана по имени Шад Мешад, который служил во Вьетнаме военным психологом. Он был дружен с Роном Ковиком и, такой же харизматичный и бесстрашный, умел найти подход к бывшим “вьетнамцам” с их проблемами, дружно потянувшимся в теплые края – на юг Калифорнии. К тому времени, как мы познакомились, он был уже полноправным штатным сотрудником крупнейшей в Калифорнии психиатрической клиники для ветеранов – госпиталя Уодсуорт в Брентвуде, расположенного в соседнем с Санта-Моникой регионе. Тогда те симптомы, которые проявлялись у ветеранов Вьетнама, не относили к какому-либо медицинскому диагнозу. Лишь спустя годы медики описали эту симптоматическую картину как посттравматическое стрессовое расстройство, и то лишь благодаря настойчивому труду способных к состраданию докторов – Роберта Лифтона, Леонарда Неффа, Хаима Шатана и Сары Хейли, – а также самих ветеранов. Но к мнению Шада ветераны прислушивались. Он организовал групповые занятия в Венисе, Санта-Монике, Уоттсе и в пригородах и свел Брюса и Нэнси со многими членами этих групп.

Рон Ковик пригласил меня в Лонг-Бич в ветеранский госпиталь на митинг Комитета по правам пациентов, где и сам проходил лечение. Он хотел, чтобы я услышала из уст его товарищей, насколько там плохие условия. В полдень на лужайке за отделением, где лежали парализованные, собралось несколько сотен человек, большей частью на каталках и в инвалидных креслах. Рон и другой бывший морпех по имени Билл Унгер распространили брошюрки с анонсом моего визита. В знак протеста собрался еще один митинг – ветеранов Второй мировой и Корейской войн; они размахивали флагами и распевали патриотические песни, чтобы выдавить нас с лужайки.

Не помню своих слов, обращенных тогда к ветеранам, но помню, как шокировали меня их слова. Ребята из отделения для парализованных говорили, что мочеприемники не опорожняют вовремя, и моча вечно проливается на пол через край, что пациенты лежат в собственных испражнениях, и у них образуются гнойные пролежни, что даже если нажимаешь кнопку, никто не отзывается на вызов, а недовольных переводят в психиатрическое отделение и глушат аминазином, а то и вовсе отправляют на лоботомию. Рон прокатился в своем кресле по другим отделениям и с помощью скрытого диктофона записал эти рассказы, а журналист Ричард Бойл подтвердил их правдивость, когда работал над статьей для газеты Los Angeles Free Press. Я немедленно отправила в госпиталь Нэнси Дауд и Брюса Гилберта, чтобы они увидели всё своими глазами, и все эти материалы нашли отражение в фильме “Возвращение домой”.

Шел 1973 год. Это был последний рывок перед концом войны, а еще 73-й стал для меня годом рождения Троя. У наших друзей Джона Войта и его жены Марчелины недавно родился мальчик, Джеймс, и они порекомендовали мне пройти курс для будущих матерей у Фемми Делайзер, которая занималась с ними и жила тут же, в Оушн-Парке, чуть южнее нас.

Однажды утром, когда мы с Кэрол стояли на крыльце, у меня отошли воды. На этот раз я была к этому готова, да и вообще всё шло по-другому. Начать с того, что я была полноправной участницей процесса – Фемми за этим проследила. Никто не собирался прописывать мне лекарства без моей просьбы, медсестра не стремилась показать, что она лучше меня знает, как мне рожать. Я бодрствовала, рядом со мной находились Фемми с Томом и Кэрол, и хотя под конец, перед тем как меня увезли на каталке в родильную палату, я взмолилась об обезболивании, Трой появился на свет раньше, чем лекарство успело подействовать, так что фактически роды были абсолютно естественными.

Том принял рождающегося из меня ребенка, и в то же мгновение я увидела в зеркале у себя над головой, что это мальчик. Троя О’Донована Гэрити положили мне на грудь, и, слегка одуревшая, я с изумлением отметила, что он не кричит. Плакал Том. Плакала я. А Трой не плакал. Я ни разу не слыхала о том, чтобы новорожденные не кричали, и углядела в этом предзнаменование – его жизненный путь будет счастливым.

В первые недели я ни в какую не позволяла Тому взять на руки или перепеленать Троя. Думаю, я просто защищала свои владения, как человек, который знает что делает. Это была единственная область, где я, уже имевшая одного ребенка, ориентировалась лучше Тома и не собиралась уступать первенство. Но когда я всё-таки уступила, меня до глубины души тронуло то, как нежно Том обращался с сыном и как трепетно относился к отцовству. Он часами лежал обнаженный с Троем на животе и о чем-то ворковал с ним. “Там и тогда… я дал обет: до тех пор, пока этот малыш не станет взрослым мужчиной, я буду подстраивать свою жизнь под его нужды”, – написал Том в своей автобиографии. По-моему, ничто не могло в такой степени смягчить сердце Тома, как рождение Троя. Несмотря на наш с Томом развод спустя шестнадцать лет, он остался верен своей клятве и всегда был внимательным и заботливым отцом.

Я выступала с антивоенными речами в кампусах по всей Калифорнии почти до самого дня родов. Мой огромный живот, обычно прикрытый ярким вязаным пончо темно-красного цвета, напоминал демонстративно задранный нос корабля. Уже через несколько дней после того, как родился Трой, я вернулась на трибуны и всюду таскала его с собой. Это было совсем не то, что с Ванессой. В немалой степени это происходило из-за Тома: ему претила мысль, что можно оставить Троя, он был категорически против нянь, а ни один из нас не хотел бросать свое дело, и при таких условиях между мной и моим сыном складывались иные отношения, нежели были у меня с Ванессой. Наверно, впервые я понимала, для кого выступаю.

Когда я кормила Троя и он подолгу внимательно смотрел на меня из-за моей груди я сознавала, что моя любовь оставляет отпечаток в его душе, и мои прикосновения, как и эти долгие переклички взглядов между нами, очень важны. Я знаю, что ко многим матерям это приходит само собой, но со мной было не так – отчасти из-за последствий моего раннего детства. С годами я больше узнала о том, что значит быть родителями, и теперь понимаю, что если не зажили еще собственные раны – а мои не зажили, – то открыть свою душу ребенку бывает крайне нелегко, и ты стараешься от этого уклониться. Я всё время работала и таким образом уходила от контакта. Когда Трой родился, я только начала выздоравливать и с грустью сознавала, что даю сыну нечто, чего недодала Ванессе, – это было и горько, и радостно. Ей было без малого пять лет, когда появился Трой, и весь первый год его жизни она постоянно кочевала из Оушн-Парка, где жили мы, в Париж, где жил ее папа, и обратно.

Разгорающийся Уотергейтский скандал, в результате которого многие сотрудники администрации Никсона были вынуждены уйти в отставку, ослабил аппарат президента, и у нас образовалась стратегически важная возможность использовать антивоенный потенциал, наработанный нашей ИМК в прошлом году. Мы предприняли трехмесячное турне с трехмесячным Троем. Мы преследовали своей целью надавить на Конгресс, чтобы прекратилось финансирование режима Тхьеу в Южном Вьетнаме. Я вытаскивала ящики из шкафов, застилала их одеялами, ставила на пол рядом с нашей кроватью, и Трой в них спал. Пока я выступала, кто-нибудь держал его за кулисами, а однажды посреди моей речи у меня побежало грудное молоко, и мне пришлось передать микрофон Тому и уйти за кулисы кормить ребенка.

После этого турне я снова поехала в Северный Вьетнам – теперь уже с Троем и Томом. Мы хотели снять документальный фильм “Знакомство с врагом” – показать человеческие стороны Вьетнама, картину жизни людей и всё то, о чем по-другому основная масса американцев вряд ли когда-нибудь узнает. Это должно было быть кино не о смерти и разрухе, а о возрождении и восстановлении. Ленту отснял гениальный американский кинооператор и режиссер Хаскелл Векслер, прославившийся, в частности, фильмами “Холодным взором” и “Кто боится Вирджинии Вулф?”.

На этот раз всё было совсем иначе. Север страны уже не бомбили и со мной был Том, всегда готовый прийти на помощь и взять на себя все трудности, поэтому я могла расслабиться. Во время моего первого визита в Ханой слова о надежде побудили меня к решению родить ребенка. И вот Трой здесь, в Ханое, – маленький сверток, материализовавшаяся надежда.

Весной 1974 года, сразу по возвращении из Северного Вьетнама, мы затеяли полуторамесячную лоббистскую кампанию в Вашингтоне, с тем чтобы убедить Конгресс не оказывать правительству Тхьеу финансовую поддержку. В результате, как мы узнали, в управление Конгресса поступили тысячи писем и телефонных звонков. Один из конгрессменов, не в силах справиться с почтой, взмолился: “Пожалуйста, остановите своих людей. Я проголосую, как вы хотите, договорились?”

В 1973 году я подала иск против администрации Никсона с целью добиться признания государственных органов в том, что меня преследовали и запугивали, старались испортить мою репутацию и заткнуть рот. Я хотела добиться подтверждения неправомерности такого рода деятельности, хотела всё это прекратить. В один весенний день 1974 года мы вместе с моим другом и адвокатом Леонардом Вайнглассом отправились за информацией к бывшему специальному советнику из Белого дома Чарльзу Колсону. До этого мы уже побеседовали с Дэвидом Шапиро, партнером Колсона по юридическим вопросам и главным юрисконсультом по Уотергейту. Том пошел с нами.

Шапиро сказал, что взлом в комплексе “Уотергейт” санкционировал генеральный прокурор Джон Митчелл, и добавил откровенно: “На моем клиенте [Колсоне] клейма негде ставить. Он первый среди самых отъявленных сукиных сынов в городе, и говорят, всё указывает на него… но преступлений он не совершал”. Всего лишь “попсовый политик” – так выразился Шапиро о Колсоне, на совести которого лежит составление списков несогласных с политикой Белого дома и дискредитация оппонентов Никсона, а среди них были не только активисты, но и выступавшие против войны члены Демократической партии, руководители крупнейших корпораций, редакторы газет, профсоюзные лидеры и кандидаты в президенты.

Через полчаса пришел Колсон со стенографисткой, и начался официальный разговор. Я помню, как уставилась на гигантский крест, который свисал с его шеи и покоился на большом животе. Всё правильно, подумала я, он должен нести крест. Странно было сидеть в этом шикарном кабинете перед холеным, откормленным мужчиной с крестом на шее, принимавшем самое активное участие в подрыве американской демократии. Колсон признал, что в Белом доме на меня составлялись служебные записки, но утверждал, что этим занимался Джон Дин. Он отрицал какие-либо официальные контакты с правительством, кроме связанных с его всем известной работой, и заявил, что ничего не знает о списках оппонентов. Тем не менее 1 марта 1974 года Колсону вынесли приговор – по обвинению в заговоре с целью помешать отправлению правосудия и по обвинению в препятствовании отправлению правосудия.[71]

В 1979 году мой иск к администрации Никсона был удовлетворен. ФБР признало, что с 1970 по 1973 год, нарушая данные мне Конституцией права и задавшись целью “нейтрализовать” меня и “создать помехи в моей личной жизни и профессиональной деятельности”, за мной вели наблюдение с применением технических средств контрразведки; что за этот период мои банковские счета арестовывали без санкции, под выдуманными предлогами звонили мне по телефону и являлись ко мне домой и в офис, чтобы проверить, где я нахожусь.

Кроме того, цРУ признало, что мою почту вскрывали. Мне говорили, что это был первый случай, когда это ведомство открыто подтвердило факт слежки за частной почтой американского гражданина со стороны государства. В ходе судебного расследования выявилось также, что на меня были заведены дела в Госдепе, Министерстве финансов США, в налоговом управлении и в Белом доме. К тому времени Конгресс и новый генеральный прокурор уже ввели новые юридические нормы и законы, которые запрещали такую деятельность вне судебного разбирательства.

В 2001 году администрация Буша позволила Конгрессу провести “Патриотический акт”, который отменил полученные нами после Уотергейта гарантии наших конституционных прав, узаконил право властей прослушивать телефонные разговоры и удерживать под арестом иностранных граждан по подозрению в связи с террористами, не позволяя им проконсультироваться с адвокатом. Более того, этот акт давал полномочия ФБР, словно “Старшему брату”, требовать от сотрудников библиотек и книжных магазинов записывать имена тех, кто читал и покупал подозрительные, по мнению правительства, книги, и при этом закон разрешал делать всё это так, чтобы люди даже не догадывались, что за ними следят.

Весной 1974 года окончательно отменили постановление Никсона о дополнительных ассигнованиях правительства Тхьеу. В августе Конгресс начал процедуру импичмента. На той же неделе Никсон первым из всех американских президентов досрочно покинул свой кабинет. В добавление к Уотергейтскому скандалу Комиссия Сената по делам ВС представила доказательства того, что Никсон в нарушение закона санкционировал секретные наземные операции в Лаосе и Камбодже. Но в конечном счете причиной отставки Никсона стала не война как таковая, а менее глобальная проблема – в ответ на антивоенные выступления несогласных он незаконными методами пытался скрыть правду от народа. После того как отшумел Уотергейт, мне иногда задавали вопрос, что я обо всём это думаю, и я отвечала: “Я-то здесь, перед вами. В тюрьме оказалось бывшее правительство”.

Президентом выбрали Джеральда Форда, тот через месяц простил Никсону его вину и попытался возобновить финансирование правительства Тхьеу, тем самым подтвердив, что США вряд ли откажутся от сотрудничества с продажными союзниками из Южного Вьетнама и оставят Индокитай населяющим его народам. Но весной 1975 года, после десяти лет войны, Северный Вьетнам при поддержке своих сторонников на Юге занял Сайгон. Война закончилась.

В это верилось с трудом. Было радостно, что всё завершилось, и одновременно грустно смотреть телевизионные репортажи о том, как вьетнамцы, приспешники США, цеплялись за шасси вертолетов, на которых вывозили сотрудников посольства. Всё могло бы кончиться иначе. C самого начала вьетнамцы шли к нам с масличной ветвью в надежде на то, что мы поймем их, ведь мы и сами с оружием в руках отстаивали свою независимость. Сколько жизней загубили напрасно с обеих сторон! Сколько земли и лесов отравлено зря!

Я не была во Вьетнаме тридцать лет – с тех пор, как кончилась война, – и далеко не все новости о происходивших там событиях меня радовали. Авторы жесткого политического курса взяли верх над лидерами умеренного толка и, пытаясь вывести страну из хаоса, действовали деспотично, без учета мнения жителей южных городов. Тысячи бывших гражданских и военных руководителей из Сайгона попали в исправительные лагеря без права на апелляцию. Экономические реформы проводились крайне суровыми методами, потребности и чаяния жителей юга страны игнорировались. Ханойские власти насаждали централизованную экономику и социальный порядок, чуждые местным условиям, примерно с той же уверенностью в своих правах, с которой США пытались перекроить общество в Южном Вьетнаме на привычный нам западный лад, в духе урбанистической культуры потребления. Впрочем, это не оправдывало действий Америки, и, кажется, не отпугнуло ни американских туристов, которые ехали во Вьетнам отдыхать, ни американские корпорации, которые инвестировали в эту страну.

Вьетнамцы ждали, что Соединенные Штаты выполнят свои обязательства и помогут восстановить хозяйство. Вместо этого на всю страну наложили экономическое эмбарго, вьетнамские активы в Америке были заморожены, США не позволили Вьетнаму стать членом ООН. Страна отчаянно нуждалась в помощи. Без нее Южный Вьетнам терпел страшные лишения, сотни тысяч беженцев наводнили города. Северо-вьетнамским диктаторам пришлось самостоятельно – и довольно нелепыми способами – справляться с тяжелейшими проблемами. В довершение всех бед люди стали массово покидать свою родину. Этнические китайцы (гоа) в основном бежали на самодельных лодках, десятки тысяч людей утонули. Американские официальные лица заявили, что “люди в лодках” стали жертвами тотальных политических репрессий, и кризис дал повод в очередной раз сказать в оправдание войны: “Вот видите! Вам же говорили”.[72]

Какие бы беды ни обрушились на вьетнамский народ при новом коммунистическом режиме, любимый рефрен Пентагона о том, что коммунисты, получив власть, уничтожат сотни тысяч, если не миллионы, людей, на деле оказался отговоркой, позволявшей манипулировать общественным мнением, как и в 2003 году, когда заговорили об “оружии массового поражения” в Ираке.

Меня часто обвиняют в склонности идеализировать вьетнамцев. Что ж, не буду спорить. Пока шла война и они сопротивлялись военной мощи Америки, легко было поддаться такому соблазну. Миф о Давиде и Голиафе не зря актуален столько веков. Много ли вы знаете поклонников Голиафа, кроме тех, кто хотел что-то от него получить? Мы болеем за Давидов.

Заключение

В Америке по сей день бытует мнение, что США могли бы выиграть войну, “надо было только проявить решительность”. Поэтому я не могу закончить главы о Вьетнаме, не обсудив этот вопрос.

Армия США исполнила все требования главнокомандующего ВВС Соединенных Штатов во Вьетнаме генерала Уильяма Уэстморленда и его преемника Крейтона Абрамса – бомбили Лаос и Камбоджу, чтобы отрезать “тропу Хо Ши Мина”, заминировали бухту Хайфона и устроили блокаду на море, сбросили на Вьетнам больше бомб по тоннажу, чем в Европе за всю Вторую мировую войну, разгромили Ханой и Хайфон со стратегических бомбардировщиков Б-52 и вели тотальную воздушную войну на всей территории Северного Вьетнама.

Мы могли победить в отдельных сражениях – и побеждали. Наши солдаты воевали отважно и умело, но мы не могли вы играть войну, по крайней мере, в общепринятом смысле. Конечно, можно было бы сбросить на Вьетнам атомную бомбу, и Никсон грозился это сделать. Иными словами, если нам не удавалось подчинить себе вьетнамцев, мы могли хотя бы уничтожить их. Но если такой мощной Америке ради победы пришлось бы уничтожить страну рисоводов и рыбаков, что сталось бы с душой нашей нации? Наверняка найдутся мужчины – в их числе Генри Киссинджер и Дик Чейни, – которые считают, что все эти разговоры о “душе” свидетельствуют о мягкотелости и слабости характера. Если вы согласны с ними, забудьте про душу и подумайте о более земных проблемах мирового капитализма, и вы, очевидно, найдете достаточно оснований для того, чтобы послать наших ребят на смерть. Но даже из соображений экономики не было нужды воевать до победы: еще в сороковых годах Хо Ши Мин высказывал намерения превратить Вьетнам в “рай для американского капитала и предпринимательства”. Более того, он предположил, что, если бы мы помогли его стране отвоевать независимость у Франции, возможно, нам отдали бы военно-морскую базу в заливе Камрань.

На сегодняшний день даже при “вражеской” власти Америка разместила инвестиций во Вьетнаме более чем на миллиард долларов – ценой 58 тысяч американских жизней и миллиона жителей Индокитая; торговый оборот между нашими странами достиг 6 миллиардов долларов в год, США – крупнейший рынок экспорта для Вьетнама. Осенью 2003 года министр обороны Вьетнама Фам Ван Тра был принят в Пентагоне со всеми почестями. Пока что все костяшки домино стоят. Вьетнам считается одним из самых безопасных направлений для туризма и бизнеса.

Думать надо не о том, как мы вели войну, а о том, не была ли вообще кампания США во Вьетнаме ошибочной с самого начала. Наши люди гибли во Вьетнаме не ради того, чтобы помочь вьетнамцам стать свободными, а чтобы задавить национальное движение – иначе США потеряли бы свое влияние и контроль над страной, и к тому же нам было необходимо, как выразились в Пентагоне, сохранить “репутацию надежного союзника”. Все наши ценности были поруганы. Победа бамбука в противоборстве с Б-52 символизировала надежду для всего мира.

Американскому народу поражение США дало шанс на спасение. Однако мы не извлекли уроков из истории и попытались переписать ее, во всём обвинив тех самых людей, которые хотели предотвратить это поражение.

Глава 14

Я вернулась!

Мир меняется так, как люди его видят, и если ты хоть на миллиметр изменишься… сообразно представлению людей о реальности, значит, ты и сам способен ее изменить.

Джеймс Болдуин

Как только кончилась война, я вернулась в кино, а Том стал всерьез подумывать о выборах в Сенат. Тогда я этого не замечала, но сейчас, задним числом, я понимаю, что это ознаменовало начало разлада в нашем браке. Три года мы жили душа в душу и шли рука об руку, вместе боролись за мир. Теперь же мои занятия повлияли на наши жизни сильнее, чем мы оба предполагали, – Тома это влияние и радовало, и огорчало одновременно.

За последние пять лет во мне многое изменилось, я осознала, что перемены в личности возможны, и хотела стимулировать этот процесс с помощью кино. Революционные перемены, которые сотрясали американский кинематограф в шестидесятых и семидесятых годах, нашли отражение в таких лентах, как “Пять легких пьес” и “Полуночный ковбой”, а также в фильме моего брата и Денниса Хоппера “Беспечный ездок”. Однако я полностью согласна с английским сценаристом Дэвидом Хэйром, сказавшим: “центр – самое подходящее место для радикала”. Я хотела снимать кино, близкое по стилю основной массе зрителей, созвучное духу центральных штатов, – кино о самых обычных людях и о том, как преображаются их личности. Кроме того, я уже иначе воспринимала подобные перемены, хотя и делала лишь первые шаги в этом направлении. Я оценивала их с учетом гендерных различий – что есть мужчина, что есть женщина? Что заставляет их поступать так, а не иначе?

С помощью нашего едва начавшего вырисовываться фильма, который мы делали с Брюсом Гилбертом и Нэнси Дауд, я надеялась раскрыть новый смысл понятия мужественности.

Один из персонажей нашей истории – морпех, мой муж, который отлично владел своим телом (включая пенис) и должен был непременно доказать, что он настоящий мужик, поэтому старался быть “героем”. Но любовник он был так себе, потому что ему не хватало чуткости и непосредственности. Парализованный мужчина, с которым я познакомилась в военном госпитале, напротив, не владел своим пенисом, а хотел всего лишь быть человеком. Физическая неполноценность вкупе с желанием пересмотреть устоявшиеся взгляды обострила его восприимчивость к потребностям других людей. Он получал удовольствие, когда мог доставить его кому-то, – во всяком случае, таков был мой замысел, чтобы можно было показать в этом фильме эротику, не связанную с гениталиями.

Пора было выводить наш проект на следующий этап – предложить его какой-нибудь киностудии; мы мечтали заполучить опытнейшего сценариста Уолдо Солта, автора “Полуночного ковбоя”. Мой агент заявил, что нам его не видать. “Забудьте, это нереально. И студии нет, и дело невыгодное”, – сказал он. Но Брюса это не обескуражило, и, раздобыв телефон Уолдо, он взял и позвонил ему в Коннектикут. К нашему удивлению, тот ответил: “Любопытно. Пришлите мне, что у вас есть”.

Уолдо согласился работать с нами, но хотел начать с черновиков и привлечь своих соратников по “Полуночному ковбою” и “Дню саранчи” – английского режиссера Джона Шлезингера и продюсера Джерри Хеллмана. Шлезингер снимал документальное кино, его фильмы отличались непривычным, неприукрашенным реализмом, что идеально нам подходило, и я относилась к нему с огромным уважением. А готовность Джерри Хеллмана принять участие в столь ненадежном предприятии, его опыт и вкус внушали мне надежду на то, что мы сумеем довести дело до конца. Это была горькая пилюля для Брюса, после того как он вложил в наш фильм столько труда, однако он удовлетворился должностью ассоциированного продюсера. Мы оба понимали, что, если мы хотим добиться успеха, надо максимально использовать доступные нам профессионализм и влияние – равно как и новый сценарий. Уж точно ни на одной киностудии не трубили на весь мир о бывших “вьетнамцах” в инвалидных креслах, а то немногое, что выходило на экраны, было сделано весьма посредственно.

В подтверждение своих добрых намерений Уолдо и Джерри великодушно согласились работать на свой страх и риск, пока мы не сможем предложить готовый материал какой-нибудь киностудии и не убедим ее руководство дать нам денег на реализацию идеи, – немногие способны на такие широкие жесты. Джерри пристроил нас в офис MGM, где тогда базировалась кинокомпания “Юнайтед Артистс”. Брюс ушел с работы, и наш проект вступил во вторую фазу.

Уолдо Солта, известного радикала, еще в пятидесятые годы внесли в голливудский “черный список”. У него было золотое сердце и великий талант улавливать в эпизодах скрытый подтекст. Ему помогали Брюс с Джерри, и он с энтузиазмом, которого можно было ожидать от человека с такой биографией, погрузился в изучение проблемы – ездил по госпиталям и беседовал с ветеранами. Именно он посоветовал Рону Ковику написать книгу воспоминаний “Рожденный четвертого июля”. Джерри финансировал эту подготовительную работу из собственного кармана, и название фильма – “Возвращение домой” – тоже предложил он.

В сценарии Уолдо сохранился первоначальный любовный треугольник, но мой муж стал офицером морской пехоты, а я – типичной офицерской женой конца шестидесятых, которая ждет возвращения супруга из Вьетнама. По решению Уолдо я имела свою квартиру и работала волонтером в военном госпитале (против мужниной воли), где и познакомилась с мужчиной, уже вернувшимся с войны и нуждавшимся в физической и духовной реабилитации – в исцелении от нанесенных войной телесных и психических травм.

Уолдо продумал всё до мелочей, и это убедило руководство студии “Юнайтед Артистс” дать нам денег на реализацию всего проекта. Мы получили свободу и могли действовать, но, как вскоре выяснилось, на доработку исходного материала требовалось очень много времени. Прежде чем дело дошло до съемок, я сама успела сняться еще в двух фильмах – “Джулии” и “Забавных приключениях Дика и Джейн”. Но за полтора месяца до запланированного начала съемок у Уолдо приключился тяжелый сердечный приступ, и он не смог продолжить работу. Тогда-то Джон Шлезингер и произнес свою памятную фразу: “Джейн, на что тебе этот английский педик!” Его прямота всегда приводила меня в восторг, но я начала сомневаться в том, что при всех этих трудностях мы сумеем отвоевать победу у злой судьбы.

Между тем на волне Вьетнама и Уотергейта возникло новое политическое течение – мой муж называл его “прогрессивным популизмом”, – и Том еще больше увлекся идеей баллотироваться в Конгресс. Джимми Картер метил в президенты, новым губернатором Калифорнии стал Джерри Браун, крепла целая плеяда новых конгрессменов, таких как Белла Абцуг, Тим Уэрт, Энди Янг и Пат Шредер.

Том полгода разъезжал по штату, выступал перед избирателями, зондировал почву и думал, выставлять свою кандидатуру в Сенат или нет. Мне особенно хорошо запомнилась одна встреча того периода – с Сезаром Чавесом, уважаемым во всём мире основателем и лидером Союза фермерских рабочих. Это было мое первое знакомство с Чавесом, который, как и Мартин Лютер Кинг, был убежденным последователем идеи Ганди о ненасильственном сопротивлении не только как тактики, но и как государственной философии. Его добрые глаза и спокойная мудрость меня пленили. После папиного фильма “Гроздья гнева” тяжелая участь работавших на фермах мигрантов – и беженцев-“оки” из засушливых районов Америки, и мексиканцев – не могла оставить меня равнодушной, поэтому встреча с Чавесом взволновала меня.

Том спросил Сезара, как он думает, стоит ли ему претендовать на место в Сенате, и тот ответил: “Разные кандидаты приходят и уходят. Если вы не построите что-то долговечное, например мощную партию, это будет пустая трата времени и денег. Не так, как это сделал мэр Дэйли[73], а партию для народа. Вот это было бы интересно”.

В то же время в мою жизнь вошла женщина, которая стала мне лучшей подругой и советчицей. За год или два до окончания войны мне позвонила из Нью-Йорка продюсер Ханна Вайнштейн и попросила помочь ее дочери Поле получить работу в Голливуде. Когда-то в 1971 году Ханна одной из первых сделала щедрое пожертвование на наш офис для приема военнослужащих. Я прекрасно помню, с каким сочувствием и поддержкой она тогда ко мне отнеслась, и хотя с Полой мы были совсем незнакомы, мне хотелось отплатить Ханне добром.

Пола оказалась высокой брюнеткой с чувственными карими глазами, склонной к едкому, саркастичному юмору. Она недавно закончила Колумбийский университет, где принимала участие в студенческих антивоенных протестах, а теперь хотела пойти по стопам матери и стать кинопродюсером. Ее характер и заметные интеллектуальные способности произвели на меня большое впечатление. После ланча с ней я немедленно перешла через улицу и попросила своего агента Майка Медавоя нанять Полу. Он поручил ей читать сценарии. В агентстве ее талант сразу разглядели, и очень скоро, когда Майк ушел оттуда и занял кресло директора “Юнайтед Артистс Пикчерз”, моим агентом стала Пола – и по сей день она остается одной из самых дорогих моему сердцу подруг. Наши жизни переплелись и в личной сфере, и в профессиональной. Я стала крестной ее дочке Ханне, она – одним из продюсеров моего последнего фильма “Если свекровь – монстр”, в котором я снялась после пятнадцатилетнего затишья, и мы всегда горой стояли друг за друга.

Пола сделала для меня то, чего не делал ни один агент ни до, ни после нее, – ринулась в жаркую, личную схватку за меня и отвоевала мне роль Лилиан Хеллман в “Джулии”. Лилиан, помимо того что написала такие пьесы, как “Лисички” и “Игрушки на чердаке”, еще и приходилась Поле крестной матерью.

Действие в “Джулии” разворачивается в тридцатые годы, когда в Европе поднимал голову нацизм; это история отношений Лилиан и ее детской подруги Джулии. Джулия уезжает в Вену, вступает в ряды антифашистов и пытается помогать евреям в оккупированных нацистами Австрии и Польше. Джулия много лет не виделась со своей подругой Лилиан, но просит ее контрабандой провезти через границу в Польшу деньги, зашитые под подкладку модной меховой шляпки, а сама встречает ее в Польше. Невероятно трогательная, запоминающаяся сцена их последней встречи – и воссоединение, и прощание одновременно – происходит в варшавском ресторане, где Лилиан украдкой, под столом, передает Джулии свою шляпку. Спустя годы Лилиан узнает, что нацисты убили ее подругу.

Я получила глубокую, многоплановую роль в фильме, которому суждено было стать классикой кинематографа и который принес мне третью номинацию на премию “Оскар” за лучшую женскую роль. Кроме того, мне выпал шанс поработать с замечательным режиссером Фредом Циннеманном, снявшим “Отныне и во веки веков”, “Ровно в полдень” и “Человек на все времена”, а также с Ванессой Редгрейв, моим кумиром в кино. Что-то такое в ней было, из-за чего она казалась мне обитательницей какого-то нездешнего, чудесного мира, ускользающего от нас, простых смертных. Ее голос словно доносился из каких-то глубин, где скопились все муки и тайны. Когда глядишь на ее работу, кажется, будто смотришь сквозь множество стеклышек, покрытых мистическими акварельными образами, – они наслаиваются друг на друга до полного затемнения, и даже тогда ты понимаешь, что это еще не предел.

Лилиан понимает, что Джулия смелее, сильнее и целеустремленнее, чем она сама, и Ванесса идеально подходит на роль Джулии, а мне очень помогли прочно осевшие в душе детские воспоминания о моей лихой подружке Сью-Салли, на которую мне всегда хотелось быть похожей, точно так же, как Лилиан хотела быть похожей на Джулию. Помню, когда мы работали с Ванессой, я никак не могла понять, что служило ей источником вдохновения, а от чего она старалась избавиться, и, конечно, это немного выбивало меня из колеи, что заметно в фильме. Я только один раз испытала нечто подобное на съемках – с Марлоном Брандо в “Погоне” (кстати сказать, по сценарию Лилиан Хеллман). Он, как и Ванесса, вечно как бы пребывал в другой реальности, вырабатывая какой-то собственный, месмерический внутренний ритм, который вынуждал меня подстраиваться под него, вместо того чтобы следить за целостностью своей роли в том или ином эпизоде. Не думаю, что я делала это по необходимости, может, такой я тогда и была.

Среди актеров, занятых в “Джулии”, была одна дебютантка, которая играла темноволосую стервочку Анну-Марию. Я помню, как в первый раз увидела ее пробные эпизоды, – это была сцена в ресторане “Сарди”, куда Лилиан приходит после успешной премьеры своей пьесы “Лисички” на Бродвее. Видно, как я пробираюсь через толпу поклонников, и когда я ухожу из кадра, камера задерживается на лице Анны-Марии – как бы невзначай коснувшись рукой рта и глядя куда-то вдаль, молодая актриса создала целый образ. Наверно, в тот момент я и сама поднесла руку ко рту, и как только пробные эпизоды были отсняты, помчалась к телефону звонить Брюсу в Калифорнию. “Брюс, – выговорила я, пытаясь отдышаться, – слушай внимательно. Тут есть одна девушка с каким-то странным именем, Мерил Стрип. Да, да. Ме-рил. После Джеральдин Пейдж никто меня так не потряс. Я тебе точно говорю, она будет звездой первой величины. Надо прямо сейчас попытаться заполучить ее на какую-нибудь женскую роль в «Возвращении домой»”. Как выяснилось, Мерил Стрип уже подписала контракт, и заполучить ее было нельзя. Но мне посчастливилось одной из первых увидеть ее удивительно талантливую игру.

“Джулия” подарила мне также чудесную возможность еще раз поработать с Джейсоном Робардсом. Когда-то в шестидесятых мы снимались в легкомысленной комедии “Каждую среду”. А в “Джулии” он великолепно сыграл Дэшила Хэммета, угрюмого и бескомпромиссного партнера Лилиан, автора романа “Худой”.

За три с половиной месяца съемок Том дважды привозил Троя в Европу, каждый раз на десять дней. Впоследствии он говорил мне, как тяжело дались ему эти долгие периоды жизни врозь. Я смирилась с тем, что организационные дела требовали его присутствия в Калифорнии. Мне не хотелось признавать, что он может злиться, или что я злилась из-за того, что они с Троем не приезжали чаще.

Перед отъездом я наняла няню Тому в помощь. Это была красивая, очень привлекательная молодая женщина, на мой взгляд, весьма сексапильная – я так и сказала Тому. Однажды ночью, во время одного из своих приездов в Париж, Том сказал, что ему надо со мной поговорить – об этой няне, добавил он. Он напомнил мне, что я отметила ее привлекательность, и по тому, как он запнулся, я обо всём догадалась и попросила его замолкнуть. “Не хочу ничего про это слышать”, – сказала я. По-моему, он собирался признаться, что переспал с ней. Я же намеревалась еще месяц после его отъезда жить своим умом и не хотела ссориться – и позже пожалела о своем нежелании его выслушать. Мы и гораздо менее серьезные вещи не обсуждали – надо ли удивляться, что мы никогда не говорили ни о моногамии, ни о том, чего я жду от него во время своих длительных отлучек. Поскольку в первые годы нашей совместной жизни я работала мало, он удивился, когда я начала надолго покидать его ради работы. Сначала был “Кукольный дом” в Норвегии, потом “Синяя птица” в Ленинграде, которую снимал Джордж Цукор, теперь вот “Джулия”. Это было ему внове. Обычно у нас уезжал и возвращался Том. Вероятно, он привык к более “свободным отношениям” с женщинами, но по опыту с Вадимом я знала, что это плохое решение, по крайней мере для меня. Никто, кроме меня, не виноват в том, что оборвала мужа и прекратила, наверно, важнейший разговор, который мог бы пойти на пользу нашим отношениям. Но ни он, ни я больше никогда не поднимали вопрос супружеской измены. Я так никогда и не выяснила, что произошло между Томом и нашей няней, – если вообще что-то произошло.

Ванессе к тому времени исполнилось семь лет. Я сказала Вадиму, что, по-моему, переезд из Калифорнии в Париж посреди учебного года не пойдет ей на пользу. Отчасти поэтому Вадим после развода с Катрин Шнайдер перебрался в свое прежнее обиталище в Малибу-Бич, а чуть позже обзавелся домом в Оушн-Парке недалеко от нас и большую часть последующих пяти лет провел в Калифорнии.

С тех пор как мы начали работать над “Возвращением домой”, минуло три года, но когда съемки “Джулии” уже завершились, сценарий был всё еще не готов. Теперь, с подачи Джерри Хеллмана и к нашему великому везению, в нашу компанию влился новый режиссер – Хэл Эшби. Этот неординарный человек, бородатый стареющий хиппи в очках, с длинными клочкастыми седыми волосами, снял мои любимые фильмы – “Гарольд и Мод”, “Последний наряд”, “Шампунь”. При всей своей внешней невозмутимости, он оказался довольно нервным и упертым как бык. Когда Уолдо Солт слег с сердечным приступом, Хэл попросил своего давнего друга, редактора и сценариста Роберта Джонса, доделать сценарий. Джонс восстанавливал сценарий по черновикам и многочисленным пометкам Уолдо, трудился от зари до зари, с полной самоотдачей, однако материал еще дорабатывался на протяжении всего съемочного процесса. Оператором мы пригласили Хаскелла Векслера, который снимал cо мной и Томом “Знакомство с врагом”, а с Хэлом – “На пути к славе”. На роль моего мужа, несгибаемого офицера морской пехоты, мы прочили Джона Войта, но он всячески старался убедить нас в том, что создан для роли Люка, героя-паралитика, чьим прототипом выступил Рон Ковик. Джон много общался с бывшими “вьетнамцами” перед съемками, и в конце концов его убежденность и горячий интерес к этой роли взяли верх, и мы согласились. Моего мужа прекрасно сыграл Брюс Дерн, мой старый напарник со времен “Загнанных лошадей”.

Пока Джонс дописывал сценарий, мой знакомый Макс Палевски и его партнер-продюсер Питер Барт неожиданно прислали мне другой сценарий – “Забавные приключения Дика и Джейн”. Это была приятная неожиданность – социальная сатира на общество сверхпотребления, история добропорядочной буржуазной пары из среднего класса (с Джорджем Сигалом в роли Дика), которая пытается справиться с трудностями после того, как супруга вдруг уволили с высокой должности в аэрокосмической компании. Претворив в жизнь американскую мечту – главным образом ради своих соседей, – они тем не менее ничего не имели в собственности и ничего не сберегли. Всё, что у них осталось, – это долги по ипотеке и кредитам. Как только вышел приказ об увольнении Дика, кредиторы не замедлили предъявить свои права на всё их имущество. Столкнувшись с жестокой реальностью мира, где живут на пособие по безработице и покупают продукты на льготные карточки, супруги ударились в криминал. Мне не верилось в свое везение – короткие съемки в не лишенной смысла комедии, где я могла показать, что всё еще способна смешить людей и хорошо выглядеть, и из дому не надо надолго уезжать. Этот фильм должен был выйти на экраны раньше “Джулии” и ознаменовать мое возвращение в кино, а студийное начальство увидело бы, что я по-прежнему могу приносить доход.

“Забавные приключения Дика и Джейн” не требовали от актеров напряженного труда, что оказалось очень удачно, потому что каждую свободную от съемок секунду я тратила на сбор средств для избирательной кампании Тома. Я организовала в поддержку Тома аукцион с участием Стива Аллена, Джейн Медоуз, Граучо Маркса, Люсиль Болл, Реда Баттонса, Дэнни Кея и моего отца. Я сагитировала сделать взносы Линду Ронстадт, Джексона Брауна, Арло Гатри, Бонни Рейтт, Марию Малдор, “Дуби Бразерс”, “Литтл Фит”, “Чикаго”, Боза Скэггза, Таджа Махала, Джеймса Тейлора и многих других. Я уговорила папу нарисовать картины для продажи на аукционе и скупила их все сама. Я стала эпицентром деятельности в пользу Тома, а когда съемки “Забавных приключений” закончились, отправилась в турне по штату и собрала голоса и не одну тысячу долларов в фонд кампании. Том не прошел в Сенат, но получил 36,8 % голосов – 1,2 миллиона калифорнийцев проголосовали за радикала из “новых левых”, одного из отцов студенческого демократического движения и одного из чикагских бунтарей. Беспрецедентный случай в политической истории последних лет.

Однако мы проиграли. Думаю, я переживала больше Тома. Я углядела в этом свое поражение – как оказалось, довольно распространенная реакция для женщин, которые связывают ощущение собственного “я” с общественной деятельностью мужа. Вас это удивляет? Я – при моих профессиональных успехах и финансовой независимости? Вот так бывает. Женщина может добиться больших высот в работе и в обществе, ни от кого не зависеть в финансовом плане, но главное для нее – то, что происходит в ее сердце и за закрытыми дверями ее самых интимных связей. А в моей жизни всё зависело от Тома, как в свое время от Вадима, – рядом с Томом, такой яркой личностью и прекрасным оратором, я и сама кое-чего стоила.

Том, как и обещал Сезару Чавесу, выстроил из своей предвыборной кампании массовую организацию в масштабе целого штата, целью которой было решение экономических проблем, и назвал ее “Кампания за экономическую демократию” (CED). В те времена доходы средней американской семьи снизились по сравнению с предыдущим десятилетием – инфляция, вызванная главным образом Вьетнамской войной, сожрала все сбережения, и по мере того как корпорации переводили производство за океан, где рабочая сила стоила дешевле, и внедряли автоматику, стремительно нарастала безработица. Вызывала беспокойство и зависимость нашей страны от зарубежной нефти и ядерной энергетики (мы ратовали за использование альтернативных источников энергии, например солнца и ветра); мы помогали мелким фермерам выстоять против крупного агробизнеса, боролись за права рабочих, в том числе мелких офисных служащих. Многое из того, чем занималась наша организация, позднее нашло отражение в моих фильмах.

Как только я закончила с “Забавными приключениями”, мы начали снимать “Возвращение домой”, несмотря на недоработки в основных эпизодах. На самом деле ни один из нас не был полностью доволен, а у нас с Хэлом возникли разногласия из-за главной любовной сцены Люка и моей героини Салли Хайд. К нам всегда приезжали ветераны в инвалидных колясках посмотреть на съемку, некоторые были со своими подругами. У кого-то не действовали ни руки, ни ноги, у кого-то парализовало только нижнюю часть тела (у мужчин чем ниже ранение, тем меньше степень поражения пениса). Мне особенно запомнился один парень с парализованными руками и ногами – очень симпатичная девушка, видимо, будучи совершенно без ума от него, обняла его и с игривым видом уселась к нему на колени. От них исходили волны абсолютно достоверной, глубокой чувственности. Мне надо было как можно больше узнать о том, на что похож секс у людей, оказавшихся в таких условиях, и я довольно много с ними беседовала. Оказалось, что прежний бойфренд этой девушки был с ней груб и однажды даже столкнул ее с поезда на ходу. Это многое проясняло – вполне закономерно, что жертву насилия влекло к мужчине, который физически не мог ее побить. Что касается секса, то угадать, когда у него наступит эрекция, невозможно, сказали они, это не связано ни с ее словами, ни с действиями. “Это может произойти в любой момент – например, когда мы проезжаем мимо бензоколонки или любуемся ромашками в поле. Но если произойдет, то может длиться часами… один раз четыре часа продолжалось”, – сказала она и многозначительно, томно посмотрела на него. Я была вынуждена отойти и постоять в сторонке, размышляя обо всём этом, пока мои ладони не перестали потеть.

Как бы то ни было, до этого волнующего, откровенного рассказа я даже не рассматривала вариант обычного полового акта моей героини с Джоном, и для меня это было важной частью всей истории, эффектным способом иначе взглянуть на мужскую силу – без традиционного, целенаправленного применения фаллоса, а в ракурсе нового, понятного обоим ощущения близости и радости, которого моя героиня никогда не испытывала с мужем. Однако Хэл видел это по-своему. Он тоже слыхал рассказ про четыре часа, и для него в этой сцене главным, несомненно, был собственно момент соития.

Мы с Хэлом разошлись во мнениях по нескольким поводам – в частности, из-за самоубийства мужа моей героини в финале фильма, – но я постаралась как можно более ясно донести до него свою точку зрения, а там будь что будет, и оставила всё решать ему. Мне не хватало уверенности, да и желания не было воевать с Хэлом, которого я безмерно уважала как режиссера. “Битва за половой акт” стала единственным исключением. Мы оба знали, что в этой сцене надо показать настоящую страсть, – не случайный секс, а кульминацию развития их отношений, в которой выразились произошедшие с моей героиней перемены и – во всяком случае, для меня – мужская сила без эрекции. Между прочим, Джон был со мной согласен, и мы всё время вели смешные вступительные беседы друг с другом. “Какие точки у него могут быть чувствительными?” – спрашивала я Джона. Или: “А его соски реагируют?” И так далее в том же духе. Когда дело дошло до этого ключевого эпизода, мы все решили, что Хэл волен снимать всё так, как ему заблагорассудится, что должна быть полная обнаженка, хотя бы имитация орального секса и всё прочее, что может ему потребоваться для революционной съемки любовной сцены. Я знала, что сама этого исполнить не смогу, – возможно, когда-то я прослыла способной на всё секс-бомбой, но тогда скорее сработала сила внушения, чем нечто реальное. Поэтому я предложила взять дублершу на дальний план. Было решено, что сначала Хэл отснимет эти кадры, и мы увидим, как надо снимать крупный план, чтобы всё сошлось. Пока работала дублерша, я ждала, а просмотрев на следующий день пленку, по тому, как эта актриса ерзала на Джоне, я поняла, что первый раунд нашей “битвы за половой акт” выиграл Хэл.

“Хэл, – сказала я, – нельзя ей так на нем скакать, у него же не может быть эрекции. Я думала, мы договорились!” Но Хэл не собирался выбрасывать пленку и признавать свое поражение. Тогда я подумала: ага, когда мне придет время подгонять крупный план под дублершу, я просто докажу, что не могу совершать такие телодвижения, и он не сумеет смонтировать кадры.

Наконец настал день, когда надо было снимать любовную сцену. Зону с кроватью завесили большими простынями, на съемочную площадку допустили только оператора Хаскелла и Хэла. Мы с Джоном почти весь день провели в постели, лежа обнаженные под простынями, пока нас снимали в разных ракурсах. Странно ощущаешь себя в таких эпизодах: атмосфера насыщена сексуальной энергией, и все стараются изобразить страшную занятость, чтобы как-то этому противостоять. Ты и твой партнер, обнаженные, соприкасаясь телами, вроде бы занимаетесь самыми интимными делами и в то же время осаживаете себя: “Ну-ка уймись, это всего лишь работа!” Потом режиссер командует “снято”, и вы, желая продемонстрировать, что просто играли свою роль, останавливаетесь и отодвигаетесь друг от друга в постели – но не слишком поспешно и не слишком далеко, чтобы не обидеть партнера, – и одновременно пытаетесь успокоить дыхание. Я была очень благодарна Джону за доверительные отношения и рада, что между дублями мы умудрялись еще посмеяться и что мы оба дорожили нашей дружбой вне съемочной площадки. В конце концов, не только я – Том тоже был его другом.

Ключевой кадр – где я (Салли) сидела на Джоне (Люке) и меня снимали со спины так, чтобы совместить кадры, – Хэл приберег на десерт. Я, то есть Салли, наслаждалась оральным сексом, соответствующим образом извиваясь и изображая чувство, и вдруг Джон прошептал: “Джейн, там Хэл что-то нам орет!”

Я услыхала голос Хэла откуда-то из-за развешанных простынь: “Лезь на него, твою мать! Залезай на него!” Я застыла в полной неподвижности. Я не собиралась отказываться от своей концепции этого эпизода. Камера гудела, Хэл орал: “Да шевелись же ты, едрит твою!” Но я не шевелилась. В конце концов он всё бросил и в бешенстве покинул съемочную площадку. Я чувствовала себя ужасно. Я еще не видела Хэла таким разъяренным, он всегда был очень добродушный.

В итоге Хэл использовал оба дубля, несмотря на то, что дальний план с моей заместительницей плохо совпадал с моими действиями на крупном плане. Я решила: пусть зрители как хотят, так и понимают это. Видит Бог, этот эпизод никого не оставил равнодушным, хотя по сравнению с современными эротическими сценами наша – прямо пуританская. Но лично я убеждена в том, что сексуальное напряжение, которое возникает между партнерами в предыдущих эпизодах, придает ей особенную страстность. Точно как в жизни – сам акт происходит более бурно, если ему предшествовал период нарастания желания, да еще когда развязка наступает не сразу.

Честно говоря, мы с Джоном не были уверены в успехе, пока не увидели окончательный вариант фильма. Хэл и Джерри показали черновую версию в просмотровом зале студии “Юнайтед Артистс”, пригласив человек пятьдесят. Такие события всегда вызывают тревожное состояние, а я вложила в этот фильм столько сил и эмоций, что волновалась еще больше. Когда снова зажегся свет, Том встал и молча прошествовал мимо меня. Выходя, он обернулся и бросил нам с Брюсом и Джоном: “Неплохо”. Его ледяной тон на всех нас подействовал угнетающе. Я еще долго приходила в себя.

Том раньше не видел предварительного монтажа, да и на самом деле лента получилась затянутой, с определенными недостатками; но даже на этом раннем этапе в ней были эффектные эпизоды. Однако Том с лету дал нам понять, что наша работа не вызывает у него уважения. Я решила, что та откровенная любовная сцена шокировала его сильнее, чем можно было ожидать, хотя он утверждал, что дело в “невнятной политике” фильма. С тех пор, как мы с Томом поженились, я впервые снялась в постельной сцене. Я-то понимала, что это только имитация, и не подумала, что мой муж может расстроиться. Возможно, я слишком привыкла к Вадиму, который обожал делать своих жен участницами откровенных эпизодов. А может, прорвались наружу наши обоюдные невысказанные обиды.

В конце концов на успех фильма повлияли многие факторы. В частности, режиссерская манера Хэла, который начинал свою карьеру в кино как монтажер. В отличие от других режиссеров, с которыми я работала, он не разъяснял актерам подробно, что и как им следует сделать в очередном дубле, а делал тридцать-сорок дублей для каждой сцены и проявлял все копии до единой. Потом, в тишине монтажной, его гений срабатывал подобно гению скульптора. Из одного кадра он брал взгляд, из другого мой вздох, из третьего поворот Джоновой головы и соединял их так, как мы никогда не догадались бы, а порой и неожиданно для самого себя.

Кроме того, Хаскелл снимал кино особым способом – с длиннофокусным объективом и при естественном освещении, что придавало сцене особое очарование и ауру подглядывания, словно зрители тайком наблюдали сквозь замочную скважину за чем-то всамделишным и очень интимным. Это ощущение киноправды усиливалось импровизацией в нашей игре. Далее идет музыка – и тут Хэл проявил себя сполна. Он подсветил ленту знаковой музыкой эпохи шестидесятых, и все мы, кто прошел через эти годы, снова окунулись в буйство, экзистенциальную тревогу и отчаянный идеализм тех времен.

Сыграла свою роль и искренняя заинтересованность в проекте Джерри Хеллмана, его внимание к мельчайшим деталям кинопроизводства. К моменту завершения работы над фильмом всё руководство “Юнайтед Артистс” перешло в “Орион Пикчерз”, и Джерри выпала незавидная участь – он должен был, по его собственному выражению, “представить фильм скептически настроенному начальству, которое не имеет к нему никакого отношения и не питает теплых чувств”. Однако он защитил наш фильм от фанаберий голливудских бонз. В апреле 1979 года, через шесть лет после того, как в моей вынужденной соблюдать постельный режим голове зародилась эта идея, наше упорство окупилось сполна – за “Возвращение домой” Американская киноакадемия присудила Нэнси, Уолдо и Роберту премию за лучший сценарий, Джону за лучшую мужскую роль и мне за лучшую женскую роль, а также номинировала ленту в категориях “Лучший фильм”, “Лучшая режиссура”, “Лучший монтаж”, “Лучшая мужская роль второго плана” и “Лучшая женская роль второго плана”. Том, Ванесса и Трой были со мной на церемонии; я надела платье от дизайнера из команды Тома, и когда мне вручили премию, я произнесла речь с сурдопереводом – в знак уважения к адвокатской организации, которая защищала права глухих и слабослышащих людей и поддерживала Тома. Как выяснилось, в США те, кто лишен слуха, лишены возможности наблюдать за церемонией вручения премии “Оскар”. Это был один из самых счастливых вечеров в моей жизни. А Рон Ковик позже признался мне, что его половая жизнь стала во сто крат богаче.

В 1980 году Администрация по делам ветеранов задала бывшим “вьетнамцам” вопрос, в каких художественных фильмах их образы переданы наиболее благожелательно. Больше всего голосов собрали “Зеленые береты” Джона Уэйна и “Возвращение домой”.

Однажды, когда мы еще снимали “Возвращение домой”, актер и продюсер Майкл Дуглас прислал нам с Брюсом сценарий будущего фильма “Китайский синдром”; это была история о попытке дирекции атомной электростанции в Калифорнии замять ЧП с едва не случившимся взрывом. Сценарий выглядел правдоподобно, благо его написал Майкл Грей. Когда-то он учился на инженера-ядерщика и знал про все технологические сбои, произошедшие на атомных предприятиях за истекшие годы, а вдобавок проконсультировался с тремя бывшими специалистами компании “Дженерал Электрик”, которые ушли оттуда по соображениям безопасности. Грей создал остросюжетный и низкобюджетный триллер об инженере-ядерщике и кинодокументалистах-радикалах. Один минус – женской роли не было. Свое согласие сниматься дал Джек Леммон, ярый противник ядерной энергетики, а продюсером и вторым исполнителем должен был стать Майкл Дуглас. Третий кандидат в актерский состав, Ричард Дрейфус, отказался от предложения.

Мы с Брюсом Гилбертом в то время обдумывали фильм о ядерной индустрии по мотивам истории Карен Силквуд – сотрудницы атомной станции в округе Тексас, в Оклахоме, которая собиралась представить доказательства дефектов сварки в активной зоне и погибла при загадочных обстоятельствах. Предполагалось, что я сыграю женщину-телерепортера, занимавшуюся этим делом. Мы провели предварительные исследования и обнаружили настораживающие новшества в местных новостных программах. Ради более высоких рейтингов эксперты рекомендовали телевизионному руководству развивать новый формат – чтобы политкорректно подобранная команда “глянцевых” красавцев и красавиц с разным цветом кожи пичкала зрителей “необременительными новостями”, перемежая свои репортажи “веселой болтовней”.

Мы разработали свой сюжет для “Коламбия Пикчерз”, и оказалось, что Майкл Дуглас одновременно с нами принес свой “Китайский синдром”. Директор “Коламбия Пикчерз” Роз Хеллер предложила нам объединить усилия, и вот тогда-то Майкл высказал идею, что роль Дрейфуса можно было бы переписать для меня, а Брюс пусть будет исполнительным продюсером.

Мы просили Джима Бриджеса, в те времена известного публике по “Бумажной погоне”, а позднее по “Городскому ковбою”, переработать сценарий и стать нашим режиссером. Бриджес считался асом кино с яркими, хара́ктерными героями, а в нашем атомном триллере он не видел ничего, что отвечало бы его индивидуальности. Пока Майкл был занят съемками “Комы”, а я в Колорадо снималась в фильме “Приближается всадник”, Брюс пытался соблазнить Бриджеса идеей второй сюжетной линии – о превращении телевизионных новостных программ в информационно-развлекательные шоу и о женщине-телекорреспонденте, Кимберли Уэллс на которую с одной стороны давит шеф (он хочет закрыть ядерную тему), а с другой стороны – чувство профессионального долга (она просто обязана рассказать правду). Кимберли хочет сделать карьеру, и ей не нужны лишние проблемы, но ее оскорбляет то, что ей велят болтать всякую чепуху и диктуют, как она должна выглядеть. Я рассказала Джиму о своих первых шагах в Голливуде, когда Джек Уорнер посоветовал мне вставить вкладыши в бюстгальтер, а Джош Логан – перекроить челюсть, чтобы мои щеки стали впалыми. Всё это было мне до боли знакомо. Опять-таки, как и в “Возвращении домой”, мы могли бы придать фильму гендерный подтекст, хотя поначалу замысел был иной. Четыре раза Джим нас разворачивал, но в конце концов увидел в этом проекте себя и потенциальную динамику персонажей – в отношениях Кимберли как с ее шефом, так и с кинооператором, более убежденным радикалом, героем Майкла Дугласа.

Мы с Джимом обсудили по телефону, как нам развить образ Кимберли. Однажды я заявила, что, по-моему, у Кимберли должна быть огненно-рыжая шевелюра. Это был реверанс в сторону героини моего детства Бренды Старр, шикарной рыжеволосой журналистки из одноименного комикса. Джиму нравилась Бри Дэниелс из “Клюта” в моей интерпретации, в том эпизоде, где Бри одна у себя дома, и он спросил, что, на мой взгляд, могла бы делать Кимберли, приходя с работы домой. Как насчет домашних животных? Какой у нее был интерьер? Я ответила, что за полгода с тех пор, как Кимберли перебралась с телевидения Сан-Франциско в Лос-Анджелес, она не удосужилась даже вещи разобрать. Всё так и лежало в коробках. В “Клюте” я решила, что у Бри будет кошка, и в одной сцене я облизала вилку, которой выложила тунца в кошачью миску. У Кимберли, сказала я, должна быть большая черепаха, оставшаяся у нее еще с детства, и по вечерам, занося ее в дом и давая ей салатные листья (предварительно отведав их сама), Кимберли разговаривает с ней. В квартире Бри висела чужеродная всей обстановке фотография Кеннеди с автографом, и зрители могли сами гадать, что значила эта фотография для Бри. Точно так же мне захотелось повесить у Кимберли знаменитую шелкографию Энди Уорхола с Мэрилин Монро. Мне казалось, что Кимберли, как и многие женщины, должна испытывать особую симпатию к Мэрилин Монро, олицетворявшей конфликт человечности и амбициозности, силы и гибкости. За прошедшие годы мне не раз задавали вопрос о черепахе и диптихе с Монро. Ну и пусть не все поняли, зачем Кимберли черепаха и Мэрилин Монро, – это придает ее личности изюминку. Мы с Джимом с удовольствием включали в сценарий такие пикантные мелочи. Во время этого творческого процесса на расстоянии между нами не возникло никаких чувств, кроме обоюдного желания вместе создать образ моей героини.

Мы довольно долго работали порознь, потому что едва я разделалась с “Возвращением домой”, как надо было ехать в Колорадо на съемку картины “Приближается всадник” – истории о владелице маленького ранчо в Монтане и ее противоборстве с крупными землевладельцами и нефтяными компаниями вскоре после Второй мировой войны. Моим партнером был Джеймс Каан, а земельного барона сыграл Джейсон Робардс. Но меня больше всего соблазнила возможность сниматься у Алана Пакулы, режиссера “Клюта”; главным оператором был всё тот же Гордон Уиллис. Кроме того, это давало возможность чудесно провести лето с Томом, Троем и Ванессой, меня вновь ждали лошади, а моя героиня, закаленная жизнью женщина с несгибаемым характером, которая в одиночку управляла своим скотоводческим хозяйством, напоминала взрослую Сью-Салли, подругу моего детства. Больше тридцати лет я не сидела в седле – только однажды, в 1964 году, в “Кэт Баллу”, в единственном моем вестерне, кроме “Всадника”, но то была совсем другая история.

Честно говоря, я сомневалась, что сумею воплотить на экране образ этой крайне несговорчивой женщины, но Алан и на этот раз меня подбодрил. Я понимала, что, если хочу добиться хорошего результата, мне следует уподобиться ковбоям из вестернов, которые крадут скот и гоняют лошадей. Верховая езда меня не пугала – здесь, как в сексе и катании на велосипеде, невозможно растерять навыки. Однако мне надо было научиться бросать лассо, заарканивать телят, загонять скот, клеймить и кастрировать бычков. Далеко не всё из этого требовалось от меня в фильме, но я хотела убедить ковбоев, что я не городская фифа и, если понадобится, смогу всё это проделать не хуже Эллы, моей героини. Если ковбои поверят мне, я поверю в себя в образе Эллы.

Я трудилась упорно, не давая себе отдыха, и моя карьера стремительно шла в гору. Я вспоминаю те дни, когда слышу, как власти предостерегают актеров от чересчур смелых выступлений, напоминая им о том, “что случилось с Джейн Фондой в семидесятых годах”. И что же такое со мной случилось, недоумеваю я? Видимо, имеется в виду, что моя антивоенная деятельность повредила мне и что, если они не проявят лояльности, их ждет та же участь. Но на самом деле после войны моя карьера вовсе не пострадала – напротив, бурно развивалась с новой силой.

За эти годы мы с Томом затеяли одно из самых достойных наших совместных предприятий – мы приобрели двести акров земли севернее Санта-Барбары, в двух часах езды на машине от нашего дома, и организовали там детский летний лагерь исполнительских искусств под названием “Лорел Спрингз”. Позже, в третьем акте моей жизни, приобретенный в этом лагере опыт лег в основу моей деятельности, хотя в то время я не могла этого предвидеть.

Мы задумали открыть лагерь для детей наших знакомых и друзей, а среди наших знакомых и друзей кого только не было – члены “Союза фермерских рабочих”, муниципалитета и школьного попечительского совета, бывшие “Черные пантеры” и директора различных местных организаций, киноактеры и руководители главных киностудий. К нам приезжали дети с самыми разными биографиями, и при таком разнообразии мы в течение четырнадцати лет – с 1977 по 1991 год – накапливали уникальный и чрезвычайно важный для нас опыт. Девочки, которым обычно постели застилали горничные, жили в одном бунгало с теми, у кого дома не было даже отдельной комнаты. На кубрике сходились латиноамериканцы, крутые парни, старавшиеся подражать старшим криминальным авторитетам, и анемичный блондинчик с миопатией, который шагу не мог сделать без посторонней помощи. Глядя на то, как стойко он переносит тяготы своего ущербного положения, другие ребята начинали задумываться о том, что значит быть “настоящим мужчиной”.

Оказалось, что в таком лагере отпетый хулиган быстро превращается в хорошего товарища, застенчивая девочка – в человека более открытого, способного выразить себя, городской ребенок, который шарахался от высокой травы, – в заядлого походника. Удивительно, какой ужас могла навести дикая природа на юного горожанина, никогда не видавшего россыпи звезд в ночном небе и впервые ощутившего, как жидкая грязь просачивается между пальцами ног. У нас ребята получали шанс узнать себя с другой стороны. Дома и в школе на детей любят навешивать ярлыки – “трудный ребенок”, “бесстыдница”, “бандит”, “тупица”. В лагере они могли начать всё сначала, “с чистого листа”, и открыть в себе новые черты. Сдавая нам своих отпрысков снова на следующее лето, родители говорили, что ребенок весь год помнил о двух неделях в лагере, – такие признания всегда меня поражали. Как писал Майкл Каррера из “Общества помощи детям”, “подростки могут забыть, что вы им сказали или что сделали, но никогда не забудут, как они при этом себя чувствовали”.

В этом возрасте тинейджеры переживают глубокие перемены в себе, и зачастую рядом не оказывается никого, кто мог бы подсказать им, как выбраться из лабиринта подростковых проблем. В “Лорел Спрингз” воспитателям не раз доводилось выслушивать откровения вроде: “При ней у меня всегда возникает такое чувство, будто со мной что-то происходит. Что это?” Тогда воспитатели пользовались возможностью объяснить, как идет половое созревание, что означают менструации, что меняется в физиологии мальчиков и какие в связи с этим могут появиться ощущения; что это абсолютно нормально и даже прекрасно, но с этим вовсе не обязательно что-либо делать. К моему огромному сожалению, мои родители никогда не обсуждали со мной подобные вопросы – впрочем, как и я со своими детьми. Дети в лагере рассказывали воспитателям о вредных привычках и зависимостях своих родителей, о разводе, о смерти родных. Я поняла, сколь важно для ребят, которым не хватало ласки и тепла, получить поддержку и любовь, ощутить ласковое прикосновение без эротического подтекста. Если девочка не имела возможности, ничего не опасаясь, познать науку нежности в объятиях любящего отца, скорее всего, она сразу начнет искать страсти в сексе. Я поняла, как сильно могут меняться дети, если достигают поставленных перед собой целей и получают при этом признание от окружающих. Я увидела, сколь многого могут быть лишены дети из богатых семей и сколь богатой может быть эмоциональная палитра бедняков. Я поняла всю важность взаимного влияния друг на друга тех детей, у которых есть всё, и тех, у кого нет почти ничего. Я с изумлением обнаружила, что чуть ли не каждая четвертая девочка в лагере ранее подвергалась сексуальному насилию.

Ванесса ездила в наш лагерь с восьми до четырнадцати лет и считает, что это заметно сказалось на ней. Ей нравились физические нагрузки (она ходила на гору Уитни вместе со старшими ребятами) и вылазки на природу.

“Лагерь был для меня отличной школой социальной жизни. Я ездил туда, чтобы через эмоциональное общение, заботясь о других, ближе узнать детей фермерских рабочих. Неважно, какие материальные блага были доступны тебе в «реальном» мире, – в лагере все смотрели не на богатства, а на характер друг друга”, – говорит Трой.

Трой вырос в лагере – начал в роли куклы-талисмана, когда по малолетству его еще нельзя было принять официально, а закончил помощником воспитателя. У меня на глазах он лето за летом брал свое, влюблялся и учился наслаждаться медленными танцами. В один прекрасный день – Трою было пятнадцать – я вдруг осознала, что он обладает недюжинным актерским талантом. Я наблюдала за репетицией спектакля, где он играл танцора танго, гея. Он вел себя на сцене смело и раскованно – ни мне, ни, кстати сказать, его деду никогда не давалась столь комедийная и натуралистичная манера. Там и тогда я решила, что не повторю того, что делал мой отец со мной и моим братом. После репетиции я подошла к Трою и сказала: “Сынок, у тебя талант. Если когда-нибудь ты захочешь сделать это своей профессией, я всецело поддержу тебя”. Так и случилось несколько лет спустя.

У нас была очаровательная чернокожая девочка одиннадцати лет из Окленда, Лулу, всеобщая любимица. Ее смех напоминал мелодичный перезвон китайских колокольчиков. Ее родители были членами партии “Черные пантеры”, а ее дядя работал с Томом. Лулу ездила к нам два года подряд, а потом пропала на какое– то время. Вернулась она, когда ей было уже четырнадцать, и ее словно подменили. Она весь день спала, не выносила присутствия большого количества людей, говорила крайне редко и по ночам ее мучили кошмары. Под конец смены она призналась воспитателю, что ей очень долго не давал проходу один мужчина, который жестоко надругался над ней. Она никому ничего не сказала, потому что он грозился убить ее и родных.

Лулу страдала от сильнейшего посттравматического стресса, вечно ходила сонная (как и многие в ее положении) и, несмотря на природный ум, очень плохо училась в школе. Она снова приехала в лагерь, потому что ей необходимо было с кем-нибудь поделиться своими переживаниями. Мы заключили с ней договор о том, что, если она опять закончит школьный год с хорошими отметками, я запишу ее в школу в Санта-Монике, а жить она сможет у нас.

Лулу переехала к нам, когда ей было четырнадцать, и где-то через месяц пришла утром ко мне (я мыла посуду после завтрака) и сказала:

– Я хочу кое-что сказать, но мне немного неловко.

– Всё нормально, Лулу, говори.

– До вас я даже не думала, что матери не должны лупить своих детей.

Я поняла, что, попав в дом, где дети могут возразить родителям и не получить за это подзатыльник, где все сидят за одним столом и ведут общий разговор, эта юная женщина открыла для себя новый мир. Честно говоря, не знаю, кто из нас больше учился – Лулу у меня или я у нее.

Как-то раз я спросила ее, чем лагерь был так важен для нее. Она помолчала минуту и ответила: “Там я в первый раз увидела людей, которые думают о будущем”. Это заставило меня задуматься, а свою нынешнюю работу с детьми и их родителями в Джорджии я строю, исходя из скрытого в этих словах смысла. Сказано однажды: “Грандиозные планы на века, но нечем заняться в субботу вечером”. Для людей из среднего класса само собой разумеется, что будущее есть и его надо планировать заранее. Не думать о будущем – значит жить без надежды.

В другой день, на обратном пути из “Лорел Спрингз”, Лулу объявила, что хочет ребенка.

– Зачем? – спросила я, чуть не подскочив на месте.

– Хочу, чтобы у меня было что-нибудь свое, – коротко и ясно ответила она.

– Заведи собаку! – был мой совет.

После этого я начала объяснять ей, во что может превратиться ее жизнь, если на ее попечении окажется младенец, прежде чем она сама станет взрослой. Если ты не видишь перед собой никаких перспектив, рождение ребенка чревато всякими разными неприятностями. Благодаря Лулу я поняла, насколько права была Мариан Райт Эдельман, президент Фонда защиты детей, которая сказала, что надежда – это лучший контрацептив. Причем это справедливо не только в отношении ранней беременности, но и наркомании, насилия и множества других социальных проблем, указывающих на отсутствие у людей надежды.

Лулу не стала рожать. Она закончила колледж, поступила – без какой-либо моей помощи – в магистратуру Бостонского университета по специальности “народное здравоохранение”, и впереди ее ждали успех и большие достижения. Чрезвычайно любознательная, с обостренным чувством справедливости, она до сих пор остается членом нашей семьи. Когда-то в раннем возрасте ей досталось ровно столько материнской любви, чтобы она смогла выработать необходимую стойкость и в будущем справиться со всеми несчастьями (сексуальное насилие было лишь одним из них), сохранив свою душу. Лулу считает, что своей способностью преодолевать трудности она обязана еще и оклендскому отделению партии “Черных пантер”. “Меня воспитывали по программе «Черных пантер» – с горячими завтраками и всем прочим, что они делали для детей. Они были моей семьей”, – говорила она.

Порой мне кажется, будто у меня на спине магнит, и на своем жизненном пути я притягиваю к себе всё, что мне требуется, выхватывая из мирового хаоса важные для себя вещи. Так было и с “Лорел Спрингз”. За эти четырнадцать лет лагерь преподнес мне крайне полезные уроки.

Мои дети извлекали собственные уроки. И Ванесса, и Трой взрослели в условиях, отличных от тех, в которых росли их сверстники. Ванесса жила на две страны, говорила на двух языках, папа с мамой воспитывали ее каждый по-своему. “Мне нравилось, что у меня было две жизни, нравилось быть разной, – говорит она. – У меня и сейчас так”.

Трой заметил свою непохожесть на других детей, только когда пошел в обычную среднюю школу и одноклассники стали спрашивать, почему его не возят в школу на лимузине, если его мать – знаменитая актриса. “Мне было неприятно, казалось, что на меня смотрят как на дорогую вещь. Меня никогда не волновали материальная сторона или какие-то странности моего образа жизни – мы жили просто, хоть ты и была знаменитостью. Я начал чувствовать себя белой вороной. Но прелесть положения белой вороны в том, что к ней слетаются другие белые вороны. А среди них как раз и попадаются самые интересные личности”.

Трой мог видеть, что он отличается от своих друзей, хотя бы по нашей огромной семье. “У моих приятелей были тети, старшие сестры, бабушки, которые тоже их воспитывали, – сказал он мне недавно. – А у меня были гувернантки, няни, политические деятели и твои секретарши. Ты была главной мамой, а от тебя расходились щупальца. Папа, например. Или «Лорел Спрингз»”.

Наш лагерь дал Ванессе и Трою возможность многое попробовать впервые без неприятных последствий – первый поцелуй, медленный танец в обнимку, жизнь на природе. Лулу он подарил будущее.

Глава 15

Фитнес

Не приложив усилий, ничего не выиграешь.

Бенджамин Франклин

Великие идеи зарождаются в мышцах.

Томас Эдисон

В огромной Калифорнии, где чего только не было, возникали различные некоммерческие организации вроде “Кампании за экономическую демократию” (CED), которые охватывали весь штат и требовали немалых затрат, а в условиях экономического спада становилось всё труднее собирать средства на поддержание их деятельности. К тому времени я каждый год снималась в одной-двух картинах (“Джулия”, “Возвращение домой”, “Китайский синдром”, “Приближается всадник”, “Калифорнийская сюита”), в основном достаточно кассовых, и каждая премьера давала доход для СЕD. Однако мы не знали, сумеем ли и дальше нормально работать.

Потом я прочла статью о Линдоне Ларуше, основателе Национального собрания трудовых комитетов. Может, кто-то помнит, как в конце семидесятых в аэропортах стояли люди с плакатами, гласившими: “От Джейн Фонды больше утечек, чем с атомных электростанций” или “Фонду – на корм китам!” Эти люди, как и те молодчики, что врывались в бары и избивали цепями всех, кто, по их мнению, был похож на гомосексуалиста, принадлежали к организации Ларуша. В статье говорилось, что эта организация, по крайней мере, отчасти финансировалась за счет его компьютерного бизнеса. У нас с Томом появилась идея: а не открыть ли и нам собственное дело, чтобы поддерживать деятельность CED? Сначала мы примеривались к ресторанному бизнесу, почти месяц ездили по округе, присматривая подходящее заведение для покупки, и расспрашивали преуспевающих рестораторов. Помимо этого, мы обдумывали идею авторемонтной мастерской, где клиентов не обдирали бы как липку.

Однажды Джон Мар, харизматичный совладелец частного реабилитационного центра для людей с зависимостями, сказал мне: “Не лезь туда, где ничего не понимаешь”. Этот самый дельный совет по бизнесу из тех, что мне давали, не просто перечеркнул наши мечты о ресторане или автомастерской – нам не оставалось практически ничего. Что я вообще понимала в бизнесе?

Как выяснилось, не так уж мало. Следовало только повнимательнее приглядеться к тому, что было у меня прямо перед носом.

В 1978 году, когда снимался “Китайский синдром”, я в очередной раз сломала ногу, и мои занятия балетом пришлось отложить – во всяком случае, на ближайшее будущее. Более двух десятилетий балет с его строгими классическими канонами и музыкой был моим спасением, благодаря ему мне удавалось сохранить фигуру и хоть какую-то связь со своим телом. Что было делать? В следующем фильме, в “Калифорнийской сюите”, мне предстояло показаться в бикини, и я должна была к началу съемок восстановить форму. Шерли – моя мачеха, – понимая, сколь мало у меня времени, предложила, как только нога заживет (вот когда мне пригодились бы вьетнамские хризантемовые припарки!), записаться в студию Джильды Маркс, которая находилась в Сенчури-сити, недалеко от Лос-Анджелеса. Там чудесный тренер, сказала Шерли. Тренера звали Лени Казден.

Лени, тридцати с небольшим лет, обладала зелеными глазами и узкими бедрами при росте пять футов и пять дюймов[74], ее волосы цвета меди были коротко подстрижены, и в ней чувствовалось необычное сочетание холодной отрешенности с готовностью к общению. Ее курс стал для меня откровением. Я вступила в так называемую взрослую жизнь, когда женщинам не полагалось выполнять тяжелые физические упражнения. Нам не полагалось потеть и качать мускулы. Теперь я вместе с сорока другими женщинами полтора часа подряд, без перерыва, совершала абсолютно непривычные для себя движения.

Это не было тем, что вскоре назвали аэробикой. Аэробные тренировки подразумевают усиленную работу больших мышечных групп – мышц бедер или верхней части туловища, – так что как минимум на двадцать минут учащается сердцебиение. При таких нагрузках сжигаются калории за счет жира и тренируется сердце. Но Лени, как я узнала позднее, курила, поэтому аэробные упражнения были не для нее. Ее программа тренировок скорее предполагала интересную комбинацию повторяющихся движений, которые, к моей огромной радости, удивительно напоминали балетные, – Лени выучила их в юности, когда серьезно занималась фигурным катанием.

Своеобразие занятиям придавало и музыкальное сопровождение, которое выбирала Лени. Тогда только начиналась эра всеобщего помешательства на диско, и во многих других спортивных клубах громкая музыка с ритмичными повторами успешно использовалась для придания драйва тренировками. У Лени этого не было. Мы занимались под аккомпанемент Эла Грина, Кенни Логгинса, “Флитвуд Мак”, Тедди Пендерграсса, Стиви Уандера и Марвина Гэя.

До сих пор я почти ничего не знала о современной популярной музыке. Если я слушала радио, то новостные передачи NPR[75]. Теперь в мою жизнь ворвались новые звуки. Я начала двигаться в другом ритме; иногда можно видеть, как люди за закрытыми окнами машин что-то напевают и подергиваются в такт только им слышной музыке, – я стала одной из таких меломанов. Балет я оставила навсегда.

За год до этого я избавилась от привычки обжираться и исторгать поглощенную пищу с рвотой (позже расскажу об этом подробнее), но еще не до конца закрепила результаты борьбы с пищевой зависимостью и приступила к тренировкам даже с излишним рвением. Я не желала пропускать ни одного дня и платила Лени за индивидуальные занятия, если не было групповых.

Однажды мне пришло в голову, что мы с Лени могли бы начать совместный бизнес в этой области. Отличная мысль! Что я точно понимала, прямо-таки чувствовала нутром, – это как влияют тренировки на тело и разум женщины. Я знала это по собственному опыту занятий балетом, а теперь, благодаря Лени, узнала и на другом примере. Помогать женщинам восстановить форму – вот достойное дело, в котором я хорошо разбираюсь. Если мы раскрутимся, это даст нам средства для CED!

Лени понравилась моя идея. Мы придумали название нашему предприятию – “Курсы тренировок Джейн и Лени” (Jane and Leni’s Workout).

Тогда же, пока я снималась в “Электрическом всаднике” (это был мой третий фильм с Бобом Редфордом) и жила в Сент-Джордже (штат Юта), я начала сама устраивать тренировки на базовом уровне. Женщины всех возрастов и кое-кто из мужчин, занятых на съемках, вечерами после работы съезжались со всей округи ко мне на занятия, которые проходили в полуподвальном помещении небольшого спа. Опыт работы с таким пестрым коллективом показал мне, что у таких спортивных занятий гораздо больше плюсов, чем я думала. Одна женщина бросила принимать снотворное. Люди говорили, что стали меньше реагировать на стресс. Но куда интереснее было услышать о переменах в самоощущении – женщины обретали веру в себя. Очевидно, мы затронули куда более значительную сферу, чем просто забота о внешности, и до сих пор на эту тему, выходящую за рамки суетного тщеславия, никто не говорил.

Мы с Лени начали приглашать на собеседование тренеров для нашей студии. Подыскали помещение в Беверли-хиллз, на бульваре Робертсон, и я наняла архитекторов, чтобы они занялись перепланировкой. Я хотела открыть классы балета, джаза и растяжки, а кроме того, хорошо было бы предложить более легкую и короткую программу в дополнение к марафонским тренировкам Лени. Потом пора было решать деловые вопросы и подписать контракты. Мне больно писать о том, что из всего этого вышло.

Этот бизнес я затеяла в основном ради получения дохода для “Кампании за экономическую демократию”. Мой юрист убедил меня, что с точки зрения налогообложения выгоднее, чтобы бизнесом владела CED. Тогда какая роль будет отведена Лени? Лени была не более опытна в этих делах, чем я, – очевидно, ни одна из нас не смогла бы эффективно управлять бизнесом. Я должна была нанять сотрудника, который выполнял бы эту работу. Хотя если бы мы вели дела вместе, она не осталась бы рядовым тренером – весь наш бизнес строился на ее программе тренировок. А если она будет полноправным партнером, как увязать это с тем, что бизнес принадлежит CED? Никто – во всяком случае, я – не предполагал столь громкого успеха наших тренировок. Так мы с моим юристом и ходили по кругу. Что же делать с Лени?

Сейчас я понимаю, что надо было бы просто поговорить с ней, узнать, чего хочет она и как устроить дела с учетом интересов всех сторон. Вместо этого я предоставила вести переговоры своему адвокату, Лени оказалась его оппонентом и, как мы были уверены, должна была бы возражать против передачи бизнеса “Кампании за экономическую демократию”. На доходы лично для себя я не рассчитывала. Потом Лени сообщила, что познакомилась с богатым мужчиной и намерена выйти за него замуж, что они построили яхту и отправляются в кругосветное путешествие на два года. Однако сомневаюсь, что она сделала бы это, если бы могла сесть со мной рядом и заключить справедливый договор.

Нашим занятиям суждено было завоевать мировую популярность – ни о чем подобном мы даже и не мечтали. Тем, кто тренировался в наших спортзалах по продвинутой программе, мы предлагали облегченную версию первоначального цикла Лени. Полуторачасовой видеокурс “Тренировки повышенной сложности” повторял ту программу, по которой Лени занималась со мной. Я не просто так обо всём этом рассказываю, мне важно наконец воздать должное Лени за ее авторскую программу.

Пролетели годы. Лени начала заниматься в спортзале, в Западном Лос-Анджелесе, с Тедом Тёрнером, моим тогдашним мужем. Так мы вновь встретились и подружились. Тогда-то я и узнала о том, что в детстве Лени получила тяжелейшие психологические травмы и из-за этого потеряла способность постоять за себя. Слово “нет” в ее лексиконе отсутствовало, поэтому она и не нашла в себе сил вести переговоры со мной и моим юристом. Если бы могли просто по-женски побеседовать с глазу на глаз – чтобы Лени говорила от своего имени, а я не делегировала свой голос юристу, – у нас всё получилось бы. Вот, я хотя бы попыталась загладить свою вину перед Лени за прошедшие годы.

Мы оказались не готовы к столь оглушительному успеху. Мы располагали всего тремя залами с душевыми – под стать тому малому семейному бизнесу, который я себе и представляла.

Однако с той самой минуты, как в 1979 году мы распахнули двери студии, начался настоящий бум – нам даже не пришлось тратиться на рекламу. Ведущие токшоу Мерв Гриффин и Барбара Уолтерс просили позволения снять наши занятия. К нам хлынули клиенты со всей страны. Туристы считали обязательным для себя побывать у нас.

Я пригласила единственную из моих знакомых с дипломом МВА, которая работала с нами в CED, взять на себя руководство студией. Мы учились по ходу дела, что было нелегко. Три наших маленьких зала нередко пропускали по две тысячи клиентов в день – семьдесят тысяч в год. Летом кондиционеры не справлялись, душевых не хватало, люди чуть ли не дрались за свои любимые места перед зеркалом, тренеров раздражала необходимость начинать и заканчивать занятия строго по расписанию и повторять одну и ту же рутину. Но клиенты всё шли и шли, практически все группы были заполнены. Мы предлагали начальный, средний и продвинутый уровни тренировок, а также занятия на растяжку.

Моя хорошая знакомая, которая готовила меня к родам, Фемми Делайзер, возглавила отделение тренировок для беременных и недавно родивших, которое мгновенно стало популярным. Я жалела о том, что мне самой оба раза пришлось отказаться от физических упражнений на время беременности, и очень хотела помочь женщинам без вреда для себя и ребенка оставаться в тонусе до самых родов. А Фемми предложила отличную идею – открыть группы восстановления после родов. Младенцы тоже участвовали в тренировках – например, выполняя упражнения на абдоминальные мышцы, мамы клали их себе на живот, – а заканчивались занятия массажем для детей. Такие тренировки оказались весьма полезными во многих отношениях, и далеко не последним их достоинством было социальное значение. Пока малыши сосали грудь, женщины охотно делились впечатлениями от родов и обсуждали, кто как справляется с новыми обязанностями. Позже мы с Фемми подытожили опыт занятий с будущими мамочками – в частности, с актрисой Джейн Сеймур – в книге и видео о беременности, родах и реабилитации после родов. Недавние роженицы показывали упражнения на восстановление и приемы детского массажа. Раньше ничего подобного никто не предлагал.

Через два года (в 1981-м) я написала первую книгу “Программа тренировок Джейн Фонды” (Jane Fonda’s Workout Book). Она выдержала рекордный срок на первой строке списка бестселлеров в The New York Times – два года, причем еще до того, как книги-руководства попали в отдельную категорию, и была переведена более чем на пятьдесят языков. Работая над ней, я ощутила потребность заняться физиологией, чтобы глубже вникнуть в суть процессов, которые происходят во время выполнения физических упражнений. Например, я на собственном опыте убедилась, что эффект от тренировки заметнее, если при высокой интенсивности движений возникает чувство жжения в мышцах, но почему так происходит – я не знала. Мне был более или менее понятен смысл слова “аэробный”, но не вполне. Поэтому я засела за учебники по спортивной физиологии и обратилась за консультациями к медикам – в частности, к доктору Джеймсу Гаррику из Мемориальной больницы Св. Франциска (Сан-Франциско), с которым мы делали видеофильм по спортивной медицине. То же с питанием – я поняла, к примеру, почему сложные углеводы, в отличие от простых, позволяют организму дольше вырабатывать энергию, почему советуют съедать плотный завтрак и легкий ужин и чем одни жиры полезнее других. Я читала на сон грядущий уже не статьи по социологии, а учебник по анатомии. Я разбиралась в процессах старения и менопаузы, написала в соавторстве с другой активисткой CED, Миньон Маккарти, книгу “Женщины вступают в возраст зрелости”, которая тоже стала бестселлером.

Нашему бизнесу не исполнилось и года, когда в мою жизнь вошел человек по имени Стюарт Карл. Стюарт был отцом-основателем жанра видеофильмов-руководств и выпустил одни из первых видеокассет на тему обустройства дома. Его жена Дебби прочла мою книгу и посоветовала мужу уговорить меня снять видеофильм. Помню, когда он позвонил мне, я задумалась: домашнее видео? Что это такое? В те дни у меня не было видео магнитофона, и мало у кого он был. Я актриса, рассуждала я. Упражняясь перед камерой, я буду выглядеть нелепо. Я решительно отказалась. Однако он настаивал до тех пор, пока я не сдалась с мыслью, что это не займет много времени и принесет дополнительный доход для CED. Я никак не предполагала, что это может стать источником крупной прибыли. Ни один из моих знакомых не покупал видеокассеты.

Рабочий сценарий для первого видеофильма я набросала карандашом на полу. Вопреки всем возражениям Сида Гэланти, моего друга, продюсера и режиссера первого цикла моих видеофильмов, я решила, что надо сократить производственные расходы и отказаться от услуг парикмахеров и визажистов, а также от телесуфлеров. Я импровизировала. Как же это оказалось непросто! Начать с того, что зрители видят всё происходящее в зеркальном отражении, и если я хотела, чтобы они сделали шаг вправо, мне надо было скомандовать “влево” и при этом правильно выполнять все движения и выглядеть так, будто мне это ничего не стоит, на бетонном полу киностудии, вовсе не предназначенном для аэробики.

Оказалось, что мы могли снимать наше видео как угодно. В отсутствие конкуренции (что длилось недолго) мы могли раскраситься хоть в фиолетовый цвет и обсыпаться блестками. Главное, чтобы люди могли повторять вслед за нами. Как я узнала позднее, для успеха предприятия важнее всего правильно выбрать момент и дать людям то, что они хотят и нигде больше не могут получить. Но в те времена меня не волновали ни вопрос о своевременности нашей затеи, ни надвигающийся взлет в новой индустрии видео.

Наш первый видеофильм 1982 года, “Программа тренировок Джейн Фонды”, выпущен общим тиражом 17 миллионов копий и по сей день остается бестселлером среди популярных видеокассет. К тому же он способствовал расцвету индустрии видео для дома. Раньше видеокассеты не пользовались спросом, потому что у людей не было необходимой аппаратуры и не было фильмов, которые хотелось бы иметь дома и пересматривать, что оправдывало бы покупку дорогостоящего видеомагнитофона. Но с тех пор, как вышли в свет наши первые кассеты, все вдруг бросились скупать видеомагнитофоны. По этой причине именно мое имя стало первым среди исполнителей в списке “зала славы видео”, хотя обычно там чествовали изобретателей и производителей видеотехники. Я очень горжусь этим и, возможно, кажусь хвастуньей (пусть я и правда хвастаюсь), но давайте учтем, что я не предвидела такого бума. Кто знал? Наверно, Дебби Карл. И ее муж Стюарт, которому хватило мудрости прислушаться к совету своей умной жены.

Я получала пачки писем от женщин со всего мира, которые, по их выражению, “делали Джейн”. У меня до сих пор сохранились эти трогательные рукописные послания, начинавшиеся, как правило, со слов, что их автор никогда не писала знаменитостям и уверена, что я не стану читать ее письмо сама. В одних говорилось о моей книге, в других – о видео– и аудиозаписях. Женщины изливали мне душу, рассказывали, как они похудели и повысили самооценку, как наконец-то нашли в себе силы возразить начальнику, как им удалось восстановиться после мастэктомии и справиться с астмой, нарушениями дыхания или диабетом. Одна женщина написала, что чистила утром зубы и вдруг ахнула, впервые в жизни увидев в зеркале свои бицепсы. Волонтер “Корпуса мира” сообщила, что каждый день “делает Джейн” под аудиозапись в своей глинобитной хижине в Гватемале. В другом письме говорилось о девяти женщинах из южноафриканского государства Лесото, которые трижды в неделю собирались, чтобы вместе “делать Джейн”, и оказалось, что от общения они получают не меньше удовольствия, чем от гимнастики.

Со мной тоже что-то начало твориться – если каждый день в чужих гостиных (или хижинах) с видеокассеты или пластинки звучит твой голос и появляется твое изображение, ты входишь в чужую жизнь на каком-то личном уровне, не так, как киноактриса с большого экрана, и это меняло отношение людей ко мне. Они считали меня своей знакомой. В магазинах, куда я заходила за покупками, меня нередко узнавали по голосу, даже если человек стоял ко мне спиной, и мне начинали рассказывать о том, какие кассеты у кого есть, кто с кем занимается и какой от этого эффект. Одна дама улеглась на пол прямо в аптеке, чтобы я посмотрела, правильно ли она выполняет наклоны таза. “Я каждое утро просыпаюсь под ваш голос, потому что моя жена упражняется с вами в гостиной”, – говорили мужья.

Я не знала, то ли мне благодарить их, то ли просить прощения.

Я привыкла к славе, но это было нечто новое, и я призадумалась. Погодите, а как же мои роли в кино? Как же всё, за что я боролась? Что мне теперь делать с этими наклонами таза? Кажется, фитнес затмил все мои прежние дела, и это беспокоило меня, несмотря на приятное сознание того, что я помогла женщинам изменить жизнь к лучшему. Не хотелось бы, чтобы я ассоциировалась у людей с тазовыми наклонами. Но сам бизнес всё-таки мне очень нравился – и не только тем, что приносил нам прибыль.

Оказалось, что для достижения успеха в делах требуется творческий подход. Мне хотелось, чтобы мой курс подходил не только богатым дамам из Беверли-хиллз, но, благодаря видео, и пожилым людям, детям и работающим женщинам, у которых мало лишних денег и еще меньше свободного времени. Я провела опросы в небольших группах, чтобы лучше понять, чего хотят женщины. Я внимательно прислушивалась к тому, что говорили эти обычные американки – секретарши, мелкие предпринимательницы, домохозяйки, студентки и риелторы – о своих предпочтениях и потребностях в спорте. Им было трудно выделить время на поход в спортзал и средства на няню, и все они были очень благодарны за наши видеоуроки.

Я хотела понять, что у нас получается, а что нет, поэтому иногда, особенно на первых порах, сама вела занятия. Когда я снималась в Лос-Анджелесе и мой рабочий день длился с 9 до 5, я три раза в неделю проводила тренировки перед работой, в 5 утра. По мнению Долли Пэтрон, когда я прибегала, вся потная и красная, меня можно было счесть за сумасшедшую.

Вскоре я открыла вторую студию в Энчино, небольшом городке в долине Сан-Фернандо, а потом и третью – в Сан-Франциско. Бизнес-консультанты советовали мне заключить договоры франшизы на использование нашей программы, и тогда я решила обратиться в агентство по найму руководящих работников, чтобы мне подобрали опытного человека, женщину, которая могла бы управлять бизнесом.

Я провела интервью с пятнадцатью кандидатками. Мужчину на этой должности я не рассматривала, так как мою целевую ауди торию составляли в основном женщины, да и мне самой было бы комфортнее работать с женщиной. Я остановила свой выбор на одной из них по трем причинам. Во-первых, она была родом со Среднего Запада; глядя на своего отца, я считала выходцев со Среднего Запада людьми трудолюбивыми, экономными и честными. Во-вторых, она сказала, что заплакала при звуках “Звездно-полосатого флага”. В-третьих, она была замужем за своей школьной любовью. Два последних обстоятельства говорили об основательности ее жизненных принципов и лояльности. Я не ошиблась. На самом деле была и четвертая причина – ее звали Джули Лафонд, а “Лафонда” стало бы отличным названием для нашего совместного предприятия.

Джули сразу дала мне полезнейший совет – закрыть обе новые студии и не связываться с франшизой. “Зачем тебе лишняя собственность? – сказала она. – Основные деньги и гораздо меньше головной боли тебе приносят кассеты и книги, а «Беверли-хиллз Уоркаут» пусть будет лабораторией для отработки новых методик. Ты сможешь держать руку на пульсе наших клиентов и будешь знать, что им хорошо, а что плохо”.

Через два года после прихода Джули я решила разделить фитнес и CED. Я хотела развивать бизнес, но мне мешало то, что весь доход выплачивался в виде дивидендов “Кампании за экономическую демократию”. К тому времени – к середине семидесятых – мой спортивный бизнес принес этой организации 17 миллионов долларов, и мне казалось, что мы перевыполнили свою первоначальную задачу обеспечения ей солидной финансовой базы. Поскольку “Уоркаут” принадлежал мне, я могла развивать его и по-прежнему при необходимости спонсировать CED.

Тома тогда избрали в Законодательное собрание штата Калифорнии, и текущим руководством CED занимались другие люди. Но Том с самого начала относился к нашей спортивной студии отрицательно и считал, что мы тренируемся в женских глупостях. Однажды он сказал мне, что, по его мнению, наши проблемы в семейной жизни начались, когда я открыла свой бизнес. Может быть. Бизнес отнимал у меня всё больше и больше времени, но при каждом подобном его высказывании в пренебрежительном тоне я думала: ладно, я пустая, можешь оставаться при своем мнении, но массе женщин это, безусловно, идет на пользу. И потом, где еще ты взял бы 17 миллионов долларов?

В конечном итоге мы с Джули выпустили пять книг, двенадцать аудиозаписей и двадцать три видеокассеты – всю программу, от базового цикла тренировок до йоги и степ-аэробики, в том числе были короткие, облегченные серии для пожилых людей и две детские, которые мы назвали “Веселый фитнес”. Резко возросшая конкуренция вынуждала нас вкладывать больше средств в производство и маркетинг. Но мы поставили дело на научную основу и снимали один видеофильм всего за пять дней, хотя на подготовку каждой такой программы уходило от полугода до года. По моему настоянию на видео вместе со мной упражнялись самые разные люди – я хотела, чтобы те, кто делал это дома, чувствовали себя своими. Мы приглашали людей с разным цветом кожи, мужчин и женщин, молодых и постарше, толстых и тонких.

Каждая новая идея приносила мне массу удовольствия. Например, вместо привычного диско для музыкального сопровождения мы выбирали шотландскую джигу, латиноамериканскую музыку, кантри в быстром или медленном темпе, и хореографию ставили в том же стиле. Обычно хореографической частью я занималась сама. Это давало мне уверенность в том, что я справлюсь с упражнениями, – ведь я была на десять лет, если не более, старше остальных танцоров. Для одной из записей мы с тренером Джин Эрнст работали на фоне экрана, на котором демонстрировался соответствующий музыке фильм. Я сама пользовалась такими записями и знаю, как важно, чтобы действие было увлекательным. В другой раз я сочинила забавную сценку: парень, как бы опоздавший, влетает в зал, пристраивается в заднем ряду и начинает с невероятным рвением выполнять упражнения. Эту программу так и узнают до сих пор – “кассета с тем придурком”. В видео под названием “Комплекс упражнений для похудения” мне захотелось создать атмосферу большого города, поэтому мы снимали его ночью на крыше многоквартирного дома.

Сразу после того, как мы сняли этот видеофильм, я познакомилась с Тедом Тёрнером, и больше у меня ни разу не нашлось времени на то, чтобы сделать законченное видео по аэробике, когда несколько месяцев уходило на сюжет, несколько недель на репетиции и еще неделя на съемки. Однако под руководством Джули Лафонд наш бизнес просуществовал много лет, и за это время я сделала сольные видеоуроки – что оказалось куда более простым делом. Мы вместе с Джули выпустили второй сборник упражнений и кулинарную книжку “Кухня для здоровой жизни”. Джули помогла мне разработать самогенерирующую “беговую дорожку” для продажи (этот тренажер не надо было включать в розетку, что отвечало моему стремлению рационально расходовать электроэнергию) и еще множество разнообразного и тоже весьма прибыльного спортинвентаря и аксессуаров для тренировок.

Джули подружилась кое с кем из наших тренеров, особенно близко – с Джин Эрнст и Лорел Спаркс. Мы вместе совершали длительные прогулки на велосипедах и пешком. Однажды, когда мы отправились в трехдневный велопоход по диким местам долины Напа, к нам присоединились Трой с Ванессой. Вот там я заметила, какие у меня ладные и крепкие дети… без всяких тренировок!

Добрые отношения со многими тренерами нашего спорткомплекса были очень важны для меня. Когда я вспоминаю те дни, мне кажется, что это служило мне своего рода предохранительным клапаном, через который я могла выпустить наружу какие-то свои внутренние проблемы. Помню, один журналист, мой хороший знакомый, пришел к нам в студию, когда мы записывали на видео “цикл упражнений для похудения”. Он немного побродил вокруг, а потом сказал мне: “Поразительно, насколько ты другая с этими женщинами. Никогда не видел, чтобы ты так смеялась и шутила”.

Не очень приятно, что для большой части молодежи – если молодежь вообще обо мне что-то знает – я “та тетка с видеокассет, под которые мать делает зарядку”. Однако я горжусь тем, что благодаря моим методикам многие женщины стали лучше относиться к себе и к своему телу.

В зависимости от своего состояния в данный момент времени женщина может упорным трудом добиться различных результатов. Можно тренироваться исключительно ради того, чтобы вылепить мышечный корсет, а можно испытывать нездоровое стремление к недостижимому идеалу. Но человек думающий работает еще и для того, чтобы вдохнуть энергию и жизнь в самую свою сущность, чтобы создать ци и ощутить глубинное взаимодействие с собственными клетками. Я начинала свои тренировки с мыслями о двух первых целях, а потом, когда стала чаще выезжать из спортзала на природу, ходить по горам, кататься на велосипеде, заниматься медитацией и йогой, переключилась на последние. И тогда к работе над внешностью добавилась внутренняя работа.

Теперь я понимаю, что для меня медленный, постепенный процесс примирения с собственным телом начался с движения под музыку, с эндорфинов и потения. Этим же я спасалась в трудные времена, которые меня еще ждали.

Глава 16

Призрак

Тело без души – это труп, а душа без тела – призрак.

Авраам Джошуа Гешель

Когда мы с Томом познакомились, я почти совсем отвлеклась от работы в кино, и ничто не предвещало моего возвращения в ряды самых востребованных актеров. До нашей встречи я уже два года активно участвовала в антивоенном движении – естественно, я признала лидерство Тома, который занимался организационной работой в течение десяти лет и обладал уникальным опытом. Таким образом, расклад сил в наших отношениях компенсировал чрезмерную популярность, которой обычно пользуются известные киноактеры. Поэтому, когда на экраны вышли “Забавные приключения Дика и Джейн”, сразу вслед за ними – “Джулия” и “Возвращение домой”, да еще я получила второго “Оскара”, между нами возникли трения.

Вскоре после громкой премьеры “Возвращения домой” с анонсами на обложках журналов и рекламными презентациями Том пригласил к нам в “Лорел Спрингз” Брюса и Полу – как оказалось, чтобы устроить нам всем четверым соревнование в критике и самокритике. Нам предстояло обсудить наши недостатки, внимательно выслушать друг друга и выяснить отношения. Мы с Полой и Брюсом не видели, что именно в наших отношениях надо прояснять, но в те времена подобные мероприятия были в моде среди участников общественных движений, поэтому мы все сочли это полезным.

Как только мы начали, мой муж повернулся ко мне и стал обвинять меня в том, что я тяну одеяло на себя, игнорирую Брюса и не хочу признать его заслуг в создании “Возвращения домой”. Но мы все трое довольно быстро догадались, что Брюс понадобился Тому лишь для предлога, а на самом деле он хотел выразить свое плохо скрываемое недовольство несправедливой, по его мнению, раздачей призов – кинозвезды забирают себе всю славу, в то время как “настоящих” трудяг, тех, кто ежедневно рискует жизнью и неустанно борется за перераспределение сил в мире, публика не знает. Эти люди – невоспетые герои, сказал Том, и это нечестно. Пожалуй, тут есть изрядная доля правды. С одной стороны, в кино создаются яркие образы и мощный посыл, что оказывает на людей сильное воздействие; с другой стороны, это только образы, а не реальная деятельность. Вокруг кино нарастает нечто изначально поверхностное, наносное, не связанное с искусством – звездность, самореклама, легкомыслие. Я всю жизнь так жила – сначала из-за папы, потом сама по себе – и почти этого не замечала. Но Тому всё это было против шерсти.

В конце концов дискуссия свернула прямо на мою ахиллесову пяту – мне дали понять, что все мои достижения гроша ломаного не стоят, что я просто тщеславная пустышка и дела мои пустые, третьестепенные по сравнению с поистине важными вещами. Пола и Брюс до сих пор живо помнят впечатления от того дня, а Брюс потом сказал мне: “Меня поразило, как сильно он на тебя злился. Это всё было глубоко личное и сказано с напором, чтобы получилось побольнее”. Но вместо того, чтобы обсудить личные проблемы со мной, сказать: “Мне трудно смириться с новым витком твоей карьеры” или “Брак не приносит мне счастья”, – Том придал всему политический оттенок – можно ли считать такую линию поведения правильной? Недавно мне вспомнилось наше совместное интервью, которое мы дали в 1973 году – в год нашей свадьбы, – еще один пример такого отношения. Писатель Лерой Ааронс спросил, что нас сблизило, и Том ответил: “Глубина перемен, которые произошли в Джейн, и наши общие стратегические взгляды оказались ровно такими, как нужно”. Похоже, те времена, когда мужчина сказал бы: “Я полюбил ее” или “Я люблю ее и рад, что у нас общие убеждения”, – минули безвозвратно.

Тогда, прочитав эту статью, я не придала значения холодному тону его ответа, вероятно, потому что умела стоять в сторонке и скрывать свои чувства под “политкорректной” маской. Мы были зеркальным отображением друг друга.

Я влюбилась в Тома и думала, что моя слава не может представлять угрозы для человека с таким неколебимым самомнением. Мне казалось, что он может быть мягким, что с ним можно будет расслабиться, открыть ему душу. Я ошиблась. Вряд ли он преследовал какую-то особенную цель, но он был так же скуп на эмоции, как мой отец, и точно так же играл на моих слабостях, заставляя меня чувствовать себя глупой и никчемной рядом с ним.

Вопреки моему теоретическому согласию с феминизмом, с Томом я вела себя пассивно и во всех неудачах винила себя. Если ему не нравилась какая-нибудь моя подруга – а ему, как правило, ни одна из них не нравилась, – я думала, что он замечает в ней какие-то недостатки, которых я не вижу. Я редко спорила с ним по поводу того, куда нам ехать отдыхать всей семьей, что нам следует делать и (как вы уже знаете) где и как мы должны жить. Мне попросту не приходило в голову, что мои идеи и чувства могут быть не менее интересными и достойными уважения. Гнев начинал бурлить во мне, когда мы оказывались в постели, и ощущение близости мгновенно исчезало. Если злишься, удовольствия от любви ждать не приходится. Всё это сбивало меня с толку и пугало, так как я не понимала, что злюсь, или не понимала, почему злюсь. Такова сила отрицания, когда вам необходимо сохранить брак и семью. Где-то я прочла – может, в Cosmopolitan, – что женщина должна сама говорить о своих желаниях. Говорить! Да я скорее умру.

Вдруг он не даст мне того, что я хочу, или не сможет дать? Тогда ему будет плохо, а мне еще хуже, а я не хочу портить ему настроение, ведь тогда я ему разонравлюсь, и вдруг какие-то моральные или политические соображения не позволят ему дать мне то, что я хочу? Тогда я так и буду злиться. Всем будет только лучше, если я помолчу о своих желаниях. Неужели другие говорят? Неужели только мои линии связи всё время рвутся?

Поэтому я из боязни боли, которую могут причинить мне попытки пойти на контакт, отсрочила болезненный момент и вообразила, будто он и не наступит. Шли годы, и я думала: “Ладно, дело давнее, к чему ворошить прошлое?” Но боль и злость не уходят, а копятся. Вместе они травят душу и усиливают отчуждение. Кто-то сказал, что под стеклянным колпаком угодливости может зацвести только ярость.

Я хотела сохранить брак, поэтому предпочитала не замечать того, что, как я потом узнала, было очевидно для всех наших друзей, – того, что Том постоянно меня унижал. Кэтрин Грэм рассказывала в своей автобиографии, как после кончины ее мужа подруги говорили ей, что их часто шокировало его хамство по отношению к ней. Она страшно удивилась. “Я не видела ничего оскорбительного ни в его замечаниях, ни в его поведении, всегда считала, что он просто шутил”, – писала она. Я испытала странное облегчение, узнав, что даже такая незаурядная, столь многого добившаяся женщина, как Кэт Грэм – издатель The Washington Post, – предпочитала закрывать глаза на то, что было очевидно ее подругам. Элеанор Рузвельт, тоже сильная личность с собственным опытом в этой области, однажды сказала: “Никто не может унизить тебя против твоей воли”. Чистая правда. Однако, встав на путь отрицания, я позволила себя унизить. Лишь пройдя еще один брак – с Тедом Тёрнером, – я сумела полностью освободиться, вынырнуть, словно перископ, оглядеться и сказать: “Эй, погодите! Я такая как есть! Извольте это принять”.

Не знаю, когда теплая дружба, которая связывала нас на заре нашего романа, начала перерождаться в некое подобие деловых отношений – во всём, за исключением одной сферы, где от меня по-прежнему требовалось быть сексуальной и желанной, хотя мне вовсе этого не хотелось. Из-за пристрастия Тома к алкоголю мы расходились всё дальше. Поскольку ни он, ни я не желали этого признать и что-то с этим сделать, отчуждение росло. Но я тогда сама глубоко увязла в своем пищевом расстройстве, и мне было не до его зависимостей. А может, просто не хотела замечать и этого тоже. Он же ирландец… у них культура такая, разве нет?

В бурном водовороте нашей жизни я с легкостью отмахивалась от проблем и безосновательно уверяла себя, что там, за поворотом, всё пойдет иначе. Отчасти я полагала, что все браки такие. Я не наработала полноценного опыта в сфере близости, – но я забегаю вперед.

Я отдавала себе отчет в том, что наши проблемы в немалой степени были связаны с моим тайным для всех пищевым расстройством, которое с пятнадцати лет омрачало всю мою жизнь и в особенности мои романы. Я не упоминаю о нем на каждой странице своего повествования, но, как вы знаете, это было со мной всегда. Всем, кто страдает от каких-либо зависимостей и читает мою книгу, известно, что тайные демоны не покидают нас и придают всему в нашей жизни свою окраску – то более выраженную, то послабее. Все зависимости имеют одно общее свойство – время от времени они как бы отступают, но только вы начинаете думать, что контролируете себя, как они обязательно возвращаются и предательски бьют сзади под коленки. И вы идете ко дну – незаметно для окружающих, конечно. Тонет ваша слабая сердцевина, а вовсе не та безупречная, деловитая и ответственная внешняя оболочка, которая с виду отлично распоряжается жизнью.

Впрочем, к тому времени, как мне стукнуло сорок, я жила, собрав всю свою волю в кулак. Мои силы уходили на поддержание целостности моей внешней оболочки, а внутренняя сердцевина изматывалась, и чем дальше, тем эти периоды истощения увеличивались. Бывало, что после приступов обжорства с прочищением желудка я отходила целую неделю. Я слышала от Робина Моргана, писателя и поэта, что у некоторых животных и птиц – например, у кошек и сов – под нижним веком есть третье полупрозрачное веко, мигательная мембрана. Вроде глаза открыты, но вместе с тем прикрыты – просто затянуты пленкой. После моих приступов со мной происходило то же самое. Всё мое существо затягивала мигательная мембрана. Мои дети и муж так привыкли к этой пленке, что для них я такой и была, и если бы ее вдруг не стало, они удивились бы. Если ты живешь с какой-либо зависимостью, наладить искренние отношения с близкими не получится.

Я осознала необходимость выбора между жизнью и этими адовыми муками. Я должна была либо пробиться к свету, либо сгинуть во тьме. Я дорожила своей насыщенной, интересной, требующей много сил жизнью – своей семьей, работой в кино, политической деятельностью. Я вертелась как белка в колесе – снималась, боролась за кинопремии, собирала деньги. От меня кто-то зависел. Плюс ко всему я хотела изменить мир к лучшему, а закрывшись мигательной мембраной, многого не добьешься. Не стоило так бездумно тратить свою жизнь.

Однажды утром я проснулась и поняла, что должна всё это прекратить – одним махом, раз и навсегда. Это больше не могло так продолжаться. Я словно вступила в битву, которая длилась несколько лет. Я пожертвовала приятным возбуждением с частым биением сердца в груди и сиюминутным удовольствием, а также неизбежным жгучим чувством вины, подавленности и ощущением бессмысленности всего происходящего. Но прошло пять лет, прежде чем я наконец спокойно села за стол, не испытывая желания немедленно ликвидировать все запасы продовольствия в доме подобно тому, как выбрасывают алкоголь и наркотики. Но я не могла этого сделать. Моим родным надо было что-то есть.

Я жила, словно “сухой пьяница”, который пить бросил, а в причинах своего пагубного пристрастия так и не разобрался. Где-то в глубине меня по-прежнему оставалась незаполненная темная зона. Мне никогда не приходило в голову пройти двенадцатиступенчатый курс реабилитации, чтобы избавиться от пищевой зависимости. Возможно, я сумела бы открыться и впустить в себя высшую силу, святой дух или что-то там еще – называйте это как хотите, – чтобы размягчить эту твердую глыбу. Но тогда я еще не рассматривала себя как существо духовное. Я жила исключительно разумом и была убеждена в том, что если окажусь достаточно умной и “правильной”, каким в моем представлении был Том, то мы никогда не расстанемся.

Мне всё еще нужен был мужчина, который подтверждал бы мою правильность. Иногда имела значение часть меня ниже пояса, иногда – выше шеи. Вадим, несомненно, видел меня ниже шеи – красивое физическое тело, которое он с удовольствием выставлял на всеобщее обозрение. Больше я такого не желала. Мне хотелось, чтобы Том обратил внимание на меня выше шеи, чтобы он меня уважал. Я не понимала, сколь губительно такое разделение тела и разума для наших отношений.

Моя пищевая зависимость отражала мои хаотические поиски идеала и путей развития, желание заполнить пустоту и “войти” в свое тело. Я прекратила объедаться и принимать потом слабительные, но эта потребность – восстановить контакт с телом и вырваться из жесткой оболочки мнимого самоконтроля, которую я сама себе создала, – осталась.

Я заменила еду на секс. Завела роман.

Это было прекрасно и болезненно. Я вечно ждала, что меня поразит громом за мой грех, и в то же время радовалась освобождению. Я встречалась с мужчиной исключительно ради удовольствия и не была ему “женой”, что возвращало меня к давно отмершей части моего “я”, а заодно избавляло от обязанности быть “хорошей”. Несмотря на то что наш брак в тот период действительно укрепился, прошло сколько-то времени, и мне стало труднее выносить двойственность своего положения, поэтому я решила положить конец своему роману. Лишить себя этой своей части оказалось ох как тяжело. Я была несчастна, когда лгала, и перестав лгать, осталась так же несчастна. Но я понимала, что это должно закончиться. Прежде всего, я не хотела рушить свою семью. Тому я ничего не рассказала, но и не знала, что он тоже искал утешения на стороне. Мы жили себе и жили в нашем странном и внешне благополучном союзе.

Я часто думаю том, как еще могли бы развиваться события в моем прошлом, когда происходил какой-то сбой. Что касается нашего брака с Томом, мне следовало бы обхватить его лицо руками, заглянуть ему в глаза и сказать: “Я хочу, чтобы мы как-нибудь разрулили эту ситуацию. Если ты со мной согласен, давай оба признаем наши зависимости и постараемся избавиться от них, поможем себе сами. По-моему, всё зашло слишком далеко, и одной мне страшно. Я сильно злюсь, но не понимаю почему. Нам нужен рефери. Давай поищем специалиста, который поможет нам разобраться”. Но вместо всего этого я просто говорила: “По-моему, нам надо обратиться к психотерапевту”, а он отвечал: “Нет”, – и я замолкала. Словно распиленная надвое ассистентка фокусника, я прочно обосновалась в собственной голове и вылезала наружу только ради встреч с подругами или ради тренировок, массажа и занятий танцами.

В отношениях мужчины и женщины много всего намешано. У нас с Томом была масса общих интересов, и мы замечательно жили еще восемь лет после моего романа. Когда мы вместе, не зная ни сна ни отдыха, работали над каким-нибудь проектом или туром, я могла позабыть о том, что нам чего-то не хватало. Он упорядочивал мою жизнь, усиливая резкость моего зрения, и помогал мне понять, как можно изменить мир. В конце концов, у нас был чудесный сын.

Мне нравилась увлеченность Тома бейсболом, нравилось, как он тренировал детскую команду, в которой играл Трой, и он не пропустил ни одной игры. Я многому у него училась. Том привел к нам в дом таких выдающихся мыслителей, как Десмонд Туту, Элвин Тоффлер и Говард Зинн. Том выбирал фантастические места для семейного отдыха, благодаря ему мы побывали в далеких краях и заморских странах – например, в Израиле и Южной Африке – и общались там с самыми проницательными умами. Он открыл мне целый мир новых идей, и я ему очень благодарна.

Глава 17

Синхронность

Из театра нельзя уходить сытым,

Нельзя уходить благостным…

Муляж – не еда;

Выходите из театра голодными,

Алчущими перемен.

Эдвард Бонд. “После спектакля”

Я начинала понимать, как отразить в модном голливудском кино те проблемы нашего общества, которыми мы с Томом занимались, и вместе с этим начался мой путь к себе по многим направлениям. Такая синхронность казалась мне чуть ли не чудом и приводила меня в восторг.

Едва освободившись от работы в фильме “Приближается всадник” с Джейсоном Робардсом и Джеймсом Кааном, я приступила к съемкам в “Китайском синдроме”. Я радовалась возможности вновь поучаствовать в интересном мне проекте с разделявшими мой интерес партнерами. “Китайский синдром” идеально отвечал одной из задач “Кампании за экономическую демократию” – вывести на чистую воду крупные корпорации, которые ради своих прибылей готовы рискнуть благополучием всего общества.

“Китайский синдром” по сценарию Джеймса Бриджеса – это история о том, как женщина, корреспондент лос-анджелесского телевидения, вместе со съемочной группой приезжает на атомную электростанцию близ города; в зале управления возникает какая-то паника. Оператор (его сыграл Майкл Дуглас) без ее ведома снимает происходящее, однако руководство телеканала не хочет выпускать эти кадры в эфир. Оператор крадет пленку и показывает ее физику, который говорит: “Вам повезло, что вы остались живы, – так же, как и всей Южной Калифорнии”. Как объясняет специалист, мы засняли чуть ли не мелтдаун, расплавление активной зоны, когда уходит охлаждающая вода и топливо разогревается до такой степени, что активная зона реактора может расплавиться, а затем расплавятся стальные конструкции и бетонный фундамент АЭС, и радиоактивное топливо просочится сквозь землю до самого Китая (отсюда и пошел термин “китайский синдром”). Когда расплавленное топливо достигнет грунтовых вод, в атмосферу поднимется облако радиоактивного пара, способное убить много тысяч человек и заразить колоссальные площади почвы. Начальника смены (Джек Леммон) уверения руководства о том, что ничего особенного не случилось, не удовлетворяют. Он хочет сам выяснить, в чем дело, и обнаруживает опасный конструктивный дефект реактора. Он пытается наладить управление реактором, но в это время входит сотрудник службы безопасности и убивает его.

“Китайский синдром” с аншлагом шел в кинотеатрах около двух недель. Консервативный колумнист Джордж Уилл обвинил нас в безответственности – по его мнению, наш триллер, основанный не на реальных событиях, а на вымысле, внушал людям страх перед атомными электростанциями. Затем, 30 марта 1979 года, пока мы в Юте, в Сент-Джордже, снимали “Электрического всадника”, Комиссия по ядерному регулированию сообщила об утечке радиации из реактора АЭС “Три-Майл-Айленд”, расположенной недалеко от города Гаррисбурга в Пенсильвании. В небо поднялось облако радиоактивного пара. Комиссия признала “крайне высокий риск мелтдауна”, а Дик Торнбург, губернатор Пенсильвании, обратился к жителям с просьбой вывезти беременных женщин и детей за пределы пяти миль от АЭС.

Редчайшее, прямо-таки невероятное совпадение во времени реальной катастрофы и выхода на экраны художественного фильма. Лента и так делала неплохие сборы, а после аварии на “Три-Майл-Айленд” стала блокбастером не только в США, но и во всём мире. Люди шли в кино за ответами на вопрос, что произошло в Пенсильвании.

Как только закончились съемки “Электрического всадника”, мы с Томом отправились в третий тур по стране – впервые после Вьетнамской войны – и на этот раз сосредоточились на экономической демократии, рисках, связанных с атомной энергетикой, и преимуществах альтернативных источников энергии, таких как солнце и ветер. Пресса широко освещала нашу акцию – главным образом из-за аварии в Пенсильвании.

Всё это время больше всех меня поддерживали женщины, в частности Лоис Гиббс из городка Лав-Канал, которая организовала своих единомышленниц на борьбу против захоронения рядом с их жильем токсичных промышленных отходов, вызывавших серьезные и даже смертельные болезни. Были и другие домохозяйки вроде нее, из тех, кто вечно оглядывается, не придет ли кто на помощь, – но приходится действовать самостоятельно, и оказывается, что они-то и есть настоящие лидеры.

Карен Нассбаум, моя подруга по антивоенной деятельности, заинтересовала меня проблемами офисных служащих. Она рассказала мне о сексуальных домогательствах, о том, как женщин с пятнадцатилетним опытом работы обходили по службе мужчины, их же бывшие стажеры, которые потом становились их начальниками, о сотрудницах самых процветающих банков, которым платили такие гроши, что впору было обратиться за льготными продуктовыми талонами. Всё это навело меня на мысль: а не снять ли кино на эту тему? В ходе нашего тура мы провели в восьми городах акции в поддержку общенациональной организации офисных работниц “С 9 до 5”, основанной Карен, и моя идея сделать такой фильм явно вызывала одобрение многотысячной аудитории.

Поначалу мы не предполагали, что это может быть комедия. Что уж тут смешного в пятнадцатичасовых рабочих днях, оплачиваемых по тарифам сорокачасовой рабочей недели?

Вернувшись в Лос-Анджелес, я пошла посмотреть на Лили Томлин в моноспектакле по пьесе Джейн Вагнер “Являющаяся по ночам”, позднее шоу “Поиск признаков разумной жизни во Вселенной”, и уникальный, блистательный талант этой актрисы мгновенно покорил меня, как и она сама. По дороге домой из театра я включила в машине радио и услышала песню Долли Партон “Через два дома”. Вот оно! Лили, Долли и Джейн!

И Брюсу, и мне было ясно, что, если Лили и Долли согласятся сниматься в нашем фильме, мне достанется наименее выигрышная роль, кого бы я ни играла. Пола Вайнштейн, моя подруга и бывший агент, а тогда директор по производству на киностудии “ХХ век Фокс”, сосватала нам сценариста и режиссера – Колина Хиггинса.

Мы с Брюсом отвезли Колина в Огайо, в офис организации “Работающие женщины Кливленда”[76], которой руководила моя бывшая соседка Кэрол Курц. Она пригласила примерно сорок женщин разных возрастов и профессий, и Колин записал их рассказы о работе. В свое время мы использовали в “Возвращении домой” то, что узнали от бывших “вьетнамцев” в госпитале, – так и теперь секретарши дали нам материал для сценария. Когда все высказали всё, что хотели, Колин задал им неожиданный для меня вопрос: “Вы когда-нибудь пытались пофантазировать, что сделали бы с шефом, будь ваша воля?” Наши собеседницы Сейчас узнаете! У нас появилась основная линия для сценария – мечты секретарш об экзекуциях для их шефов.

Через несколько недель после нашего возвращения Колин написал сценарий, а Долли и Лили дали согласие сниматься. Мы работали над фильмом зимой 1980 года, и это было сплошное удовольствие.

Долли решила, что к началу съемок она должна выучить весь сценарий – и выучила, ко всеобщему восхищению. Игра великих комиков с виду кажется легкой импровизацией, но, наблюдая за Лили, я поняла, что это ошибочное впечатление. Однажды я должна была вместе со Стивом Мартином представить кого-то публике на мероприятии, организованном ради сбора средств, и перед выходом Стив не меньше десяти минут репетировал и повторял на все лады приветствие “Здравствуйте, перед вами…”, пробуя разный темп и как бы обкатывая слова во рту. Я взирала на него с глубоким почтением. Лили вела себя точно так же – никогда не была полностью довольна результатом, вечно пыталась проделать то же самое еще раз, но чуть-чуть иначе. Генри Миллер как-то сказал: “Искусство учит только тому, что жизнь имеет смысл”. По-моему, это фразой можно подытожить всё, что делала Лили вместе с Джейн Вагнер. В образах своих эксцентричных и легко идентифицируемых героинь она раскрывает правду, которая лежит прямо за гранью нашего сознания; Лили нас будит.

Таких людей, как Долли, я вообще никогда не встречала. Она постоянно смешила нас своими, как правило, солеными шуточками. Мой семилетний сын обожал приходить к нам в студию просто чтобы посмотреть на нее. Как-то раз Долли спросила его, знает ли он, почему у нее такие маленькие ноги. Он густо покраснел и помотал головой. “Это потому, Трой, что в тени всё плохо растет”. Он был слишком юн, чтобы понять смысл ее слов, а мы все покатились со смеху.

Смех Долли – это нечто особенное. Нечто среднее между девчачьим хихиканьем, взрывными вскриками и перезвоном колокольчиков. Когда она входила в дверь, первым появлялся не ее бюст, а ее смех. Мы всегда знали о ее приближении по смеху, еще до того, как слышали стук ее шпилек.

Карен Нассбаум говорит, что видела этот фильм раз пять, если не больше, и неизменно радовалась реакции зрительниц на отдельные эпизоды. “Помню, в одном кинотеатре, когда дошло до той сцены, где у тебя заело ксерокс, какая-то женщина вскочила прямо посреди зрительного зала и крикнула: «Нажми кнопку со звездочкой!» Во всех кинотеатрах всегда происходило одно и то же – женщины страшно возбуждались, что-то кричали в сторону экрана, а под конец аплодировали. Мужчинам фильм тоже нравился, но они помалкивали, очевидно, чтобы не нарваться на неприятности”.

По мнению Карен, которая и сейчас является одним из лидеров рабочего движения в рамках объединения профсоюзов AFL–CIO (Американской федерации труда и Конгресса производственных профсоюзов), фильм “С 9 до 5” – это прекрасный пример того, как массовая культура способна дать толчок общественным дебатам; это возможно, как она говорит, “только при подходящем социальном базисе, если нарождающееся движение выигрывает от популярных высказываний и может использовать их”. “Я наблюдала это, объясняет она. До выхода этого фильма на экраны нам приходилось доказывать, что женщины на работе подвергаются дискриминации. Кино положило конец спорам… аудитория признала факт и посмеялась. Теперь можно дискутировать о том, что с этим делать”. Сразу после премьеры Карен отправилась в поездку по двадцати американским городам, организуя так называемое “движение после кино”. Вскоре в организации “С 9 до 5” было уже двадцать подразделений со своим штатом сотрудников, которые тогда же начали готовить почву для создания общенационального союза “Округ 925”, вошедшего в Международный союз служащих.

Наш фильм стал блокбастером.

Долли написала для него песню с тем же названием, “С 9 до 5”, и собрала всех женщин из актерской и съемочной групп, чтобы мы подпевали хором ей во время записи. Эта песня взяла все музыкальные премии и разошлась миллионным тиражом. Она стала самым настоящим гимном движения работающих женщин.[77]

Пока мы работали вместе, Долли рассказывала мне о своем детстве в Теннесси, как она росла в рубероидной хибаре с одиннадцатью братьями и сестрами, как они сами варили мыло и делали свечи, как тяжело им жилось, хотя и радостей было немало. Оказалось, природа одарила Долли не только необычным смехом, но и врожденной деловой хваткой, свойственной, по-моему, вообще всем жителям гор смекалкой.

Я лет десять вынашивала планы фильма по мотивам выдающегося романа Гарриет Арноу “Кукольный мастер”. Моя героиня, энергичная, творческая личность из тех, кого у нас принято называть горцами, живет в горах Аппалачи, в Кентукки, держит ферму, растит пятерых детей и вырезает для них игрушки из дерева. Она абсолютно не похожа ни на меня, ни на одну из моих прежних героинь. Я понимала, что должна как следует подготовиться к этой роли, и вот судьба свела меня с Долли Партон. В то время я не знала никого, кроме Долли, кто вырос бы в горах. Несмотря на то что сценарий еще не был написан, я начала учиться строгать и каждый день являлась на съемочную площадку с ножиком и деревяшкой, чтобы практиковаться в перерывах. Если Долли можно было найти по ее смеху, меня – по стружке и пятнам крови, которые я оставляла за собой.

Долли, как и все остальные, гадала, зачем я всё время что-то строгаю. Однажды за ланчем я дала ей почитать книжку “Кукольный мастер” и спросила, не сведет ли она меня с какой-нибудь женщиной, которая живет в горах, чтобы я могла с ней пообщаться. Долли сразу поняла, что мне нужно, но ей было известно, что в ее родные края чужаку просто так не попасть. Она пообещала взять меня с собой в Нашвилл после того, как закончатся съемки, откуда мы вместе, в ее туристском фургоне, проедем по Аппалачам и познакомимся с горцами, ее земляками.

Как только мы прибыли в Нашвилл, мне сразу стало ясно, что Долли не пожалела времени и сил на подготовку к нашему путешествию, заранее спланировала маршрут и встречи с людьми, чтобы снабдить меня необходимой для работы информацией. Это тронуло меня до глубины души. Долли была и есть звезда первой величины, чрезвычайно занятой человек, и, несмотря на редкий талант к общению, на самом деле она бережет свое личное пространство и не любит выносить на публику свою личную жизнь и отношения с друзьями и родными. Я расценила ее поступок как жест благодарности за “С 9 до 5”.

В фургоне Долли нас уместилось пятеро. В задней его части размещалось отдельное купе хозяйки, а все остальные спали на узких полках-диванах, расположенных вдоль стенок в середине салона. Днем мы все собирались на передних сиденьях. За всю неделю я ни разу не видела Долли без парика и макияжа. С самого утра она выглядела сногсшибательно и сохраняла безупречный вид вплоть до самого вечера, когда удалялась в свое купе. Обычно под такой маскировкой женщины прячут какие-то недостатки, но что касается Долли – а я провела с ней достаточно времени, чтобы утверждать это с уверенностью, – если убрать внешние наслоения, она всё равно останется по-настоящему красивой – это, кстати сказать, у них семейное.

Мы проехали по Скалистым горам в Теннесси, по плато Озарк в Миссури и Арканзасе, забираясь вглубь настолько, насколько позволял большой фургон, а потом побеседовали со знакомыми Долли, с которыми она работала в молодости на радио. До тех пор я думала, что только Долли умеет так интересно рассказывать всякие истории. Но, как я убедилась, почти все, с кем мы встречались за время путешествия, были прекрасными рассказчиками и так же заразительно смеялись.

Долли представляла меня своим друзьям, объясняла, что “Джейн хочет сделать кино вроде как про нас”, и спрашивала, не против ли они немного поболтать со мной. После этого мы с Долли оказывались в крохотном домике с единственной комнатой, в котором не было ни водопровода, ни электричества. Помню стены в одной из хижин, оклеенные для тепла газетами. Как правило, не обходилось без цветной репродукции с Иисусом и искусственных цветов, иногда можно было увидеть выцветшую фотографию мужчины в военной форме и почти всегда нам выносили старую коробку из-под обуви, набитую фотографиями и прочими семейными реликвиями. Хозяева в возрасте от семидесяти до восьмидесяти хорошо помнили годы Великой депрессии, когда закрывались угольные шахты и целые семьи вынуждены были покидать свои дома – как моя героиня в “Кукольном мастере”.

В одном городе на плато Озарк жили родственники Долли. Они приютили нас на ночь, а наутро, когда мы снова выдвигались в путь, преподнесли нам большой керамический кувшин самодельного виски. “Тройной фильтрации, – с гордостью прокомментировала Долли, – чистяк”. Мне объяснили, что при каждой фильтрации из самогона удаляются остаточные примеси, и конечный продукт ничем не уступает самой качественной фруктовой водке, какую можно найти во Франции. Я научилась обхватывать ручку кувшина большим пальцем и подносить тяжелый сосуд ко рту, придерживая его одной рукой. За время нашего путешествия мы опорожнили немало таких кувшинов, и хотя громкость смеха усиливалась пропорционально выпитому, я даже не думала, что могу спиться, и ни разу не мучилась от утреннего похмелья. Дома я отходила бы еще неделю!

На Озарке я впервые увидала бутылочное дерево, а также удивительные примеры творческого самовыражения людей, чье искусство берется не из каких-то течений или направлений и не из галерей, а из внутренней потребности украсить окружающую среду с помощью подручных средств, и неважно, что об этом подумают или скажут другие. Там был дом, где всё, от столов и стульев до полов и ледника, пестрело горошком; в другом доме хозяин (недавно умерший) оклеил всю мебель блестящими фантиками от жевательной резинки. В одном дворе высохшее, лишенное листвы дерево обрело новую жизнь с бесчисленными флакончиками из-под магнезии, игравшими на солнце неповторимыми голубоватыми переливами. Еще одно дерево было сплошь увешано скопленными за год пустыми пивными банками.

В Арканзасе мы заехали в гости к историку музыки Джимми Дрифтвуду, помимо всего прочего, известному еще и как автор песни “Битва при Новом Орлеане”. Узнав о цели моего приезда в Аппалачи, Джимми заявил, что знает как раз нужных мне людей, и мы тут же погрузились в чью-то машину и поднялись в маленькую горную деревушку Маунтин-Вью[78], а потом еще минут десять ехали по грунтовой дороге через лес, пока не добрались до увитой клематисами хижины. Во дворе мы увидели какое– то животное вроде зебры, которое оказалось семейным землепашцем, мулом выраженного полосатого окраса, и нескольких павлинов на крыше. Ни дать ни взять волшебная страна Оз. Нам навстречу вышла пожилая супружеская пара семидесяти с лишним лет, Люси и Уоко Джонсоны. Люси, крупная женщина с коротко остриженными каштановыми волосами и в очках с толстыми стеклами, горделиво сияла новенькими зубными протезами. Она мастерила кукол из яблок – когда яблоко засыхало, вырезанная рожица забавно сморщивалась. Кроме того, она чесала шерсть со своих овец и красила ее с помощью различных огородных растений и цветов, которые росли у нее в изобилии. Из этой шерсти она ткала изумительные коврики и сервировочные салфетки для продажи на ярмарках. Как и моя героиня из “Кукольного мастера”, Люси была настоящей художницей, хотя сама таковой себя не считала. Просто чтобы руки занять, говорила она про свои увлечения. Вот на такую женщину я хотела бы быть похожей.

Перед отъездом я обратилась к Люси и Уоко: “Если мы сумеем довести до ума сценарий, я с удовольствием приехала бы снова, пожила бы немного с вами”. Они кивнули, не веря, что когда-нибудь меня еще увидят.

Я вернулась через три с половиной года. Как только мы с Брюсом получили пригодный сценарий и назначили дату начала съемок, я написала им и спросила, могу ли я погостить у них пару недель, “но только при условии, что я буду работать вместе с вами и вы никому не скажете, кто я такая”. Они удивились, но пообещали выполнить мою просьбу.

Я приехала на пасху, когда в Маунтин-Вью стояли холода. Уоко, которому исполнилось уже семьдесят восемь лет, колол дрова, поскольку их дом отапливался единственным камином, и в первый же день я настояла на том, чтобы он предоставил эту работу мне. Я никогда в жизни еще не колола дров, но подумала: ему же под восемьдесят, а мне нет равных в фитнесе. Да раз плюнуть! На следующее утро я проснулась, не в силах даже пальцами пошевелить, не то что руки поднять. Я почувствовала безмерное уважение к Уоко и поняла, сколь серьезная проблема встает перед этими людьми, – что их ждет, когда Уоко совсем состарится и не сможет колоть дрова? Их дети, как и почти вся молодежь из горных поселков, перебрались в города. Подобный жизненный уклад уйдет в историю раньше, чем американцы в массе своей что-нибудь узнают об этом.

Убедившись, что мне не хватает силенок на обыденную для старого Уоко работу, я переключилась на другие дела. Доила по утрам корову, собирала яйца, которые несли свободно разгуливавшие по двору куры, училась сбивать масло в старой деревянной маслобойке – в Тайгертейле моя мама из такой же маслобойки сделала торшер. Я ходила с Уоко в лес, и он подстрелил опоссума и показал мне, как освежевать тушку. Люси научила меня различать лавровые деревья и обдирать кору для приправы, и я приготовила опоссума на дровяной плите. Мне он не понравился: слишком жирный, с множеством мелких косточек. Люси также научила меня делать домашнее печенье на скорую руку, буквально из ничего, мы выпекали его в камине, на тяжелой чугунной жаровне. Я узнала, как едят сорго, намазывая его толстым слоем на хлеб, зачем в самую глубь камина закладывают самое толстое – резервное – полено, как заморозки поздней весной могут загубить сад и оставить людей без достаточного запаса продовольствия, и наловчилась вырезать яблочных куколок.

Мы все спали в одной комнате, отгородившись друг от друга подвешенными на проволоке занавесками. Старые железные койки с провисшими пружинными сетками были застелены пухлыми перинам, так что утром я с трудом выбиралась из кровати. По вечерам мы усаживались на потертый диван перед огромным каменным камином, и Люси с Уоко рассказывали мне разные байки, шутили, а иногда пели, аккомпанируя себе на своих музыкальных инструментах. До меня наконец дошло (как это я раньше не догадывалась!), почему все, кого мы встречали, обожали занимательные истории и играли хотя бы на одном музыкальном инструменте. Без электричества нельзя было включить ни радио, ни телевизор для развлечения. В распоряжении этих людей были только они сами, поэтому музыка и разговорный жанр особенно ценились холодными зимними вечерами в горах. Как бы нам в нашем благословенном электрифицированном раю не похоронить окончательно это искусство ежевечерних бесед, подумала я.

В пасхальное воскресенье Люси и Уоко взяли меня с собой в церковь. Это была постройка с одним помещением, с выбеленными стенами и дровяной плитой в качестве отопительного прибора. Священник внимательно посмотрел на меня поверх ржавой плиты. Судя по его рукам и джинсовому комбинезону, ему, как и Уоко, приходилось выполнять тяжелую работу в своем хозяйстве. Неожиданно он сказал: “Знаете, вы очень похожи на Джейн Фонду. Вам никогда не говорили?” Я опустила голову и что-то пробормотала, уповая на то, что Люси не проболтается и он не добавит какой-нибудь гадости. Но он сказал: “Не знаю, как по-вашему, а на мой взгляд, она храбрая женщина”. Я молча кивнула в знак согласия, и мне захотелось обнять его.

Пока шла служба, священник и его паства – то есть мужская ее часть – постоянно обменивались репликами. Женщины не проронили ни слова. Потом я спросила Люси об этом, и она ответила, что женщинам запрещено как-либо проявлять себя во время службы. Чуть подальше, добавила она, есть еще одна церковь, где люди пьют мышьяк и держат живых гремучих змей.

Я чувствовала, что это большая честь – пожить с этими людьми, узнать, как и чем они живут, между прочим, в конце 1984 года. Вероятно, примерно так же жили мои предки-пионеры. Мне было очень грустно думать, что через какие-нибудь несколько десятков лет всё это будет застроено и отдано на откуп “цивилизации”.

Глава 18

“На Золотом пруду”

Иногда надо очень внимательно посмотреть на человека и вспомнить, что он старается как может.

Этель Тейер. “На Золотом пруду”

“Вы мне не нравитесь!” – заявила Кэтрин Хепбёрн, ткнув пальцем прямо мне в лицо; от злости ее знаменитый голос вибрировал, а классически красивая голова, которая и в лучшие времена слегка тряслась, подрагивала, будто оживший вулкан. До сих пор я не встречалась с этой легендарной актрисой, и едва мы с Брюсом перешагнули порог ее дома на Сорок девятой улице, меня охватил ужас – из-за приговора второго после Бога судии, а также потому, что меньше чем через две недели Кэтрин Хепбёрн должна была прибыть в Нью-Гемпшир, чтобы вместе со мной и моим отцом репетировать сценарий ленты “На Золотом пруду”.

У нее вызывала критику финансовая сторона дела. Ни одна американская киностудия не верила, что публику заинтересует история о двух стариках и мальчишке. А главное, у папы было больное сердце, поэтому мы не могли застраховать производство фильма. Мы полагались только на себя, притом что работали за гораздо меньшие гонорары, чем обычно, и без Кэтрин Хепбёрн наш проект провалился бы.

Не могу точно сказать, за что она так разозлилась на меня. Это не могло быть связано с моей политической деятельностью, так как она славилась либеральными взглядами. Возможно, причина ее агрессии крылась в том, что я не явилась на ее первую встречу с моим отцом, а предпочла уехать с Долли. Хепбёрн и Фонда сыграли множество ролей и имели общих знакомых, однако до сих пор лично не встречались, а мне не пришло в голову, что я должна присутствовать при беседе двух кинозвезд первой величины, даже если продюсирует фильм моя компания. Хорошо это или плохо, но за четверть века в этой профессии мне самой ни разу не показалось, что меня мало ценят. Ни за что не подумала бы, что Кэтрин Хепбёрн расценит мое отсутствие на их встрече как знак недостаточного уважения к ней.

Надо было учесть и другое обстоятельство – семидесятитрехлетняя мисс Хепбёрн, играя в теннис, вывихнула плечо и порвала сухожилие. Мы приехали, чтобы узнать, сможет ли она приступить к съемкам по графику.

Не дав мне опомниться от “вы мне не нравитесь”, она добавила не допускающим возражений тоном аристократки из Новой Англии: “Боюсь, Джейн, я не найду в себе сил работать с вами. Едва ли мое плечо заживет к нужному сроку, а в некоторых эпизодах мне предстоит таскать дрова и сталкивать в воду каноэ. Так что лучше вам не тратить время зря и пригласить на роль Джеральдин Пейдж или кого-нибудь еще”. Это напомнило мне мой разговор с Аланом Пакулой перед тем, как я начала сниматься в “Клюте”.

Потом она вдруг переключилась на титры – кто за кем должен следовать. Мне полегчало: стало быть, она не исключает возможности сниматься, однако я не могла взять в толк, почему это ее беспокоит. Я-то полагала, что сначала пойдут ее и папино имена, а затем мое, как актрисы второго плана. И тут до меня дошло. Она подозревала, что я захочу поставить свое имя выше. Боже святый! Никогда в жизни я не стала бы конкурировать с Кэтрин Хепбёрн или требовать каких-то преференций лишь потому, что я – продюсер этого фильма! Я никогда не придавала значения ни титрам, ни прочим внешним показателям рейтинга – надо делать свое дело, а зритель пусть смотрит, так я считаю. Но, может быть, звезды первой величины отличаются от обычных кинозвезд именно своей конкурентоспособностью. Я, как и мой папа, всегда чувствовала себя более комфортно в эгалитарном обществе и вечно забывала, что кто-то может думать иначе. Я поняла, что Хепбёрн просто закинула удочку – хотела убедиться в том, что я знаю свое место… а если нет, она поставила бы меня на него.

Осознав это, я поняла, насколько она ранима. Да, она – легенда. А я – молодая актриса, которая на сегодняшний день в силу своей молодости способна обеспечить более высокие кассовые сборы, к тому же у меня всего на один “Оскар” меньше, чем у нее, – как вскоре выяснилось, ее это волновало. Она привыкла командовать, но этот фильм снимала моя продюсерская компания ради моего отца, и рулила я. Более того, я не учла, что она должна сама одобрить проект. Теперь, да еще с травмой, она могла подумать, что я хочу ее вытеснить. Я быстро сообразила, что своим резким выпадом – Вы мне не нравитесь! – Хепбёрн инстинктивно хотела заставить меня обороняться, а заявив, что она не планирует сниматься, пошла в атаку, чтобы выйти из игры раньше, чем я успею ее выдавить, и оценить свое положение в условиях неустойчивого равновесия между силой и правилами вежливости. Как только я поняла, что происходит, мне стало проще установить с ней контакт.

Я извинилась за то, что не пришла на их встречу с папой, и сказала, что мы ни при каких обстоятельствах не заменим ее, нам важно ее участие (что было правдой), и мы постараемся построить график съемок так, чтобы она успела выздороветь.

– Мисс Хепбёрн, Джеральдин Пейдж – замечательная актриса. Я работала с ней. Но ваш дуэт с моим отцом чрезвычайно украсит наш фильм, и ради этого мы пойдем на любые жертвы.

Когда она начала объяснять, как следует оснастить лодку, чтобы снизить нагрузку на ее плечо, я поняла, что речи об ее уходе больше не будет. Она просто нас проверяла.

Стоило нам уладить вопрос с ее участием, как она вновь меня атаковала:

– Джейн, а сальто назад вы сами будете делать?

Она смотрела на меня, и мне показалось, что в ее глазах блеснул лукавый огонек.

По сценарию прыжок в воду из задней стойки играет важную роль в выяснении отношений моей героини с ее отцом. В юности она не умела так нырять – отец считал, что для этого она слишком толстая. Но теперь она взрослая женщина, недавно вышла замуж, и ей необходимо доказать отцу, что она может исполнить этот трюк. Вот черт! Я вовсе не собиралась кувыркаться сама! Мне уже подыскали дублершу. Я, во-первых, боюсь прыгать задом наперед, а во-вторых, ненавижу холодную воду. Но в ту же секунду, как этот вопрос слетел с уст мисс Хепбёрн, я вспомнила ее безупречный прыжок в “Филадельфийской истории” и мгновенно поняла, какого ответа от меня ждут.

– Конечно, мисс Хепбёрн, я буду прыгать сама. Но я никогда этого не делала, и мне придется потренироваться.

Я скорее провалилась бы сквозь землю, чем выдала бы свой страх.

Первое знакомство закончилось горячими дружескими объятиями. Мисс Хепбёрн объявила, что через десять дней они с Филлис Уилбурн, ее компаньонкой и помощницей, поедут на машине на озеро Скуам выбирать себе дом, и мы договорились встретиться, когда они окажутся на месте.

Когда Филлис проводила нас до двери, мы вышли за красивые чугунные ворота, и, удалившись на безопасное расстояние, так чтобы мисс Хепбёрн не видела меня из окна, я присела на бордюр прямо посреди Сорок девятой улицы. Она меня ошарашила. Всего за час мы эволюционировали от “ненавижу вас” и “не намерена у вас сниматься” до “поеду выбирать себе дом”. Я получила примерное представление о наших будущих непростых отношениях с исполнительницей главной роли в нашем фильме. Мне предстояла нелегкая работа.

– Брюс, увези меня куда-нибудь, мне необходимо выпить.

Я хотела разведать ситуацию с жильем до приезда мисс Хепбёрн, поэтому отправилась на озеро Скуам – огромный, девственно дикий природный водоем с неровными берегами и маленькими островками, хаотически разбросанными по всему озеру, так что за ними не видать противоположного берега.

Брюс с женой уже обосновались в симпатичном домике на дальней стороне озера и подыскали для меня несколько съемных летних домов, чтобы я их осмотрела. В течение трех месяцев, которые нам предстояло здесь провести, со мной должны были жить Ванесса, Трой, Том и наша немецкая овчарка Джеронимо, а кроме того, мы рассчитывали, что оргкомитет Движения за экономическую демократию (CED) в полном составе (10 человек) проведет здесь свои заседания. Мне нужен был большой дом.

Шерли уже знала, где будут жить они с папой. Это был гостевой дом рядом со стоявшим на холме двухэтажным главным кирпичным домом на восемь спален, от которого прямо к озеру спускалась широкая лужайка. Главный дом идеально подходил под мои требования, и к папе близко. К северу от него был еще один лесной домик, далеко не такой большой, но уютный, с красивым эркерным окном, откуда открывался вид на озеро и несколько крошечных хижин – отличное место для мисс Хепбёрн и заботливой Филлис, подумала я.

В назначенный час мы с Брюсом припарковались у ресторана, где была назначена встреча. Через несколько минут подъехал минивэн, из него вышла мисс Хепбёрн и направилась ко мне.

– Вы уже выбрали себе дом, Джейн?

В этот момент мне стало ясно, что о моих планах на расселение надо забыть.

– Я посмотрела несколько домов, мисс Хепбёрн, но сначала выбирайте вы, а я возьму тот, что останется.

– Прекрасно! – с широкой улыбкой ответила она, понимая, что я усвоила урок и еще раз не ошибусь.

Вот так-то! Я была на волосок от смерти. Мисс Хепбёрн с Филлис в маленьком уютном домишке? О чем я думала?! Она выбрала восьмикомнатный особняк.

Позвольте мне коротко описать предысторию нашего проекта. Я несколько лет мечтала о фильме, в котором сыграли бы все Фонда – Генри, Питер и я. Брюс посмотрел спектакль “На Золотом пруду” и сразу решил купить его, поскольку тянуть было нельзя: папа всё чаще ложился в больницу с сердечной недостаточностью, что создавало сложности разного рода, и я понимала, что у нас не так уж много времени на работу. Даже если наши с Питером роли не внушали больших надежд, папа в роли Нормана Тейера мог бы получить “Оскара”, который столько лет ускользал из его рук. Я хотела сделать это для него.

Марк Райделл согласился быть нашим режиссером, а Эрнест Томпсон, молодой автор пьесы, готов был адаптировать ее для киносценария.

Это рассказ о пожилой паре, которая много лет подряд проводит лето на берегу озера в штате Мэн – на Золотом пруду. Норман, старый брюзга (его играл мой отец), разменял девятый десяток; его дочь Челси решила заехать со своим женихом на озеро по дороге в Европу, поздравить отца с днем рождения. С ними приезжает тринадцатилетний сын ее жениха, Билли, и они надеются оставить его на месяц – на время своего путешествия – у стариков. Отношения Челси, риелтора из Калифорнии, с отцом всегда были натянутыми, поэтому она редко навещает родителей, что больно ранит ее отца, хотя она об этом даже не догадывается.

Билли зол, ему кажется, что его запихнули в какую-то дыру и оставили скучать с двумя “тупыми стариканами”, однако за лето между ним и Норманом складываются такие отношения, каких с дочерью у Нормана не было никогда. Норман учит Билли ловить рыбу и изящно нырять, стоя спиной к воде (Челси не способна была выполнить этот прыжок), а от Билли он узнаёт словечки и выражения вроде “кадрить девок”, “сосаться”, “клево”… Чувствуется, как благодаря дружбе с мальчиком душа Нормана оттаивает, и Челси, вернувшись из Европы за Билли, видит это и начинает ревновать. Мать подбадривает ее, она наконец набирается смелости для откровенного разговора с отцом и говорит ему, что хочет с ним помириться, а он впервые находит в себе силы выразить свою любовь. Канву истории составляют трогательные отношения Нормана с его женой Этель, с которой они вместе уже полвека и которую играла Кэтрин Хепбёрн. Один из самых волнующих эпизодов – когда он идет в лес за земляникой, не может найти дорогу и бежит домой, к Этель. Другой – когда у него случается приступ стенокардии, и она говорит ему, как горько будет ей остаться без него. Оба они играют с таким глубоким чувством и так проникновенно, что лично я не могу смотреть на них без слез.

Фактор времени был одним из главных. Папино здоровье ухудшалось, и мы все понимали – этим летом или никогда. “На Золотом пруду” – летняя история, и к началу осени, когда в этой части Новой Англии кроны больших деревьев начинают менять окраску, надо было закончить работу.

Билли Уильямс, оператор-постановщик, требовал, чтобы течение в озере было ориентировано с востока на запад, так как при этом свет падал под нужным ему углом. Наш специалист по поиску натуры побывал на сотне озер в Каролине и Мэне, но озеро Скуам оказалось единственным на восточном побережье, которое удовлетворяло всем условиям. К тому же неожиданно выяснилось, что хотя вокруг всех прочих озер полно летних домиков, берега озера Скуам, похоже, были безлюдны. С трудом верилось, что такое дивное место не застроено (позднее кто-то рассказал мне о принципе охраны природы путем создания запретных зон, когда все прилегающие к озеру территории принадлежат богатым семьям, которые не позволяют их застраивать).

Итак, мы должны были уложиться в определенные сроки – с учетом смены времен года, травмы плеча мисс Хепбёрн и папиного слабого сердца. Да еще висела угроза забастовки актеров, которые выступали против Американской ассоциации кинокомпаний (МРАА) и грозили подорвать всю киноиндустрию. Мы надеялись, что нам не придется останавливать работу, если съемки начнутся до забастовки. Но наши надежды не оправдались. Акция состоялась, нам позвонили и попросили заморозить процесс. Три дня Брюс отчаянно доказывал, что мы работаем с независимой британской компанией ITC, которая не входит в МРАА, и не подпадаем под их юрисдикцию. Ему удалось выбить разрешение на продолжение съемок. Если бы не это, фильма “На Золотом пруду” не было бы.

Когда начались репетиции, мисс Хепбёрн пригласила меня к себе на чашку чая. Мы удобно устроились в белых плетеных креслах на застекленной веранде, и она принялась растолковывать мне мою роль. Я не шучу, да и она говорила на полном серьезе. Она заставила меня читать ее реплики, а сама читала мои – устроила прогон с текстом. Это было, мягко говоря, странно, но я ни словом, ни жестом не выдала своего изумления. Не хотела ее обижать.

Мне никогда не надоедало смотреть на нее. Благодаря манере держаться и чертам лица в свои семьдесят с лишним она выглядела великолепно. Я заметила, что если черты лица пропорциональны и как бы устремлены вверх (эти высокие скулы!), как у нее, то не страшно, если костяк обтягивает неровная, морщинистая кожа… изначальная красота всё равно остается. Возраст больше сказывается на лицах с менее четким строением.

Однажды она заметила, что мы с ней очень похожи – обе сильные, независимые женщины со свободными взглядами, – но при этом дала мне понять, чем, по ее мнению, мы отличаемся. Для начала она считала, что я должна больше и на постоянной основе заниматься производственными вопросами (как, естественно, делала она сама в свои лучшие годы), должна вникать во все детали, от кастинга до освещения. Ее слова “я всегда хотела только играть” часто цитируются, но мне не подходила такая позиция. Я любила актерскую работу, особенно с тех пор как стала сама себе продюсером, однако это было лишь одним из важных дел в моей жизни. У меня были дети, политическая деятельность в CED, новый спортивный бизнес, который должен был давать средства на всё остальное… и собака. Кстати, мисс Хепбёрн не жаловала домашних животных. Но я знаю, что она всё это не одобряла – просто не понимала, как можно работать с таким партнером, как Брюс, заниматься посторонними для моей профессии делами и тратить столько же, если не больше, времени на политику, как это делала я. То, что у нас в маленьком домике – том самом, который я сначала присмотрела для мисс Хепбёрн и Филлис, – а также в палатках и хижинах разместился оргкомитет CED в полном составе, приводило ее в бешенство. Непростительно для меня, полагала она, не посвятить себя целиком только фильму. Нам приходилось выбирать день, когда ее точно не должно было быть на площадке, и лишь в этом случае мы могли пригласить членов комитета посмотреть, как идет съемка.

Ей претила мысль о том, что актриса может иметь детей. Мне она говорила, что сама детей никогда не хотела – для этого она слишком эгоистична. “Если бы у меня был ребенок, – сказала она, – и он вдруг заболел бы или разревелся ровно тогда, когда мне надо ехать в театр, где сотни людей ждут моего появления на сцене, и пришлось бы выбирать между театром и ребенком… пожалуй, я придушила бы ребенка и отправилась в театр. Нельзя иметь и то и другое, – добавила она с пугающей убежденностью, – и детей, и профессиональный успех”.

На мой взгляд, она не права – по крайней мере, в моем случае. Для нее это, может, и справедливо – работа и карьера в ее понимании требуют полной самоотдачи. После таких бесед я чувствовала себя отвратительно. Я снова подумала, что мне следовало иначе построить свою жизнь, как-то более… не знаю. На свете много женщин разумнее меня и много актрис, которые лучше меня сыграли бы мою роль. Я провела немало бессонных ночей в мучительных размышлениях на эту тему – мне казалось, что она права, что я изрядно навредила своим детям.

Но вот что я вам скажу. Они не пострадали. На самом деле мои дети выросли талантливыми, замечательными, уравновешенными, способными на любовь людьми. Может, это и не моя заслуга, но всё-таки. Так или иначе, я это я. В 1978 году Дональд Кац[79] в интервью журналу Rolling Stone сказал обо мне: “Никто никогда в мире кино не шагал так бодро в сопровождении целого ансамбля молодых ударников, не жертвуя при этом карьерой”.

Во время таких бесед за чашкой чая мисс Хепбёрн часто рассказывала о своей дружбе с Констанс Колльер и Этель Бэрримор, которые были старше нее и последовательницей которых, видимо, она себя считала. Когда Бэрримор, уже ближе к своему концу, лежала в больнице, Хепбёрн регулярно навещала ее. Она так часто повторяла это, что я уже было подумала, не надеется ли и она заполучить такую же младшую подругу-помощницу и не прочит ли она на эту роль меня. Так и не знаю этого. Но ей всегда было лучше рядом с теми, у кого не было других привязанностей, даже домашних животных.

Она много говорила и о том, какую важную роль в ее жизни сыграли родители, отзывалась о них как о самых замечательных родителях в мире, которые сделали ее такой, какая она есть. Привычка плавать по утрам, даже зимой, когда она оказывалась в своем загородном доме в Коннектикуте, очевидно, сформировалась в детстве. Она рассказывала, что ее отец заставлял детей каждое утро перед школой принимать ванну со льдом. На мой вопрос, не является ли это насилием над детьми, она ответила: “Вовсе нет, это закаляет характер, потому-то я такая выносливая и никогда не болею”. Она не убедила меня, но я промолчала.

В городе, рассказывала Хепбёрн, она обычно встает в пять утра, завтракает в постели и садится за мемуары. В одной из глав, которую она назвала “Провал”, описан ее чудовищный провал в пьесе “Озеро”.

– Один критик написал: “Сходите посмотреть, как Кэтрин Хепбёрн передает всю гамму чувств от А до Б”. Я написала об этом, потому что иногда неудачи бывают гораздо поучительнее любого успеха, – фыркнув, сказала она.

В этом я с ней согласна.

Я усвоила урок и не хотела пропустить второй исторический момент, поэтому явилась на площадку в первый же день съемок, хотя моих эпизодов тогда не было. Мисс Хепбёрн, уже в гриме, поджидала моего отца на ступеньках перед входом в дом, где должен был сниматься фильм. В глазах у нее мелькали искорки – она, несомненно, готовила какой-то сюрприз. Когда пришел папа, она подошла к нему и сказала: “Вот, Хэнк. Это любимая шляпа Спенса. Я хочу, чтобы вы снимались в ней”. Папа, как и все мы, был явно тронут таким жестом со стороны своей партнерши. В фильме он носит три шляпы, в частности шляпу Спенсера Трейси. Когда мы закончили снимать фильм, он нарисовал все три шляпы – так достоверно, что чувствовалась фактура материала; он подарил всем членам съемочной группы и актерам по копии своего произведения.

Мое участие в съемках началось с эпизода моего приезда с женихом и его сыном к родителям. Мисс Хепбёрн не видела меня в костюме и с гримом. Едва взглянув на мои высокие каблуки, она удалилась и через несколько минут вернулась с парой собственных старых туфель на платформе времен своей молодости, с помощью которых она подрастала на пару дюймов. Тогда-то я вспомнила, что рост для нее важен. Я читала, что она заговорила об этом при первой же встрече со Спенсером Трейси: “Вы не так возвышенны, как я думала”. В ответ на что продюсер Джозеф Манкевич произнес свою знаменитую фразу: “Не волнуйся, Кейт, скоро он сбросит тебя с небесных высот на землю”. Думаю, для нее рост символизировал превосходство. Будь она проклята, если позволит мне возвыситься над ней!

В тот же день, между дублями, я стояла перед зеркалом у двери, рядом с которой висели на вешалке шляпы Нормана, и вдруг позади меня возникла мисс Хепбёрн. Она протянула руку и ущипнула меня за щеку.

– Что это для вас значит? – спросила она, оттягивая мне щеку.

– Что вы имеете в виду?

– Ваш образ. Какой образ вы хотели бы себе создать? – Она снова потянула мою щеку. – Это ваша упаковка. У всех нас есть какая-то упаковка, которую видит весь мир. Что, по-вашему, должна говорить о вас ваша упаковка?

– Понятия не имею, – ответила я.

Однако я много размышляла об этом в последующие дни и размышляю по сей день. Такая она, мисс Хепбёрн, – вцепилась в меня и всё во мне перевернула. Пожалуй, теперь я понимаю, почему она задавала мне все эти вопросы. Ей казалось, что мне следует относиться к своему образу с большей настороженностью. Она считала, что это касается всех хороших киноактеров, и видит Бог, она сама так и поступала. Она была яркой личностью, ни разу не отклонилась от своей линии, и ее узнаваемый стиль сохранится в памяти зрителей. А я, натура противоречивая, всё еще искала себя, мне не хватало самосознания, что ее тревожило. Она не хотела, чтобы я продолжала в том же духе, – это она во мне тоже не одобряла. Считается, что настороженное отношение к самому себе – вредное качество характера, будто человеку плохо с самим собой. Но я воспринимаю это иначе – как осознание себя, того, как мы воздействуем на других людей. Среди известных мне людей только Тед Тёрнер обладает таким же самосознанием. Как и в случае с Кэтрин Хепбёрн, в этом отчасти кроется секрет его обаяния.

Мы провели на озере Скуам волшебное лето. Сама природа хотела участвовать в съемках. Взять хотя бы гагар. Гагары – удивительные птицы величиной с небольшого гуся, с эффектным черно-белым оперением, которые орут так, словно кто-то хохочет вдалеке. Они ныряют за рыбой, гнездятся в северных областях, где много озер. Зимой они перебираются в теплые края. Гагары создают супружеские пары на всю жизнь, самцы и самки вместе заботятся о птенцах, и многим из нас они напоминали нашу киношную пару, Этель и Нормана Тейеров. Гагары пугливы, к людям не подходят. Очень редко удается подобраться к ним поближе, чтобы разглядеть их, но однажды, когда наши сотрудники устроили перекус на берегу озера, за нами вдруг прибежали, позвали нас вниз. Всего в нескольких футах от береговой линии плавало семейство гагар – мама, папа и детишки – и, кажется, не прочь было задержаться там. Оператор схватил камеру и заснял их, а они оставались на том же месте еще несколько дней, будто тоже хотели сниматься в красивом кино. С этой сцены и начинается фильм.

В Нью-Гемпшире я сразу начала учиться прыгать в воду из задней стойки с тренером из бассейна Университета штата Мэн, который летом жил на озере Скуам. Сперва я прыгала на мате, опоясавшись ремнем с канатом, чтобы было легче выполнить трюк и мягче падать. Примерно через неделю я вышла на трамплин, а Трой сидел на бортике бассейна и наблюдал за жалкими попытками матери перевернуться ногами вверх, которые, как правило, кончались жесткой посадкой на спину. В отчаянии я готова была всё бросить. Где-то через месяц я залезла на платформу на озере перед нашим домом – ту, что осталась в фильме. Было начало июля, и на тренировки мне оставалось меньше месяца. Я использовала каждый свободный от съемок день, ныряла снова и снова, и всякий раз, когда мне не удавалось технично сделать сальто, шлепалась на воду.

Потом, в один прекрасный день после трехнедельных мучений на озере, я наконец нырнула правильно. Хвастаться особенно нечем, однако я умудрилась прыгнуть достаточно далеко, чтобы успеть выпрямить ноги и войти в воду головой. Я не могла ручаться за то, что сумею повторить трюк, но, по крайней мере, я это сделала. Когда я выплыла, избитая и измочаленная, из прибрежных кустов показалась мисс Хепбёрн. Должно быть, пряталась там, следила за моими успехами. Она подошла ко мне и спросила своим надтреснутым, слегка гнусавым голосом со снобистскими интонациями уроженки Новой Англии:

– Приятно, не правда ли?

– Потрясающе, – ответила я. Так оно и было.

– Джейн, вы заставили меня уважать вас. Вы взглянули в лицо своему страху. Обязательно надо понять, каково это – преодолеть страх и взять планку. Тот, кому это чувство незнакомо, – слабак.

Благодарю тебя, Господи! Я спасена. Видит Бог, последнее, чего я хотела бы, – так это показаться слабой, уж во всяком случае не в глазах мисс Хепбёрн, являвшей собой образец твердости духа. Странно получилось. В фильме прыжком в воду из задней стойки я доказывала отцу, что тоже кое-что могу. В реальной жизни я доказывала это мисс Хепбёрн. Моего папу меньше всего интересовало, кто нырял – я сама или дублер.

В конце концов на третьей неделе июля мы отсняли эпизод с нырянием. Я выполнила великолепный прыжок и с огромным облегчением забыла об этом. “Ошиблась, ошиблась!” – сказала бы мисс Хепбёрн. Через несколько дней выяснилось, что пленку каким-то образом испортили в лаборатории, и мне пришлось нырять снова. На повторную съемку мы приехали в середине сентября, когда вода была уже ледяная, – мало мне было неприятностей. Никогда не забуду, как вылезла на мокрый, шаткий мостик, глядя на людей в лодке с камерами, одетых в пуховики. Я давно не упражнялась и слишком замерзла для того, чтобы прыгнуть так же хорошо, как в прошлый раз.

Когда я вынырнула и воскликнула: “Получилось! Не блестяще, но получилось”, – это была моя реплика, непроизвольная и абсолютно точная.

В одной из сцен папа и мисс Хепбёрн играют в парчиси, а я сижу на диване и читаю журнал. Папа бросает реплику насчет того, что я боюсь проиграть, потому и не играю. “А за что ты так любишь эти игры? – отвечаю я. – Видимо, тебе приятно утереть нос противнику. Интересно, почему”. Когда эпизод был отснят и софиты, которые освещали меня для крупного плана, отвели, я внимательно просмотрела это место и поняла, что против яркого света не видела папиных глаз, что помешало мне сыграть короткую сценку обмена колкостями. Это было легко исправить – я просто попросила второго оператора дать чуть больше света на папино лицо. Так и сделали: настала очередь папиного крупного плана, и, прежде чем начать, я спросила его:

– Всё нормально, пап? Ты видишь мои глаза?

– Мне необязательно видеть твои глаза, – презрительно парировал он. – Я актер другого рода.

Ну надо же! Его слова ранили меня до глубины души. Это прозвучало как оскорбление. Неважно, что я реализовала свой проект ради него. Неважно, что я заработала две премии “Оскар”, что у меня двое детей, – всё неважно. Я мгновенно, в точности как моя героиня, снова превратилась в робкую, беззащитную маленькую толстушку. В другом эпизоде Челси говорит матери: “Меня везде уважают. В Калифорнии я делаю ответственную работу… а здесь, рядом с ним, я снова становлюсь толстой маленькой девчонкой!” Это и обо мне тоже.

И всё-таки (актерская жизнь тем и интересна – возможно, кто-то идет в актеры именно поэтому) в то время как одна моя половина ужасно страдала из-за его слов, другая говорила: “Боже мой, как здорово! Именно так я и должна себя чувствовать. Для моей роли лучше не придумаешь”.

На сегодня съемка закончилась, все начали собираться домой, а я осталась на диване, не в силах тронуться с места, но уверенная в том, что ни один человек не заметил, какой эффект произвел на меня папин ответ.

И вдруг мисс Хепбёрн подошла ко мне, села рядом, обняла и прошептала мне на ухо: “Джейн, я понимаю, каково вам сейчас. Спенс постоянно проделывал со мной такие штуки. Как только я отыгрывала свой крупный план, он отсылал меня домой, говорил, что я ему тут не нужна, что свои реплики он может сказать и с помощницей режиссера. Не огорчайтесь так, пожалуйста. Ваш отец даже не подозревает, что его слова вас задевают. Он не хотел вас обидеть. Он точно такой же, как Спенс”. Я была страшно благодарна ей за понимание и сочувствие. Мне стало ясно, что это не просто мои фантазии. У меня был свидетель, и я была не одна такая.

Своему другу и биографу Э. Скотту Бергу Кэтрин Хепбёрн так описывала свои впечатления от съемок фильма: “Удивительно… Между ней [мной] и Хэнком в эпизодах фильма разворачивалась сложная драма, и я думаю, она специально приходила на все наши съемки понаблюдать за нами. Видно было, что она тоскует”. Насчет тоски она была права. Я страстно желала, чтобы он любил меня и видел во мне взрослого, самостоятельного человека. И чтобы я сама любила себя и видела в себе взрослого, самостоятельного человека!

На Золотом пруду” – архетипическая история о любви и преданности, а также о том, как трудно разрешить конфликт поколений, если родители ведут себя отчужденно и дети сердятся на них за это. Из всех моих фильмов этот нашел самый сильный отклик в сердцах зрителей. По сей день и мужчины, и женщины наперебой рассказывают мне о своих отношениях с отцами, таких же, как у Челси с Норманом. Как говорили многие наши зрители, их отцам надо было посмотреть этот фильм, чтобы начать иначе относиться к детям.

Нелегко решить, кто должен сделать первый шаг, не правда ли? Дети сердятся, потому что родители не такие, какими должны были бы быть, и ждут, что неправильные родители признают свои недостатки и попросят прощения. Но чем ты старше, тем труднее меняться. Ты понимаешь, что наделал ошибок, но не понимаешь эту молодежь и стоишь на своем – если только не будешь работать над собой, чтобы не закоснеть. Роль Челси в фильме “На Золотом пруду” и советы, которые дает ей мать, позволили мне понять, что именно дети первыми готовы простить и что, если эти шаги навстречу делаются с любовью, родители наверняка примут предложение. Этель дает Челси[80] очень хороший совет: “Иногда надо очень внимательно посмотреть на человека и вспомнить, что он старается как может”.

Все, кто присутствовал на съемочной площадке, заметили, что у нас с отцом не всё гладко и что наш фильм во многом отражает реальную жизнь, – разве что в конце наступает развязка. Я надеялась, что решение конфликта между отцом и дочерью на экране отразится и на нас с папой. Он всегда говорил, что под маской актерской игры может выпустить эмоции наружу, в то время как в обычной жизни он опасается их проявлять. Возможно, чувства, высказанные по отношению к своей дочери в кино, помогут высвободить настоящие чувства.

Там есть одна сцена с матерью, когда Челси возвращается из Европы за Билли. Она болезненно реагирует на то, что ее отец так близко сошелся с мальчиком, а мать пытается объяснить ей, что под грубостью отца кроется любовь к ней, надо просто поговорить с ним и присмотреться к нему.

– Я его боюсь, – говорит Челси.

– А он боится тебя. Вы составите отличную пару.

– Я даже не знаю его.

– Челси, – уговаривает ее мать, – Норману восемьдесят. У него больное сердце и нарушения памяти. Как ты полагаешь, когда вы наконец сможете подружиться?

Далее следует мой главный эпизод, тот самый, где я встречаюсь с ним лицом к лицу. Я брожу по пояс в воде у причала, а Норман и Билли возвращаются с рыбалки и подгоняют к причалу лодку.

– Норман, я хочу с тобой поговорить.

– Да, о чем? – спрашивает он с пренебрежением.

– Я думаю, может, нам с тобой стоит наладить нормальные взаимоотношения.

– Какие взаимоотношения? – резко говорит он.

– Понимаешь, как между отцом и дочерью…

– Тебя что, завещание волнует? Всё, кроме того, что я возьму с собой, достанется тебе.

Челси теряется и замолкает. Она боится, что эта попытка кончится тем же, чем и все предыдущие.

– Мне ничего не нужно… Просто… кажется, мы с тобой уже очень давно злимся друг на друга.

– Ничего мы не злимся. Просто не слишком нравимся друг другу.

Челси остолбенела от такой грубости, но настаивает на своем.

– Я хочу дружить с тобой.

И она накрывает его руку своей.

Всякий раз, когда я перечитывала сценарий, на этом месте по моим щекам текли слезы. На репетициях я так переживала, что с трудом произносила свои реплики. Наконец наступил судный день. Я проснулась и в панике, какой не испытывала ни разу до этого эпизода, побежала в ванную с рвотными позывами, и я знала почему: мне предстояло говорить с папой о самых сокровенных вещах, на что в реальности я была не способна. Мы встали по местам для съемки и освещения – он в лодке, я по пояс в воде. Даже там эмоции захлестывали меня.

Сначала общий план – папа, я, лодка, пирс. Я знала, что такие эпизоды почти всегда заканчиваются крупным планом, но не в силах была сдержать своих чувств. Затем камера повернулась над моим плечом к папе, а я по-прежнему не скрывала переживаний, отчасти потому, что не могла ничего с собой поделать, а отчасти потому, что хотела и его спровоцировать на откровенность. Как я уже писала, я дождалась его последнего кадра и вместе с репликой, что я хочу с ним подружиться, дотронулась до его руки – я хотела застать его врасплох. Это мне удалось. У него на глазах выступили слезы, и он опустил голову, чтобы никто их не заметил. Но всё уже произошло. Я была невероятно счастлива.

Потом камера повернулась и наехала на меня. Мы репетировали перед камерой, и… нет, только не это — вот он, самый страшный кошмар актера, – я начисто забыла роль, перегорела, не могла передать никаких чувств. Конечно, в тот раз была всего лишь репетиция и никто ничего не узнал, но я запаниковала. Что делать? От меня не требовалось какой-то чрезмерной эмоциональности в этом эпизоде, но мне необходимо было ощутить патетику, а затем погасить ее. Я постаралась расслабиться, как порекомендовал бы Страсберг. Чего я только ни делала: пыталась вызвать в памяти различные эмоциональные ассоциации, напевала старые песни, от которых раньше всегда плакала. Ничего не помогало. Пока я бродила по берегу, с ужасом ожидая, когда подготовят камеру, подошла мисс Хепбёрн. В тот день никто не ждал ее на съемочной площадке, но она пришла. Посмотрела на меня.

– Как дела? – спросила она, что-то подозревая.

– Паршиво. У меня всё вылетело из головы. Не говорите, пожалуйста, папе, – вяло ответила я, и тут меня позвали. Пробил час расплаты.

В надежде, что в последний момент произойдет чудо и душа моя освободится, я сказала Марку: “Я стану спиной к камере, изготовлюсь, а когда повернусь – можно снимать”. Он понял.

Я отвернулась, чтобы приготовиться, хотя понятия не имела, как это сделать, рассматривала береговую линию, пытаясь успокоиться и настроиться на игру, и вдруг прямо перед собой заметила в кустах мисс Хепбёрн. Кроме меня, никто не мог ее видеть. Не отрывая от меня взгляда, она подняла кулак и потрясла им, словно хотела сказать: “Давай! Вперед! Ты сможешь!” Она как бы внушала мне мою роль, Кэтрин Хепбёрн – Джейн Фонде, мать – дочери, опытная актриса, которая сама попадала в такое положение и понимала, что значит забыть роль, – более молодой актрисе. Тут было всё это и даже больше. Давай! Давай! Ты можешь! Я точно знаю. Со всей своей энергией – своими кулаками, глазами, душевной щедростью – она буквально подсказывала мне слова, и я буду помнить это всю жизнь.

Вечером я спросила папу и Шерли, не будут ли они против, если я приду к ним на ужин. Для меня в этом эпизоде было очень много личного, в каком-то отношении мы с папой еще никогда не были так близки. Душу мою саднило, я чувствовала себя такой родной ему, мне надо было осознать это и убедиться в его ответном чувстве. Мне хотелось рассказать ему об охватившем меня ужасе, когда я забыла свои слова, спросить, случалось ли такое с ним, – понимаете, хотя бы поболтать с ним об актерских делах. Но больше всего мне хотелось знать, изменилось ли в нем хоть что-то после нашего сближения.

Я рассказала ему, как забыла свою роль, и спросила, случалось ли с ним такое.

– Нет.

Я не могла в это поверить.

– Никогда? Ни разу за всё время в театре и в кино?

– Нет.

Сердце мое оборвалось. “Нет” – и весь разговор. Почему со мной случилось, а с ним нет? Что я делала не так? Более того, было совершенно очевидно, что после съемок он не более склонен к откровенности и общению, чем раньше. Мне стало очень грустно. Я казалась себе полной идиоткой, которая видит какие-то нежности и неясности в самом заурядном для него эпизоде.

“Хэнк Фонда – самый крепкий орешек из всех, какие мне попадались. Но после того как мы отсняли картину, я знала о нем не больше, чем вначале. Холод. Холод. Холод”, – сказала Кэтрин Хепбёрн Скотту Бергу.

Вот и я о том же.

Однажды на съемках мисс Хепбёрн сказала нашему специалисту по связям с общественностью, что кинозвезды просто обязаны быть обаятельными. Она сама, бесспорно, добросовестно исполняла свой долг, и я знаю лишь одного столь же обаятельного человека – это Тед Тёрнер. Однако, несмотря на это правило и вопреки папиной холодности, я рада, что с точки зрения генетики я дочь своего отца. Когда я день за днем наблюдала за ним – как в перерывах между дублями он сидит на съемочной площадке в парусиновом кресле, на спинке которого отпечатано его имя, и ждет вызова, такой спокойный, скромный, совсем не обаятельный – я любила его безумно. Он был самим собой.

Фильм “На Золотом пруду” стал самым кассовым в 1981 год у. Эксперты ошиблись – зрителей привлекла история о стариках… потому что в ней эмоционально и с юмором рассказывалось о проблемах, которые касаются всех. Ни один из моих фильмов так сильно не задевал людей за живое, никогда еще люди не бросались ко мне через дорогу, чтобы обнять меня и сказать, что после того, как они посмотрели это кино, а потом еще и отцов привели посмотреть, отношения между детьми и родителями изменились кардинально и навсегда. Это трогало до глубины души и еще много лет радовало меня.

Ленту выдвинули на премию “Оскар” в десяти номинациях, в том числе “Лучший фильм года”, “Лучшая мужская роль”, “Лучшая женская роль”, “Лучшая женская роль второго плана” и “Лучший сценарий”. Из-за болезни папа не смог прийти на церемонию вручения премий, к тому же всякие премии и конкурсы всегда его раздражали, и я вовсе не уверена, что он пришел бы, даже если бы здоровье ему позволило. Но он намеревался посмотреть церемонию вместе с Шерли, лежа в кровати. Мисс Хепбёрн также не приехала. Первым среди нас за своей премией (за лучший адаптированный сценарий), от счастья чуть ли не вприпрыжку, на сцену выбежал Эрнест Томпсон. Премия за лучшую женскую роль второго плана досталась не мне – я уступила Морин Степлтон, выдающейся актрисе, которая сыграла Эмму Голдман в фильме “Красные”. Рядом со мной сидел восьмилетний Трой, и когда начали зачитывать имена кандидаток на премию за лучшую женскую роль, я увидела, что он опустил голову и крепко зажмурился. А когда объявили победительницу, Кэтрин Хепбёрн (в четвертый раз, что было беспрецедентным случаем), он с восторгом сжал мою руку и прошептал: “Мам, я молился за нее, и Бог услышал мою молитву”.

Затем для вручения премии за лучшую мужскую роль на сцену поднялась Сисси Спейсек. До сих пор папу выдвигали по этой номинации лишь однажды – за роль Тома Джоуда в “Гроздьях гнева”. На этот раз у него были сильные соперники – Уоррен Битти, Берт Ланкастер, Дадли Мур и Пол Ньюман. Больше всего на свете я хотела, чтобы папа наконец получил эту премию. Сисси вскрыла конверт, произнесла его имя, и зал взорвался аплодисментами, раздались радостные возгласы; он просил меня взять его приз, если таковой ему присудят, и я вышла на сцену за его статуэткой. Я была счастлива как никогда.

Мы с Томом, Троем и Ванессой, а также с Эми (приемным ребенком Сьюзен и папы, которую они удочерили при рождении) и моей племянницей Бриджет Фондой немедленно покинули зал и повезли папе его “Оскара”. Когда мы приехали, он сидел в инвалидном кресле рядом с кроватью.

Шерли, как всегда, была при нем.

Я вглядывалась в его лицо и видела, что ему приятно. На вопрос, что он чувствует, он ответил: “Ужасно рад за Кейт”.

На следующее утро я позвонила мисс Хепбёрн поздравить ее, и первое, что я услышала, было: “Теперь вам меня не догнать!”

Я не сразу поняла, о чем это она, а потом сообразила. Ясное дело, если бы я получила премию, а она нет, у каждой из нас оказалось бы по три “Оскара”. А так у нее четыре, а у меня два. Мне никак ее не догнать. Я рассмеялась. Мы по-прежнему говорим на разных языках, но разве можно не любить ее веселое нахальство?

Спустя пять месяцев папы не стало.

Глава 19

Прощание

Может, у человека и нет собственной души – только кусок какой-то огромной души, одной на всех.

Том Джоуд. Из фильма по роману Джона Стейнбека “Гроздья гнева”

Постепенно подошло время финала. Между окончанием съемок и премьерой фильма “На Золотом пруду” я старалась бывать у папы в Бель-Эйр как можно чаще. Обычно он сидел в кресле-каталке на кухне или – всё чаще и чаще – лежал на кровати. Шерли, которой очень хотелось, чтобы папа встречал меня в достойном виде, наряжала его в аккуратные кашемировые кардиганы. Он не спал, но как бы отсутствовал, в каком-то смысле он уже покидал нас. В такие дни я сидела с Шерли, болтала ни о чем, время от времени поглядывая на него с надеждой, что в его внутреннем мире, где он, кажется, спасался от нас, гремят бурные аплодисменты, слышны крики “браво” и летают воздушные змеи, которых он запускал в молодости вместе с Джимми Стюартом.

В это время я была счастлива порадовать папу хоть чем-нибудь. Я готовила ему жаркое из свинины, привозила хрустящие, кисловатые груши с нашего старого дерева, с ранчо, которые, я знала, он очень любил. Это было странное удовольствие – твой отец, вроде бы до сих пор особо не нуждавшийся в тебе, состарился и стал слабым, и ты наконец можешь что-то сделать для него. Я могла заботиться о нем так, как он обо мне никогда не заботился, и это приносило мне почти духовное удовлетворение. Вот бы он еще и обеднел – тогда он нуждался бы во мне еще больше!

Однажды меня пустили в палату интенсивной терапии Медицинского центра в Сидар-Синае, куда его увезла скорая. Я впервые видела его в таком состоянии – под капельницей, подключенного к мониторам, бледного и осунувшегося, с синяками от игл на руках. Он будто бы спал, и я придвинула стул к изножью его кровати, приподняла край простыни и стала растирать ему ноги. Сколько я себя помню, папу мучили болезненные приступы подагры, а легкий массаж облегчал боль. Мне очень нравилось прикасаться так к нему, даже если он этого не осознавал. Между нами, пусть и в одностороннем порядке, возникала близость, чего раньше никак не удавалось достичь. Должно быть, я минут двадцать просидела так, массируя его красивые, длинные, бледные ноги; потом я испугалась, что пробыла у него дольше, чем мне разрешили, и пошла к двери, но на полпути услыхала слабый, словно доносившийся издалека голос: “Давай еще”. Он бодрствовал всё это время!

Иногда я сидела у его кровати и глядела на него; он лежал с закрытыми глазами, а я гадала, спит ли он или просто предпочитает не говорить со мной. Мне хотелось спросить, не больно ли ему, не видит ли он уже ангелов, может ли заглянуть по ту сторону, не страшно ли ему. Но я не спрашивала. Шерли не допускала и мысли о том, что папа не поправится, и мы все делали вид, что в скором времени ему станет лучше. Мне это совсем не нравилось. Но, несмотря на фальшь, я понимала, что должна уважать ее мнение. В конце концов, именно она денно и нощно находилась при нем и была ему любящей сиделкой. Однако я нередко задумывалась, кому нужна эта вера – папе или Шерли. Лично я предпочла бы знать о близком конце и заранее подготовиться к прощальному поцелую и последним словам любви. Но только я.

Возможно, всё это не имело значения и мои стремления установить контакт с ним были тщетны. Да и могла ли я ожидать, что сейчас, у самого финиша, он сделает то, чего никогда не делал, станет таким, каким никогда не был? Как я могла говорить с ним о чувствах, когда всё было почти кончено? Хотя я знала, что чувства у него есть. Я видела, как он от души смеялся – в компании своих друзей и когда пропустит стаканчик-другой. Один раз я видела, как он плакал, – когда умер Рузвельт. Он стоял в огороде, а я была совсем маленькой, и он не знал, что я вижу его.

Как-то раз я приехала к нему и увидала, что он сидит в кресле, в своей комнате, накрыв ноги пледом. Он перебрался в ту самую заднюю комнату на первом этаже, где жила я, когда эволюционировала из Барбареллы в общественную деятельницу и навлекла на себя его гнев. Из окна ему был виден его любимый огород. Шерли куда-то уехала по делам, и я поняла, что другого шанса рассказать ему о моих переживаниях может и не представиться.

Я присела у его ног и сказала ему, что он очень мне дорог, и хотя между нами не всё и не всегда шло гладко, я знаю, что он всегда старался быть мне хорошим отцом, и я люблю его за это и прощу прощенья, если огорчала его. Я сказала, как высоко ценю заботу Шерли о нем, которая ухаживала за ним вовсе не из чувства долга; все медсестры говорили, что никогда не видели таких жен, и что бы ни случилось, она навсегда останется членом нашей семьи, и мы постараемся сохранить близкие отношения с ней. Не помню, ответил ли он что-нибудь, помню только, что он заплакал. Я не знаю, тронули его мои признания в любви и просьбы о прощении или он сделал из моих слов вывод, что я предполагаю его близкую кончину, и, возможно, впервые услышал такую прощальную речь.

В нашей семье глаза у всех на мокром месте, у нас даже есть своя поговорка: “Фонда плачут над хорошим бифштексом”. Но прослезиться от хорошего бифштекса – совсем не то же самое, что плакать, когда эмоции идут из глубины души; папу всегда раздражала такая откровенность, он расценивал это как слабость. За исключением того дня, когда умер Рузвельт, я ни разу не видела, чтобы он плакал так искренне, мне стало больно за него, меня напугали его страдание и печаль, вдруг вырвавшиеся наружу. Я осталась еще ненадолго, пытаясь успокоить его, а затем ушла: мне стало ясно, что ему неприятно плакать передо мной. Шерли говорила, что, когда она чуть позже пришла домой, он всё еще всхлипывал в своем кресле.

Потом как-то утром Шерли позвонила мне и велела срочно ехать в больницу. Я молила Бога, чтобы папа был еще жив к моему приходу, но он умер за три минуты до того, как я приехала. Независимо от того, как долго угасал любимый человек, к его кончине подготовиться невозможно. Так и сидела бы у его кровати и смотрела на него бесконечно долго. Мне было необходимо посмотреть на то, что осталось там теперь, когда душа покинула его, и обдумать всё это. Мне было необходимо попрощаться. Но медсестра строго попросила нас выйти, чтобы они могли обмыть его тело.

Я отправилась домой, забрала Тома с детьми, и мы все вместе поехали домой к папе, чтобы побыть с Шерли. По обе стороны подъездной аллеи Бель-Эйр уже дежурили корреспонденты – отлавливали для интервью папиных друзей, которые приходили отдать ему последнюю дань уважения. Постепенно они собрались – Джимми Стюарт, Эва-Мари Сейнт, Мел Феррер, первая папина партнерша по главной роли из Омахи, Дороти Макгуйар, Джоэл Грей, Джеймс Гарнер, Люсиль Болл, Барбара Стэнвик. Приехал мой брат с женой Бекки, дочерью Бриджет и сыном Джастином.

Я помню, как в тот же день, после полудня, когда в доме уже было полно народу и все, в глубоком потрясении, пытались как-то осознать случившееся, я сидела в кабинете напротив Джимми Стюарта. “Я только что потерял лучшего друга”, – сказал он репортерам по пути к нам. Он просидел так несколько часов, повесив голову и не произнеся ни слова, и вдруг мое внимание привлекло какое– то шевеление с его стороны. Джимми поднял руки над головой, и я догадалась, что он вспоминает, как они с папой запускали воздушного змея, и пытается изобразить, какой это был огромный воздушный змей. Я вспомнила папин рассказ про этого змея, они с Джимми смастерили его в Калифорнии, когда им было немногим меньше тридцати. Казалось, Джимми ни к кому в особенности не обращался, он даже не поинтересовался, слушает ли его кто-нибудь. Он весь погрузился в воспоминания: “Он был такой большой… вот такой, – говорил он, поднимая руки выше и раздвигая их вширь, – и… и, – Джимми всегда немного заикался, – ветер понес его, и он поднял меня над землей”. Джимми улыбался. Потом опустил руки и снова замолчал. Мы все, кто был в комнате, переглянулись, понимая, какая это была тяжелая, невосполнимая потеря для Джимми. Похоже, он был рад, когда я попросила его рассказать об их с папой жизни в Нью-Йорке в годы Великой депрессии, как они оба питались одним только рисом.

Я немного посидела рядом с папиным давним гримером. Он сказал мне, что папа много говорил обо мне, волновался за меня. “Вы не представляете, как много он о вас рассказывал”.

Вот тебе раз, подумала я: с другими папа говорил обо мне, а со мной, если не возникало проблем, – никогда. И еще подумала: может, я не так уж и виновата в том же по отношению к собственным детям.

В свое время я не могла оплакать мамину смерть и не хотела, чтобы меня опять душили изнутри невыплаканные слезы, поэтому приняла осознанное решение позволить себе сполна переживать папин уход. Я перебралась к Шерли и осталась на неделю. Все дни напролет приходили люди, чтобы отдать папе дань уважения. Мы вместе сидели перед телевизором и слушали панегирики, которые ему возносили целую неделю. К моему великому изумлению, горевали далеко не мы одни. Это была потеря для всего народа. Папа был публичным человеком, героем, который принадлежал не только нам. Он руководствовался в жизни главными американскими ценностями. Он олицетворял наши идеалы и идеалы нашей страны. Как он сам говорил, некоторые типажи – бедных, бесправных рабочих и тех, кто помогал им стать сильнее, – казались ему более интересными, потому что оказывали влияние на него, и он сам становился лучше. Однако теперь я понимала диалектику этого явления – на самом деле он обладал многими из этих качеств.

В те дни я сделала еще одно открытие – не стоит недооценивать роль правил вежливости. Я частенько избегала писать знакомым, потерявшим своих близких, – просто не знала, что сказать. Теперь я поняла, что ценны любые письма, бессвязные или витиеватые – всё равно; по ним ты видишь, что кто-то скорбит вместе с тобой, что твоему горю сочувствуют. Два из них произвели на меня особенно сильное впечатление – очень проникновенное письмо от Карла Дина, мужа Долли Партона, который восхищался моим отцом, и от дочери Гэри Купера, Марии, написавшей о том, как тяжело потерять отца, если он к тому же был национальным героем.

Во время траура я подолгу сидела под каким-нибудь плодовым деревом в папином саду, пытаясь навести порядок в своих чувствах. Многое еще предстояло продумать и понять, но постфактум я вижу, что именно тогда начала учиться спокойствию – учиться быть, а не делать. Я благодарна судьбе за наш общий фильм “На Золотом пруду” и за то, что я успела сказать ему о своей любви, пока не стало слишком поздно. Я ощутила в себе готовность признать, что он дал мне очень многое, пусть и не всё, чего я от него ждала. Ко мне пришло понимание того, что теперь, когда его нет, некоторые стороны моей личности получат признание, – правда, я не могла точно сказать, какие именно. Жаль, что по его просьбе у нас не было заупокойной службы, жаль, что его кремировали, а не захоронили в землю. Мне всегда нравились могилы. Они позволяют явственно ощутить присутствие души. Если бы я могла прийти на папину могилу и прикоснуться к камню, мне было бы легче вспомнить его и поговорить с ним. Но не мне было выбирать. Я тогда твердо решила для себя – пусть меня похоронят в земле, чтобы моим детям и внукам было куда прийти и преклонить головы.

Мне кажется, нельзя жить полноценно, не отдавая себе отчета в том, что мы смертны. Фред Бранфман, мой друг, называет это “жизнеутверждающей подготовленностью к смерти”. По-моему, не жить по-настоящему гораздо хуже смерти.

Наблюдая за тем, как уходит мой отец, я поняла, что страшусь не самой смерти – я боюсь умирать, жалея, что чего-то не сделала и не сделаю уже никогда. Понимание этого определило мои жизненные планы в третьем акте. Если я хочу, чтобы Ванесса спала сладко, этим надо озаботиться сейчас – и я озаботилась. Если я хочу жить так, чтобы моя семья стала крепче, об этом тоже надо позаботиться сейчас.

Вероятно, мои первые представления о загробной жизни можно было примерно описать фразой моего отца из “Гроздьев гнева”, взятой в качестве эпиграфа к этой главе. Плоть бренна, но я верю, что наши души – тот самый двадцать один грамм, который, как говорят, люди теряют в свой смертный час, – становятся частью “огромной души, одной на всех”. Наша энергия рождается в будущем, в телах наших детей и близких. Я это поняла. Папа приснился мне – его лицо лучилось счастьем, он вышел из-за куста и сказал мне, чтобы я не беспокоилась о нем. Я вижу его в том, как грамотно Ванесса готовит компост и выращивает разные растения. Я смотрю на сценическую манеру Троя, слышу, как он произносит свои реплики, и вижу своего отца – при том что мой отец умер, когда Трой был совсем маленький. Я вижу это в своем стремлении и стремлении моих детей к справедливости. Мой папа живет во всех этих проявлениях.

Глава 20

Кино

Врачи и адвокаты работают по призванию.

Плотник и слесарь знают, что они будут делать, когда их вызовут.

Им не надо вытягивать свою работу из себя, самим открывать ее законы, а потом выворачиваться наизнанку перед взыскательной публикой.

Энн Труитт. “Дневник: журнал художника”

Суперская у тебя работа, ба! Ты что-то выдумываешь, а тебе за это платят.

Джон Р. Сейдел, мой приемный внук, 11 лет

Я всегда побаивалась играть пьяных. Меня приводила в ужас перспектива даже в коротком эпизоде изображать свою героиню под мухой. Вот почему мне захотелось снять фильм “На следующее утро”, мистическую детективную историю об алкоголичке, которая напилась до беспамятства и обнаружила у себя в постели труп. Для этой роли мне надо было вообще не просыхать. Ну что ж, подумала я, почему бы теперь, на данном этапе моей жизни, не бросить вызов самой себе? Нечего расслабляться. К тому же Сидни Люмет согласился стать нашим режиссером, а бесподобный Джефф Бриджес – моим партнером. Продюсерскую работу взял на себя Брюс, ассоциированным продюсером была Лоис Бонфильо, с которой мы потом вместе снимались.

Я пишу эти строки и вижу, как много разных мыслей об актерском ремесле я передумала за пятнадцать лет простоя, поэтому я хотела бы попытаться и вам дать представление об этой работе – по крайней мере, в моем понимании.

Как правило, в одном из эпизодов фильма главный герой переживает кардинальные перемены в себе или участвует в каком-нибудь судьбоносном событии. От того, насколько удачно получится ключевой эпизод, зависит успех всего фильма. Иногда режиссер снимает его долгим планом – камера следует за тобой, когда ты ходишь по разметке на съемочной площадке и стараешься передать метаморфозы чувств. Этот тонкий баланс между техническим и эмоциональным процессами служит критерием мастерства в кинематографии.

В тот день, когда должна сниматься такая кульминационная сцена, я просыпаюсь с ощущением спазма в животе – аж до тошноты. Я приезжаю на киностудию, начинаю гримироваться и причесываться, и тут мне говорят, чтобы я всё бросала и шла на репетицию. Должна ли я полностью выложиться? Сделав это, я рискую растерять творческий запал к тому моменту, когда надо будет сниматься по-настоящему, – что и случилось во время съемок фильма “На Золотом пруду”. С другой стороны, репетиция устраивается для проверки траектории моих передвижений, чтобы осветители и оператор точно знали, где и когда я буду находиться; и если на репетиции я не погружусь в свои эмоции, как я узнаю, где я окажусь? Поэтому я уповаю на то, что не оплошаю на репетиции, но и не перегорю.

Репетиция закончилась, я возвращаюсь в свой вагончик, заканчиваю с гримом и прической и жду, когда включат софиты и наладят камеру так, чтобы она двигалась вслед за моим дублером. На это может уйти полчаса или час с лишним, а если мизансцена сложная, то и все три. Чем заняться? Почитать или поболтать с кем-нибудь – а вдруг я слишком отвлекусь от тех мыслей и чувств, которые должна буду передать? Просто сидеть и думать об этом эпизоде – вдруг рассудок чересчур сильно перевесит эмоции? Я должна хорошо разбираться сама в себе, чтобы на один – три часа точно выбрать состояние гармонии между физической расслабленностью и эмоциональной напряженностью, наиболее благоприятное для ожидания. Но не так-то просто не сдуться постепенно, будто воздушный шар.

Пора. Стук в дверь: “Мисс Фонда, мы готовы”. Если честно, у меня еще теплилась надежда (хотя я старалась задавить ее), что в съемочном павильоне вспыхнет пожар или что режиссеру срочно понадобится сделать перерыв, и съемку отложат – скажем, на год. Но нет, в дверь стучат. Деваться некуда. Поэтому я выхожу из вагончика и бесконечно долго плетусь туда, где все уже на местах, – все сто человек, ежедневно занятые на съемках. Я иду сквозь строй, и тут вспоминаю про гонорар. Почему я не согласилась мучиться даром? Наверняка кое-кто на съемочной площадке – вот хотя бы те ребята на лестнице, которые разглядывают девушек в купальниках в Sports Illustrated, – так и ждет, что я завалю всю работу. Помнится, кто-то говорил мне, что для среднего голливудского фильма один съемочный день обходится примерно в 100 тысяч долларов. Если ничего не получится, пожалуй, я предложу компенсировать траты из моего гонорара, иначе меня больше не пригласят сниматься. Господи, дай мне силы успокоиться, помоги мне остаться искренней, призови ко мне мою музу. Я выхожу на площадку, где еще недавно, во время репетиции, была спасительная тень. Теперь там безжалостно жарят софиты, и, если что, под их лучами мне не скрыть разлада в себе. Дыши глубже, Джейн. Переключись с головы на тело… усмири демона, который сегодня пытается убедить тебя, что ты обычная самозванка и хапуга.

Я всегда радовалась несказанно, если мне удавалось побыстрее проскочить этот этап, который со временем давался мне всё труднее. Однако этот кошмар приходится преодолевать ради того, чтобы хоть иногда всё шло как по маслу, но, честно говоря, в моей жизни таких чудес было маловато. Из сорока пяти фильмов, наверно, восемь или девять давали мне это счастье, но в те годы я была на коне и муза не оставляла меня, работали все мои каналы, меня переполняла творческая энергия, и я преображалась. Неважно, в какой сцене я снималась – грустной или веселой, трагической или торжественной. В такие благоприятные дни я словно купалась в любви и свете, лавировала между техникой и чувствами в замысловатом танце, полностью погружаясь в действо и одновременно наблюдая за собой со стороны и получая удовольствие от того, как я раскрываюсь.

Но увы – если однажды повезло, вовсе не обязательно повезет опять! Всякий раз всё начинается заново, с сырого материала, это чистая случайность, и предугадать ее нельзя. Именно поэтому наша профессия так много дает для души и так сильно портит нервы.

Я всегда полагала, что чем больше работаешь, тем легче делать свое дело, но в моей профессиональной деятельности всё оказалось наоборот. С каждым годом мне было всё труднее, страх парализовал меня. Как-то раз, когда мы снимали “Старого гринго”, я наблюдала за опытнейшим Грегори Пеком, который целый день снова и снова повторял одну и ту же длинную, сложную сцену. Я видела, что и он в панике. После я подошла к нему и выразила восхищение тем, как прекрасно и откровенно он играл.

– Грег, – спросила я, – ну почему мы так себя мучаем? Тем более ты. Ты столько лет работаешь, добился огромного успеха. Мог бы уже уйти на покой. Зачем тебе эта нервотрепка?

Грег минутку посидел, потирая подбородок. Потом ответил:

– Знаешь, Джейн, наверно, мой друг, Уолтер Матто, примерно правильно объясняет. Для него самый восторг – это когда он играет и проигрывает чуть больше, чем мог бы себе позволить, а потом раз – и отыгрывает всё в один ход. Ради этого момента ты и живешь. Ради азарта. Если всё просто, что за интерес?

Я вспоминаю прошлое и понимаю, что мне всегда больше нравилось обсуждать сценарий, чем играть. Играешь одна, а сценарий обсуждают все вместе. Мне никогда не хотелось быть главной. Я предпочитаю быть одной из главных, а если весь груз творчества ложится на мои плечи, я цепенею и, кажется, отчетливо слышу, как хлопает закрывающаяся дверь созидания. Больше всего я люблю работать со своими единомышленниками, способными потеснить собственное “я”, – с людьми, которым можно доверять и которые уважают друг друга. Меня бесит, когда я вижу, что мне поддакивают только из-за моей славы и хвалят мои на самом деле неудачные идеи. Я не боялась высказывать свои соображения Брюсу, а позднее Лоис Бонфильо и многим другим сценаристам и режиссерам, с кем мне приходилось работать, так как знала: они прямо скажут, что не так, и мы двинемся дальше. Иногда это здорово вдохновляло – у одного человека возникала идея, другой развивал ее, и вся сцена вдруг получала неожиданный поворот; каждый положил свой кирпичик в общее здание, но никто не пытался удовлетворить собственные амбиции, важен был лишь конечный результат. Такого совместного творчества мне всегда не хватало, я имела его в достатке лишь когда занималась общественными движениями.

В реальности многие актеры страдают от неуверенности в себе. Наша профессия подпитывает чувство незащищенности. В нашем деле успех и слава могут прийти в одночасье и так же быстро уйти. Чтобы с этим справиться, нужны зрелость и твердость характера. Профессия актера отличается от большинства других профессий. Можно поступить в колледж, затем, скажем, на медицинский факультет, в интернатуру и в конце концов стать врачом, и потраченные годы точно не пропадут даром. Но никакой сертификат или диплом не подтверждает того, что ты актриса и способна воплотить тот или иной образ. Если и способна, то просто так, ты сама не знаешь, почему тебе удается это сделать и почему ты можешь, а другая нет.

Я всегда старалась пореже пользоваться своими привилегиями, так как понимала, что их могут и отнять. Но это было нелегко, ведь к привилегиям привыкаешь. Приятно сознавать, что утром ты встанешь, сядешь в машину, которая уже тебя ждет, и покатишь туда, зная куда. Потом войдешь в свой вагончик или в гримерную, один человек тебя загримирует, другой причешет, третий приготовит костюм для сегодняшней съемки. Не надо ни о чем думать. Единственное, что должно тебя волновать, – это твоя индивидуальность, твои мысли, эмоции и слова, которые определяются твоей ролью на сегодня; главное для тебя – правдоподобно всё это показать, а это очень нелегкая работа, за которую тебе как раз и платят. К концу дня ты всё это откладываешь, едешь домой и, как правило, сославшись на смертельную усталость, падаешь в постель – и назавтра всё то же самое.

На три месяца ты избавлена от любых обязанностей, кроме обязанности воплотить образ своей героини. Но вот фильм отснят, и начинается – кто я? О господи, мне надо что-то решать. Это как обратное преобразование, прокрутка записи назад. Ты выходишь из круга света и превращаешься из своего временного воплощения в прежнюю неясную личность – себя настоящую, дома у которой собака справляет нужду прямо на пол, дети требуют внимания и компенсации потерь, ясно давая тебе понять, что таймаут закончился, а муж ничего не говорит, но даже не пытается скрыть раздражения из-за твоего постоянного отсутствия. Это очень трудно, по крайнее мере, для меня. У меня после съемок всегда наступает эмоциональное отупение, мне хочется оказаться в каком-нибудь реабилитационном заведении, где я могла бы выдохнуть всё, что накопилось во мне за три месяца жизни под изолирующей оболочкой. Надо постараться восстановить отношения с мужем и детьми, снова втянуться в прежнюю жизнь – поддерживать порядок в доме, стирать, возить детей в школу, сидеть на трибуне вместе с другими мамочками и болеть за свою команду на детских бейсбольных турнирах, покупать продукты, делать всё, что я обычно делала механически. Немного погодя бытовая рутина возвращает меня в колею. Я всегда цеплялась за рутину, когда меня манила бездна. Но от этого раскачивания маятника между фантазиями и повседневной реальностью кружится голова, и для того чтобы удержаться, требуется здоровый, трезвомыслящий ум.

В 1980 году Том предпринял агрессивную и дорогостоящую двухгодичную кампанию по выборам в Законодательное собрание Калифорнии. Прежде чем я сделала перерыв в своей работе и занялась этой избирательной кампанией и спортивным бизнесом, мы с Брюсом сняли еще один фильм – Rollover[81], о нефтяном кризисе 1979 года. Это история о тайных финансовых манипуляциях американского банкира и саудовцев, которая привела к коллапсу в экономике нашей страны. В конце семидесятых годов, когда мы начали разрабатывать сценарий, цены на арабскую нефть взлетели так высоко, ОПЕК была так могущественна, а наша зависимость от нефти из Саудовской Аравии так велика, что стал вполне возможен экономический шантаж – нефть, стоимость которой еще вчера устанавливалась в долларах, на следующий день могла бы цениться уже в золотом эквиваленте. Мы хотели привлечь внимание к угрожающей зависимости США от арабской нефти, и это звучало в унисон с нашей деятельностью, направленной на использование в Америке альтернативных источников энергии, таких как солнце и ветер. В ленте “С 9 до 5” мы поместили напряженную тему офисных проблем в буферную оболочку комедии; для “Возвращения домой” использовали романтическую линию; “Китайский синдром” – это триллер, а в нашем последнем фильме детектив сочетался с историей любви. Я в третий раз снималась у Алана Пакулы. Моим партнером был Крис Кристофферсон, актер, автор песен и певец со скульптурно красивым лицом и сипловатым голосом. Мысль о том, что мы с Крисом станем ведущими игроками на финансовом рынке, вызывала у меня смех. Я не могла одолеть отчет о финансовой деятельности, а Крис… ну что тут скажешь… от того, кто в шестидесятых путешествовал автостопом с Дженис Джоплин и пел в своей песне “мы говорим «свобода», когда нам нечего терять”, не приходится ждать живого интереса к мезонинному финансированию и процентным свопам. Человек многогранный и незаурядный, Крис некогда был стипендиатом Родса[82] и работал на нефтяной вышке у побережья Техаса, остро чувствовал несправедливость и умел, как мало кто из авторов песен, уловить тревогу. Здорово было поработать с партнером, который, как и я, жил не одним только кино.

В этом периоде судьба вновь свела меня с Натали Вадим. Она работала в Париже помощником режиссера по сценарию, но я чувствовала, что ей необходимо сменить обстановку, и устроила ее третьим ассистентом режиссера в Rollover. Натали к тому времени исполнился двадцать один год, она была тощей, долговязой и очень симпатичной, похожей на мальчишку-сорванца. Ее профессионализм и увлеченность работой произвели на всех хорошее впечатление. Она так понравилась ассистенту режиссера, что он еще не раз приглашал ее работать в других его фильмах, и она быстро продвинулась до второго ассистента и за десять лет сделала хорошую карьеру в Голливуде.

В 1982 году Том с большим запасом прошел в Законодательное собрание штата Калифорния. Семнадцать лет он верой и правдой служил своему округу – отстаивал права матерей и работающих женщин, детей, боролся за доступность жилья и против загрязнения окружающей среды, за совершенствование государственной системы образования, он инициировал обсуждение закона о безопасности питьевой воды в Калифорнии. Этот закон штата “О безопасности питьевой воды и защите от токсинов” по сей день охраняет здоровье калифорнийцев.

Когда закончилась избирательная кампания, я снова занялась одной из своих любимых героинь – Герти Невелс из “Кукольного мастера”, чей образ мне помогла воплотить Долли Партон. Если провести аналогию между чувствами и мышцами, то новая роль – это как бы новый вид спорта, которым ты решаешь заняться, задействуя те же мышцы, что и обычно. Злость? Ну конечно, я знаю, что это за мышца, но не все выражают злость одинаково. По правде сказать, все одиннадцать лет, что мы с Брюсом потратили на создание этого фильма, в глубине моей тревожной души тлел огонек надежды, что этого не случится, так как я сомневалась в наличии у меня нужных для этой роли мышц. Как должна выглядеть рассерженная Герти? Если тебе посчастливится работать с хорошим режиссером, он поможет тебе накачать новую группу “мышц злости”, которые, вероятно, у тебя есть, но ты об этом не знаешь. Поначалу ничего не клеится и тебя охватывает отчаяние, но потом ты втягиваешься и делаешь всё так, будто всю жизнь этим занималась.

Для меня “Кукольный мастер” – это архетипическая повесть о Герти, ее муже-шахтере и пятерых детях, об их тяжелой, но наполненной смыслом жизни на ферме в Кентукки, в Аппалачах. В противовес фундаменталистскому христианству ее матери (Джеральдин Пейдж), основанному на страхе перед геенной огненной, у Герти Христос жизнелюбив, великодушен и улыбчив. Она хочет вырезать его смеющееся лицо из вишневого дерева. Когда шахта закрывается, семья вынуждена покинуть родное гнездо и перебраться в унылый Детройт военных времен, где царил дух потребительства и жизни в кредит, где мужчины, как и муж Герти, надеялись получить работу на производстве. В убогом рабочем бараке, в сумраке сталелитейного завода, Герти находит утешение, вырезая из куска вишневого дерева своего Иисуса.

“Кукольный мастер” снимался для телевидения, и меня поразил разительный контраст между кинематографом и телевизионными фильмами. Начать с того, что на телевидении главный – сценарист, в то время как в кино тон задает режиссер. В кинотеатре вы сидите в темном зале, где больше ничего не происходит, смотрите на большой экран, и выразительные образы, как и ракурс съемки, волнуют вас в той же степени, что и слова героев. Суть истории в большом кино зачастую воспринимается визуально. Телевизионный фильм – напротив, камерное искусство. Вы находитесь у себя дома, в гостиной или в спальне, смотрите в небольшой ящик, и вас интересуют не столько картинка, сколько реплики. По этой причине сценаристы телефильмов нередко выполняют еще и функции продюсеров – и у них гораздо больше полномочий, чем в кино. Кроме того, поскольку на телевидении вам не надо ждать подходящей погоды и идеального освещения, так чтобы свет равномерно покрывал всё поле огромного экрана, телефильм можно снять за считаные недели, а большой художественный фильм обычно снимается месяца три. Когда мы приступили к съемкам “Кукольного мастера”, всё это оказалось для меня полной неожиданностью. Эпизоды, которые я проигрывала в своем воображении и отрабатывала много лет – например, самое начало, где Герти, верхом на муле, с больным малышом на руках, останавливает автомобиль и при свете фар, прямо на обочине дороги, делает ему трахеотомию, – в кино снимаются неделю. Нам хватило одного дня!

Но всё равно “Кукольный мастер” – один из тех фильмов, работа над которыми доставила мне массу радости. Наш режиссер – заботливый, чуткий, всегда готовый прийти на помощь Дэн Петри – оберегал нас, словно ангел.

Однажды Петри рассказал слушателям своего курса, как после съемки финального эпизода он обернулся ко мне со словами: “Всё, мисс Фонда, снято”, – а я разрыдалась и еще долго плакала у него в объятиях.

“Позже я пытался понять, что стало причиной ее слез, – сказал Петри студентам. – Почему она вдруг расплакалась? Потому что умер ее образ, в который она так долго вживалась и которому отдала столько любви”. Да, я слилась с Герти в себе, и отпустить ее было нелегко. Я очень ее любила.

Я думаю, почти у каждого из нас изначально в душе скрывались разные личности, но со временем мы выбираем одну, главную, а другие не используются и потому отмирают. Но актерам, в отличие от других людей, платят за то, чтобы они стали этими личностями и внедрили в себя тех людей, с кем когда-либо встречались. Так мы интуитивно узнаём эти потенциальные сущности, которые носим в себе, расстраиваемся из-за них, удивляемся им и стараемся их изобразить. Из всего это важнее всего сочувствие, и я убеждена, что именно благодаря сочувствию хорошие актеры – люди открытые, прогрессивно мыслящие. От нас ждут, что мы влезем в чужую шкуру, поймем другого человека и его чувства. Способность смотреть на мир с точки зрения “другого человека” позволяет актеру сопереживать ему. Не потому ли художники так плохо уживаются с диктаторами, даже с теми, кто маскируется под патриотов? Ибо диктаторы не допускают разнообразия в человеческой природе, которым так дорожат художники.

“Кукольного мастера” показали на канале АВС в День матери 1984 года, и тогда обнаружился еще один аспект телевизионного формата – мне было точно известно, когда будет показан мой фильм, и по мере приближения этой даты меня одолевало желание выйти на улицу, чтобы сказать всем, кого встречу: “Что вы сейчас делаете? Идите домой, посмотрите кино”. Его увидело множество зрителей, и многим он нравится больше всех других моих фильмов. Мне присудили за него премию “Эмми”.

В середине восьмидесятых Том был членом Законодательного собрания штата, а я пребывала в состоянии эмоциональной прострации, с трудом продираясь по жизни исключительно благодаря силе воли (вот уж чего мне всегда хватало с избытком!), однако сила воли – это проклятье для творчества. Творчество требует релаксации, ощущения свободы и открытости, что позволяет психике проникнуть в сочные глубины, пропитанные мечтами и мифами. С другой стороны, слоган “я-это-сделаю-я-сохраню-брак-стану-идеалом-и-не-выдам-своих-потребностей” подразумевает существование в зажатом теле, с поверхностным дыханием и отсутствием пищи для души – как сказал Райнер Мария Рильке, “ни диких, неведомых мелодий, ни песен, что взрастают на крови, ни крови, зовущей из глубин”.

Без зовущей из глубин крови работать после “Кукольного мастера” (за ним последовали “Агнесса божья”, “На следующее утро”, “Старый гринго” и “Стэнли и Айрис”) было всё труднее, хотя в каждом фильме нашлось что-то дорогое моему сердцу.

Я просто больше не хотела этим заниматься. Слишком много было мучений. Я переживала творческий кризис, но мне было невдомек, что моя неспособность честно признать кризис в нашем долгом браке, телесная напряженность вкупе с чувством собственной ответственности за всё это капля за каплей лишали меня жизненных сил. Помню, как я сидела в отеле в Торонто, где снимался “Стэнли и Айрис”, и думала: “Что мне делать со своей жизнью? Что я найду для себя?” Я видела впереди только безрадостную дорогу и не могла сознаться себе в том, что причина кроется в отсутствии будущего у нашего брака. Я не допускала и мысли, что наше с Томом супружество продлится не вечно. Если я уйду от него, это будет означать поражение, а поражение не рассматривается. И потом, кто я буду без Тома?

Он спросил: “ Ты меня любишь?” – и когда я ответила утвердительно, он попросил меня изложить на бумаге, за что. Закончив с тем, какой он прекрасный отец, я застопорилась. Почему я не могу объяснить, за что люблю его? Почему моя рука хочет писать только сердитые фразы?

Мое красивое, терпеливое, всегда такое разумное тело отчаянно сигнализировало мне многократными требующими внимания несчастьями, как это часто происходит с отвергнутыми телами: подумай обо мне, прислушайся ко мне. Со мной не было такого со времен Гринвича, когда брак моих родителей трещал по швам, а меня преследовали травмы. Я игнорировала сигналы своего организма и расплачивалась за это переломами пальцев, ребер, ног. У Тома на столе стоит моя фотография – он снял меня, когда я сломала ключицу. Потом я сломала нос, упав с велосипеда во время съемок “Стэнли и Айрис”, и ему тоже захотелось сфотографировать меня. Возможно, сломанная, я нравилась ему больше.

Я и была сломана – бесполая и бесплодная. Наверно, люди сильнее тянутся к культуре потребления и больше поддаются губительной страсти к совершенству, когда теряют контакт со своей душой, теряют жизненную силу. Вместо того чтобы бороться с кризисом по-настоящему, я поставила грудные имплантаты. Мне очень стыдно, но я понимаю, почему пошла на это именно тогда. Я убедила себя, что более женственная внешность сделает меня вообще более женственной. Моя жизнь сводилась к внешним проявлениям, и что за беда, если мое тело тоже станет немного фальшивым?

Я сделала это только для себя. Справедливости ради надо сказать, что Том был категорически против. Когда-то эта женщина поразила его, заплакав от сочувствия к вьетнамским женщинам, которые уродовали себя, стараясь уподобиться картинкам из Playboy, и вот она сама делает с собой то же самое. Я понимала, что предаю сама себя, но мое “я” в те времена запросто уместилось бы в наперстке.

Глава 21

Дар боли

Если нет пепла, Феникс не возродится.

Мэрион Вудман. “Я покидаю дом отца”

В тот день, когда мне исполнился пятьдесят один год, То м объявил, что любит другую женщину.

Моя жизнь перевернулась в одночасье – так безжалостно и убийственно, что я почувствовала себя инопланетянкой в чужом, недружелюбном мире.

Это случилось на Рождество 1988 года. Мы все: Трой, Ванесса, Лулу, Натали, Том и я – находились в Аспене, где снимали небольшую квартиру. Я не хотела портить отдых родным, поэтому никак не отреагировала – сделала каменное лицо, не подав и виду, что мне плохо. Дождалась, пока все ушли спать, и улеглась на диване в гостиной с романом Амоса Оза, время от времени отвлекаясь от чтения, чтобы порыдать.

Даже не думала, что мне доведется пережить столь сильную душевную боль и что такая боль бывает самой настоящей, физической. Казалось, каждая пора моей кожи кровоточила; в мое сердце, которое теперь весило сотню фунтов (я впервые поняла смысл выражения “с тяжелым сердцем”), будто вонзили кинжал. целый месяц я могла говорить только шепотом, не в силах была быстро двигаться и глотать пищу. Мое горло словно захлопнулось. Когда я вернулась в Лос-Анджелес, моя подруга Пола порекомендовала мне массаж, но я сбежала со стола, поскольку не могла вынести прикосновений к себе; удовольствия были мне противопоказаны. Меня изничтожили.

Возможно, вас удивляет, что прозвучавшее как гром среди ясного неба признание Тома так сильно на меня подействовало, – я ведь уже писала о трудностях в нашей семейной жизни и взаимном недопонимании. Это обнажило некую изначально существовавшую пропасть между нами и оставило меня лицом к лицу с болью и тоской, которые неизбежно следуют за крушением неудачного брака.

Не думаю, что Том ожидал такого конца. Возможно, он, как и многие другие, полагал, что его измены для меня не секрет, но и не повод для волнений. Может, в глубине души я понимала, что он неверный муж. Может, именно поэтому во мне вскипала злость, когда мы с ним занимались любовью.

Я сгорала от стыда. Очень долго никому ничего не говорила, даже Поле. Когда я наконец призналась ей, она забрала меня к себе. Неделю с лишним я провела с ней и ее мужем, Марком Розенбергом, в их доме на Уордсуорт-авеню, рядом с тем местом, где мы с Томом прожили больше десяти лет. Мне не хватало духу попросить Тома уйти.

Через несколько месяцев я всё-таки решила, что пора с этим кончать, вернулась домой, распихала Томовы пожитки по большим полиэтиленовым пакетам и выбросила их из окна в сад. Отпустило… самую малость.

Но не сильно. Для меня всё это было внове. Я всегда была сильным Одиноким рейнджером, и никогда еще боль не наваливалась на меня так, что мой обычный арсенал средств самозащиты оказался неэффективным. На абсолютно знакомой мне территории я потеряла все ориентиры. Я отправлялась за продуктами и сворачивала на обочину, так как меня сотрясали рыдания и я была не в состоянии вести машину. Я выходила и не могла взять в толк, почему всё еще сияет солнце, меня поражало столь неопровержимое доказательство равнодушия природы. Бледная голубизна неба, точно такая же, как вчера, придавала мыслям о вечности дальнейшего пути в одиночестве болезненную ясность. Смерть обрела отчетливые очертания, и помнится, я даже потребовала записать в нашем соглашении при разводе, что Тому не дадут слова на моих похоронах. Вообще-то я была уверена, что он из принципа попытается произнести речь, и не предполагала возможности для нас когда-нибудь восстановить дружеские отношения, которые могли бы это оправдать.

Я потеряла не столько “его”, сколько слитых воедино “нас”; “мы” – это Пасха на ранчо с моими костюмами пасхальных зайцев, спрятанными яйцами, катанием на груженных соломой возах, гимнами и кадрилью; это бейсбол с Троем и его товарищами по детской команде; “мы”, как я понимаю, удерживало нас от раздоров. И вот “нас” не стало. А мне был пятьдесят один год.

Позже выяснилось, что и Трой, и Ванесса знали о наших проблемах, но раз уж у нас с Томом не находилось сил поговорить друг с другом, тем более мы не обсуждали происходящее с детьми, а они не могли первыми начать разговор. Ванесса в сердцах пыталась что-то сказать, но я всегда обрывала ее. Когда мы объявили детям о разводе, Трою исполнилось пятнадцать, Ванессе – двадцать.

Ванесса работала в Африке вместе с Натали на съемках телевизионного фильма, режиссером которого был Вадим. Она вела занятия по языку, была фотографом в киностудии и помощником режиссера. Я не знала, как поступить. Я не привыкла обращаться к ней за помощью. Не хотела мешать ей, перекладывать на нее свои беды, к тому же мне было стыдно. Но Пола сказала:

– Немедленно позвони Ванессе. Она должна всё знать.

Ее слова показали мне, как отчаянно я нуждаюсь в том, чтобы Ванесса была рядом. Через несколько дней она вернулась домой, и это значило для меня гораздо больше, чем она могла предположить.

Ванесса недолюбливала Тома – точнее, ей не нравилось то, как я меняюсь рядом с Томом, не нравилось, что я отказываюсь от себя в угоду ему (впоследствии они стали добрыми друзьями). Помню, она сказала, видя мою печаль, скорее сама себе: “Постарайся понять, чего ты хочешь”. В этом выражались и ее давнишняя надежда на мой уход от Тома, и ее сочувствие.

Еще она сказала:

– Может, теперь ты будешь больше общаться с подругами, которых Том гонял.

– Он их гонял? – спросила я, желая услышать правду, ранее мне неведомую.

– Мама, – ответила Ванесса, закатив глаза от презрения к моей неспособности замечать то, что знали все на свете. – Как ты думаешь, почему Лоис, Джулия и Пола редко у нас бывают? Том их не любит, и это им известно. Он и тебя подавлял, только ты этого не понимала.

Том переехал в Санта-Монику, у него в квартире была комната для Троя, где тот в основном и жил. Меня обуял ужас: неужели Трой предпочел Тома мне? Я теряю сына? “Я видел, что нужен папе больше, чем тебе. Ему было хреново” – так он сейчас мотивирует свое решение. И он прав.

Я вспоминаю, как спросила подругу, что сказать Трою о нашем разводе, и получила совет: “Объясни ему, что ты чувствуешь”.

Объяснить, что я чувствую! Я-то знала, что не смогу этого сделать. Представьте себе, что вам хочется кого-то убить, – какой злобной руганью вы покрыли бы этого человека, – и вы поймете, что я тогда чувствовала. Я не могла вывалить такое на своего сына. Мой внутренний голос неуверенно подсказывал мне, что период бурных перемен закончится, озлобление пройдет, и я увижу, что всё делалось к лучшему, и даже буду благодарна Тому за то, что он ускорил процесс, – так и случилось, но на это ушло два года. Я много размышляла о том, как тяжело детям оказаться в положении яблока раздора между бывшими супругами и какой надо обладать выдержкой и мудростью, чтобы не слишком распускать свои эмоции. Однако я не хотела повторить того, что сделали со мной мои родители и я с Натали, когда покинула ее отца, – задавленные чувства и нежелание разговаривать на больную тему не позволяют детям выплеснуть свои тревоги. Надо было умудриться сделать это спокойно, без раздражения. Можно грустить, но не злобиться.

Поэтому я позволила себе лить слезы при Трое и Ванессе, но в то же время постаралась убедить детей, что наш раскол произошел по обоюдной вине и что я действительно признаю́ себя отчасти виновной. Я поговорила с ними о вынесенном мною уроке: надо уважать мнение партнера, разбираться в своих чувствах и выражать их вслух. Мы с Томом не пытались объяснить друг другу, что мы чувствуем. Возможно, он мало старался; возможно, я не приложила должных усилий; возможно, наш брак был рассчитан лишь на какой-то определенный срок – а именно на семь лет, – и мы оба невольно искали пути выхода.

В комедии “Зуд седьмого года” есть своя правда, и дело там далеко не только в сексе. Наука утверждает, что каждые семь лет наши клетки обновляются. Библия тоже изобилует символичными семерками – “и благословил Бог седьмой день…”, например. По-видимому, где-то раз в семь лет человек претерпевает трансформации в психике – и вот тут-то и лежит корень всех бед. Что, если супруги будут меняться не в фазе? Придется выбирать – либо разводиться, либо жить вместе на разных частотах при обоюдной доброй воле, либо постараться вникнуть в суть перемен обеих сторон и сделать всё возможное, чтобы согласовать эти перемены. Мы с Томом оказались на слишком удаленных друг от друга частотах. Мы прожили вместе шестнадцать лет и, не сумев добиться гармонии в наших различиях, разошлись.

Друзья советовали мне не сидеть без дела. Но я-то знала, что мне этот совет не годится. Занятость – главное мое свойство, занятость и погруженность в свои мысли. Я впервые оказалась в такой ситуации, когда перестало иметь значение, кем я была и как я действовала до сих пор. Отныне надо было всё перестроить – не на сознательном уровне, поскольку я потеряла разум в буквальном смысле слова, а на физиологическом, клеточном. Я нутром понимала, что должна сохранять полное спокойствие, должна дать себе шанс взглянуть на произошедшее со стороны и прочувствовать случившееся.

Я обратилась к любящим подругам и классической музыке. Мой дом стал раем. Мне требовался весь запас эндорфинов, которые было способно выработать мое тело, поэтому я заставляла себя тренироваться, подолгу ездить на велосипеде и гулять с подругами.

Переживая боль, я могла заметить некие перемены в себе. Травма способствовала образованию лакуны в моей душе. Так или иначе, я должна была сосредоточиться на этом, быть готовой пройти через это и погрузиться в это. Это казалось чем-то первичным. Что-то внутри меня сгорело в костре боли, зато смогло родиться нечто новое. Я понимала это и с этим жила, и благодаря магии боли во мне начали пробиваться молодые побеги, подобно тем растениям, семена которых прорастают лишь в огне. Боль стала моим троянским конем, пробила брешь в броне, окружавшей мое сердце, и попытайся я отгородиться от мира работой, вероятно, я так и не пробудилась бы для нового будущего.

В один прекрасный день я услыхала собственный звучный голос: “Раз Господь велел мне так страдать, значит на то были причины”. Господь? Я огляделась вокруг. Неужели я только что сказала “Господь”? Никогда ничего подобного не приходило мне в голову. Я же атеистка, разве не так? Но стоило мне произнести эти слова, характер моей боли начал потихоньку меняться. Мне стало легче терпеть, предаваться… чему? Я не понимала, но у меня осталось так мало сил, что проще было расслабиться и просто быть.

Очень медленно, в течение нескольких месяцев сердечная рана затягивалась, и я осторожно попробовала перебраться через бездну, стараясь не упасть. В книге психолога Мэрион Вудман “Я покидаю дом отца” я прочла: “Страдая, люди становятся уязвимыми. В их уязвимости кроется смирение, которое позволяет плоти размякнуть под музыку души”. Возможно, это со мной и произошло. Мне стало легче, вокруг как будто посветлело, и я начала замечать кое-какие случайные совпадения (Бог использует их, чтобы оставаться инкогнито). Возможно, они и раньше были, просто я их не видела. Я как бы развернулась к ним лицом.

Взять хотя бы то, как я нашла себе психотерапевта. Когда мы с Томом еще жили в Оушн-Парке, в конце нашей улочки перестроили дом. Там поселились Пола и ее муж Марк. Примерно через две недели после нашего с Томом разрыва я каталась на велосипеде по набережной с моей подругой Джули Лафонд, и когда мы проезжали Уодсуорт, она сказала: “Хозяйка этого дома – психотерапевт, которая спасла мой брак, у нее тут кабинет на нижнем этаже”.

“Ну что ж, – подумала я, хотя всегда считала, что «хорошего» психотерапевта не найдешь, и потому воздерживалась от этой опции, – может, это мне знак. Я здесь с моей лучшей подругой, этот дом на моей бывшей улице строился у меня на глазах, а психотерапевт, которая в нем живет, спасла брак моей подруги”. В тот же день я позвонила и записалась на прием.

Так случай привел меня к специалисту, которого я посещала каждую неделю в течение двух лет. Она наставила меня на путь самопознания, а затем сдала с рук на руки другому психотерапевту, дабы тот помог мне изменить жизнь.

Позже был еще экстрасенс (почему бы не попробовать разные средства?), он посоветовал мне писать: “Пишите. Напишите обо всём, ваш труд пригодится другим женщинам”. Тогда-то я и завела дневник, положивший начало этой книге.

В течение нескольких последующих месяцев, полных, казалось бы, невероятных событий, окруженная любящими детьми и подругами, я почувствовала, что становлюсь сильнее. Ощущение того, что меня кто-то направляет, сохранялось. Темную пустоту внутри меня начал заполнять Дух. Я возвращалась в свое тело и оживала.

Глава 22

Феникс выжидает

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать.

Екклесиаст 3, 1–2

Время еще не пришло. Пепел насыпан, Феникс понемногу оживает, святой дух наполняет меня. Но мое “я” еще недостаточно окрепло, чтобы его удержать. Часть моего существа испуганно смотрит в будущее без мужчины.

На следующий день после того, как в газетах прошла новость о моем разводе, мне позвонили. “Джейн, Тед Тёрнер тебя спрашивает”, – крикнули мне. Тед Тёрнер? Мы с Томом виделись с ним один раз, когда снимался документальный фильм о жестоком обращении с детьми, показ которого планировала его компания “Тёрнер Бродкастинг Систем” (TBS). Вероятно, он предлагает мне работу, подумала я, идя к телефону.

Голос в трубке вдруг зазвучал так громко, что я вынуждена была отодвинуть ее подальше от уха.

– Это правда?

– Что правда?

По-моему, довольно странный способ начинать разговор по сути с незнакомым человеком.

– Вы с Хейденом действительно разводитесь?

– Да, – меня всё еще мучили приступы депрессии, и я говорила чуть ли не шепотом.

– В таком случае не хотите ли вы встретиться со мной?

От неожиданности я потеряла дар речи. Свидания – последнее, что приходило мне в голову.

– Честно говоря, я сейчас и думать не могу о свиданиях. Я даже говорю с трудом. У меня нервный срыв. Может, вы перезвоните мне месяца через три?

– Да я отлично понимаю, что вы сейчас чувствуете. – Мне показалось, что он пытается, хотя явно с трудом, передать голосом уместное сострадание. – Я только что поссорился с любовницей, – продолжал он. – Два года назад я разрушил свою семью ради нее, и у меня тоже наступила черная полоса.

На мой взгляд, самая неподходящая тема для беседы мужчины с женщиной, которую только что бросил муж после шестнадцати лет совместной жизни, – это его любовница. Как он не понимает, что я ассоциирую себя не с ним, а с его женой? Вот чудак, подумала я.

Однако я ответила:

– Перезвоните мне через три месяца, когда мне станет легче, хорошо?

Он согласился, и мы расстались. Как бы то ни было, от самого звонка мне полегчало. Звонки моих друзей, например Уоррена Битти и Куинси Джонса, интересовавшихся моим самочувствием, оказывали такой же эффект.

“Выше нос, сестренка, – ласково сказал Куинси. Он недавно произвел генеалогические изыскания вплоть до мормонов и выяснил, что мы с ним дальние родственники. – Не позволяй себе слишком раскисать. Сейчас твой ход, веселее!”

Тед позвонил снова почти ровно через три месяца. Я и забыла о его обещании и теперь была удивлена и польщена тем, что он вспомнил. Я поняла, что толком не знакома с человеком, к которому пойду на первое за семнадцать лет свидание. Я знала про CNN, но не смотрела этот канал. Новости я узнавала из газет и по “Национальному общественному радио”. Кроме того, накануне событий на площади Тяньаньмэнь в Китае и войны в Персидском заливе CNN имел несерьезную репутацию. В парусном спорте я тоже ничего не смыслила и понятия не имела о его победе в престижной регате на Кубок Америки. Поэтому к назначенной дате я постаралась быстро выяснить о нем всё, что можно.

То, что я узнала, меня не ободрило. Кто-то дал мне статью, где высказывались предположения о его пристрастии к спиртному. Совсем не то, что мне нужно, – опять. Кто-то из приятелей его детей, по случайному совпадению мой знакомый, сказал, что он увлекается только молодыми женщинами и его интерес ко мне, скорее всего, связан с желанием поставить в списке очередную галочку. Было, конечно, и немало позитивной информации – участие в движении за охрану окружающей среды, глобальное мышление, деятельность в защиту мира. Мой брат, наш семейный мореход, просветил меня в своей области.

– Ох, Джейн, это просто потрясающе! Тед взял Кубок Америки! Он настоящий Капитан Америка!

Питер не мог поверить, что я ничего об этом не знаю, и, захлебываясь от восторга, изложил мне целую сагу о бравом герое с Юга в старой фуражке, взявшем штурмом Ньюпорт, оплот аристократов в синих клубных пиджаках, о том, как раньше никто не воспринимал его всерьез на гонках и как он им всем показал.

– Пойми, он герой!

От волнения голос Питера всегда взмывал вверх. Его энтузиазм был заразителен. Но я сказала ему то же, что и своим детям:

– Успокойся, это просто удобный случай выйти из дому без особой нужды, вспомнить, как ходят на свидания. Это ни к чему не приведет. Поверь мне.

Накануне нашей встречи я, как на грех, слегла с сильной простудой, но решила не менять планы – он и так долго ждал. Когда он позвонил мне узнать, как проехать к моему дому, я сказала, что больна и хотела бы уложиться с нашим мероприятием до наступления позднего вечера. Его это не огорчило. Зато я разнервничалась! Я призвала себе на помощь весь клан – Питера, Натали, Троя, Ванессу, Лулу и Дебби Каролевски, свою помощницу.

Я не собиралась наряжаться ради свидания, которое “ни к чему не приведет”, но хотела быть уверена в том, что он сам не откажется от продолжения. Поэтому я надела очень короткую черную кожаную юбку, черный обтягивающий топ на бретельках, черные колготки и черные туфли на шпильках. Добавить заклепок, и я сошла бы за королеву садо-мазо.

Помню, когда Тед пришел, я была у себя в комнате, заканчивала марафет. Питер открыл дверь, Тед ворвался в дом, и я услышала его оглушительно громкое приветствие: “Салют, Монтана! Дай пять!” Питер живет в Монтане, а Тед, как я узнала потом, недавно купил там ранчо и теперь пришел в восторг, обнаружив у себя с Питером нечто общее.

Через несколько минут я спустилась, и Тед оглядел меня со всех сторон. “Ого”, – произнес он хрипловатым голосом, так откровенно и беззастенчиво пожирая меня глазами, что я почти физически ощутила на себе его похотливый взгляд. Я видела, что он тоже нервничает, и это показалось мне милым. Он громко попрощался с моими родственниками (они притихли, словно мимо них пронесся торнадо), быстро вывел меня на улицу и усадил в машину с шофером, к которому обратился по имени – что произвело на меня впечатление.

– У меня есть друзья-коммунисты, – выпалил он, едва мы сели. Он произнес это, будто мальчик, который принес домой дневник с пятерками. – Я несколько раз был в Советском Союзе в связи с Играми доброй воли. Горбачев и Кастро – мои хорошие знакомые. Я два раза на Кубу ездил. Мы там вместе охотились и рыбачили.

Я не удержалась и прыснула. Не знаю, зачем он всё это сказал – то ли думал, что я коммунистка, и хотел дать мне понять, что это нам не помешает, то ли считал, что это вызовет у меня умиление. Вызвало. Уже во второй раз за короткий промежуток времени мне в голову пришло слово “мило” – против моего ожидания. Не успели мы доехать до ресторана, как он выдал очередную эффектную реплику:

– Я мало что о вас знаю, поэтому… э-э… я велел распечатать мне на CNN информацию о вас и всё прочел. Распечатка оказалась примерно в фут длиной. Потом… э-э… я велел напечатать информацию обо мне, и набежало около трех футов. – Пауза. – Моя длиннее вашей! Здорово, правда?

Я была потрясена – и сравнением объемов наших данных, и тем, что он сообщил мне об этом, и его благосклонным комментарием… Здорово, правда? Я смогла лишь покачать головой и, смеясь, поведать ему, что я тоже мало о нем знала и тоже провела свое расследование, хоть и не столь обстоятельное. Он совершенно шокировал меня, по моему телу прокатилась волна возбуждения.

Я зарезервировала столик в итальянском ресторанчике неподалеку, где мы точно не наткнулись бы на журналистов. Вскоре после того, как мы сели, я извинилась, напомнив ему, что плохо себя чувствую и хочу вернуться домой сразу после ужина, а он извинился в свою очередь и вышел в туалет. Естественно, я предположила, что он пошел позвонить какой-нибудь голливудской старлетке – договориться с ней о более позднем свидании, раз со мной ничего не выйдет.

Вернувшись, он пустился в долгие рассуждения о том, как отец воспитывал его высокомерной свиньей (это его слова), в разговорах с ним часто сравнивал женщину с автобусом (“один пропустишь – другой придет”), много пил, распутничал, приходил поздно ночью, будил сына и делился с ним подробностями своих вечерних загулов.

– Я просто думаю, вы должны понять… э-э… с точки зрения феминизма меня можно назвать женоненавистником – так меня отец воспитал. Но моя любовница – та, с которой я только что расстался…

– Та блондиночка? – уточнила я, желая убедиться, что понимаю, о ком речь.

– Ну да, она самая, Джей Джей. Она… э-э… феминистка, и она помогла мне взглянуть на вещи иначе. С ней я на самом деле был… э-э… манго… э-э… гномо… э-э… моногнимен.

– Вы хотите сказать, моногамен? – переспросила я, теперь уже расхохотавшись от души. О боже! Он не способен даже выговорить это слово!

Затем он представил мне полный перечень своих заслуг, каждый раз отделяя одну фразу от другой протяжным “э-э”, – как он выступал в защиту окружающей среды, как его телесеть дает ему возможность финансировать и показывать документальные фильмы Жака Кусто, Одюбоновского общества и National Geographic.

Он объяснил, что всерьез задумался об охране природы еще в детстве, когда жил в южных поместьях своего отца. Несчастному ребенку приходилось всё время переезжать с места на место. Только он возвращался домой из школы, как оказывалось, что отец купил новые владения в другом штате.

– У меня было мало постоянных друзей, и я находил утешение в природе. Я вечно в полях и замечаю то, чего никто не видит. Поэтому я волнуюсь за природу, а кроме того, я охотник. Охотники – главные защитники окружающей среды, они первые замечают перемены. К примеру, я уже давно вижу, что с каждым годом всё меньше перелетных уток собирается в стаи. Вы не против охоты?

– Нет, но я никогда этим не занималась.

– Понятно. Пожалуй, проблема в том, что у нас слишком много людей… ужасно много народу. Мы должны убедить людей меньше рожать. У меня самого пятеро, но это потому, что раньше я ничего не соображал. Простите, мне нужен технический перерыв, – сказал он и снова отлучился в туалет.

За время нашего ужина он предпринимал подобные вылазки еще четыре раза. Что, не ладится со следующим свиданием? “Технический перерыв”? Ага, как же! За дуру он меня держит, что ли?

Безусловно, за ужином я должна была что-то говорить. Само собой, он задавал мне вопросы не только о моем отношении к охоте, но я не помню ничего, что исходило бы от меня, – лишь по-мальчишески агрессивный напор информации, обращенной ко мне.

Вернувшись, он бросил непроизвольный взгляд на мою грудь и спросил: “У вас… – но смущенно замолк. – Нет, ничего. Так… э-э, ерунда”, – пробормотал он и с подходящим случаю выражением степенности и раскаяния на лице переключился на нейтральный объект, куда-то на скатерть. Я догадалась, что он хотел спросить, нет ли у меня имплантатов, но не потрудилась удовлетворить его любопытство. Однако я не поняла, что стала свидетельницей исторического момента, возможно, единственного в своем роде: Тед Тёрнер отказался от намерения произнести вслух то, что пришло ему в голову. Но, не осознав этого, я не смогла оценить по достоинству и принять как дань уважения ко мне то нечеловеческое усилие, которого потребовал от него подобный акт самоконтроля.

Прощаясь со мной у моего дома после ужина, он спросил:

– Можно я вас обниму?

Я разрешила, и он обнял меня нежно и крепко. Я открыла дверь, он сказал:

– Я сражен… Э-э… слушайте, можно я вам завтра позвоню?

Я снова разрешила и ушла. Сражен. Как и я.

Первый звонок с утра был от него.

– Не разбудил?

– Нет, я рано встаю.

– Классно. Я тоже. Это хороший знак. Знаете, вы мне нравитесь. Не хотите провести со мной выходные у меня на ранчо в Монтане?

– Тед, вы тоже мне нравитесь и я хотела бы познакомиться с вами поближе. Но… я… честно говоря, я не готова к новому роману. А если я поеду с вами на уик-энд, мы, очевидно, должны будем спать вместе. Я еще не отдышалась. Так что нет. Вряд ли я приму приглашение.

На другом конце провода – молчание, но лишь на мгновение.

– Ладно, – сказал он тоном бойскаута. – Мы не обязаны спать вместе. У меня есть комната для гостей, где вы сможете жить. Э-э… обещаю, что не прикоснусь к вам. Поехали! Вам понравится. Черт, ваш брат живет в Монтане! Это замечательное место.

– Знаю. Я неоднократно там бывала.

– Ну так поехали. Покатаемся по округе, покажу вам всяких зверушек. У меня там лоси, олени, орлы и…

Он не отставал. Конечно, я сдалась.

– Хорошо. Я приеду. Но раньше июня не смогу: собираюсь на Каннский фестиваль со своим фильмом, у меня масса дел с рекламой и всем прочим.

– Не обманете? Ладно… но это еще через два уик-энда!

– Да, но ничего не поделаешь.

Он неохотно согласился, и мы назначили день в начале июня.

По дороге в Монтану я гадала, что меня ждет. Может, он пришлет за мной лимузин с шофером. Возможно, у него дворец с полами из искусственного мрамора и целым штатом прислуги. Я волновалась напрасно. Он приехал на маленьком джипе, а ранчо, куда мы прибыли спустя час с лишним, оказалось скромным лесным домиком. Как выяснилось, когда дело касалось расходов на личный комфорт, Тед был весьма бережлив.

Сидя с Тедом в машине, я не могла не заметить его чрезмерной возбужденности и спросила его, в чем дело. Чтобы вы поняли, почему я узрела в его ответе удивительное совпадение, расскажу вам небольшую предысторию. Вслед за лентами “Безумный Макс” и “Безумный Макс 2: Воин дороги” с Мэлом Гибсоном в главной роли выходили и другие фильмы с апокалипсической картиной будущего, и мне захотелось снять кино, которое противостояло бы этим мрачным прогнозам, захотелось показать, какое будущее нас ждет, если мы избежим Армагеддона и сделаем всё правильно. “Надо дать людям представление о мире, ради которого мы работаем”, – сказала я своей новой партнерше и продюсеру Лоис Бонфильо. Я уже начала обдумывать эту тему. Представьте себе мое изумление, когда в ответ на мой вопрос о причине его возбуждения Тед сказал:

– У меня есть одна заманчивая идея. Я решил объявить международный конкурс с денежной премией за лучшее произведение с позитивным взглядом на будущее. Назову ее премией Тёрнера “Завтрашний день”.

– Невероятно! Тед, я думала ровно о том же, только я хотела снять кино.

Я отдавала себе отчет в своей повышенной впечатлительности в то время, но всё равно это было потрясающее совпадение. Спустя два года, в 1991-м, премию Тёрнера получил ставший культовым роман американского писателя Дэниела Куинна “Измаил”. Однако фильма мы не сделали – ни я, ни Тед. Я тогда решила отдохнуть от кино.

Мы пересекли границу его владений и через полчаса, подскакивая на ухабах проселочных дорог, наконец добрались до небольшого дома, где нам предстояло жить. Тед отнес мой багаж в гостевую комнату в полуподвальном этаже и немедленно предложил мне посмотреть видеозапись его речи на обеде, который устроила Национальная лига по борьбе за право женщин на аборт.

Едва мы завершили просмотр, он эффектно опустился на одно колено и продекламировал:

– “Словно спелая слива, Пал Рим к ногам Ганнибала. Долго ждал он победы, Пока час его не настал…” Это я сочинил, еще в школе. Здорово, правда? В Университете Брауна я был лучшим по классической поэзии. А Фукидид? Вы его читали? Я знаю его “Историю Пелопоннесской войны” и всё про Александра Македонского. Пока я не переключился с войны на мир, он был моим любимым героем. Теперь мои герои – Мартин Лютер Кинг и Ганди… Что скажете?

– Здорово, – ответила я.

В тот вечер я спустилась к себе одна, но голова у меня кружилась от мыслей о Тёрнере – он сделал для этого всё возможное. Тед, похоже, решил меня покорить – словно самец из документального кино о птицах, который важно надувается и распускает хвост в брачном танце. Его старания не могли оставить меня равнодушной.

На следующий день, едва рассвело, он крикнул мне сверху, чтобы я одевалась, потому что мы должны позавтракать и отправиться на утреннюю экскурсию.

– Вы не могли бы приготовить завтрак?

– Да, конечно, – ответила я, радуясь возможности не просто слушать, а что-то делать.

При свете дня я увидела, что мы находимся в длинной узкой долине, окруженной скалистыми уступами. Совсем рядом вилась довольно широкая река – Сикстин-Майл-крик, – которая и образовывала долину. Я спросила Теда, откуда он узнал про это место, и за завтраком он рассказал мне, как прошлым летом гостил у своего старого друга на его ранчо в Вайоминге.

– Я обожаю рыбалку, – объяснил Тед, – но в основном ловил окуня. Раньше я никогда не ловил на муху, и мне очень понравилось, а когда я увидел эти пейзажи…

Естественно. Он вырос на равнинах Юга, среди сосновых лесов, и вдруг увидал природу, которая отвечала его экспансивному характеру. Прежде чем покинуть Вайоминг, он позвонил риелтору своего друга и на следующий день уже вылетел в Монтану, чтобы купить это “стартовое ранчо”, как я его потом окрестила.

– Я никак не мог подобрать подходящего названия, – продолжал Тед, – но подумал, что это самое лучшее ранчо на свете, так и назвал его – “Бар-Нан”[83].

С тех пор эта его усадьба стала вчетверо больше, но и тогда мне еще не доводилось гостить у кого-то, кто владел бы площадью в триста акров. Когда Майкл Джексон сообщил мне, что приобрел двести акров земли рядом с моим калифорнийским ранчо, я мысленно осудила его – куда столько земли одному человеку? Впрочем, что взять с этого жадины, который уже имел собственный остров в барьерной рифовой гряде недалеко от острова Хилтон-хед в Южной Каролине, старинную рисовую плантацию в том же штате, охотничьи угодья с куропатками на севере Флориды и ферму площадью сто акров рядом с Атлантой?

После завтрака мы уселись в джип и запрыгали по старым разбитым дорогам, петляющим по живописным ложбинам между гор с сосновыми лесами. Повсюду, как Тед и обещал, мелькали лоси и чернохвостые олени. Показались даже черный медведь и белоголовый орлан, словно Тед их позвал. На одном из поворотов он высунулся из окна машины и показал мне птиц, паривших высоко в небе, так что можно было разглядеть только их силуэты.

– Видите? – сказал он. – Это королевский канюк.

Другая птица оказалась краснохвостым сарычом. Я еще не видела ни одного человека, который мог бы опознать птицу по силуэту крыльев. Само собой, я сильно удивилась.

– Как вы их различаете? – спросила я.

– По движению крыльев. Я про птиц много знаю. Почти как орнитолог. Вам известно, что певчие птицы вымирают? Вы знаете, что когда-то здесь стаи странствующих голубей могли закрыть собой небо? Их уже не осталось. Мы всех истребили. А белки могли проскакать по ветвям деревьев от Восточного побережья до Миссисипи, ни разу не коснувшись земли. Теперь не могут. Деревьев нет.

Я слушала как завороженная и думала: сколько же нового я могу узнать от этого человека!

– Я остановлюсь на минутку, сделаю технический перерыв.

Не выключив двигатель, он выскочил из машины, повернулся ко мне спиной и оросил обочину. Естественная нужда выгоняла мистера Тёрнера наружу примерно каждые десять минут. После нескольких таких остановок я не выдержала и засмеялась.

– Когда вы постоянно бегали в туалет во время нашего свидания в ресторане, – призналась я, – мне показалось, вы договариваетесь о встрече с другой женщиной, но теперь вижу, что с моей стороны это была просто паранойя.

– Ага. Я всегда хочу в туалет, когда волнуюсь.

– Вы из-за меня волнуетесь?

– Из-за вас. Я же говорю, вы сразили меня наповал. – Затем, сориентировавшись, он резко остановил машину. – Идем. Хочу вам кое-что показать, – возбужденно сказал он, выпрыгнул из машины и жестом предложил мне следовать за ним.

Мы немного поднялись по придорожному склону, и он с гордостью указал мне на неглубокую пещеру, которая шла по утесу вертикально вверх. Я вгляделась в ее лоно и увидела блестящую лиловую жилу горного хрусталя.

– Здорово, да? Моя личная кварцевая жила.

Он отколол кристаллик и вручил его мне.

– Вот, – сказал он, – на память.

И вдруг он поцеловал меня, и я… скажем так, слегка подтаяла. Теплые губы на моих губах. Ого! Не подозревала, что в нем столько пыла! Мы вернулись в машину и дальше поехали молча. Сердце мое колотилось.

Вскоре выяснилось, что обратный путь Тед представляет себе смутно – неудивительно при таком хитросплетении множества дорог. Мы порядком заблудились. Сбившись с пути в таком месте, вы невольно начнете рисовать в уме картину того, как ваше тело найдут месяцев через пять-шесть. Но мне больше всего запомнилась наша беседа… точнее, монолог, во время которого Тед непрестанно жевал и сплевывал в пластиковый стакан табак, уговаривая меня сесть к нему поближе. “Двигайся сюда. Мне надо чувствовать, что ты рядом. Положи руку мне на колено”.

– Где ты рос, Тед?

– Сначала я жил в Цинциннати… как янки. Любил гулять и ловить бабочек с жуками. Первое слово, которое я произнес, было “прелесть”. Я любил рисовать, особенно птиц, животных, корабли, писал стихи. Мой отец занимался рекламным бизнесом. Он был самым настоящим консерватором. Считал Рузвельта коммунистом.

– Для моего отца Рузвельт был герой. Я только один раз видела, как отец плачет, – когда Рузвельт умер.

– Да… понятно… И всё-таки у нас с тобой много общего. Мой отец покончил жизнь самоубийством, застрелился, когда мне было за двадцать. Твоя мать тоже самоубийца, да?

– Да.

– Вот видишь. Наверно, поэтому мы оба так упорно стремимся к успеху.

Он рассказал, что его отец страдал от депрессии и эмфиземы, принимал барбитураты и перед смертью тайно продал свой убыточный бизнес.

– Он был единственным, перед кем я хотел отличиться, а его нет, и он не видит моих достижений, – грустно сказал Тед. – Он был незаурядным человеком. Женщины его любили и он любил их. Но так и не смог получить всего, что хотел. Он думал, что настоящий мужчина должен иметь много любовниц. Думал, что ман… мини…

– Моногамия? – подсказала я.

– Ага, она самая. Он думал, это для маменькиных сынков.

Когда ему было двенадцать лет, продолжал Тед, он приехал домой на каникулы, и его заставили работать в бригаде, которая возводила придорожные рекламные щиты для фирмы его отца. Он получал 50 долларов в неделю и 25 из них должен был отдавать за комнату и питание в собственном доме. Отец сказал, что, если он найдет пансион на более выгодных условиях, может туда и перебираться. Судя по всему, Эд Тёрнер был щеголем и позером, не лишенным шарма пьяницей и дамским угодником, подверженным маниакально-депрессивному синдрому, и считал, что розги детей не портят. Джуди Най, на которой Тед женился, когда им обоим было по двадцать с небольшим, однажды так сказала про Эда Тёрнера: “Он был твердо убежден, что сила рождается из незащищенности”. Тетя Теда, Люси, говорила мне, что Эд, проходя мимо кроватки своего маленького сына, каждый раз щелкал пальцами у его щечки. “Задумайся об этом”, – сказала Люси, пытаясь объяснить мне, почему Тед стал таким, каким был.

Тед рассказал мне о жестоких наказаниях, которым подвергал его отец, но вместе с тем уверял, что отец любил его и был ему лучшим другом. Вспомнил средства для битья – ремни и проволоку для вешалок; вспомнил, как старался не плакать, как мама билась в дверь его комнаты, умоляя отца прекратить, как в последующие годы отец ложился на кровать Теда и заставлял сына хлестать его ремнем для правки бритв.

Но из всех его воспоминаний, которые я услышала в тот день, одно, кажется, вызывало у него наиболее болезненные ассоциации. В возрасте пяти лет, критическом для развития мальчика, он пережил сильнейший стресс, когда отец отправил его в школу-пансион, а сам с матерью и его младшей сестрой уехал на военно-морскую базу.

– Там даже трава не росла на игровой площадке, – задумчиво сказал Тед, – просто галька. Я был совсем один. Единственное, куда я мог пойти за утешением, – это к воспитательнице. Она была молодая и красивая, сажала меня к себе на колени, укачивала меня по ночам. Иначе я бы сдох. Может, поэтому я до сих пор не переношу одиночества. Жутко боюсь, что меня бросят. Но я борюсь с этим. Джей Джей [его любовница, с которой он только недавно разошелся] подарила мне книжки, где написано, как научиться нормально относиться к одиночеству. Она сказала, что чувствует себя так, будто я ее поглощаю…

– Тед! – воскликнула я. – Это жестоко так поступать с ребенком! Какой ужас!

Я заплакала, и он страшно удивился.

– Да нет, ты не понимаешь. Отец правда меня любил. Это пошло мне на пользу. Я закалился, – возразил он. – Слушай, почему мы до сих пор не переспали? А? Сколько уже времени прошло?

– Полгода, – ответила я и подумала, не пора ли мне снова считать себя девственницей.

– Всё быльем порастет, если долго выжидать, – сказал он достаточно весело, чтобы это прозвучало беззлобно.

Я сделала глубокий вдох… Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Может, я просто ломаюсь? Строю из себя пуританку? Чего я добьюсь, если не соглашусь? Почему бы не принять предоставленный мне Тедом Тёрнером редкий шанс, не окунуться в море блаженства и не отпраздновать тем самым возвращение в мир радости? В конце концов, трудно было отказать этому израненному мужчине-мальчику, который так нуждался в заботе и любви.

– Я готова, – сказала я, наконец задышав свободно.

– Грандиозно! – Он надавил на газ, и мы помчали к дому.

Я с удовольствием посвятила бы описанию тех событий несколько лирических строк. Позже, в разговорах с подругами, я сравнивала наш секс с Версалем во всём великолепии его подсвеченных фонтанов. Тед – потрясающий, вдумчивый любовник, я была покорена (и заодно успокоилась, убедившись, что со мной пока всё в порядке). Немного поспав – он любил вздремнуть, в то время как я просто лежала, не в силах ни о чем думать, поскольку новые впечатления захлестнули меня, – он сказал, что планирует покупку еще одного ранчо в нескольких часах езды к югу от того места, где мы находились, и хочет мне его показать.

– Сто двадцать пять тысяч акров. Мы сможем там заночевать. Оттуда ближе к аэропорту. Что скажешь?

– Прекрасно. Конечно. Что угодно.

“Зачем человеку другое ранчо, пусть большей площади, если у него уже есть это?” – гадала я, пока мы долго ехали по неровной дороге.

Через час мы пересекли западную границу его новых владений. Две сотни квадратных миль несказанной красоты.

– Как по-твоему? Брать? Я еще не договорился окончательно.

– Нет, – ответила я. – Зачем тебе два больших ранчо? Неужели мало одного “Бар-Нана”?

Он ненадолго задумался над моими словами, и я поняла, что его вопрос был риторическим – для себя он уже всё решил.

– Здесь рыбу ловить проще, – сказал он. – Это вроде начальной школы, после нее я перехожу в “Бар-Нан”… как бы в старшие классы. И потом, я хочу снова устроить здесь всё так, как было до прихода белых. Поначалу бизоны паслись именно в этих краях, пока мы не согнали их с пастбищ, чтобы лишить индейцев пищи и одежды.

Прекрасно. Отлично. Очень странно. Том тоже восхищался бизонами… теперь еще это увлечение Теда индейцами!

Тут Тед достал маленькую визитную карточку с заголовком “Десять добровольных починов”.

– С десятью заповедями проблема в том, – объяснил он, – что в наше время людям не нравится, когда ими командуют, поэтому я переписал их в виде добровольных инициатив.

– Ты переписал десять заповедей?! – изумленно спросила я.

– Именно. Моисей не мог знать об экологическом кризисе, с которым столкнется человечество, об угрозе ядерной войны и перенаселении, поэтому я адаптировал десять заповедей к современности. Взгляни. Мощно, правда?

Я пробежала глазами перечень: обещаю заботиться о планете Земля и обо всём живом… всегда и ко всем относиться с уважением и дружелюбием… не рожать больше одного-двух детей… делать пожертвования в пользу тех, кому удача сопутствовала меньше, помогать им достичь экономической самостоятельности… я отказываюсь от применения силы, особенно военной, поддерживаю решения ООН по урегулированию международных конфликтов… Неплохой кодекс, подумала я.

– Что ты делаешь с этими карточками? – спросила я. Во мне заговорила менеджерская жилка: он что, действительно верит в возможность изменить мир с помощью этих правил?

– Раздаю людям. Зачитываю, когда произношу речь. За последний год я часто выступал в разных местах. Иногда это связано с бизнесом, но мне очень нравится выступать в университетских кампусах.

Тёрнер мог болтать бесконечно. Из-за врожденной застенчивости я всегда чувствую себя неловко с малознакомыми людьми: не знаю, чем заполнить паузы. С Тедом этой проблемы не было, поскольку не было пауз. Удивительно, как у него в мозгу еще что-то задерживается!

– Думаю, ты для меня то что надо, – ни с того ни с сего выдал он. – Нас волнует одно и то же, мы оба привыкли побеждать, оба заняты в шоу-бизнесе, и тебе нужен тот, кто добился такого же успеха, как ты, – а я добился большего, что хорошо. Хотя надо признать, два твоих последних фильма – первоклассная продукция.

У меня голова закружилась от такого натиска, я не ожидала, что ему до такой степени не свойственна самокритика.

– Собственно говоря, – продолжал он, – на мой взгляд, минус только один… твой возраст.

Приехали! А мне-то казалось, что я выгляжу весьма неплохо. Он всегда говорит всё, что в голову придет?

– Расскажи, как ты жила до меня, – вдруг попросил он.

Я принялась рассказывать о моей семье, о детях, об отлучках из дома на съемки, понимая, что по сравнению с ним выгляжу со своей историей серо и неинтересно.

– Так не пойдет, – перебил меня он. – Я с ума сойду, если увижу тебя в любовной сцене на экране с другим мужчиной. Я не позволю тебе уезжать на три месяца. Должно быть, для Тома это было очень мучительно. – Долгая пауза и: – А если это необходимо для твоей карьеры, ты должна будешь от нее отказаться.

Да этот парень рехнулся! Он хоть представляет себе, как дело делается?

– Слушай, знаешь такую песенку – “Балерина”? Про танцовщицу, которая потеряла свою единственную настоящую любовь, потому что не смогла отказаться от карьеры?

И прежде чем я успела что-нибудь ответить, он запел:

Ты сказала, любовь подождет,

Ты хотела славы.

Я понял – это твое дело,

Поживем – увидим.

А любовь уходит, балерина, уходит.

Танцуй, нельзя смотреть назад.

Танцуй, балерина, танцуй, танцуй…

– Ты что, тоже так хочешь? – и он продолжил без перехода: – Я понял… тебе не стоит отказываться от карьеры… по крайней мере, до тех пор, пока ты не получишь “Оскара”.

– Тед, – ответила я, – у меня их уже два. За “Клют” и за “Возвращение домой”.

– О… В самом деле?

Так-то вот! Очень приятное ощущение.

Когда пылающее красное солнце в оранжевом ореоле уже клонилось к закату на ярко-синем небе, мы добрались до дома, почти сменившего владельца. Пока я готовила ужин, Тед вертелся вокруг меня, точно дервиш, пел романсы, читал свои детские стихи – непременно стоя на одном колене, – жаловался на трудности, связанные с большим количеством недвижимости и с тем, что надо было везде, во всех поездках иметь запас одежды, причем справляться без жены, которая могла бы ему помочь. “Найми экономку”, – посоветовала я; этот пройдоха, бездумно и бесконтрольно сыпавший словами, меня смешил.

Ту ночь мы провели в одной постели, и я поведала ему еще кое-что о моих экспериментах в области секса, даже о моих детских фантазиях – тема, болезненная для меня, но для него… что ж, его они убедили в том, что я и есть та, кого он искал. Если кто-то имел такие фантазии и делал такое, то…

“Постель” каждый воспринимает по-своему. Одни как испытательный полигон, другие – как поле боя или игровую площадку. В моей постели много лет бушевали драмы, и я поняла, что мне необходимо познакомиться с человеком ближе до постели, чтобы не сводить процесс к половому удовлетворению. Для меня контакт в сексе должен быть либо абсолютно анонимным, либо глубоко духовным.

Сквозь глубокий сон я услышала голос: “Гор Видал пишет для «Тёрнер-Филмз»”. Спустя мгновение я очнулась и поняла: это не сон, уже утро и он почему-то решил начать день с такого хвастливого объявления.

– Ты всегда начинаешь день в спринтерском режиме? – сонно спросила я.

– Мне правда нравится Гор Видал, – сказал он.

– Мне тоже, – ответила я. – Как-то раз у нас дома, в Риме, ему в суп упала сова.

– Что? – Это привлекло его внимание.

– Ничего. – Я слишком хотела спать и было слишком рано, чтобы пускаться в объяснения.

После завтрака Тед достал из портфеля ежедневник – точнее, огромный лист бумаги, сложенный в несколько раз, на котором был расписан весь год по месяцам; эта линейность разительно отличалась от моего представления о годах как циклах, и мне трудно было понять, что к чему.

– Давай наметим наши встречи в это лето, хорошо? У тебя есть ежедневник?

– Вообще-то нет, но давай. – Я мысленно пробежалась по левому полукружию моего годового циферблата. Июль, август, сентябрь… пусто. – У меня нет серьезных планов.

Прежде чем продолжить обсуждение, Тед записал меня на один-два уик-энда в каждом из следующих четырех месяцев; ближайшее свидание было назначено в его доме в Биг-Суре через три недели, считая с нынешнего дня. Отлично. Помимо всех прочих владений, Тед, очевидно, имел собственность на берегу Тихого океана, прямо над пляжем Пфайфер-Бич.

– Тед, тебе не кажется, что мы немного торопимся? Я хочу сказать, не стоит ли нам лучше узнать друг друга, прежде чем планировать все эти свидания?

Я не знала его. Я не понимала, что он должен заранее четко представлять себе, с кем он будет, чтобы, упаси боже, ни на одну ночь не остаться одному. Через его плечо я видела весь график вплоть до сентября. Большинство дней уже было занято.

К тому времени, как мы приехали в аэропорт Бозмена, я была выжата как лимон, такая лавина на меня обрушилась. Честное слово, это поистине грандиозное действо, участницей которого мне довелось стать в последние тридцать часов, ничем не уступало ослепительному музыкальному 3D-шоу с шекспировским накалом страстей, и если оно было задумано специально для того, чтобы поразить меня, то замысел удался. Мое тело, нервная система и язык испытали шок. Сильнейший шок. Вдобавок Тед бросил меня в аэропорту на два часа раньше срока, а сам ушел на частный аэродром по соседству и улетел в Атланту; там ему предстояло отпраздновать юбилей “Унесенных ветром” (он купил права) в компании с девушкой, которая ради такого случая взяла напрокат платье Скарлетт О’Хары. Он, конечно, изображал Ретта Батлера – кто бы сомневался. Он не хотел опаздывать. Отлично, оставим всё как есть. Ужасно противно. Столько пафоса – и вот вам. Уехал за следующим приключением. Ладно, подумала я, по крайней мере, я неплохо развлеклась с этим парнем. Он удивительный человек, я определенно потеряла голову, но, видимо, ему было смертельно скучно со мной. Я не рассказала ему ничего интересного.

Вернувшись домой, я побеседовала с психотерапевтом и перевела дух. От Теда исходила какая-то… угроза, а я не хотела, чтобы мое сердце вновь было разбито. В итоге я поблагодарила его в письме за уик-энд, написав, что он наше национальное достояние, что его надо беречь, холить и лелеять и что я получила массу удовольствия, но мне не понравилось, как он оставил меня в аэропорту, и я вовсе не уверена, что мы правильно поступили, договорившись о свиданиях в дальнейшем. Между мной и Тедом прошла мощная эмоциональная волна, меня восхитила его беспредельная открытость, но я испугалась, что стану слишком беззащитной, если позволю себе влюбиться в него по-настоящему. Вместо этого я влюбилась в высокого итальянца, темноволосого красавца, который был на семнадцать лет младше меня. С ним я вновь почувствовала себя молодой.

Я позвонила Теду и сказала, что люблю другого и в Биг-Сур не приеду.

– Что?! – Мне пришлось отодвинуть трубку подальше от уха. – Так и знал: нельзя оставлять тебя так надолго. Я боялся, что это случится. Вот черт! Слушай, приезжай… ну хоть на пару дней. Ты не можешь вот так всё оборвать. Мы только начали. Ты должна дать мне еще шанс.

– Нет, Тед, не могу. Прости, но я люблю другого мужчину.

– Тогда я выезжаю. Ты должна сказать мне это в глаза. Я буду через три дня. Закажи столик там же, где мы ужинали в первый раз.

Спустя три дня, когда официант принес Теду меню, он заявил, что съел бы кусочек курицы и согласен в наказание остаться без сладкого. Его чувство юмора и способность на всё реагировать легко восхитили меня, при том что он уверял, будто переживает ужасную трагедию. Но затем он стал излагать мне другие грустные истории – например, как он приехал домой на каникулы, когда ему было чуть больше двадцати, и узнал, что его девушка, Нэнси, любовь всей его жизни, выбрала другого парня. Он сидел на карнизе верхнего этажа отеля, размышляя о самоубийстве, пока не вспомнил отцовские слова: “Женщина как автобус. Один пропустишь – другой придет”. Это сработало. Он поклялся больше никогда не распускать нюни. Тени Вадима… отца… Тома. Н-да.

Я уселась поудобнее и попыталась отгадать, что творится в голове у этого необыкновенного человека. Он хочет убедить себя, что я просто очередной автобус? Или он действительно огорчен? С Тедом вы имеете то, что видите, никаких задних мыслей – этого я тогда еще не осознала до конца. Мне следовало просто слушать очень внимательно. Нравится вам это или нет, всё перед вами. Полная, хотя и невольная откровенность.

Я еще раз повторила, что искала близости с мужчиной и, полагаю, нашла ее с моим итальянским приятелем. “До сих пор это от меня ускользало. Пока я не умерла, я хочу испытать чувство близости, а близость – это единственное, в чем ты, по-моему, не преуспел”.

Спустя три месяца я поехала погостить к брату и его жене Бекки и в течение недели практиковалась в школе рыболовства в Бозмене. Я записалась на эти курсы еще в первых числах мая, за месяц до встречи с Тедом. В начале весны я сказала Джонни Карсону на его шоу, что все мужчины, которые что-то значили для меня, увлекались рыбной ловлей – всеми ее видами, кроме ловли на муху. Я призналась Джонни, что собираюсь освоить этот спорт, поскольку готова к следующему знакомству.

Тед каким-то образом узнал, что курсы организованы в отеле всего в двадцати минутах от его ранчо, и в один прекрасный день явился, возбужденно болтая без умолку, с предложением сдать “зачет” на речке в его владениях и остаться на ужин.

В контрольный день я приехала, Тед всё время был рядом, настаивал на том, чтобы самому отвезти меня к реке, а инструктор пусть едет следом на своем грузовичке. И вновь я отметила его чувство юмора: “Я знаю, что ты хочешь близости и начал принимать таблетки”. И еще: “Хватит уже о молодых. А права стариков не надо защищать?” Улучив спокойный момент, он повернулся ко мне и сказал: “Какой будет позор, если мы соединимся наконец, когда нам уже стукнет восемьдесят”.

Ужин прошел в напряженной атмосфере. Подружка Теда, «Скарлетт О’Хара», была с ним, но Тед не пытался скрыть своего интереса ко мне. Не представляю себе, как она выдержала положение третьей лишней. Я была с братом, всегда готовым подставить мне плечо. На обратном пути я слушала уговоры Теда: “Я буду брать уроки итальянского, вытянусь до шести футов и пяти дюймов”. Такого роста был мой бойфренд-итальянец. Тед был неотразим. Но я, увы, от природы последовательно моногамна.

Глава 23

Тед

Я знаю одно – я получаю всё, что хочу.

Может, потому что я хочу сильнее, чем кто-то другой.

Тед Тёрнер

…Взгляните,

кто я есть в удобной клетке,

когда протискиваюсь сквозь

решетку из костей.

Взгляните,

кто я есть вне клетки,

когда тружусь усердно

и рисую свой новый план.

Имтиаз Дхаркер. Из стихотворения “Убийство чести”

Итальянец отвалил”. Больше открытка ничего не сообщала. Моя невестка Бекки, верная сторонница Теда и фанатка CNN, болевшая за наш союз, сигнализировала ему, что я опять одна. Она сделал это втайне от меня, поэтому ранний звонок Теда меня удивил.

– Слушай, говорят, ты порвала со своим итальянцем. Не хочешь приехать в Биг-Сур на уик-энд, который у нас так и не состоялся?

– Тед, ты меня с ума сведешь! – ответила я, в очередной раз поразившись его напористости.

На этот раз он встретил меня в аэропорту Санта-Моники на личном самолете, и мы вместе полетели в Биг-Сур. Его близость, привлекательность и прямота возбуждали меня. Еще в воздухе он спросил, не состою ли я в Клубе одной мили.

– Что такое Клуб одной мили? – спросила я.

– Ну это когда занимаются любовью в самолете, на высоте одной мили над землей.

– Никогда ничего такого не делала, – ответила я, чувствуя себя тупой обывательницей.

– Не хочешь попробовать прямо сейчас? – предложил он с мальчишеским задором, и раньше чем я успела осведомиться о техническом оснащении, вместо ряда сидений появилась полностью заправленная двуспальная кровать.

– Классно! – радостно воскликнул он. – Сейчас повеселимся!

Так я вступила в члены Клуба одной мили.

Когда мы ехали из Монтерея в таком же маленьком джипе, какой был у него в Монтане, он признался, что наладил отношения с одной женщиной в Атланте, и ему необходимо знать, намерена ли я стать его спутницей жизни, потому что в противном случае он не хотел бы терять то, что уже имеет.

– Но, Тед, я не могу ничего обещать, пока мы толком не знаем друг друга. Откуда нам знать, что получится? Почему бы нам просто не плыть по течению… почему бы не посмотреть, как пойдут дела?

Это был не тот определенный ответ, которого он ждал, но на два года “плыть по течению” стало его мантрой.

Крошечный дом Теда в Биг-Суре был выстроен в основном из стекла. Он угнездился на узком горном хребте, который вдавался в лазурные воды Тихого океана; с одной стороны пролегал пляж Пфайфер-Бич, с другой, южной, открывался умопомрачительный вид на изрезанный берег. В начале шестидесятых я бывала здесь, еще в “Хот-Спрингс Лодж”, до его преобразования в знаменитый Институт Эсален, центр Движения за развитие человеческого потенциала, поэтому пейзаж был мне знаком. Одно время Ванесса даже жила и работала там.

Биг-Сур весь состоит из хребтов – фантастическое место. На стыке крайностей всегда возникает всплеск энергии. Молекулы в воздухе волшебным образом меняются, и те, кто ходит по краю, оказываются вовлечены в этот процесс. Мэри Кэтрин Бейтсон пишет, что самые интересные идеи возникают на стыке дисциплин: “Когда границы размыты, легче допустить изменчивость мира”. Возможно, поэтому некоторым людям нравится ходить по краю. В прибрежных водах Биг-Сура теплые тихоокеанские течения встречаются с холодными арктическими и вкупе с диким рельефом порождают самые невероятные контрасты крайностей. Естественно, Тед любил Биг-Сур. Отважный, порывистый, легко возбудимый, он был рожден для крайностей.

Дом был окружен садом с террасами и деревянной, встроенной в горный выступ ванной с горячей водой, откуда можно было любоваться панорамой берега.

– Здорово, да? – сказал он, показывая мне сад. – А хозяин всего этого… самого красивого дома в Биг-Суре – Тед Тёрнер.

Я начала понимать, что Тед – тот самый человек, который, по выражению писателя Перла Клиджа, получает удовольствие, “выбирая лучший момент, но не дает вам насладиться им, тыча вам в нос, какой прекрасный момент он выбрал”. Меня так и подмывало сказать: “Вообще-то тут, выше по течению, на Лаймкилн-крик, есть одно место еще красивее”, – но я прикусила язычок. Стоя на изгибе морского берега и глядя вниз на Пфайфер-Бич, я призналась Теду в давней любви к Биг-Суру, но по тому, как он ответил: “А, да, здорово”, – поняла, что его это нисколько не интересует. Помню, как у меня по спине пробежал холодок при мысли, что, если я приму предложение Теда, мне придется расстаться с собственной биографией.

За ужином я заметила, что мои слова будто падают каплями на сплошную масляную пленку, не проникая в его сознание. Полнейшее равнодушие ко всему, что не касалось его лично, превращало меня как бы в невидимку. На следующее утро я сказала ему:

– Тед, боюсь, ничего не получится. Прости. Ты хочешь заставить меня взять на себя некие обязательства. Я не хочу, чтобы ты отказывался от той, другой связи. Пожалуй, мне лучше уехать домой.

После этого я встречалась с другими мужчинами. Я чуть не умерла от скуки на свидании с владельцем фирмы-застройщика из Лагуна-Бич. Несколько раз меня приглашал доктор из Беверли-хиллз, но когда он заявил, что ездил с Фрэнком Синатрой в ЮАР и пришел к убеждению, что истинный борец за мир без насилия – это вождь Мангосуту Бутелези, а вовсе не Нельсон Мандела, я прекратила общение с ним. Тед звонил регулярно, и каждый раз где-то внутри меня возникало навязчивое ощущение, что я теряю уникальную возможность завести тот роман, который мне нужен, и что проблема не в Теде, а во мне.

Тед был забавен, находчив, изобретателен и остроумен. В отличие от доктора, он признавал заслуги Нельсона Манделы. Нас одинаково беспокоило состояние окружающей среды и мира, мы оба чувствовали себя обязанными улучшить положение вещей. Эмоциональный накал между нами нарастал. И он был фантастическим любовником. Как тут не влюбиться? Но что-то было не так… не знаю, что именно.

Несмотря на все свои мучительные раздумья, я чувствовала, что из-за трусости (от страха близости и боли) могу упустить, возможно, свою главную любовь.

Вскоре моя приятельница, певица Бонни Рейтт, сообщила мне по телефону, что будет открывать ежегодный новогодний концерт группы “Грейтфул Дед” в Окленде, и пригласила меня. Помню выход знаменитого импресарио Билла Грэма, медленно спускавшегося с перекрытий стадиона в костюме цыпленка, фанатов рок-группы в рубахах и бусах, словно прямиком из шестидесятых; помню, что казалась себе старой, будто всё это уже не для меня. И помню счастливую Бонни – я никогда еще не видела ее такой умиротворенной и уравновешенной. Мы были знакомы и достаточно близки много лет, и я знала, что романы и обещания даются ей нелегко. Но в тот день ее сопровождал актер Майкл О’Киф, и она была безмерно счастлива. Ее счастливый вид придал мне смелости. Господи, подумала я, если она может, наверное, и я смогу, и на следующее утро, 1 января 1990 года, я позвонила Теду и предложила попробовать еще раз. И вновь меня поразила не просто его готовность, но самый настоящий экстаз. Его неизменная нежность заставила меня подумать, что все мои тревоги были порождением моих собственных демонов и их подрывной деятельности.

Тогда-то мы и вступили в постоянные отношения, как мы сами говорили, – на мой взгляд, лестный статус для тех, кому за пятьдесят. Ванесса уже училась в университете, а вот Трой – еще в школе. Я волновалась, когда мне приходилось подолгу отсутствовать дома, поэтому, если Теду надо было уехать в Атланту, я оставалась в Санта-Монике, хотя он не скрывал, что проводит эти ночи с другой женщиной (а то и с двумя). Мне это не нравилось. Это выводило меня из равновесия, но выдвинуть ультиматум я пока не решалась. Я предпочитала, как и сказала Теду, плыть по течению и наблюдать за развитием событий.

В то время мы говорили по телефону часами. Он уверял, что без меня чахнет, и поначалу я принимала это как комплимент. Позднее я поняла, что он не столько нуждается во мне, сколько боится одиночества. К сожалению, Теду не хватало внутреннего благополучия (в течение какого-то периода мы были в чем-то схожи). Благополучие должно было исходить извне – от женщины, от успеха, от его достижений и добрых дел. Лишь через несколько лет я стала замечать, что это сильно отразилось на мне и наших отношениях. Но я потеряла голову от любви к нему – и до сих пор не оправилась до конца, – я хотела быть стойкой и попытаться помочь этому обаятельному, милому мужчине-ребенку, который отличался от моего отца ровно настолько, чтобы мне хотелось влезть в его шкуру и узнать его поближе.

При всех чудачествах Теда его манера ухаживать одурманивала. Он, как и я, жаждал сделать мир лучше, но эта идея не настолько владела им, чтобы он не мог сменить пластинку и с тем же энтузиазмом переключиться на то, что передавалось только телом. Наконец-то всё целиком – и выше шеи, и ниже! Всё в одном флаконе. Хочется секса, романтики, смеха, общих ценностей, зарядки для ума, соратничества и дружбы. Хочется всего сразу, и, кажется, он может всё это дать. Кроме того, он нравился близким мне людям – моей помощнице Дебби, Луису, Поле, Трою, Натали, Лулу, Ванессе; впрочем, с Ванессой всё не так однозначно. С ее точки зрения, я в очередной раз собиралась посвятить себя мужчине, и ее это раздражало.

Пригласив меня в Атланту в первый раз, Тед встретил меня в аэропорту, и мы поехали на его скромном “форде таурус” прямо в центральную студию CNN. Боже святый! Я вхожу в гигантский атриум со стеклянным куполом, пытаюсь охватить взглядом все четырнадцать этажей окружающего меня здания – тут и там CNN и TURNER, флаги со всего мира, включая флаг ООН, свидетельствующие о стремлении Теда создать глобальную сеть. Всё это сотворил мой любовник! К моему удивлению, Тед, оказывается, еще и жил здесь, когда приезжал в Атланту, – то есть всякий раз, когда это могло сойти ему с рук. После развода со второй женой он надолго обосновался в своем офисе и спал на кровати, которая убиралась в шкаф, до тех пор, пока его подружка не воспротивилась. Недавно он ликвидировал потолки в нескольких складских помещениях на четырнадцатом этаже и обустроил крошечный (700 квадратных футов)[84] пентхаус, куда надо было с риском для жизни подниматься по витой чугунной лестнице. Все десять лет нашей с Тедом совместной жизни этот пентхаус служил мне пристанищем, и я была единственной на весь мир женщиной, которая выходила из дому, минуя отдел спорта и маркетинга.

Он хотел познакомить меня со всеми и с каждым в Атланте, и я увидела, что, несмотря на весь свой бесспорный международный авторитет, Тед вел себя как ребенок, раздуваясь от гордости, что я при нем. Совершенно новое для меня состояние. Вообще всё было внове – я еще никогда не была с бизнесменом, тем более с богатым, который обладал бы мятежной душой и не ставил деньги на первое место в рейтинге своих жизненных ценностей. Тед ценил деньги, но жил не ради них. Он был веселым ренегатом, белой вороной, чуждым политесу и политике, и вынашивал благородные мечты сделать мир лучше. Он боготворил меня, несомненно, нуждался во мне и не боялся это показать. Он был неотразим во многих отношениях.

Постепенно я познакомилась с деловыми партнерами Теда, многие из которых еще начинали с ним. Они говорили, что никогда еще не видели Теда таким счастливым, и с тех пор, как завязался наш роман, с ним стало гораздо легче работать. Многие из тех, кто любил его, переживали за его психику, отчасти из-за наследственности, отчасти из-за его непостоянства в отношениях с женщинами. Поэтому они приняли меня со всем радушием, как “женщину, которая его спасет”. Один из его товарищей по парусному спорту сказал: “Похоже, наш капитан наконец-то попал в хорошие руки”. Лишь одна его сотрудница, секретарь-референт Ди Вуд, сказала мне с долей беспокойства, хотя и любила его всем сердцем: “Джейн, он свинтус, женщин ни в грош не ставит и таким останется”. Она произнесла это со смехом, и мне хотелось думать, что она пошутила, – допустим, так. Я запомнила ее слова.

Восхищение Теда поднимало мой тонус. Поднимало тонус. Это стоит отдельно обсудить. Благодаря тому, что он часто и горячо признавался мне в любви, говорил, что я умна и прекрасна, что никого никогда не любил крепче, чем меня, моя низкая самооценка начала расти: Тед Тёрнер считает меня замечательной, умной и красивой, а он не дурак. Трогательно, что и Тед думал: “Не так уж я плох, если меня любит Джейн Фонда”. Как ни трудно в это поверить, мы оба были весьма ранимы и нуждались в ком-то, кто помог бы нам стать сильнее.

Однако еще больше года я порой чувствовала себя так, будто лечу в черную дыру. Я училась внимательнее прислушиваться к своему телу, к своим ощущениям, и не всё меня полностью устраивало. Я не сомневалась в его любви ко мне, но иногда что-то в его поведении подсказывало мне, что его антенна поднята и я не одна в его жизни, хотя мое положение, вероятно, стабильно.

Мы часто это обсуждали. “Мы смотрим на одну картину, а видим разные вещи”, – обычно говорил он и уверял меня, что для моей паранойи нет никаких причин. Он считал, что моя проблема заключалось в страхе перед близостью. Истинная правда. Почему же я дважды выбирала мужчин, не способных к близости? Сколько себя помню, я была дочерью своих родителей, а им всегда недоставало эмоциональной гармонии.

Вы можете подумать, что под близостью я подразумеваю секс, – позвольте мне внести ясность в этот вопрос. Секс может предполагать близость, но необязательно, иногда можно получить удовольствие просто от стимуляции половых органов. Под близостью я подразумеваю гармоничные отношения двух людей, готовых открыть друг другу душу, несмотря на все недостатки партнера. При такой откровенности они становятся более уязвимыми, поэтому здесь огромную роль играет доверие. То же самое справедливо для любви к самому себе – невозможно достичь подлинной близости с тем, кто тебе самому не нравится.

По меньшей мере четырежды я говорила Теду, что на самом деле он не со мной и мне лучше уйти. И всякий раз, видя его глубокое отчаяние, я оставалась. “Джейн, – сказал он мне однажды вечером, – мне необходимо знать, что я могу на тебя рассчитывать. Не надо всё время угрожать мне, что ты уйдешь, иначе ничего не получится”.

И вдруг… бац! Мне стукнуло в голову, что из-за собственных, скорее всего, надуманных страхов я могу всё это уничтожить. Почему я не позволяю себе быть счастливой? Гораздо легче цепляться за своих старых призраков, мусолить и лелеять давнюю боль и обиды. Они такие знакомые, в отличие от нового ощущения счастья, поэтому с ними спокойнее. Новым чувствам доверять нельзя… какие-то они ненадежные.

Но Джейн, старушка, это же не репетиция с разбором полетов, когда можно еще исправить недоделки. Ты просто вычеркнешь несколько лет в самом начале своего третьего действия. Каждый день на счету, нельзя упускать ни малейшего шанса заключить мир со старыми призраками. Они не друзья тебе, а тюремщики, и время их вышло. Они не согреют тебя холодной ночью в Монтане. Юмор, любовь и сочувствие твоего друга не позволят им приблизиться к тебе. Он сделает это для тебя, а ты – для него.

Однажды Тед спросил меня: “Чего ты хочешь от наших отношений?” Вопрос мне понравился, но я понимала, что должна спокойно, не спеша подумать, прежде чем ответить. Тед – человек деловой, и каков бы ни был мой ответ, мне придется соблюдать высказанные условия, как условия контракта.

– Дай мне сутки подумать, – сказала я.

Потом я стала размышлять: чего я хочу? Доверия. Счастья. Любви. Чтобы меня видели и сочувствовали мне. Я начала замечать, что, если всего этого нет, если я пугаюсь или делаю то, чего мне не хочется, мне становится трудно дышать, я не могу расслабиться и чувствую себя хуже.

– Чего я хочу от наших отношений? Хочу, чтобы мне было хорошо, – сказала я ему вечером на следующий день.

– Отлично! Я тоже. Хочу, чтобы было хорошо. Давай развлечемся!

– Нет, Тед, – перебила я, смеясь над такой его реакцией, впрочем, вполне предсказуемой. – Я имею в виду другое. Я имею в виду, что людям хорошо, когда они чувствуют себя в безопасности, когда их видят, слышат и очень любят.

– А, да… конечно. Это замечательно. Я понимаю. Я тоже так хочу.

Лишь теперь, через год с начала нашего романа, я потребовала от него моногамии. Он не возражал.

В сущности, к тому времени, как я познакомилась с Тедом, я уже и так собиралась прекратить сниматься и снимать кино, а когда я стала относиться к нашей связи всерьез, это уже было дело решенное. Тед развеял мои последние сомнения. Наш с Томом брак, безусловно, пострадал из-за моей работы – а также из-за связанных с ней моих длительных отлучек, – и я не хотела допустить повторения этой ситуации, однако новая реальность породила новые ощущения, с которыми я пока не умела справляться. Я работала с двадцати двух лет. Это во многом повлияло на мою личность, хотя я не отдавала себе в этом отчета, пока не решила оставить работу. Деньги тут были ни при чем. Я в состоянии была сама оплачивать счета, покупать одежду и помогать своим детям – что и делала на протяжении всей нашей совместной с Тедом жизни. Для меня финансовая независимость имела принципиальное значение. Я считаю, что именно благодаря ей между нами установилось некое подобие равноправия. Отказ от профессиональной деятельности грозил скорее тем, что моя личностная, творческая энергия не найдет выхода, а моя жизнь будет вертеться вокруг Теда.

Ванесса, которая никогда не уклонялась от прямого разговора, не скрывала недовольства моим переходом в новый статус, а Трой однажды утром заявил мне коротко и ясно: “Я не хочу, чтобы моя мама не работала”; видимо, это следовало понимать так, что он не одобрял моего превращения в “чью-то жену”. Они оба подозревали, что в каком-то смысле это не пойдет мне на пользу. Лулу Тед сразу понравился. Он стал для нее кем-то вроде отца, которого у нее никогда не было. Натали, кажется, полагала, что раз с Тедом мне было лучше, чем когда-либо раньше, то и хорошо. Но я не хочу сказать, что мое намерение вступить в полноценный союз с Тедом никак не отразилось на Трое и Ванессе. Им казалось, что я бросаю семейный очаг и теряю свое лицо как актриса, продюсер, бизнес-леди и политический деятель ради непостоянного гламурного мира медиакорпораций и руки бывшего правого консерватора. Однако они вовсе не пытались удержать меня дома. Трою предстояло отправиться в Боулдер, в Колорадский университет, Ванесса доучивалась последний год в Университете Брауна и взяла академический отпуск, чтобы принять участие в строительстве сельской школы в Никарагуа и поработать с отцом в Заире. Натали успешно продвигалась в киноиндустрии как ассистент режиссера, а Лулу училась в магистратуре Бостонского университета.

Я в очередной раз решила, что обретаю с мужчиной нечто новое. Но в глубине души я сознавала, что мои главные ценности сохраняются. Я чувствовала, что наконец могу установить глубокую духовную связь с мужчиной, о чем прежде можно было только мечтать. Я любила Теда. Любила его запах, его кожу, его задор, взгляд на мир, его открытость. Я рассчитывала на успех, и мне не жаль было чем-то пожертвовать. В итоге я оказалась права, хотя кончилось всё не так, как я предполагала.

Я еще не победила страх перед сближением, поэтому не видела, что и Тед не всем со мной делится. Я даже не замечала, что он не до конца откровенен, пока не начала исцеляться сама.

Тем не менее я продала дом в Санта-Монике и ранчо, упаковала свои пожитки, перевезла мебель в многочисленные дома Теда и переселилась на Юг.

Я недостаточно много времени провела на Юге, чтобы хорошо знать его, и первое, что произвело на меня неизгладимое впечатление, – это дружелюбие людей. Нигде еще меня не встречали словами: “Добро пожаловать, очень приятно видеть вас здесь”. Конечно, я была наслышана о политическом консерватизме. Далеко не все знакомые Теда радовались моему появлению в их кругу. Тед всегда повторял: “Насчет Вьетнама Джейн оказалась права, а я – нет”. Он всегда стоял горой за меня.

К Югу надо было еще приспособиться. Он заставил меня замедлить ход, поменять тактику поведения и стать более осмотрительной. Слишком много всего было нового – хотя бы все эти их “да, мэм” и “нет, сэр”.

Мои подруги-феминистки на западе строили отношения со своими мужьями и любовникам на демократических принципах – то есть делили обязанности по воспитанию детей, дому и кухне, работали на равных и придерживались собственных политических взглядов. Поэтому меня очень удивило подчиненное, как мне поначалу показалось, положение белых южанок и их чрезвычайно серьезное отношение к традициям и собственности. Чернокожие женщины в целом производили совсем другое впечатление – вероятно, из-за того, что они с детства приучены заботиться о себе сами. Но при более близком знакомстве оказалось, что на Юге белые женщины – независимые и решительные, совсем не такие, какими предстают при первой встрече, и позже я много размышляла о том, почему я так ошиблась.

Юг намного дольше, чем промышленный Север, оставался аграрным; семьи жили на фермах и в больших поместьях с плантациями, во главу угла ставилась собственность, причем люди тоже могли быть собственностью. Добавьте к этому еще жизненный уклад глухих деревень и городков, где женщины ничего другого себе не представляли, а тем, кого общество отвергало за недостойное поведение, больше некуда было податься. В церковь ходили себя показать и на людей посмотреть, и там тоже устанавливалась своя социальная лестница. С учетом такой исторической картины мне стало легче понимать тех своих подруг, которые выросли на Юге и были не так раскованы, как северянки.

Еще одно очевидное отличие заметно в церкви. В Калифорнии из всех моих знакомых регулярно ходили в церковь только евреи. Здесь я обнаружила – и полюбила – умных, прогрессивных, веселых христиан, далеко не ханжей. Простых людей и весьма известных – например, президента Джимми Картера и его супругу Розалин, посла Энди Янга и других, с которыми благодаря Теду мы виделись регулярно.

Я по-прежнему чувствовала себя “ведомой”, будто под надзором, но для меня это имело нерелигиозный смысл, и глубокая вера моих новых знакомых вызывала у меня восхищение. “Возможно ли, чтобы меня направляла та же сила, которая направляет их?” – задавала я себе вопрос. Встречаясь со своими верующими друзьями, я обязательно расспрашивала их об их убеждениях.

Никогда еще со времен моего детства в Коннектикуте, в Гринвиче, расовые проблемы не вставали с такой ясностью, как после переезда на Юг, хотя я до сих пор не уверена, что расизм более характерен для южных штатов. Просто в других местах он завуалирован. Еще раньше темнокожая Лулу разъяснила мне, как на Юге афроамериканцы сделали расизм интернациональным явлением. На вопрос о том, как она чувствует себя в Атланте, куда она тоже перебралась через несколько лет, она ответила: “Здесь черные, особенно те, чья кожа посветлее, больше склонны к дискриминации, чем любой белый на Севере”.

В том новом мире, членом которого я стала, существенную роль играли пятеро детей Теда. Дженни, младшая дочь, училась в Университете штата Джорджия; младший из сыновей, Боргард (или Бо), был второкурсником военного колледжа в Южной Каролине; Ретт, первый ребенок от второго брака Теда (с Дженни Смит), теперь был оператором CNN в Токио; старший сын – от брака с Джуди Най – работал на музыкальном канале кабельного телевидения, а самая старшая его дочь, Лора, управляла собственным магазином одежды в Бакхеде, фешенебельном районе Атланты, и не так давно начала встречаться с мужчиной, обладателем по-южному красивого имени – Резерфорд (Резерфорд Сейдел II), – за которого она собиралась замуж. Я рада, что успела познакомиться с Тедом так, чтобы еще застать двух его детей студентами и всех – взрослыми людьми, с семьями и детьми.

Им, как и их отцу, пришлось нелегко в детстве, но они справились с последствиями, выросли и обрели зрелость, за что я любила и уважала их.

Тед признавал различия и готов был принять в свои объятия каждого, даже своих оппонентов. “Пчелы летят на мед, а не на уксус”, – часто повторял он. Я воочию убедилась, что он и сам живет согласно своей теории и что это может изменить людей. Я и сама стала другой. Я познакомилась и подружилась с консервативными республиканцами и христианами, с которыми иначе и не встретилась бы и, следовательно, могла бы не разглядеть за внешними различиями общечеловеческие ценности.

Я обожаю учиться и преодолевать трудности, а в той новой жизни, которую я для себя избрала, их было предостаточно. Тед, помимо того что он был веселым, умным человеком и прекрасным любовником, ввел меня в рай. Большую часть времени, особенно на первых порах, мы проводили в его различных владениях – катались верхом, рыбачили, гуляли и исследовали природу. На тот момент у него было пять поместий, не считая владений в Атланте, из них можно было бы составить пазл, начиная с прибрежного острова в Южной Каролине, затем перемещаясь на противоположный берег – в Биг-Сур – и далее вверх, в Монтану. На третьем году нашей совместной жизни Тед стал заполнять середину поля – сделал еще два приобретения в Монтане, три на Песчаных Холмах в Небраске, два в Южной Дакоте и три в Нью-Мексико, где, в частности, купил целый горный кряж, Фра-Кристобаль, восточнее водохранилища Элефант-Бьютт. Ранчо Вермехо-Парк, расположенное недалеко от города Ратона у северной границы Нью-Мексико и захватывающее земли в Колорадо, занимало без малого шестьсот тысяч акров[85] – это крупнейшее частное владение, колоссальный кусок американской земли, почти равный Род-Айленду; один его край лежал в Скалистых горах, а другой – на Великих равнинах. Кроме того, Теду принадлежали два живописных имения в Патагонии и одно в чилийской провинции Тьерра-дель-Фуэго, в общей сложности площадью около 1,7 миллионов акров[86].

Начав когда-то с единственного бизона, Тед решил вырастить стадо в коммерческих целях, так как понимал, что, не имея рыночной ценности, эти животные, которые едва не вымерли, так и останутся в Америке объектами для добычи экзотических трофеев. Чтобы приумножить стадо, необходимо купить землю – с этой целью Тед и приобретал большую часть западных ранчо. По последним подсчетам, его стадо насчитывало 37 тысяч особей – 10 % всего поголовья бизонов в США.

Флагманским ранчо было и остается “Флаинг Ди” – то самое, в Монтане, которое я отсоветовала Теду покупать. В один прекрасный день Тед завязал мне глаза, повез меня в горы, высадил из машины, снял повязку и заявил: “Здесь мы построим себе дом, – и он указал на долину с ручейком. – Вот там я сделаю озеро, в котором будут отражаться Испанские пики. Это будет наш Золотой пруд”. Сказано – сделано. Он устроил озеро, а я обустроила дом. Мне хотелось иметь хотя бы один дом, который отражал бы мою личность и под крышей которого никто не спал с Тедом до меня.

Чуть ли не каждый день мы с Тедом катались верхом по зеленым холмам ранчо, по осиновым рощам, где разгуливали лоси, – огромные стада, сотни животных разом. К тому времени я привезла из “Лорел Спрингз” трех своих лошадей, двух арабской породы и паломино. Мне нравятся арабские – горячие, с норовом, чуткие и выносливые, как Тед. Чувствуешь их душу под собой.

Кроме того, мы рыбачили на мушку. Это спорт для асов, и хотя я тренировалась на специальных курсах, часто в конце дня чуть не ревела от отчаяния. Но благо Тед в среднем просиживал у воды сто дней в году, я считала своим долгом освоить этот вид рыбной ловли.

Ловля нахлыстом – это бесконечное унижение. Стоило мне загордиться, что я взяла новую высоту, как Тед покупал очередное ранчо с еще более быстрой речкой и еще более хитрой крупной рыбой, которую было еще труднее поймать. Однако я поняла, что его так привлекает в этом занятии: оно требовало тишины и полной, почти буддийской сосредоточенности. Если место не нравится или в голове бродят какие-то посторонние мысли, много не наловишь. Для Теда, который плохо справлялся со стрессом и не умел слушать, ловля на муху была целительной процедурой. Надо настроиться так, чтобы не упустить из виду ни одной мелочи в капризах природы – насекомых, которые могут роиться над водой (а могут и не роиться), высоту солнца в небе (то есть положение и длину собственной тени). Надо учесть и особенности подводной жизни, в которую ты вторгаешься.

В этом есть нечто плотское. Хауэлл Рейнз в своей книге “Ловля на мушку в период кризиса среднего возраста” так описывает магию рыбалки: “Представьте себе, что клетки костного мозга – особенно в зоне локтей – испытывают слабый, но продолжительный оргазм, и нейроны тихонько передают эту информацию”. Может, за это Тед и любит нахлыст!

За четыре года Тед приобрел четыре ранчо в Монтане примерно в двух часах езды друг от друга, и везде оказались разные условия для рыбалки. Летом мы запросто могли позавтракать и половить рыбу с утра пораньше на одном ранчо, затем за два часа доехать до другого, там устроить ланч и посидеть с удочкой после обеда, уехать на третье ранчо поужинать и порыбачить вечерком. Я уговорила Карен Аверитт, мою любимую подругу, администратора одной из моих калифорнийских спортивных студий, а позже – оздоровительного комплекса на ранчо “Лорел Спрингз” (потом она вышла замуж за работника на моем ранчо и музыканта по имени Джим), приехать вместе с семьей в Монтану, чтобы готовить и присматривать за домами Теда. В течение всех этих долгих летних месяцев я восхищалась тем, как ловко Карен паковала сумки-холодильники, загружала их в свой грузовик и умудрялась за один день трижды сервировать стол в трех местах. Могу добавить, что это продолжается и по сей день. Когда мы с Тедом разошлись, Карен пришла ко мне и сказала: “Джейн, я люблю тебя и всегда буду любить, но Тед нуждается во мне больше”. На полном серьезе!

Между прочим, если вам доведется поесть в одном из гриль-ресторанов Теда в Монтане (что я искренне вам рекомендую), в меню вы найдете блюда Карен, например мясо бизона в остром соусе “Флаинг Ди”.

Одно из самых дорогих моему сердцу воспоминаний о той поре – утиная охота с собаками в предрассветные часы, когда мы плыли по заболоченным речкам на Атлантическом побережье Южной Каролины мимо заброшенных рисовых заводов и хижин, оставшихся еще с рабовладельческих времен, и ждали восхода солнца в засаде, а собаки щелкали зубами то ли от холода, то ли от возбуждения; позади нас просыпался лес, серый туман плыл по верхушкам сосен, в мелких озерцах отражались розовые и красновато-лиловые рассветные лучи. Помню утреннюю охоту в лесу на куропаток, как искрилась на солнце усыпанная бисером росы паутина, словно сверкающие тиары, как бабочки-белянки взбивали крылышками бархатистый воздух, устраивая короткие передышки на стрелках леспедецы. Тед медленно вел меня по каналу Тай-Тай, по темным, солоноватым болотам в Хоуп-Плантейшн, вода в которых настолько недвижна, что на фотографии невозможно было отличить предмет от его отражения; Тед безошибочно узнавал в оранжевом всполохе, мелькнувшем вдали, алую пирангу, знал, где свила гнездо пара белоголовых орланов (этой твари у него, кажется, везде было по паре).

Божьи создания как будто понимали, что хозяин этой земли сумеет позаботиться о них, потому и селились на ней. На острове посреди озера, которое Тед сделал перед нашим домом на ранчо “Флаинг Ди”, обосновались канадские журавли. Однажды утром нас разбудил пронзительный крик, и Тед, сев в кровати, мгновенно сообразил: “Это журавлиха! У нее птенец проклюнулся”. Он оказался прав, мне прямо захотелось его расцеловать. Он помнил всех своих животных и особенно птиц. Где бы мы ни были, Тед узнавал на лету любую пташку, знал все птичьи брачные обряды и гнездовья. Но в ботанике он был не так силен, поэтому я решила стать экспертом в этой области. Первые годы с ним я провела, уткнувшись носом в землю и в книги о растениях, я собирала, сушила и определяла все новые виды цветов и трав, какие мне попадались. Через три года в моем гербарии была уже не одна сотня образцов, в том числе очень редких, и когда мы ехали верхом среди вечно меняющегося ландшафта, я с огромным удовольствием показывала их Теду. Я нашла прекрасную собственную нишу в его жизни.

Я затеяла еще одно творческое дело – фотосъемку его владений. Мне хотелось изучить их досконально, и я подумала, что надо попробовать запечатлеть их главные достопримечательности, а затем сделать для Теда и его детей альбом под названием “Дома́, милые дома́”. С годами имений становилось всё больше, и задуманный поначалу проект вылился в целое предприятие – вместо одного альбома для каждого члена семьи пришлось изготовить по пять.

Все мои начинания Тед встречал в штыки. Он чувствовал себя покинутым, говорил, что я ищу способ избежать близости (и был отчасти прав), обзывал меня трудоголиком, хотя сама я считала, что мне просто нужна творческая отдушина, и полагала, что, как говорил Марк Твен, настоящая работа – это забава, а вовсе не работа. Поскольку мне очень хотелось удовлетворить потребность Теда в сочувствии, я неохотно сдавалась. Но свои хобби упорно не бросала, тем более что отказалась от гораздо более важных вещей – хотя ни он, ни я в те годы этого не сознавали. В частности, я отказалась от собственного голоса.

Тед – единственный из моих знакомых, у кого больше оснований для того, чтобы принести людям свои извинения, чем у меня. Ему следовало бы попросить прощения у христиан, католиков, евреев, афроамериканцев и у папы римского. Он не признавал равноправия. Он ничего не мог с собой поделать и, точно ребенок, зачастую руководствовался сиюминутным порывом. Если что-то приходило ему в голову, он почти никогда не мог удержаться и не ляпнуть этого вслух.

Взять хотя бы его судьбоносное выступление в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне. Компания “Тайм Уорнер”, которая была представлена в совете директоров, пыталась воспрепятствовать покупке Тедом главной широковещательной сети в дополнение к его кабельной империи, а ему казалось, что его лишают возможности конкурировать с другими крупными медиакорпорациями, такими как “Ньюс Корп” Руперта Мердока, “Дисней” и “Виаком”. В то же время он вел важные переговоры о слиянии TBS и “Тайм Уорнер” – одно неверное движение, и все усилия пойдут прахом. Накануне я – не Тед – от волнения не могла заснуть. Он по своему обыкновению к выступлению не готовился, не делал себе каких-то заметок, зато, по примеру своего героя Александра Македонского, в ночь перед битвой хорошенько выспался.

В тот день до отказа заполнившие зал журналисты ждали его выхода, сознавая всю серьезность момента. Представьте же себе их – и мое – изумление, когда посреди его речи вдруг прозвучало: “Миллионы женщин, которым удалили клитор еще в возрасте десяти – двенадцати лет, не способны получать удовольствие от секса… В Египте этой операции подвергалось от 50 до 80 % девочек… Задумаемся об этой варварской жестокости… «Тайм Уорнер» хочет лишить клитора меня”. Одни рассмеялись, другие остолбенели. Многие обернулись на меня. Я сползла вниз в своем кресле. А я-то тут при чем?

Через несколько лет Тед выделил беспрецедентно огромную сумму – миллион долларов – на основание Фонда ООН. За годы его работы на борьбу с женским обрезанием было выделено немало крупных грантов. Никто не скажет, что Тед бросает слова на ветер.

Наиболее публичной частью моей новой жизни с Тедом, безусловно, стали игры команды “Атланта Брейвз”. Осенью 1991 года, незадолго до нашей свадьбы, “Атланта Брейвз” впервые играла в Мировой серии. Не помню, когда еще я вырабатывала столько адреналина и настолько верила бы в разные приметы. Скажем, во время игры, в которой мы победили, мой указательный палец был заклеен пластырем – значит, надо и в следующий раз его заклеить. Так же и с бельем, серьгами, кепками. Я начала собирать собственную коллекцию подаренных мне победных кепок, а всю триумфальную для “Брейвз” Мировую серию 1995 года я “проболела” в своем всепогодном “счастливом” жакете из шерсти бизона. Тед снискал себе славу многими разнообразными деяниями и достижениями, но народным героем Атланты он стал именно благодаря тому, что всегда поддерживал “Брейвз” и привез домой победителя.

В первый стабильный год нашего романа мы путешествовали не только вслед за любимой бейсбольной командой, но и по всему миру, побывали в Советском Союзе, Европе, Азии и Греции – везде, где различные начинания Теда требовали его присутствия. Многие из этих мест мне были уже знакомы, но с Тедом всё выглядело совершенно иначе. За редкими достойными упоминания исключениями, всё внимание было приковано к нему. Говорил в основном он, чествовали и поздравляли его, и хотя, по мнению сотрудников CNN, я первая из женщин Теда получила роль со словами, очевидно, это была роль второго плана. Иногда я казалась себе невидимкой и теряла душевное равновесие – например, если его речь касалась наших общих интересов, а он выступал экспромтом и под конец уже молол какой-то вздор.

Впрочем, иногда ситуация менялась, как во время нашей встречи с Михаилом Горбачевым в Кремле. За те полчаса, которые мы провели втроем, Горбачев обращался в основном ко мне. Когда мы ушли, Тед шепнул мне:

– Знаешь, я к такому не привык.

– Неприятно, да? – ответила я. – Понимаю. Я все эти дни ходила за тобой как хвостик, а я тоже к этому не привыкла. Я постараюсь вжиться в свою новую роль, но, конечно, тебе тоже пришлось непросто.

К счастью, нам уже легче было говорить друг с другом о своих чувствах, и Тед не стал дуться и делать вид, будто ничего не случилось, а обогатил свою коллекцию анекдотов новой историей о том, как он двадцать восемь минут пялился в спину Горбачева.

Я извлекла ценный урок: когда вы решаете различные проблемы, на месте трещины образуется более прочный материал. Примерно то же самое происходит в бодибилдинге – когда вы качаетесь и выжимаете большой вес, в мышечной ткани возникают микроскопические разрывы, а после того как они зарубцуются, – обычно через двое суток – поврежденные участки становятся крепче. Но я еще не до конца избавилась от привычки обслуживать собственные слабости. Мой застарелый комплекс неполноценности порождал у меня опасение, что Тед не будет меня любить, если лучше узнает меня. В результате я была готова пожертвовать собственным “я”, лишь бы остаться с ним.

На деловых встречах я обычно молча стояла рядом с Тедом, слушала разглагольствования мужчин из высших эшелонов власти о том, как хорошо стало где-нибудь в Бразилии или в других менее развитых странах, в которых мне довелось побывать, и думала: “Интересно, они видели бразильские трущобы? А бедняцкие районы в других странах?” Люди видят то, что им нужно и что хочется видеть. Я поняла, что эти мужчины, которые делают политику, инженеры структурных реформ, рационализаторы военных конфликтов, не могут себе позволить увидеть последствия проводимой ими политики, иначе пошатнется их уверенность в собственной правоте. Либеральная профессура, экономисты и социологи, страшно гордые своими достижениями в центральной и Южной Америке, а также во всех прочих частях света, пьют шампанское и не замечают жестокой правды жизни – проституток, которые вылавливают клиентов по барам; юношей и девушек, вынужденных торговать собой, чтобы прокормиться самим и прокормить свои семьи; женского труда за доллар в день на мексиканских предприятиях, где выпускаются товары на экспорт; молодежных преступных группировок, которым закон не писан; роющихся в помойках людей; фермеров, которых выжили с родной земли.

Я ходила на подобные сборища только ради Теда. Меня от них тошнило. Но это было частью бизнеса Теда, и я ни за что не сказала бы: “Ваша деятельность, которой вы так довольны, приносит людям массу бед. Неужели вы этого не видите?” Потом я не раз говорила Теду о своих отрицательных эмоциях, но он никогда по-настоящему не прислушивался к моим словам. Это про Теда сказано у Горацио Элджера: “Каждый может сам вытащить себя из болота” (а те, кто этого не делают, должны понимать, что они сами виноваты). Думаю, ему было бы горько признать, что модель успеха по Горацио Элджеру реализуется в США не так уж часто, хотя, конечно, такие примеры есть. От социального неравенства никуда не деться, и его нелегко разглядеть.

Разъезжая по миру с Тедом, я прониклась историческим значением его достижений – его революционный подход к круглосуточному новостному вещанию превратил мир в одну глобальную деревню, которую описал Маршалл Маклюэн, и навсегда изменил формат новостных передач, и это при том, что он сам не смотрел новостей по телевизору, так как они вгоняли его в депрессию. Как я узнала, все крупные СМИ проводили анализ эффективности круглосуточных информационных каналов. Исследования дали отрицательный ответ. Тед, как обычно, шел вперед без каких бы то ни было опросов и исследований, руководствуясь исключительно своим чутьем.

Удивительно, что американцы столько лет ругали телевидение как пассивную форму времяпрепровождения, а когда авантюрист из Атланты, упрямый романтик с мировым мышлением, превратил пассивную форму в более демократичную и зажигательную, это оказалось им не по зубам. Мы уже плохо помним, как всё начиналось, когда появился канал CNN. Возможно, телезрителям было проще воспринимать разжеванную информацию, без косточек и жестких стебельков; возможно, им чересчур тяжело переваривать сырой материал.

Всё это чем-то напоминает мне Восточную Европу девяностых годов, где я побывала сразу после падения Берлинской стены и вскоре после бархатной революции в Чехословакии. При коммунистическом режиме правительство и государственные структуры всё решали за народ, а в условиях демократии народу пришлось самому участвовать в делах и определяться с выбором, и настали нелегкие перестроечные времена. Помню, как в Праге один поэт сказал мне: “Я всю жизнь писал для тех, кто с детства умел читать между строк. Теперь можно обо всём говорить открыто, и я вовсе не уверен, что сумею”.

В 1991 году, когда началась первая война в Персидском заливе и операция “Буря в пустыне”, мечты Теда о мире рухнули. Он буквально заболел. Мы оба, как и многие американцы, надеялись, что после прекращения холодной войны и соответствующего сокращения военного бюджета высвободятся средства на мирные нужды. Это были тяжелые дни, и всё же Тед отреагировал на кризис просто замечательно.

Президентом CNN недавно стал Том Джонсон, бывший издатель газеты Los Angeles Times. На второй день своей новой работы он позвонил из Атланты нам на ранчо “Флаинг Ди” и сообщил, что сам принял три звонка – от президента Джорджа Буша, председателя Объединенного комитета начальников штабов Колина Пауэлла и пресс-секретаря Белого дома Марлина Фицуотера, которые порекомендовали ему “незамедлительно” отозвать из Багдада репортеров CNN. Очевидно, продолжал Том, что операция “Буря в пустыне” вот-вот начнется. Похоже, Бернарду Шоу, Джону Холлиману и Питеру Арнетту грозит непосредственная опасность, и он хочет вернуть их домой. Он изложил Теду всё, что ему было известно, и Тед ответил:

– Кто хочет остаться [в Багдаде], пусть остается. Кто хочет уехать, может уезжать. – И прямо-таки заорал в трубку: – Том, ты меня не cшибешь. Ты понял? Я беру на себя всю ответственность за это решение. Если они погибнут, это будет на моей совести, а не на твоей.

Теду с Томом пришлось выдержать сильнейший прессинг со стороны Вашингтона, но если бы Питер Арнетт не остался в Багдаде, мир не увидел бы альтернативной, то есть на самом деле подлинной, картины войны – и это ознаменовало революцию в освещении военных событий на телевидении и новую веху в работе CNN.

Я получила шанс с высоты птичьего полета увидеть Теда во всеоружии, в критический момент. Он свободно и уверенно оценивал вероятность и степень риска. Не то чтобы он совсем не боялся. Самым храбрым воинам бывает страшно, но они способны обуздать свои страхи и заставить их подчиниться отваге. За годы нашего близкого общения я не раз видела, как в определенной ситуации Тед мобилизовал всю свою смелость, взвешивал приоритеты и принимал решение, которое приводило к победе. Он нередко приближался к опасной границе. Мне кажется, он чувствовал себя словно под парусом против ветра. Я еще не знала Теда, когда он активно занимался парусным спортом, но мне говорили, что, стоя у штурвала, он всегда старался еще чуть-чуть прибавить скорость, шел на риск, даже если соперники отставали от него на несколько часов, а то и на несколько дней.

Тед строил свою жизнь исходя из принципа “надейся на лучшее и готовься к худшему”. Наверное, из него мог бы получиться хороший полководец. Его полки шли бы за ним в бой, как шла за ним его команда на яхте, зная, что он не подвергнет их жизни бессмысленному риску – он всё тщательно продумает, учтет все варианты и никогда не потребует от своих подчиненных сделать то, чего не стал бы делать сам. Я думаю, ясно, стратегически мыслить он научился, читая классиков, а глубокое знание крупнейших исторических сражений и парусные регаты помогли ему отточить это умение. Тед – моряк с большого корабля. Это очень важно. На маленькой лодке нужна сила. Большой корабль требует ума – надо понимать, как создать команду победителей и как завести ее, надо предвидеть вероятный ход событий и быть готовым к любым сюрпризам.

Я наблюдала за тем, как Тед начал менять свою жизнь после слияния его компании с “Тайм Уорнер” в 1995 году. Он уже ступил на путь перемен, но теперь еще сильнее увлекся идеей приумножить поголовье бизонов в своих владениях, стал уделять больше внимания своей земле и филантропии и не видел своего будущего в “Тёрнер Бродкастинг”, если новый босс, Джеральд Левин, выдавит его из его же собственной компании. Когда же его худшие опасения подтвердились, у него было всё готово к новой деятельности как хозяина ранчо, филантропа и ресторатора. Сеть ресторанов “Монтана Гриль” с фирменными блюдами из мяса бизона предоставляет этому предприимчивому человеку новые возможности сделать мир лучше.

Но я не смогла предвидеть того, как принцип “надейся на лучшее и готовься к худшему” реализуется в нашей семейной жизни. Это выяснилось позже. Точнее, спустя семь лет.

Глава 24

Призвание

Собираясь исследовать внешний мир, мы погрузимся в глубины собственного бытия; надеясь побыть в одиночестве, мы окажемся вместе со всеми.

Джозеф Кэмпбелл. “ Тысячеликий герой”

Любая правильно выбранная дорожка ведет ко всем остальным дорожкам.

И всё равно оказывается, что стрелки внутрь и наружу указывают в одну сторону. Центр колеса может быть где угодно.

Робин Морган. “Время костров”

Всё началось с моих новых обязанностей ответственного администратора в семейном фонде Теда. Так я нашла свое призвание.

Еще на заре нашего романа Тед решил основать Фонд Тёрнера, который выделял бы гранты на защиту окружающей среды и сокращение роста населения, так как увеличение численности населения на небольшой планете с ограниченными ресурсами чревато тяжелыми последствиями не только для природы, но и для всего человечества, чье жизнеобеспечение зависит от окружающей среды.

Если с охраной природы мне всё было ясно, в проблемах народонаселения я ориентировалась плохо – понятно, почему они возникают, но непонятно, что с этим делать. В своих публичных выступлениях, да и в частных беседах, Тед упорно проталкивал идею, что одна из главных бед нашей эпохи – рост народонаселения. Свои слова он любил подкреплять статистическими данными – каждый вечер 840 миллионов людей остаются без ужина и 2 миллиона хронически недоедают; миллиард живет меньше чем на доллар в день и еще миллиард – меньше, чем на два; более 2 миллиардов человек обходятся без элементарных гигиенических условий; миллиард не имеет чистой воды, приличного жилья и возможности получить простую медицинскую помощь. Это стало его мантрой.

Я и сама не раз пыталась привлечь внимание аудитории к этой теме, но пресса неизменно обвиняла меня в излишней экзальтации и назойливости. В одной статье журнала Life меня обозвали ворчливой занудой. Про Теда говорили, что он просто “увлекся”. Действительно увлекся, как увлекался всегда, и его горячий интерес побудил меня заняться проблемами народонаселения и постараться выработать нашу стратегию. Когда я глубже вникла в суть, выяснилось, что это гораздо более сложный и спорный вопрос, чем мне казалось. На одном полюсе находились сторонники идеи, что дело не в количестве людей, а в неравномерном распределении ресурсов; кто-то полагал, что технический прогресс будет препятствовать росту численности населения; кого-то волновало, что цветные в скором будущем возьмут верх над белыми; и на другом полюсе были те, кто рассматривал проблему только с точки зрения экологии и ратовал за квотирование. Меня смутила позиция феминисток, которые считали корнем всех бед гендерные проблемы. Честно говоря, мне самой казалось, что разговоры о гендерных проблемах уведут нас в сторону. Но я ошиблась.

Шел 1994 год. Мне предложили выступить послом доброй воли от Фонда народонаселения ООН (ЮНФПА) на Конференции по народонаселению и развитию в Каире. Столь ответственная миссия требовала от меня еще более основательной подготовки. Мне еще не приходилось участвовать в международных конференциях ООН, хотя два года назад я ездила с Тедом на подобную конференцию по окружающей среде (Всемирный саммит) в Рио-де-Жанейро. Я видела там, как женщин, участниц конференции, оттеснили с официальных заседаний, где “работали серьезные люди”, к неправительственным организациям (НПО), устроившим собственное Народное собрание на берегу океана. Видимо, женщины, как и НПО, считались “обособленной группой”, и им не нашлось места на главной трибуне. В течение последующего года я убедилась, что женщины – это не фракция, не второстепенные члены общества, и женский вопрос – не последний в повестке дня, которым занимаются после того, как решено всё остальное. Женщины – это целая тема, причем одна из главных. Они составляют большую часть человечества, их права – это права человека. Любые попытки решить какую-либо проблему – будь то проблема бедности, мира, экологии и стабильного развития, здравоохранения – в обход женщин обречены на провал.

На пляже в Рио была и Белла Абцуг[87], выдающийся лидер; под ее руководством женщины начали разбираться в деталях работы ООН, в слабых местах и недостатках этой организации и поняли, как можно воспользоваться этими слабыми местами, чтобы в следующий раз стать уже полноправными участниками дискуссии.

Следующий раз представился на конференции в Каире, где я выступала; перед этим форумом стояла задача найти способы остановить рост народонаселения и обеспечить устойчивое развитие – то есть прогресс в экономике без ущерба для экосистемы. На предыдущей конференции (они проходят раз в десять лет) мужчины, практически не привлекая к разговору женщин, выработали стратегию и тактику с акцентом на квотирование и контрацепцию (или отказ от нее – тогда, как и сегодня, идеология побеждала факты). Теперь настали другие времена.

Президентствовал Билл Клинтон; Белла приехала уже не на форум НПО, а как член официальной делегации. Во многом благодаря Белле, бывшему сенатору от штата Колорадо, а ныне президенту основанного Тедом Фонда ООН Тиму Уэрту и другим весьма солидным общественным деятелям и юристам Соединенные Штаты представляла влиятельная, преследующая определенную цель группа. Теперь женщины участвовали в общей дискуссии и в разработке плана действий. Они рассматривали проблему роста населения на Земле не только с точки зрения демографии или медицины. Это они были главными действующими лицами и настоящими экспертами (впрочем, как и в других областях). Кому, как не им, знать, почему людей становится больше и как с этим справляться.

Залы конференции заполнили женщины со всего света, эффектные и горделивые в своих ярких платьях, сари и туниках. Среди них были те, кто принадлежал к буддийской и индуистской вере, к католической церкви и исламу, черные, смуглые, красные, желтые и белые. Я впервые попала в такое многонациональное сообщество, мне было и весело, и страшновато.

Но по мере того, как я переходила из одной секции в другую, слушала разных ораторов, ко мне приходило новое понимание проблемы. Гендерный вопрос вовсе не был “отвлекающей феминистской уловкой”, как я полагала раньше. В нем заключалась вся суть. В действительности на нем-то и держалась концепция этой конференции. Собственно, это я и открыла для себя – чтобы искоренить нищету, прекратить рост численности населения в мире и добиться устойчивого развития с учетом экологии, Всемирный банк, Международный валютный фонд, Агентство США по международному развитию и все прочие правительственные и неправительственные агентства должны на всё смотреть сквозь гендерную призму. Защищает ли ваш проект женщин и детей? Станет ли им легче жить благодаря вашей работе? Вырастет ли их внутренний потенциал? Не получится ли так, что в результате ваших структурных усовершенствований женщинам будет труднее взять кредит на открытие своего бизнеса? Если вы построите плотину, где девочки будут брать воду для домашних нужд? Ибо везде в так называемых развивающихся странах или, как еще говорят, в странах третьего мира именно женщины и девочки сеют, пашут и собирают урожай, носят воду, готовят еду, ухаживают за скотиной, рожают детей, отвечают за здоровье всех членов семьи, добывают деньги для оплаты учебы в школе и каждый сэкономленный на чем-то еще грош тратят на то, чтобы их родным стало лучше. Они и так живут и работают на пределе человеческих возможностей, а то и за этими пределами. Любой вред для них обернется вредом для всего мира. Облегчите им жизнь, и это обеспечит прогресс во всём, без чего не может обойтись семья, – в образовании, уровне доходов, стабильности общества, здравоохранении.

Я поняла, что для снижения рождаемости необходимо активнее внедрять в повседневную жизнь контрацептивы, но делать это тактично, с учетом национальной культуры, и женщины должны иметь возможность выбрать то или иное средство. Однако этого мало. В некоторых странах мужчина может и избить женщину, если она захочет предохраняться от беременности. Есть народы, где женщине приходится рожать столько, сколько она сможет, ради социального статуса и рабочих рук в семье. Поэтому если мы хотим заметно сократить рост мирового населения, надо дать девочкам образование. Образованные девушки позже выходят замуж, не заводят большие семьи, более уверенно чувствуют себя в браке и могут настаивать на использовании противозачаточных средств, рожают детей с достаточно большой разницей в возрасте. Помогите девушкам и женщинам начать свой бизнес, зарабатывать больше для своей семьи, получить доступ к финансовым ресурсам, стать уважаемыми членами общества и занять активную гражданскую позицию. От подобных инвестиций девушки не только выиграют материально, но и поймут, что их жизнь не должна ограничиваться замужеством и скорым деторождением.

Особое внимание на конференции уделили репродуктивному здоровью и сексуальности подростков. Как я обнаружила, молодые девушки играют ключевую роль в стратегии сокращения прироста народонаселения. Чем раньше произойдут первые роды, тем больше детей женщина успеет родить за весь репродуктивный период и тем меньше будет разница в возрасте между поколениями. Меня особенно интересовала тема подростковой беременности, поскольку Джорджия в этой области опережает все американские штаты.

Чтобы как-то это исправить, необходимо, как я узнала, смотреть в корень проблемы. Это никогда не было легким делом. В клиниках планирования семьи подросткам зачастую любыми способами, официальными и неофициальными, отказывают в поддержке – назначают прием на неудобное время, за высокую цену, лишают их права на конфиденциальность, прикрываясь государственными указами. Молодые люди должны проникнуться доверием к потенциальным поставщикам медицинских услуг. У них возникает масса вопросов касательно их чувств и того, когда можно начинать половую жизнь. Чтобы ответить на эти вопросы, требуется внимание и чуткость. Я отлично помню свой собственный положительный опыт первого визита к гинекологу и понимаю, что в ином случае моя жизнь могла бы повернуться совсем по-другому. Если юная женщина заметит осуждение в глазах медицинского персонала клиники или испугается осмотра, второй раз она может и не прийти.

Я слушала речи ораторов на конференции, и привычное “а ты не соглашайся”, столь любимое консерваторами на моей родине, вдруг показалось мне слишком упрощенной рекомендацией. В этих словах кроется нежелание войти в трудное положение многих женщин и девушек, которые вступают в половые отношения, не имея выбора – в случаях изнасилования, сексуальных домогательств в раннем возрасте, при низкой самооценке и ради заработка. Такой совет звучит чересчур легко и категорично.

На этой конференции я не только увидела, что следует делать ради снижения темпов роста народонаселения, но и начала понимать, что мой жизненный опыт отнюдь не уникален! Многие другие женщины, как в “развитых” странах, так и в “развивающихся”, также уязвимы перед мужчинами, озабоченными удовлетворением своих сексуальных потребностей, и должны были им угождать. Я стала думать: если я не могу устоять перед всеми этими страхами и натисками, неужели бедные женщины с низким социальным статусом, без образования и финансовой независимости, при минимальной юридической поддержке или вовсе без нее, ничего не зная о правах человека, смогут вот так сказать: “Прости, я больше не хочу детей и буду предохраняться”?

Затем счастливый случай помог мне свести всё воедино, и я воочию убедилась в необходимости многоуровневого подхода для того, чтобы девочки обрели надежду и не так рано становились матерями. Меня пригласили съездить в поселение нищих христиан-коптов Мокаттам, расположенное в самом центре Каира, в каменном карьере, где жили заббалины, то есть “мусорщики”. Вместе со мной поехали мой пасынок Ретт Тёрнер и Питер Бахоут, тогда исполнительный директор Фонда Тёрнера. Мы хотели посмотреть, как при поддержке правительства Египта, нескольких НПО и Всемирного банка меняется жизнь девочек в этом поселке – они могли получить образование, работу и отсрочить начало деторождения. В Мокаттаме мы первым делом увидели тележки с кучами мусора, на которых восседали совсем маленькие дети. Прямо посреди поселка зияла компостная яма глубиной около шестидесяти футов и длиной с половину футбольного поля, заполненная перегнивающими отбросами и свиным навозом. Когда я открыла дверь машины, мне в нос ударила плотная волна невыносимой вони – такого смрада я даже представить себе не могла. Я заставила себя выйти, но дышать пришлось ртом, чтобы меня не стошнило. Невозможно было поверить, что люди всю жизнь дышат этим воздухом.

Нас встретила Мария Ассад, монахиня-католичка, возглавлявшая Мокаттамский комитет по здравоохранению и развитию; она провела нас по поселку и показала “дома” местных жителей – унылые строения без дверей, с грязными полами и наваленными тут и там кучами мусора.

– Отсюда не видно того, что делается на задах, – объяснила нам сестра Мария, – там люди держат свиней. Свиней кормят отходами, а потом собирают навоз и свозят его в яму, которую вы видели, компост перепревает, и можно продавать удобрения.

Дети – в основном девочки – сортируют мусор, отбирают то, что непригодно для компоста, отдельно откладывают бумагу на вторсырье. Мальчики, сказала Мария Ассад, часть дня проводят в школе, а девочки никогда не учились, пока не запустили тот самый проект.

– Родителям не было смысла тратиться на образование дочерей, – сказала Мария.

Как она пояснила дальше, девочек, как и их матерей до них, использовали в качестве служанок – на сортировке мусора, на кухне, для ухода за младшими братьями и сестрами. От них в немалой степени зависело, получит ли семья медицинскую помощь, но они не могли прочесть рецепт, даже если получили бы его у врача, и не привыкли говорить с врачами – обычно мужчинами.

По достижении половой зрелости девочек выдавали замуж, нередко еще до шестнадцати лет – срока, разрешенного египетским законом. Женихом может оказаться вовсе не избранник невесты, он может быть намного старше ее и иметь многочисленных партнерш, тем самым подвергая ее риску заражения СПИДом. После свадьбы девочка переезжает в дом своего мужа и становится служанкой для свекрови и других старших женщин.

Иногда девочки выходят замуж, покидают родительский дом и начинают рожать сразу после первой менструации. Мальчики женятся и приводят в семью молодую жену (еще одну работницу). Поэтому в сыновей родители готовы вкладываться, а в дочерей – нет. Эта порочная, глубоко укоренившаяся в сознании схема дискриминации по половому признаку повторяется из поколения в поколение, поддерживая рождаемость на высоком уровне, а здоровье людей – на низком.

Но картина мало-помалу меняется. Мы заглянули в небольшую новую школу, угнездившуюся на самой бровке компостной ямы. Там я увидела за партами как мальчиков, так и девочек. От сестры Марии мы узнали, что организаторы проекта, пытаясь побороть исторически сложившееся негативное отношение людей к образованию девочек, подошли к решению проблемы комплексно – увязали учебу с оплачиваемой работой. Сестра Мария проводила нас в бетонное здание, стоявшее на склоне горы. Там мы увидели огромные станки, швейный машинки и прессы для бумаги. В отличие от всего поселка, здесь было очень чисто. Из отобранной макулатуры девочки делали открытки и прочие канцелярские товары, украшали их и продавали. Другие девочки плели на станках коврики из тряпочек, отсортированных из груд мусора. Еще в одной комнате девочки сидели за столом и разбирали разноцветные лоскутки, которые им отдали в каирских ателье. Используя полученные на уроках математики знания, девочки выкраивали квадраты, прямоугольники и треугольники, так чтобы можно было сложить симметричные узоры и сшить красивые лоскутные покрывала. Пока они работали, им рассказывали о том, как надо заботиться о здоровье, в частности о здоровье репродуктивной системы, о контрацепции, об опасности ранних браков и частых родов. Некоторых обучали также навыкам, которыми должны обладать патронажные работники.

По словам Марии Ассад, в таких доходных проектах участвует почти каждая шестая девочка в поселке, что приносит им примерно 17 долларов в месяц. На наш взгляд, 17 долларов – не бог весть какая сумма, однако эффект заметен. У девочек появилась собственная цель, и им платят за это; изменилось их отношение к себе, они стали больше себя уважать. Они научились читать. Они могли зарабатывать. Вполне возможно, что они сумеют разорвать порочный круг рабского труда и отчаяния.

Отцы и матери уже иначе смотрели на своих дочерей. Теперь, когда девочки освоили ремесло и могли с его помощью приносить доход в семью, родители стали меньше возражать против их учебы. Грамотные и зарабатывающие дочери представляли собой более ценное достояние. Многие матери и сами гордились достижениями своих дочерей.

Поскольку девочки теперь умели читать и не так робели, когда надо было пойти куда-то, найти информацию и нужные учреждения, поговорить с врачом, санитарная и гигиеническая обстановка в семьях стала более благоприятной. Программа предусматривала также материальное поощрение для тех девочек, которые не торопятся замуж, что стимулировало их и помогало отстаивать свое мнение в семье. Если девушка не выйдет замуж до восемнадцати лет, а потом вступит в брак осознанно и добровольно, ей полагалась премия в 500 египетских фунтов (80 долларов).

Мокаттам показал с самой что ни на есть гуманитарной точки зрения, что, если дать девочкам образование и возможность самим зарабатывать деньги для семейного бюджета и тем самым изменить их жизнь, можно убить двух зайцев – увеличить человеческий капитал и улучшить ситуацию с репродуктивным здоровьем, а заодно сократить темпы роста народонаселения. Если девушки подождут со свадьбой до более зрелого возраста, значит они позже родят своего первенца, и семьи в целом станут меньше.

Каирская конференция стала для меня поворотной точкой. Я вернулась в Атланту и стала думать, как применить на практике полученные знания.

Пока Тед был занят своим бизнесом и мое отсутствие его не волновало, мы с Питером Бахоутом ездили по всему штату, встречались с простыми рабочими и смотрели, каково живется подросткам с их родителями. Девочки в Джорджии, особенно из бедных семей, сталкиваются примерно с теми же проблемами, что их сверстницы из Мокаттама, хотя, конечно, не в такой жестокой форме. Их самосознание ограничивалось рамками сексуальности, они не видели в будущем ничего интересного, что могло бы заставить их доучиться в школе и не рожать смолоду. Мы наблюдали высокий уровень растления несовершеннолетних, домашнего насилия и очень мало возможностей для работы.

Никогда не забуду, как в одной маленькой окружной больнице недалеко от Олбани, в Джорджии, меня проводили в палату, где четырнадцатилетняя девочка рожала своего второго ребенка. Медсестра успела сообщить мне, что эта девочка жила в лачуге без водопровода и канализации. Я вглядывалась в ее темные, пустые глаза, обращенные прямо ко мне, и очень надеялась, что она не видит в моих глазах укора. Мне хотелось поцеловать ее. Хорошо бы, кто-нибудь обнял бы ее и не отпускал от себя еще лет двадцать. Не знаю, обнимали ее когда-нибудь – разве что в постели? Что этой девочке совет “а ты не соглашайся”? Как раз примерно в это время я наткнулась на ту самую фразу Мариан Райт Эдельман, основательницы и президента Фонда защиты детей: “Надежда – это лучший контрацептив”. Тогда же я осознала, что за пятнадцать лет в “Лорел Спрингз” и за время общения с Лулу на практике поняла, что требуется молодежи для здорового развития. Египетская конференция дала мне теоретическую базу.

Я считаю, что мы с Тедом составили уникальный и действенный дуэт на арене борьбы за стабилизацию численности населения на Земле. Мы идеально дополняли друг друга. Мы сделали, чтобы стало лучше: он благодаря своей увлеченности, контактности, широкому видения проблемы, деньгам и щедрости, а я – благодаря практическому подходу, более внимательному к деталям, и анализу конкретных обстоятельств, которые вынуждают женщин в разных странах заводить большие семьи. Важны обе точки зрения, но факты говорят о том, что, если мы не обратим внимание на специфические условия жизни женщин и девочек и не сумеем деликатно предложить им квалифицированную помощь, никакие контрацептивы не дадут желаемого эффекта.

В следующем, 1995 году при содействии и солидной постоянной финансовой помощи фонда Теда и его родных я запустила в Джорджии Кампанию по предупреждению подростковой беременности. В сборе средств мне больше всех помогала Лора Тёрнер-Сейдел. Все Тёрнеры отнеслись к моему новому делу с пониманием. Несмотря на некоторые изменения в стратегической линии этой организации, в основе ее лежит опыт, усвоенный мною в Каире, – комплексный подход. Нас интересуют не только те традиционные аспекты, что лежат “ниже пояса”, но и – если не в большей степени – надежда, а она связана с тем, что находится “выше пояса”.

Кампания в Джорджии действовала десять лет, и с каждым годом, желая выявить факторы, которые толкают девочек подросткового возраста рожать детей, в то время как они еще не обрели себя, мы всё глубже вникали в жизнь подростков. Оказалось, что такие мелочи, как укачивание в младенчестве, объятия и ласковый взгляд позволяют ребенку впоследствии выстоять перед лицом жестокости и насилия. Благодаря Лулу и Лени я узнала, что если в свое время девочку достаточно понянчили, то вряд ли ей грозит раннее материнство в подростковом возрасте. Поэтому мы старались разъяснить молодым матерям и беременным женщинам важность такого ухода. Я по собственному опыту знаю, что не все способны к проявлению таких чувств от природы, но этому можно научиться.

Мы узнали также, что сексуальные домогательства по отношению к детям непосредственно связаны с проблемой подростковой беременности. Отчасти поэтому наша организация в Джорджии и открывшийся в 2001 году центр Джейн Фонды при медицинском колледже Университета Эмори работает с докторами и медсестрами отделения неотложной помощи, педиатрами, судьями по делам несовершеннолетних, психиатрами и психологами, чтобы люди из рабочей среды сумели вовремя распознать угрозу сексуального насилия и знали, куда можно обратиться за помощью. Согласно проведенным исследованиям, сексуальному насилию подвергалась каждая четвертая американка. Четыре из десяти женщин, первый опыт половых отношений которых пришелся на возраст до пятнадцати лет, говорили, что их к этому принудили. Те, кто пережил сексуальное насилие, раньше начинали осознанную половую жизнь и чаще беременели до достижения восемнадцати лет. По результатам еще одного исследования, от половины до двух третей забеременевших девочек говорили о сексуальных домогательствах, жертвами которых им пришлось стать.

Сексуальное насилие – это разновидность психологического давления, это хуже простого физического насилия. В мозгу у жертвы насилия откладывается отчетливая мысль, что, кроме секса, она ничем никого заинтересовать не может, что ее тело ей не принадлежит и ее “не хочу” – это пустой звук. Она поражена недугом, который Опра Уинфри, сама пострадавшая от насилия, называет “болезнью угодливости”. Жертва насилия совсем не владеет знаниями и приемами, которые могли бы помочь девочке уберечься от нежелательной беременности, венерических заболеваний и ВИЧ/СПИД. Когда я узнала о том, что моя мать тоже подверглась сексуальным домогательствам, я сразу смогла понять ее и простить – и захотела помочь избавиться от этого недуга другим. И конечно же, я чрезвычайно серьезно отношусь к своей нынешней деятельности, так как в моей собственной жизни эти вопросы вставали очень остро.

Глава 25

Томление

Неверие подобно кожуре плода. Она сухая и горькая, ибо обращена наружу.

Вера подобна внутреннему слою кожуры, сочному и сладкому. Но кожуру бросают в огонь. Суть не в “сладости” и не в “горечи”. Она и есть источник божественного вкуса.

Руми

Я страстно мечтала об “источнике божественного вкуса”, как выразился Руми, что в моем случае подразумевало духовную связь и эмоциональную близость. Иногда нам с Тедом удавалось достичь такого состояния – и, ей-богу, бывало, что он пугался; я отчетливо помню каждый такой момент – он заглядывал мне в глаза, и я чувствовала, как между нами устанавливается контакт. Вроде как выходило, что эмоциональное сближение лучше сдерживать – в отличие от более низменных страстей. Но порой в постели наши взгляды встречались и сливались вместе. Бывало, что мы начинали хохотать по какой-то причине и даже падали с кровати – как, например, в Авалоне, на плантации, когда мы от хохота скатились с лестницы (такой же, как в “Унесенных ветром”) и потом карабкались вверх, до кровати, на четвереньках.

Почти два года мы проверяли свои чувства и в мой пятьдесят четвертый день рождения и зимнего солнцестояния 1991 года сочетались браком в Авалоне. Трой стал моим посаженным отцом, а Ванесса выступила в роли подружки невесты.

Через неделю журнал Time объявил Теда человеком года.

Еще через месяц я обнаружила, что он спит не только со мной.

Жизнь научила меня, что мужчины живут под девизом fornicato, ergo sum (“я трахаюсь – значит я существую”), – во всяком случае, мои мужчины так жили. Но с Тедом у нас всё шло так чудесно, мы крайне редко разлучались больше чем на несколько часов, я точно знала, что он любит меня, – так почему?!

Это выяснилось совершенно случайно. Я сидела в машине, на парковке центра CNN и ждала Теда, чтобы вместе с ним поехать в аэропорт. Какая-то женщина подошла к тому месту, куда служащие отеля подгоняют автомобили. Двумя часами раньше я видела ее со спины – она заходила в отель. Теперь она стояла ко мне лицом, и я узнала ее, но когда я ее окликнула, она, как дура, спряталась за колонной. Я всё поняла. У меня сработало внутреннее чутье. Я позвонила по телефону из машины Теду в офис, трубку взяла его секретарша Ди Вудс, и я выдала прямо ей:

– Он сегодня немного отдохнул после обеда, было дело?

Так сам Тед говорил о сексуальных развлечениях среди дня. Она пробормотала что-то невнятное, но отрицательное – и, скорее всего, подумала: “Я ли тебя не предупреждала?” Тед, сказала она, как раз собирается идти ко мне.

Помню, я сидела в машине, сердце мое бешено колотилось, я с трудом что-либо соображала. Тед, бледный как смерть, сел за руль, и тут я принялась лупить его телефонной трубкой по голове и плечам. При этом параллельно я подумала, что ни разу не видела ничего подобного в кино, а могла бы выйти удачная сценка. Наверное, только актриса на такое способна. Потом я вылила ему на голову остатки питьевой воды из своей бутылки и, всхлипывая, закричала:

– Надеюсь, вы словили кайф, потому что со мной ты лажанулся! Всё, хватит с меня!

Вообще-то у меня не было манеры драться. Но, очевидно, меня и не цепляло никогда настолько, чтобы я так разъярилась.

– Зачем ты это сделал? Разве нам и так не было хорошо?

Он остановился перед светофором и охватил лицо руками.

– Ну да, да. Я страшно тебя люблю, и секс у нас потрясающий. Сам не знаю. Может, это… ну, вроде нервного тика, – он так и сказал. – Привычка, от которой трудно избавиться. Мне всегда надо было иметь запасной вариант на тот случай, если между нами что-нибудь стрясется.

Надейся на лучшее, но готовься к худшему.

– Вот ты сам и устроил это что-нибудь, можешь воспользоваться своим запасным вариантом. Надеюсь, ты счастлив.

В тот же вечер я улетела в Лос-Анджелес, снова сняла уютный номер в отеле “Бель-Эйр” и заперлась там на две недели, отвечая только на звонки Лени – той самой, которая тренировала меня, а потом стала моей подругой. В Калифорнии Лени занималась с Тедом в спортзале. Она хорошо знала его, и я интуитивно понимала, что никто лучше Лени, с ее здравомыслием и опытом выживания, не поможет мне преодолеть мою душевную боль – и она помогла. Она приходила ко мне каждый день, сидела у моей кровати, пичкала меня кофейными леденцами (“это успокаивает”), держала меня за руку, пока я ныла и лила слезы.

Тед, явно догадываясь, что Лени знает, где я, названивал ей с просьбами уговорить меня вернуться. Две недели я твердо стояла на своем – всё кончено. Потом Лени пришла ко мне и сказала:

– Подумай сама, Джейн. Если ты не дашь ему второго шанса, рано или поздно ты увидишь, что он счастлив с другой женщиной, и до конца дней своих будешь мучиться мыслью, что этой женщиной могла бы стать ты. Он действительно хочет, чтобы ты вернулась. Он говорит, что готов на всё.

Я позвонила своему бывшему психотерапевту, которая тогда уже не работала, и та посоветовала мне обратиться к специалистам, Беверли Китен Морзе и Джеку Розенбергу, учившим ее и занимавшимся супружескими парами. Я немедленно записалась к ним на прием в ближайшие дни и попросила Лени устроить так, чтобы Тед приехал в Лос-Анджелес и мы встретились бы у нее дома.

Он прилетел из Атланты на следующий же день и в гостиную Лени вполз на коленях – это был его обычный способ просить прощенья, нередко еще и с целованием обуви и/или хватанием себя за голову, так что само по себе это ни о чем не говорило.

– Встань, ради бога, – сказала я. – Ты выглядишь как идиот, и я знаю, что эти твои жесты ничего не означают. Половина твоих секретарш хоть раз видела тебя в такой позе.

Потом я сказала ему, что дам ему еще один шанс при трех условиях: он больше никогда меня не предаст, больше никогда не будет встречаться с этой женщиной и пойдет со мной на консультацию. Он согласился, и назавтра мы отправились к Джеку и Беверли, провели с ними шесть часов, которые изменили нашу жизнь, и в течение последующих восьми лет периодически посещали их, если оказывались в Лос-Анджелесе. Чтобы стало лучше.

Тед держал слово семь лет (опять семерка) и ни разу не обманул моего доверия, ни разу у меня за спиной не дал воли своему тику – кроме последних девяти месяцев нашей совместной жизни, когда он чувствовал, что наш брак сходит на нет, и начал искать замену. Более того, настал день, когда он осадил какого-то неуемного льстеца:

– Брось, ты слишком моногамен.

– Тед, – сказала я, – ты имел в виду, моногнимен?

– Да, конечно, – ответил он с гордостью. – Раньше я не мог даже выговорить слово “моногамен”, а теперь так часто его произношу, что сейчас сказал машинально. Здорово, правда?

До этого первого кризиса в наших отношениях я замечала, что, если на горизонте появлялась какая-нибудь особенно соблазнительная красотка, Тед готов был без промедления оставить меня. В такие моменты я будто видела, как тестостерон переполняет его лобные доли, а всё прочее теряет для него смысл. Могу поклясться, что после того случая он убрал свою антенну.

За много лет мы с Тедом выработали различные приемы, которые помогали нам сглаживать острые углы. Мы научились лучше взаимодействовать друг с другом, ценить “телесный контакт” – мы могли спокойно лежать, тесно прижавшись друг к другу и даже не предполагая какого-либо продолжения. Оказалось, что Тед терпеть не мог, когда его ставили перед фактом, поэтому я изо всех сил старалась следить за тем, чтобы факты не вставали перед ним с неумолимой прямотой. Однако, к сожалению, это легче сказать, чем сделать. Заранее можно обсудить всякие несущественные события, не касающиеся внутренней жизни, например, куда повесить картину, когда будем ужинать, какое седло купить. Но позже, когда мы уже были давно женаты, приходилось принимать какие-то действительно важные решения – связанные с духовными проблемами или, скажем, поехать ли к Ванессе перед ее родами, и тогда я просто делала то, что считала нужным.

В стремлении создать счастливый брак я была полна решимости сделать всё, что требовалось с моей стороны. Тед ничего подобного не делал. Удивительно, что он вообще согласился что-то сделать – при его-то воспитании.

Наши призраки (у тех, кто их хранит в себе – а кто их не хранит?) просыпаются во время наших романов, и мы оказываемся перед выбором – либо мы должны укротить их, либо нас ждет отчужденность и ненадежные отношения. Кому-то удается справиться самостоятельно, а кому-то – мне, например – требуется помощь специалиста, который разложит всё по полочкам.

При первой же встрече с Тедом я поняла, что этому человеку наконец-то смогу открыть душу. Мне казалось, что всё складывается удачно и нас ждет взаимная любовь и глубокая привязанность, чего у меня еще ни с кем не было. Как ни странно, именно по этой причине я сбежала от него в первый раз и вела себя так осторожно на первых порах. Меня пугала неизбежная при открытой душе уязвимость, я боялась возможных страданий и грубого нажима. С Тедом я твердо решила выбросить из головы эти страхи. Я хотела, чтобы мы – каждый со своим характером и душой – взаимно влияли друг на друга, понимали, поддерживали и уважали друг друга, и я полагала, что и он должен был бы желать того же. В конце концов, он постоянно болтал о своем стремлении к близости, а я, дескать, ее боюсь. Мне и невдомек было, что он тоже… пожалуй, не столько боялся ее, сколько был к этому не способен.

На самом деле наша с Тедом ссора обернулась мне во благо – я познакомилась с Беверли Морзе, прекрасным лоцманом для следующего этапа моего продвижения к… как бы это сказать? целостности? Душевности? Аутентичности? Гармонии? Я очень долго жила исключительно головой. Теперь для меня важнее всего было вернуться к своей плоти, к своему телу, с которым я не ладила с подросткового возраста, – иначе говоря, перевоплотиться. Как я выяснила, воплощаться можно в разной степени, и основные подвижки в этом направлении, конечно, уже произошли при любви ко мне Теда. Но метод Беверли – “соматическая терапия” с дыхательными и физическими упражнениями – поднял меня на следующий уровень. С годами, благодаря ее помощи и моей усердной работе, я сумела обрести уверенность в себе. Я смогла простить свою мать и себе простила свои пороки; я поняла, что, как и моя мать, в каждый период своей жизни старалась как можно лучше распорядиться тем, что имела; я была уже не той женщиной, которой не хватало любви, чтобы поделиться ею. Я научилась любить себя. Это были мои первые шаги, самое начало.

Я вызываю в памяти общую картину жизни с Тедом и поражаюсь тому, как же я была счастлива почти все десять лет, как с каждым годом становилась сильнее и увереннее в себе. Отчасти я обязана этим собственным усилиям в борьбе с собой, а отчасти тому, что я, безусловно, оказывала на Теда важное и позитивное влияние. Но наряду с этим в самых интимных моментах нашего романа, закрытых для чужих взглядов, я по-прежнему оставалась глуха к сигналам своей плоти, которые свидетельствовали о моем неприятии многих обидных для меня его поступков и о том, на что я готова была идти ради него даже с ущербом для себя. Я напивалась до бесчувствия и давила свои чувства, лишь бы Теду было хорошо. Я подстраивалась под его нужды, хотя он не всегда этого требовал, – просто из опасения потерять его любовь. Мне казалось, что после развода с Вадимом я излечилась от “болезни угодливости”. Когда же настал конец браку с Тедом, я снова решила, что больше этого не повторится. Но погребение себя, предательство по отношению к себе стало неотъемлемой составляющей моего стиля поведения, и в каждом моем романе повторялась она и та же схема – я даже не замечала этого и убеждала себя, что всё как-нибудь рассосется само собой. К тому же жизнь с Тедом была насыщена интересными делами и событиями, поэтому самоотречение давалось мне более или менее легко.

Я всячески старалась относиться с пониманием к его потребности заполнить пустоту переездами, различными мероприятиями, а также планированием переездов и мероприятий и всегда уступала этой его потребности. Я ведь не кисла дома, не зная, чем бы себя занять. В том, что касалось энергетических уровней, мы всегда хорошо гармонировали друг с другом. Я всё так же с удовольствием летала с одного его живописного ранчо на другое, мне всё так же нравилось чувствовать себя причастной к бурлившей вокруг яркой жизни. Я знала, что вместе мы способны на многое. Я всё еще ловила себя на том, что улыбаюсь, заслышав его шаги на пороге. Мы по-прежнему предавались умопомрачительному сексу, и я иногда таяла от наслаждения. Но наш жесткий график и постоянные перелеты начинали меня опустошать.

Только мы, бывало, приедем на ранчо в Небраске, поживем пару дней – и летим на другое. Всякий раз, когда мы прибывали на новое место, Тед целовал меня и говорил: “Добро пожаловать”. Я находила этот ритуал весьма милым. Видит Бог, я трудилась не покладая рук, чтобы создать домашний уют везде. Но чувствовала себя бездомной. Бездомная при двадцати домах – чушь какая-то. Когда я покупала сразу двадцать пар трусов, продавщицы предлагали завернуть их в подарочную упаковку, а мне было смешно. Это всё для меня, чтобы у меня везде было белье.

Мы оба находили удовольствие в резких перепадах нашего быта – мы меняли джинсы с резиновыми сапогами на смокинг и вечернее платье и обратно в течение одних суток. Но из-за этих скачков с одного полюса на другой мне некогда было пустить корни, о чем я всегда мечтала. Кроме того, мне не хватало времени на собственные интересы и заботы – на чтение, работу с подростками в Джорджии и, самое главное, на общение с моими детьми. Чтобы повидаться с ними, я должна была просить их о встрече где-нибудь по дороге. Я остро чувствовала их недовольство, и меня это задевало за живое, так как я понимала, что они правы, что я опять отрекаюсь от себя и от них ради замужества. Мне очень хотелось, чтобы Тед понял меня и помог мне. Он старался, но только при условии, что мои интересы не противоречат его интересам. Я знала, что следует делать, но мне не хватало решимости просто взять и сделать то, что следует. Я была не готова на искренние отношения с самой собой, если это подвергало риску мой брак.

Вы замечали, как нам раз за разом преподносят один и тот же урок, прежде чем мы достигнем точки перелома? Кольцо этих повторов сужается вокруг нас до тех пор, пока урок не будет усвоен. Урок усвоен. В этих словах кроется глубокий смысл, ибо до тех пор, пока я душой не восприму преподанный мне материал, не вплету его в ткань своего бытия, он не будет усвоен. Всё это так и осталось у меня в голове и никак не повлияло на мои поступки.

Мы прожили вместе восемь лет, шесть из них в законном браке. Губительный для наших отношений стиль поведения сохранялся и чуть ли не охранялся, как право поселенцев на занятое пространство. Если я возмущалась и лезла в бутылку, Тед разрывался на куски и вопил, что я его бросаю. Я научилась не спорить – просто молча ждать, пока он не спустит пар. Это было для него своего рода предохранительным клапаном. Несмотря на всё это, по шкале Теда (он всему давал количественную оценку) наша жизнь тянула примерно на шесть баллов – можно сказать, на “удовлетворительно”.

В довершение всех бед я почувствовала, что в моей жизни не хватает духовного начала, – это было бы только мое, так как Тед чурался любой метафизики. Меня вдруг стали занимать разные религиозные темы. Что есть Бог? Что именно “направляет” меня? Один консервативный христианин где-то на юге Джорджии спрашивал меня, спаслась ли я. Чувствуя его недружелюбный тон, я предпочла не вступать в беседу. Постаралась только дать ему понять, что считаю себя духовной личностью. Однако его вопрос запал мне в душу.

Я спросила своего друга Эндрю Янга, борца за гражданские права, бывшего посла ООН и священника, как он думает, следует ли мне искать спасения.

– Тебе необязательно, – ответил он. – Ты уже и так спаслась.

Затем он объяснил мне, что слово saved имеет греческое происхождение и прежде подразумевало цельность личности.

Тогда я задала тот же вопрос своей подруге Нэнси Макгирк. Нэнси была женой одного из руководителей компании “Тёрнер Бродкастинг”, и мы не раз уединялись с ней где-нибудь в тихом уголке во время корпоративных мероприятий, чтобы поговорить о религии. Она принадлежала к пресвитерианской церкви и каждую неделю вела занятия, помогая сотням женщин разобраться в Библии.

– Ладно, – сказала Нэнси, – я объясню тебе, что значит спасение для меня. Я как бы перешла на следующую ступень.

Что-что, а переходить на следующую ступень было моим любимым делом, против этого я не могла устоять. Впрочем, я отлично понимала, что Тед меня не поддержит. Перед христианами ему тоже следовало бы извиниться за то, что он назвал христианство религией лузеров. Я пока не была готова бороться с ним.

Мне уже стукнуло пятьдесят девять, и однажды я поучаствовала в загоне бизонов на одном из ранчо Теда в Нью-Мексико. Незабываемые впечатления – тысячи животных вытянулись впереди нескончаемой полосой, которая исчезала за видимой кромкой плоскогорья, потом вновь появлялась вдали, покрывая всю долину и поднимаясь на следующей террасе. Бизоны мчались молча, не мычали, как коровы, слышался лишь мягкий топот, и, если напрячь слух, можно было уловить глухой, ровный гул их дыхания. Я скакала на Джеронимо, своем жеребце черно-белого окраса, и время от времени какой-нибудь бизон, в генетической памяти которого явно отложились образы охотников-индейцев на маленьких пятнистых лошадках, вдруг отрывался от стада и со страшной скоростью несся прямо на меня, а старые ковбои на гнедых лошадях кричали мне со смехом, чтобы я держалась подальше.

Вечером я залезала в чей-нибудь пикап вместе еще с четырьмя или пятью ковбоями, открывала с щелчком банку пива, втискивалась между старыми покрышками, так чтобы за двадцать с чем-то миль по бездорожью до центрального поселка не слишком умотало, приваливалась спиной к тюкам с сеном и, неимоверно счастливая, глядела в небо. Вам знакомо это чувство, что вы находитесь именно там, где хотели бы быть? Я вспоминала, как изображала ковбоя в фильме “Приближается всадник”, как спросила в детстве своего брата: “Кто лучше загонит буйвола, Сью-Салли или я?” И вот я вновь вернулась туда же, где была, но это было не кино и не детские фантазии.

Я вдруг сообразила, что через год мне исполнится шестьдесят. В этот момент меня тряхануло, но не на ухабе – я со всей ясностью осознала, что третий акт вот-вот начнется. О господи! Это вам не шуточки! Как бы мне это устроить? Чтобы понять, как распорядиться своим будущим, я должна разобраться с тем, что представляла собой моя жизнь до сего момента.

В предисловии я написала, что надо знать своего врага. Это одно из моих правил – смотреть прямо на свои страхи и уметь распознавать их. Поэтому в преддверии трудного рубежа – моего шестидесятилетия – я выбрала наиболее подходящий для себя вариант и решила сделать короткий автобиографический фильм, показать разные аспекты моей жизни. У меня было всё необходимое для этого, ведь папа, фанат домашнего кино, обеспечил меня более чем богатым архивом видео и фотографий меня в детстве и младенчестве. Кроме того, у меня сохранились записи интервью, фильмы и газетные вырезки тех лет, когда я уже стала человеком публичным. Я располагала полной подборкой материалов, по которым можно было восстановить забытые фрагменты моего детства. Мне оставалось только расшифровать содержащиеся в них подсказки, идентифицировать картины и набраться смелости для того, чтобы назвать всё своими именами.

Я хотела сделать фильм в основном для себя и Ванессы, но Трою, Лулу, Натали и дочерям Теда Лоре и Дженни это тоже могло бы принести пользу. Если у меня всё получится, мое желание встретить свой третий акт подобным образом – постараться понять, что я сделала в жизни не так, – скорее всего, найдет отклик у моих друзей, особенно у подруг. Потом я решила в ознаменование начала моего третьего акта закатить грандиозную вечеринку и в качестве сюрприза показать гостям свою короткометражку.

Я попросила Ванессу, которая занималась документальным кино и редактированием, помочь мне. Ее совет, при всей его язвительности, подсказал мне одну из главных тем моего будущего фильма. “Почему бы тебе не поймать хамелеона и не пустить его по экрану?” – спросила она. Ох. Это был камешек в мой огород. Я столько раз меняла один образ на другой, что возникал естественный вопрос: кто же она, в конце концов? Есть ли “там – там”, как выразилась Дороти Паркер[88] о калифорнийском городе Окленде? Рассматривая свои фотографии разных лет и сопоставляя их со своими тогдашними мужьями, я не могу отделаться от мысли, что Ванесса права и, возможно, я просто становилась такой, какой хотели меня видеть мои мужчины, – “сексуальной кошечкой”, “общественной деятельницей, оппозиционеркой”, “элегантной леди, супругой крупного бизнесмена”. Ванесса обнажила одну из моих главных проблем: не уподобилась ли я и впрямь хамелеону, и если так, то что заставляло вроде бы сильную женщину последовательно и старательно отказываться от себя самой? Я и вправду растеряла себя саму? Я надеялась, что, изучив свое прошлое, сумею спланировать три грядущих десятилетия так, чтобы под конец жизни, насколько это возможно, мне больше не о чем было жалеть. Такое обещание я дала себе почти двадцать лет назад, наблюдая за тем, как уходил мой отец.

Всё лето 1996 года я разбиралась в своем жизненном пути, и кое-что начало вырисовываться. Но для того чтобы всплывающие картины обрели смысл, надо было сосредоточиться и вспомнить, что я чувствовала в те или иные моменты: когда сидела на коленях у мамы Сью-Салли и она выговаривала мне за дурные слова; когда Педро пытался оприходовать Панчо; когда Сьюзен спросила меня о моих ощущениях при маминой смерти; когда Сидни Поллак предложил мне высказаться о сценарии фильма “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”.

Я решила, что пойму, какой я тогда была и как менялась, если просмотрю свои фильмы (к тому времени их было сорок девять) и перечитаю свои старые, подклеенные в альбомы интервью. От многого меня передергивало, во многих местах я оглядывалась – как бы кто не зашел и не посмотрел на экран. Уж поверьте мне, кое-какие высказывания гораздо лучше закопать в архивах, чем оставить на бумаге или в кино, чтобы они не преследовали нас до самой смерти.

Свои изыскания я проводила довольно спорадически. Я вынуждена была находить какие-то дырки в нашем с Тедом сумасшедшем расписании. Больше всего я успела сделать весной и летом в Монтане, и это далось мне нелегко. Как только мои внебрачные занятия (которые, между прочим, помогали мне удержаться на плаву) шли в ущерб общению с Тедом, он начинал страдать и волноваться, что я его брошу. Поэтому мне нередко приходилось заниматься фальсификацией, чтобы иметь возможность написать правдивый сценарий своей жизни. Мы приезжали на речку и расходились в разные места рыбачить по отдельности, но я, вместо того чтобы ловить рыбу, пристраивалась где-нибудь под деревом и читала, писала, думала. Иногда я украдкой засовывала ноутбук в задний карман рыбацкого жилета, а потом работала, пока не сядет батарея. Затем я принималась лихорадочно ловить рыбу, чтобы было что предъявить, когда мы сойдемся снова. Иногда я прикидывалась больной и отправляла Теда на рыбалку или на охоту с нашими гостями, а сама садилась за работу.

Оказалось, что, интуитивно выбрав именно такой способ подготовиться к шестидесятилетию, я подготовилась сама к себе – начиная с самых истоков.

Акт третий

Начало

Мы будем скитаться мыслью

И в конце скитаний придем

Туда, откуда мы вышли,

И увидим свой край впервые.

Т. С. Элиот. “Литтл Гиддинг”, “Четыре квартета”[89]

Куда бы ты ни шел, в конце пути непременно встретишь себя самого.

С. Н. Берман

Глава 1

Шестьдесят

Нам заповедано любить своих ближних как самих себя, и мне кажется, что “любить себя” значит относиться ко всем тем разнообразным “я”, которыми мы были в прошлом, с таким же вниманием и сочувствием, какое мы уделяем всем остальным. А если это считается неприличным, тогда долой приличия.

Фредерик Бюхнер. “ Говоря правду”

Первое, что в силах разбить порабощенный, – это молчание. А когда оно разбито, наружу выливается и всё остальное.

Робин Морган. “Демонический любовник”

Двадцать первого декабря 1997 года поднялся занавес и начался третий акт моей жизни. Тед устроил мне на юбилей великолепный праздник. Ванесса сочинила пригласительный буклетик, раскладывающийся гармошкой: на обложке желтый дорожный знак с надписью: “ИДУТ РАБОТЫ”, внутри цикл моих фотографий на разных жизненных этапах, а в конце надпись “продолжение следует”. Приехали наши родные и друзья – всего человек триста; такой пестрой компании Атланта, наверное, еще не видела.

Тед практически не способен хранить тайну, но как-то умудрился не выдать, что заготовил мне в подарок. Он только раздразнил меня, сказав, что подарок будет “долгоиграющий”. На праздничном вечере он встал и сообщил гостям, что я всегда хвалила его за дальновидность, которую он проявил, основав семейный фонд, – теперь все его дети вынуждены собираться у него по меньшей мере четыре раза в год. “Так что теперь, Джейн, я дарю тебе на шестидесятилетие семейный фонд с капиталом в 10 миллионов долларов”.

Сначала я решила, что ослышалась. Он пригласил меня выйти к нему, и когда я встала, у меня подкосились ноги. Я упала бы, если бы рядом в кресле-каталке не сидел Макс Клиланд, один из сенаторов от Джорджии и ветеран Вьетнама, перенесший тройную ампутацию. Подойдя к Теду, я крепко обняла его, поцеловала и сказала гостям: “Он говорил, что преподнесет мне долгоиграющий подарок, но… боже, такого у меня и в мыслях не было!”

В тот же вечер я показала гостям двадцатиминутный видеофильм о своей жизни, который мне помог смонтировать Ника Боксер. Хотя они посмотрели его с интересом, а некоторые мои подруги явно были тронуты, сейчас он кажется мне поверхностным – уж очень широкими мазками пришлось рисовать эту небольшую картину. Теперь мне ясно, что гости, смотревшие этот фильм, не могли переживать так же, как переживала я, когда его делала: он изменил меня, отчасти помимо моей воли, и этим переменам суждено было обнаружиться лишь по ходу третьего акта моего жизненного спектакля.

Ближе к концу фильма я добавила к эпизодам своей жизни с Тедом закадровый комментарий, рассказав, как восемь лет назад решила переехать к нему из Калифорнии в поисках душевной близости. Я призналась, что это далось мне очень нелегко, что в ту пору я не раз вспоминала совет Кэтрин Хепбёрн не поддаваться слабости. А потом я сказала: “Мне вдруг стало ясно: я должна лицом к лицу встретиться с этим своим самым большим страхом – страхом близости, потому что именно это – подлинная, тесная, эмоциональная связь со спутником жизни – всегда от меня ускользало. И если я сейчас не отважусь на решительный шаг, это так и останется для меня навсегда потерянной возможностью – огромным «ах, если бы!»”.

Мне стукнуло шестьдесят. Я приложила много усилий для того, чтобы воплотить мечту о душевной близости в реальность, во всяком случае, сделала то, что зависело от меня самой. И мои усилия принесли плоды: я стала понимать, каким мог бы быть наш брак, если бы мы с Тедом раскрылись друг перед другом по-настоящему. Работая над своей автобиографической короткометражкой, я поняла, что во мне всё-таки есть некий стержень. Я увидела нити постоянства, которые, точно подвесные мостики, перебрасывались через ущелья крутых перемен в моей судьбе. И главной из этих нитей было мужество во всём, кроме личной жизни.

Вскоре после своего шестидесятилетнего юбилея я начала лучше ощущать свое цельное “я” как нечто, стоящее рядом с “я” Теда, но не сливающееся с ним. Я была готова к этому, но понимала, что самостоятельности мне не видать, если Тед не согласится на некоторые поправки к нашему союзу. К сожалению, его устраивало существующее положение вещей, и, несмотря на мое растущее самоуважение, я до сих пор не чувствовала себя в силах сказать прямо, чего я хочу, хотя я и осознала, что, пока полностью не выскажусь, между нами не может быть подлинной близости. Мне по-прежнему казалось, что я должна угождать ему за свой счет. Сексистская идеология с ее неравноправием полов, при которой мы выросли, наложила на нас глубокий отпечаток и исподволь навязала нам роли, от которых трудно избавиться.

Всё чаще и чаще я пробовала намекнуть ему на свои истинные чувства, а когда он оставался глух к этим намекам, пыталась притупить досаду алкоголем. Если бы Тед дал себе труд приглядеться, он заметил бы, что моя безмолвная душа потихоньку поднимается к поверхности, словно форель, выплывающая из-за подводного утеса. Но Тед – плохой наблюдатель, особенно в тех случаях, когда увиденное может замутить его личные воды, и я, послушная его воле, не осмеливалась вынырнуть на поверхность. Внутренний голос говорил мне: Джейн, так продолжаться не может, но был и другой, повторявший громким шепотом: а может, не стоит раскачивать лодку? Ведь не так уж всё плохо. У тебя интересная жизнь, а он – потрясающий мужчина.

Из уважения и любви к Теду и его детям я не стану подробно расписывать, что именно не ладилось в нашем союзе. Собственно говоря, в этом нет нужды, поскольку в общих чертах я вам всё уже обрисовала. Но о чем я могу написать (и что важно, поскольку многие с этим сталкиваются), так это о том, как при каждой новой возможности по-настоящему постоять за себя, сопряженной с риском разорвать наши отношения, меня снова и снова сковывал паралич. Я могу написать, что набралась храбрости и победила этот страх лишь через два года. Я не испугалась полететь в Северный Вьетнам ради того, чтобы попытаться прекратить войну, я готова была навлечь на себя неприятности и общественное порицание, я не колеблясь выступала против правительства, когда считала, что оно действует неправильно. Но когда дело доходило до отношений с мужчиной, я по-прежнему не смела возвысить свой голос. Даже несмотря на мою финансовую независимость!

Меня всё больше и больше утомляли постоянные переезды. Поначалу это было легко и даже весело, но тогда я не понимала, что так будет всегда, что мы уподобимся перелетным птицам, вечно будем в движении и без конца будем собирать чемоданы, так и не успевая полностью их распаковать. Сначала у нас было одно местечко в Аргентине, куда мы отправлялись на недельку-полторы, чтобы половить рыбу и отдохнуть, когда в Северной Америке наступала зима. Но затем Тед приобрел в Аргентине еще две усадьбы, и даже приезжая в эту страну, мы метались с одного места на другое.

Если мне не хотелось рыбачить каждый божий день или не нравилось, что все наши действия расписаны буквально по часам, меня начинало мучить чувство вины. Иногда я предпочла бы просто ничего не делать… просто подумать или почитать. Я хотела признаться Теду, что нахожусь в духовном путешествии, и пригласить его присоединиться ко мне, но для него это означало бы сбросить скорость до уровня, который психолог Мэрион Вудман называет “скоростью души”, а для таких неуемных натур это почти равносильно смерти. Это прекрасно описывает в своей автобиографии Куинси Джонс:

Я всё время куда-то бежал и при этом то и дело натыкался на самого себя, бегущего в обратном направлении, причем и он точно так же не знал, куда несется. Я бежал, поскольку за моей спиной не было ничего такого, что могло бы меня удержать. Бежал, поскольку больше ничего не умел делать. Я думал, что остановиться значит умереть.

Я думала, что это мужская черта, пока не прочла книгу “Мисс Америка изо дня в день”, написанную бывшей Мисс Америкой Мэрилин Вандербур, которую в возрасте с пяти до восемнадцати лет ее собственный отец принуждал к кровосмесительной связи. Она трогательно пишет о том, что люди, рано подвергшиеся насилию (сексуальному, физическому или психологическому), должны всё время чем-то себя занимать, всё время двигаться, чтобы не дать воли чувствам, которые иначе могли бы их захлестнуть. Тед должен был двигаться, чтобы не позволить своим демонам его нагнать. Я сочувствовала ему, но всё отчетливей понимала, что наша жизнь не становится глубже — это просто поверхностное выполнение намеченных планов. Теперь, вступив в свой последний акт, я хотела перестать непрерывно что-то делать и начать быть – затормозить и раскрыться. Тед был на это не способен. Если смотреть правде в глаза, мне кажется, что он этого боялся.

Я понемногу впадала в тихое отчаяние, всё чаще пытаясь забыться во сне. Мне становилось всё яснее, что Тед понимает душевную близость как необходимость высказывать свои потаенные мысли тому, кто ему дорог, хотя на самом деле он высказывал свои потаенные мысли каждому встречному и поперечному. Но выслушать того, кто тебе дорог, – да нет, какое там! Я всё лучше понимала, что вести с Тедом двустороннее общение почти невозможно, если только не говорить с ним о чем-нибудь, что имеет к нему прямое отношение. В его мозгу никакие мысли, кроме его собственных, попросту не умещались. Вообще-то, по некоторым признакам я и раньше об этом догадывалась.

Бежало время; наша совместная жизнь потихоньку бледнела; всё чаще закрывалась мигательная мембрана; я то и дело ловила себя на том, что мысленно веду с Тедом сердитые споры, и изливала душу своим ближайшим подругам. Я бы сказала, что не хочу больше жить по касательной, просто скользить по поверхности. Я хочу жить вглубь. Вечная беготня не оставляет времени для духовного, таинственного, экзистенциального.

Я спрашивала его: “Кто ты, Тед? За всеми твоими успехами, которые на виду у всего мира, за рукоплесканиями и восторгами толпы – кто ты такой?” Я пыталась объяснить ему, что я имею в виду, приводя в пример себя: “Я была актрисой и получала награды, но это лишь мои дела, а не моя сущность. Если бы это было моей истинной сущностью, я страшно тосковала бы теперь, когда это осталось в прошлом”. Я пыталась сказать, кто я, по-моему, на самом деле: женщина в последнем акте своей жизни, которая хочет быть настоящей, полноценной, хочет углубить свою жизнь, пустить в себя душу, раньше порхавшую вокруг в ожидании, когда же ее пригласят внутрь.

Я люблю Теда и всегда буду его любить, и я знаю, что он не понимал меня не от недостатка ума. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. Ему не хватало эмоционального понимания, что было результатом его детских травм.

Возможно, я смирилась бы с постоянными переездами, если бы не другие мучительные для меня обстоятельства: если бы мне хотя бы иногда позволяли самой распоряжаться своим временем, если бы я могла почаще общаться со своими эмоционально чуткими подругами, детьми, членами моей организации. Наверное, тогда я спокойнее реагировала бы на метания Теда, которые говорили о его внутренней тревоге. Он боится, что, если рядом не окажется свидетеля его бурной деятельности, он просто перестанет существовать.

Затем ко всей моей душевной сумятице добавилось новое непредвиденное обстоятельство – мне предстояло стать бабушкой, и это было чудесно. Ванесса забеременела, и я поняла, что хочу быть рядом и помогать ей всеми доступными мне способами. Тед никогда не жалел усилий на то, чтобы помочь нам с Ванессой стать ближе друг к другу, приглашал ее путешествовать с нами и даже великодушно предлагал ей работу на своей плантации в Авалоне, где она могла бы заниматься тем, что у нее получалось лучше всего, – органическим земледелием. Но когда я сказала ему, что у Ванессы будет ребенок и что я хочу быть ей полезной насколько смогу, он буквально впал в ярость. Видимо, его разозлило мое намерение на какой-то период посвятить себя не только ему одному. Но меня его реакция ошеломила и всерьез огорчила.

Когда срок беременности Ванессы подошел к концу, я сказала Теду, что хочу быть с ней до и после предполагаемой даты родов и мне нужно на это десять дней. Хотя к тому времени он успокоился, ему не хотелось меня отпускать. Но я знала, где сейчас мое место.

Тед вдруг явился, когда у Ванессы начались схватки, чем несказанно нас удивил. Она рожала дома, на ферме Теда под Атлантой, в присутствии акушерки. Теоретически мы, родители, понимаем, что наши дети взрослеют, но всё-таки не можем победить изумление, когда обстоятельства заставляют нас признать, что они переросли нас. Ванесса решила рожать дома, сама подыскала себе хорошую акушерку (законы Джорджии запрещают домашние роды) и подготовилась к возможным неожиданностям, и всё это произвело на меня глубокое впечатление. Она давала мне почитать книги о домашних родах, и мы вместе смотрели соответствующие видеозаписи. Я с грустью поняла, что, подобно многим женщинам, делилась с врачами своим правом на полноценное переживание этого поистине волшебного события. Так я родила Ванессу, а теперь видела, как она делает это правильно, – не в том смысле, что все должны рожать дома, а в смысле ее отношения к делу, полной ответственности и информированности. На всякий случай мы заранее записались в больницу и выучили туда дорогу. Ванесса тщательно составила родильный план (инструкцию, в которой будущая мать передает врачам и сестрам свои пожелания относительно того, как следует обращаться с ней самой и с новорожденным). В частности, она твердо настаивала на том, что ее роды должны быть естественными, а еще потребовала, чтобы младенца не забирали у нее и не кормили никакими смесями.

После рождения Малкольма я провела с ним и Ванессой еще четыре дня. Я гордилась своей дочерью, так мужественно перенесшей роды, и радовалась тому, что помогаю ей в это сложное время. Когда она спала, я часами сидела рядом с ней в кресле-качалке, баюкая Малкольма у себя на груди и напевая ему те самые колыбельные, которые тридцать лет назад пела Ванессе. Ласковый майский ветерок слегка шевелил мебельные чехлы на веранде, и, глядя поверх цветущих кустов кизила и азалии на пруд, где плавали бок о бок два лебедя, я ощущала себя по-настоящему счастливой. Чувства, которые я испытывала, держа на руках этого малыша, сына Ванессы, оказались для меня полным откровением. Малкольм как будто знал шифр к сейфу, где томилась моя душа, и благодаря ему она выпорхнула из заточения на волю. Волны чудесных переживаний омывали меня, подхватывали и уносили так далеко в море новой близости, что вернуться назад было уже невозможно. Наверное, Тед предвидел нечто подобное – вот почему его так расстроило известие о том, что я стану бабушкой.

С рождением Малкольма птица феникс, которую держали на привязи десять лет, взмыла в небо – и я тоже родилась заново. Теперь я знала, что должна собраться с духом и потребовать от Теда того, чего мне не хватало в наших отношениях. Тогда это казалось мне невероятно трудным, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что мои эмоциональные нужды были самыми простыми, элементарными. Я знала, что если так и не раскрою рта, то кончу свою жизнь хоть и мужней женой, но с душой, полной сожалений и несбывшихся надежд, а я поклялась себе, что именно этого постараюсь не допустить любой ценой. Обман – плохая основа для душевной близости, и истощение природных ресурсов так же гибельно для романтических отношений, как и для нашей планеты.

Позже, когда дела Теда призвали нас в Лос-Анджелес, я навестила своего психотерапевта. Она сказала: “Вам решать, Джейн. Вы любите преодолевать трудности, так что я бросаю эту перчатку к вашим ногам. Примите вызов. И не теряйте отваги, что бы ни произошло у вас с Тедом. Предложите ему присоединиться к вам”.

Я остро чувствовала, что впереди у меня меньше времени, чем позади, и что мне необходимо сбросить с себя оцепенение. Может быть, и Тед хотел встряхнуться, чтобы начать новый путь, только не знал как. Наверное, я должна сделать это… ради нас обоих. Моя любовь к нему обязывает меня рискнуть.

Стоял июнь. Мы были на его ранчо в Монтане. Встали рано – солнце едва выглянуло из-за гор, но над спящими полями уже дрожала легкая дымка, предвещая знойный день. Два года я набиралась мужества, и вот решительный миг наконец наступил.

Мы собрали удочки и поехали по колдобистой дороге к его любимому месту на берегу Черри-крик. В машине я сказала:

– Тед, я боюсь. У меня язык не поворачивается. Но мы должны постараться кое-что изменить в нашем браке, иначе я вряд ли смогу посвящать себя тебе так, как ты хочешь.

И я объяснила ему, чего мне не хватает. Не помню, что он ответил, но атмосфера в салоне вдруг стала напряженной, точно насыщенной бурными, противоречивыми эмоциями. Он рассердился – это было ясно.

Когда мы добрались до речки, он сказал:

– Давай займемся делом, а потом всё обсудим.

Как обычно, мы разделились, и несколько часов я пыталась удить рыбу, но мое сердце колотилось от ужаса. Боже мой, думала я, а если он просто откажется пробовать? Почти девять лет я не давала воли своим тайным желаниям, стараясь быть “хорошей женой”, а тут на тебе! Что, если… нет, об этом даже помыслить страшно! На мгновение мне представилось, как наш брак идет ко дну, словно муха, насаженная на крючок моей удочки.

Как только мы сели в машину, чтобы ехать обратно, я поняла, что моим надеждам не суждено сбыться. Тед не успокоился – он так и кипел гневом. Он точно разбился на мелкие осколки, и мне не за что было ухватиться, чтобы присмирить его и объяснить толком, чего я хочу. Впрочем, стоило ли этому удивляться? Как часто бывает с теми, кто долго молчал, я вывалила всё сразу – это на него-то, с его нетерпимостью к неожиданным переменам! Когда мы вернулись на ранчо, он только и мог что лупить по стене кулаками и биться об нее лбом. Меня поразила его реакция, но я наблюдала за ним с некоторой отстраненностью. Я сделала то, что должна была сделать, и на этот раз не собираюсь отступать, чтобы “всё уладить”. В то утро я вырвалась из оков, в которых провела чуть ли не всю свою жизнь, и не желала надевать их снова. Была отстраненность, но было и чувство пустоты, подвешенности, подобное тому, какое испытывает актер, перевоплощаясь в очередной персонаж. Только это была моя жизнь, и я не держала в руках сценария.

В последующие месяцы я упорно старалась найти способ разъяснить Теду свою позицию. Но у нас как будто что-то сломалось: он был словно парализован своими эмоциями и не способен меня услышать. Я пребывала в растерянности, поскольку знала, что он любит меня и наша совместная жизнь для него важнее тех мелких уступок, на которые я просила его попробовать – всего лишь попробовать! – пойти ради меня. Я даже не произносила таких слов, как “больше никогда”. Однако наш союз буквально разваливался у меня на глазах. Неужели его мужская натура настолько привязана к существующему порядку вещей, что он готов потерять меня, только бы ничего не менять?

Было и еще одно обстоятельство, окончательно утвердившее Теда в своей правоте и в том, что я просто сошла с ума: он узнал, что я обратилась в христианство. Помните, как он злился, когда я решалась на серьезные поступки, не спросив у него совета? А уж поступок серьезнее этого трудно и вообразить!

Несколько месяцев тому назад моя подруга Нэнси Макгирк помогла мне совершить этот важный шаг. Теду я ничего не рассказывала, поскольку уже тогда не верила, что он меня поймет. Параллельно с нашей бурной совместной жизнью я жила еще и своей, внутренней, заботясь о своих собственных нуждах. Это давно вошло у меня в привычку.

Кроме того, я знала, что заговори я с Тедом о своей жажде духовного, он либо предложит мне выбирать между ним и собой, либо безжалостно высмеет меня. Но всё это было слишком для меня ново, и я чувствовала себя слишком ранимой. А его не случайно выбрали капитаном команды в дискуссионном клубе, когда он учился в университете! Попробуй я обсудить с ним всё заранее, у меня не было бы никаких шансов выстоять под его ураганной атакой на христианство, тем более что с большинством его аргументов я не могла не согласиться. Разве ты не знаешь, что христиане, так же как мусульмане, индусы и иудеи, считают женщину низшим существом? Что, по-твоему, означает миф об Эдеме? Женщину создали задним числом из Адамова ребра, чтобы она прислуживала ему, а потом обвинили в грехопадении. А как насчет сожжения ведьм, крестовых походов и инквизиции? Всё это было у него наготове. Тед знал Библию гораздо лучше меня – он прочел ее дважды от корки до корки, его самого “спасали” семь раз, причем однажды этим занимался сам Билли Грэм[90]. В молодости он даже подумывал стать священником, но потом его младшая сестра умерла страшной, мучительной смертью – ее убила волчанка, – и Тед отвернулся от Бога.

Задним числом я понимаю, что не сказать ему было крайне нечестно с моей стороны. Но я чувствовала себя потерянной и опустошенной. Мне нужно было чем-то наполниться. Моя внутренняя жизнь уже некоторое время давала о себе знать, и я должна была дать ей имя. И я назвала ее “христианской”, поскольку это моя культура. Я стала молиться каждый день – вслух, на коленях – и чувствовала себя так, будто подключалась к могуществу Тайны, которая вела меня последние десять лет. Я не то чтобы научилась понимать, что Бог существует, ведь слово “научиться” подразумевает интеллектуальные усилия. Это было скорее непосредственное переживание Его присутствия, душевная ясность, открывающая мне доступ к чему-то, превосходящему сознание.

Впрочем, довольно скоро я начала спотыкаться об отдельные патриархальные догмы христианского вероучения, которые мне было трудно принять. Об этом я расскажу в следующей главе. Но я обнаружила, что отказ от догм не означает утраты веры.

Гнев и стресс Теда, вызванные моей откровенностью, были так велики, что за полгода после нашего разговора на рыбалке он почти обессилел. Я выбила его из колеи просьбой пересмотреть наши отношения и вдобавок своим обращением в христианство – и этот двойной удар стал причиной такого бурного негодования, что он был не в силах с ним совладать.

Тед утверждал, что меняться после шестидесяти ненормально. Я отвечала ему, что, на мой взгляд, опасно этого не делать. Я стала сильнее, Тед – нет, и моя попытка заставить себя уважать настолько потрясла его, что он никак не мог оправиться. Может, он слишком безоговорочно поверил в созданный им образ меня как человека, смеющего выражать свои нужды лишь в том случае, если они не вступают в конфликт с его собственными, и не способного поставить другую любовь – к себе, детям, внукам, друзьям или Иисусу – выше любви к нему или хотя бы на одну доску с ней.

Сначала я еще питала радужные надежды. Я знала, что среди чрезвычайно успешных альфа-мужчин бывают такие, кто по достижении определенного возраста, когда уровень тестостерона падает, начинает меняться, притормаживает, становится более открытым и прекращает всё время играть на публику. Я чувствовала, что его любви ко мне должно хватить хотя бы на попытку измениться. В какой-то момент он и правда сказал, что попробует выполнить мои пожелания относительно нашего брака. Несколько месяцев я была на седьмом небе от счастья. Я больше не хотела игнорировать себя самое; я хотела секса, вырастающего из духовной близости, удовольствия глаза-в-глаза, душа-в-душу, а не заранее спланированных акций по принципу “кончили, и до свиданья”. Но его полностью устраивал секс сам по себе. То самое, чего я боялась больше всего, – что я обрету свой голос и потеряю своего мужчину, – понемногу становилось реальностью. Не к такой развязке я стремилась! Ты видишь в другом человеке то, что хочешь видеть, а когда твои нужды меняются, стараешься увидеть в нем что-то иное. Беда, если другая сторона не видит того, что видишь ты, и не нуждается в том, что нужно тебе. Это не значит, что твой партнер плох, – просто он или она хочет от жизни чего-то другого. Мое счастье оказалось недолговечным, потому что Тед увядал прямо у меня на глазах. Стало ясно, что он не может, да и не хочет сопровождать меня на моем пути. И мы решили расстаться.

Лишь после того как мы разошлись, я обнаружила, что, демонстрируя благие намерения по части предложенных мной перемен, Тед в то же время не забывал о своем старом девизе “надейся на лучшее, но готовься к худшему”. В течение последнего года, который мы провели вместе, он подыскивал мне замену. Вот почему он седел у меня на глазах: ему было мучительно тяжело мне врать. В день нашей разлуки, через три дня после начала третьего тысячелетия, он доставил меня на самолете в Атланту. Когда я вызывала такси, чтобы ехать из аэропорта к Ванессе, моя заместительница ждала в зале той минуты, когда ей можно будет сесть в самолет вместо меня. Мое сиденье было еще теплым.

Глава 2

В движении

Надо уметь почувствовать, что твоя очередная работа, или жизненный этап, или роман подходят к концу, – и смириться с этим.

Нам необходимо ощущение будущего, вера в то, что каждый съезд с дороги – это вход куда-то еще, что мы не завершаем свой путь, а движемся дальше.

Эллен Гудман

В шестьдесят два года я снова осталась одна и нашла приют в гостевой комнате дочери. Однако на этот раз мои чувства резко отличались от тех, что я испытывала после разрыва с Томом одиннадцать лет назад. Я не чувствовала себя одинокой, поскольку никакого одиночества не было. Я впервые очутилась наедине с собой и впервые не испугалась этого, чем была очень горда. Стоило ли горевать, что это случилось так поздно? Главное, что я к этому пришла!

Две недели я провела в доме одна со своим золотистым ретривером Рокси. Ванесса с восьмимесячным Малкольмом уехала в Париж к Вадиму, который вот уже три года как боролся с раком. Она очень переживала за него, и я была рада, что мои новые обстоятельства позволяют мне в случае нужды быть ей полезной.

Мы с Рокси не привыкли к тишине. Без громкого голоса Теда и его бурной деятельности эта тишина казалась оглушительной. Что ж, я искала покоя и получила его. Мои друзья опасались, что я буду страдать синдромом “отмены роскоши” (певец Джеймс Тейлор считает, что это состояние сродни белой горячке), но ничего подобного не произошло. Наоборот, аскетичность моих бытовых условий меня только позабавила: я сменила двадцать три огромных дворца и частный самолет, где могли с комфортом выспаться шесть человек, на маленькую, лишенную даже стенного шкафа гостевую комнату в скромном домике, который находился в симпатичном, но далеко не самом фешенебельном районе Атланты.

Я не злилась, а скорее грустила – не столько по жизни с Тедом как таковой, сколько по тому, как мы зажили бы, если бы мои мечты исполнились. Гнев появился чуть позже, когда до меня стали урывками доходить очень обидные сплетни о том, как целый год он искал мне замену – а я-то всё это время радовалась, что сумела склонить его к моногамии! Примерно с месяц я писала ему письма, изливая в них свою горечь и негодование; к счастью, ни одного из них я так и не отправила. Время и думы притупляют злость, и лучше не оставлять материальных свидетельств вашего временного помешательства.

Ванесса с Малкольмом ненадолго вернулись в Атланту, и в тиши ее дома мы говорили об отцах и мужьях, о браках и разводах. Но когда стало ясно, что дни Вадима сочтены, она снова помчалась к нему, доверив мне малыша. Я чувствовала к своему внуку такую привязанность, какой прежде не чувствовала ни к кому. Он учил меня, как надо любить. Когда я ложилась в постель, он устраивался поперек меня в своей излюбленной позе – нос в моем правом ухе, пальцы ножек в левом – и сладко спал, а мне было удивительно спокойно. Позже Малкольм брал мое лицо в свои ладошки и говорил: “Я тебя юбью, бака”.

Для Ванессы это было тяжелое время. Мало того, что умирал ее обожаемый отец, так ей пришлось еще и расстаться с сыном. Раньше она кормила Малкольма грудью, но когда я вернула его ей в Париже, этот драгоценный родник иссяк. Во Франции я слегка задержалась, поскольку хотела напоследок увидеться с Вадимом и помочь Ванессе с Малкольмом. Она проводила свои дни у одра умирающего, чередуясь с сестрой Вадима Элен и встречая его друзей, членов семьи, бывших жен и сожительниц по мере их появления. Так уж совпало, что я рассталась с Тедом как раз вовремя, чтобы очутиться там, где во мне была нужда, и воссоединиться со своими родственниками по первому браку.

Помню, как во время съемок фильма “На Золотом пруду” Кэтрин Хепбёрн сказала мне: “Даже не сомневайтесь, Джейн: это женщины выбирают себе мужчин, а вовсе не наоборот”. Если это правда (а мне хотелось бы так думать), тогда, несмотря ни на что, я выбирала удачно. Я училась и росла с Вадимом, Томом и Тедом (порой благодаря им, а порой и вопреки) и благодарна за это судьбе. Теперь я хорошо понимаю, что каждый развод, как бы болезненно он ни воспринимался по горячим следам, был для меня шагом вперед, означал не крушение всех надежд, а возможность самоопределиться заново, – это как пересаживание цветка в новый горшок, когда его корни перестают помещаться в старом. Конечно, я предпочла бы иметь единственного мужа, тоже способного на новое самоопределение, и проделать весь путь с ним, но мужчинам труднее меняться, тем более что традиции патриархата от них этого и не требуют. С учетом того, как непросто складывалась личная жизнь у моих родителей, и моей собственной эволюции правильный выбор в течение долгого времени был для меня просто невозможен. Теперь я знаю, что при необходимости сумела бы принять верное решение быстрее, и это меня утешает.

Когда в моей жизни наступали переходные периоды, в ней часто чудесным образом появлялись люди или книги, снабжавшие меня необходимыми знаниями. В последние месяцы жизни с Тедом, пытаясь как-то осмыслить неминуемый разрыв с любимым человеком, я стала читать книгу психолога-феминистки Кэрол Гиллиган “Иным голосом”. На самых первых страницах Гиллиган пишет, что многие женщины “опасаются высказывать свои мысли вслух и даже ясно думать о том, чего они хотят; они боятся огорчить этим других и в результате оказаться брошенными…” В точности то, что испытывала я сама. Дальше Гиллиган объясняет, какой вред это наносит женщинам: “Оправдывать эти психологические действия [подавление себя] тем, что они совершаются во имя любви или сохранения семьи, равнозначно оправданию насилия и нарушения прав, которые якобы совершаются во имя высокой морали”.

Если бы я была героиней комиксов, над моей головой нарисовали бы пузыри со словами: “О боже!”, “Теперь-то я понимаю!”, “Ах, вот в чем дело!” Я поняла, что проблемы моей семейной жизни отнюдь не являются исключением; точно с такими же трудностями сталкиваются и другие женщины, и психологи вроде Гиллиган считают это достаточно важной темой для исследования. У меня и раньше бывали откровения, связанные с книгами – например, с “Деревней Бенсук” или “Автобиографией Малкольма Икса”, – но на сей раз книга говорила о моем собственном жизненном опыте. Я была похожа на близорукую, которой дали корригирующие линзы (или с глаз у которой вдруг сняли очки, искажавшие всё вокруг в духе патриархата). Весь мир для меня преобразился – и столько событий в моей жизни и жизни моей матери внезапно обрели смысл! Не знаю, вызывала ли книга Гиллиган такой сильный душевный отклик у других читательниц, но ко мне она пришла вовремя. Я созрела для нее. Раньше я не сумела бы воспринять ее во всей полноте. Тогда мне казалось важнее не раскачивать лодку Теда, чем управлять своей собственной.

На второй странице книги Гиллиган я прочла:

Решение женщины не высказывать свои мысли или, скорее, отстраняться от того, что она говорит, может быть намеренным или невольным, сознательным или воплощаемым телесно путем сужения каналов, соединяющих голос со звуком и дыханием, так что ее голос становится выше и благодаря этому не передает глубоких человеческих чувств…

На этих строках у меня невольно вырвалось изумленное восклицание: я вспомнила, что в начале моей кинокарьеры – когда я снималась в фильмах “Воскресенье в Нью-Йорке”, “Каждую среду”, “Невероятная история”, – мой голос был высоким и тонким. Оставшись одна в доме Ванессы, я пересмотрела записи своих фильмов в хронологическом порядке, и это позволило мне соотнести постепенное понижение моего голоса с тем внутренним ростом, который я переживала как женщина. Это началось с “Клюта”, когда я начала осознавать себя как феминистку; новой вехой на этом пути стал мой первый “Оскар”. Вместе с понижением голоса росло и актерское мастерство, поскольку мое истинное “я” обретало всё большую свободу.

Перемены приходят как изнутри, так и снаружи. Однажды поздно вечером в начале 2000 года, когда Ванесса была еще в Париже, мне позвонила из Калифорнии Пола Вайнштейн. Ричард и Лили Фини Занук, продюсеры церемонии вручения премии Американской киноакадемии в том году, приглашали меня на роль ведущей.

– Не могу, Пола, – сказала я. – Ты же знаешь, я больше не снимаюсь.

– Всё равно соглашайся, – ответила моя лучшая подруга, которая никак не могла запомнить, что она больше не мой агент. – Тебе это пойдет на пользу.

Все мои возражения были тщетны. Наконец я сказала:

– Ладно, так уж и быть. У меня есть подходящее платье, очень миленькое, купленное четыре года назад. Его и надену.

– Даже не думай! – завопила Пола. – Платье тебе сошьет Вера Вонг, а прическу сделает Салли Хиршбергер, и нечего тут обсуждать! Не желаю ничего слушать!

Ну разве не замечательно иметь таких настойчивых друзей?

Психолог Мэрион Вудман сказала: “Новая прическа отражает смену образа мыслей”. Что ж, благодаря Поле мой новый образ мыслей получил соответствующую прическу.

За время моей холостой жизни случилось еще одно судьбоносное событие: моя близкая подруга Пэт Митчелл попросила меня сыграть в театральном цикле Ив Энслер “Монологи вагины”. Мы с Пэт познакомились в годы ее работы в CNN (как раз перед нашим разговором по поводу спектакля Энслер Пэт назначили президентом и генеральным директором PBS).

Я не играла уже одиннадцать лет и не испытывала большого желания возвращаться к этому, однако попросила Пэт прислать мне сценарий. Я прочла одну страницу монолога, который мне предлагалось исполнить (он назывался “П…”), и позвонила Пэт.

– Извини, Пэт, – сказала я. – У меня и без того хватает проблем. Чтобы “ханойская Джейн” так выражалась в Атланте? Ну нет уж!

Но Пэт, по своему обыкновению, не сдала позиций – она не стала на меня наседать, однако предложила мне встретиться с Ив Энслер. Она сказала, что Ив сейчас исполняет свои монологи в Нью-Йорке и настаивает на том, чтобы я сама поехала туда и всё увидела. “Пожалуйста, Джейн. Ты должна это сделать”.

И я поехала.

Я совершенно не представляла себе, что меня ждет, но, сидя в зале и слушая, как Ив читает монологи, написанные ею на основе бесед с разными женщинами об их вагинах, я почувствовала, как со мной что-то происходит. Не помню, чтобы я когда-нибудь еще так бурно смеялась или так сильно плакала в театре, но в какой-то момент – наверное, когда мне было до того смешно, что я потеряла всякую бдительность, – мое феминистское сознание выскользнуло из моей головы и поселилось в теле, где и обитает по сей день.

Прежде я была феминисткой в том смысле, что поддерживала женщин, в той или иной степени поднимала гендерные вопросы в своих киноролях, помогала женщинам укреплять тело, читала все книги по этой части, – словом, феминизм был у меня в голове. Я думала, что он у меня в сердце – не только в голове, но и в теле, – но я ошибалась. На самом деле туда я его не пускала, потому что это было слишком страшно – как сделать шаг в пропасть, не зная, натянута ли внизу страховочная сетка. Ведь это значило начать жить по-другому.

Поклонники творчества фантаста Роберта Хайнлайна наверняка помнят глагол “грок” из его шедевра “Чужак в чужой стране”. “Грок” значит понимать что-то настолько полно – в духовном, интеллектуальном, телесном, физическом плане, – что ты становишься единым с объектом твоего наблюдения и понимания, как бы сливаешься с ним. Когда я смотрела “Монологи вагины” (и когда читала “Иным голосом”), феминизм проник в мою плоть и кровь именно таким образом.

С того вечера Ив Энслер стала постоянной и драгоценной участницей моей жизни. Годами терпевшая побои от своего отца и принуждаемая им к инцесту, она – словно могучая природная сила, она – личность, которая, сгорев в пламени насилия и боли, восстала из пепла обновленной и очищенной благодаря своему неимоверному труду, и ее мечта покончить с насилием, направленным против женщин, заразительна. Она превратила свой спектакль в глобальную кампанию, и, когда я пишу эти слова, ее организация V-Day собрала уже 26 миллионов долларов пожертвований на дело борьбы с насилием в отношении женщин по всему миру – больше, чем потратило на борьбу с этим злом правительство США за всё время своего существования. Я вступила в организационный совет V-Day и в рамках глобального движения, основанного Ив, объездила с ней вместе множество разных стран.

Несмотря на вагинальные откровения и презентацию “Оскара”, моя жизнь замедлилась до “скорости души” в точности так, как я и хотела. Дом дочери стал для меня утробой, где я вынашивала самое себя, – там я, говоря словами моего доктора Сьюзен Блюменталь, вступила в пору “младенчества перед вторым взрослением”. Это было приятное ощущение – похожее чувство возникает, когда попадаешь по теннисному мячику самым центром ракетки. Моя эволюция происходила постепенно, маленькими шажками, которых я могла бы и не заметить, если бы не следила за этим, потому что теперь я менялась сознательно. Еще я знаю, что теперь, оставшись без мужчины (и не боясь этого), в окружении своих отважных, энергичных, эмоционально раскованных подруг, я сумела сорвать с глаз шоры и увидеть много такого, чего не видела раньше, а затем ощутила потребность переосмыслить некоторые основополагающие вещи – например, как именно большинство женщин строит свою жизнь. Мы прислушиваемся к окружающему сердцем и стараемся, точно зеркало, отразить чужую натуру.

Не могу сказать, что я до конца осознавала перемены в себе. Однако я чувствовала, как что-то постепенно раскрепощается в самой глубине моей души. Мои отношения с людьми начали меняться. Я больше не реагировала на всё пассивно (и это просто поразительно, если учесть, что раньше я вела себя так почти всегда). Я стала отстраненной, но мое сердце раскрылось. Пространство между мной и другими людьми словно наполнилось какими-то новыми колебаниями энергии, которая резко возрастала, когда я ощущала связь с другими женщинами. В старые времена, идя на вечеринку, я гадала: “Понравлюсь ли я им? Покажусь ли достаточно красивой и интересной?” Теперь же я шла, думая: “А так ли мне хочется туда идти? Будет ли там кто-нибудь, с кем мне интересно?”

Через месяц-другой Ванесса дала понять, что мне пора задуматься о переезде. Своего дома у меня больше не было – я продала его, рассчитывая устроить семейный очаг (или, скорее, очаги) с Тедом. Когда стало ясно, что мы расстанемся, передо мной встал вопрос, где я буду жить. Примерно трех секунд оказалось достаточно, чтобы понять: я хочу остаться в Атланте. Это решение было таким скоропалительным и неколебимым, что я сама удивилась – а уж как удивились многие мои друзья в Нью-Йорке и Калифорнии! В какой-то момент начинаешь чувствовать, что пришло время пустить корни. Так почему бы и не в Атланте? Мне было шестьдесят два; здесь жили Ванесса, Малкольм и Лулу; в Джорджии у меня появились добрые друзья; здесь я участвовала в важной работе, которую моя организация по борьбе за предотвращение подростковой беременности в штате Джорджия проводила со школьниками обоих полов и их родителями, и мне хотелось быть там, где я нужна. Хватит мотаться по свету, как перекати-поле! Кроме того, мне нравится Юг с его чеховской неспешностью, любовью к разговорам ради разговоров, с его юмором и дружелюбием; нравится, как здесь передают шутки из уст в уста, словно фамильные драгоценности, и каждый раз смакуют их точно впервые, нравится терпимость южан к чужим идиосинкразиям… А где еще вы слышали выражения вроде “душитель лягушек” (сильный ливень) или “грустней беременной утки” (будто в воду опущенный)?

Но у моей любви к Югу есть и другая причина. Большую часть жизни я провела в передовых, относительно высокоразвитых приморских городах вроде Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Мне надоело слушать, как их обитателей ругают за элитарность, оторванность от американского народа. Когда-то для того, чтобы понять Америку, мне понадобилось поехать во Францию; и точно так же надо было переехать в Джорджию, чтобы признать по крайней мере частичную правоту этих обвинений. Вместе с тем я осознала и другое, что сразу нашло отклик у деятельной стороны моей натуры: если можно вызвать какие-то перемены на Юге, то и везде можно. Здесь реальный мир, а не лубочные голливудские декорации. История Юга ближе к поверхности – возможно, потому что в пору Гражданской войны сама здешняя почва и человеческие души были так обильно политы кровью, что ее следов никогда уже не отмыть до конца, и этого не понять ни северянам, ни жителям Западного побережья.

Итак, я пустилась в новое житейское путешествие в одиночку – стриженая южанка, которая смутно представляет себе, куда заведет ее эта почти нехоженая тропа, хотя и уверена в правильности своего выбора.

Глава 3

Я покидаю дом отца

О зверь, которого в природе нет!

Его не знали, только с давних пор

крутую шею, шаг и светлый взор

любили в изобилии примет.

Пусть не было его, но так любим

он, чистый зверь, что и ему дано

пространство: столько света перед ним,

что, голову подняв, он всё равно

почти что есть, хоть не было причин

к нему не подходить, обрел едва

он мощь свою, шагая напрямик, —

от этого и рог на лбу один, —

зверь белый к деве подошел сперва

и в зеркале серебряном возник.

Райнер Мария Рильке. “Сонеты к Орфею”. Ч. 2. № 4[91]

Всю жизнь я была дочерью своего отца, кем-то вроде героини греческой драмы, точно Афина, которая родилась из головы Зевса уже полностью оформившейся, дисциплинированной и целеустремленной. С самого детства я выучила, что любовь дается в награду за совершенство. В подростковом возрасте я остро чувствовала, что несовершенна физически, а потому оставила свое бедное покорное тело и поселилась у себя в голове. Кем бы вы ни были, мужчиной или женщиной, такой разрыв между телом и сознанием оказывается непреодолимым препятствием на пути вашей самореализации как полноценной личности. Ваша душа становится бездомной. В Доме отцов душе нет места.

Я употребляю здесь слово “отец” не в биологическом, а в метафорическом смысле, подразумевая под Домом отцов, или патриархов, тот образ жизни, при котором я видела себя глазами мужчин и приспосабливалась к ним на самом глубинном, невидимом уровне (хотя внешне, казалось бы, действовала наоборот), а в результате отдавала часть себя миру, где сердце и голова существуют раздельно, где понимание как своей, так и чужой психологии невозможно, и потому представители обоих полов не проявляют присущей им от природы человечности.

Не поймите меня превратно – я люблю мужчин. Я стала бы феминисткой гораздо раньше, если бы не считала (разумеется, ошибочно), что для этого надо непременно их ругать на чем свет стоит. На самом же деле чем лучше я постигаю суть Дома отцов, тем больше люблю мужчин, потому что вижу, как их тоже лишает гуманности ядовитая, разъединяющая людей атмосфера патриархата.

Мое бегство из Дома отцов произошло с большим запозданием. Пять без малого лет назад, начиная писать эту книгу, я плохо представляла себе, где окажусь в конце своего пути. Мне не раз приходилось (и еще придется) резко менять курс, чтобы дать своему воплощенному духу, тому самому единорогу из стихотворения Рильке, возможность явить себя. Для меня, как и описывает Рильке, этот путь начался с возникновения пространства, данного любовью, – любовью к себе самой, несмотря на все мои несовершенства. Эта любовь позволила мне принять себя самое и разглядеть выход за пределы того мира, где я, бестелесная женщина, зависела от мужских представлений о женщине. Теперь я уже “почти что есть”, и единорог – мой облеченный в тело дух – обрел “мощь свою, шагая напрямик”. Трансформации, которые происходят с нами в течение жизни, порой бывают столь неуловимы, что их легче описать метафорами.

Двумя весьма непоэтичными помехами на старте третьего этапа моего путешествия были мои груди. В дверь Дома отцов трудно протиснуться с грудными имплантатами. Вскоре после разрыва с Тедом у меня возникла настоятельная потребность от них избавиться, поскольку теперь я видела в этих фальшивых довесках грустное и досадное напоминание о женщине, которая не была хозяйкой своей собственной женственности.

Несколько врачей-мужчин уверяли меня, что обратную операцию нельзя провести с успехом, но в конце концов одна моя подруга, дама моего возраста, уже прошедшая через это испытание, отвела меня к своему хирургу-женщине. Та сказала мне, что это нередко случается с женщинами, достигшими известного возраста, – они находят свое подлинное “я”, внешние признаки уже не играют такой роли для их самоопределения, и они хотят удалить имплантаты.

Трой, впервые увидев меня после операции, воскликнул: “Мама! Ты снова стала пропорциональной!” Да, причем не только в прямом смысле.

Психолог Мэрион Вудман называет тело “чашей для Духа”, а если Духа в этой чаше нет, мы стараемся заполнить ее своими пристрастиями. После сорока я перестала объедаться и очищать пищевой тракт рвотой, но по-настоящему не исцелилась – я была похожа на алкоголика в период мучительного воздержания. Теперь я нашла духовную пищу для утоления того духовного голода, который всегда испытывала, поэтому нормальный образ жизни уже не заставляет меня страдать. По ходу дела я перестала еще и употреблять спиртное. Поскольку это мой последний акт, я твердо намерена отыграть его в согласии с природой и больше никогда не стану подменять истинную бодрость духа искусственной.

Возможно, вас удивляет, что я покинула патриархальный, иерархически организованный Дом отцов только ради того, чтобы тут же поселиться в патриархальном, иерархически организованном мире христианства. Именно этот парадокс мне предстояло объяснить и самой себе.

Я привыкла бросать на реализацию каждого нового замысла все свои силы, вот и эту часть своего путешествия – духовного путешествия – начала с полной самоотдачей. Я исправно посещала еженедельные занятия по изучению Библии, но вдруг стала замечать, что мое благоговение понемногу сходит на нет, и испугалась. Как вернуться к напряженной душевной работе? В поисках поддержки я стала встречаться с глубоко верующими христианами, чья убежденность была заразительна. Кое-кто негодующе спрашивал меня: “Как вы можете выступать за аборты?” От меня требовали ясной позиции по тому или иному вопросу. В разговоре с одним журналистом-христианином я призналась, что мне трудно поверить, будто все нехристиане отправятся в ад, и на это тут же последовал ответ: “Вы рассуждаете как универсалистка!” А по-моему, я рассуждаю правильно! На протяжении многих столетий во имя религии совершались гонения и кровопролития – не пора ли нам наконец научиться терпимости? Заявление, что Иисус – единственный путь к спасению, отдает христианским империализмом. Боюсь, это не то духовное пристанище, которого я искала.

Для меня религия не сводится к вере в догмы и традиции. Она должна быть духовным переживанием, а как мне сохранить его при себе, если я не могу примириться с иудеохристианским утверждением, будто мужчина – главное творение Бога, а женщину он создал из Адамова ребра только вдогонку, в качестве приложения? Кроме того, я не согласна считать женщину причиной грехопадения – идея, из-за которой мужчины веками смотрели на женщин с опаской и даже ненавистью (мне очень понравилась одна наклейка на бампере – “ЕВУ ПОДСТАВИЛИ”). Для моего Иисуса женщины были чем угодно, только не второстепенной добавкой к человеческому роду. Он принимал женщин как равных и дружил с ними, что выглядело по-настоящему революционно в эпоху мужского доминирования, разорвавшего все связи с древними допатриархальными богинями и природой. Не зря женщины оказались в числе самых пылких приверженцев Иисуса – они откликнулись на его революционное предложение сострадания, любви и равенства.

В незаконных христианских сообществах, которые рассеялись по пустыне и тайно поклонялись Иисусу после его казни, было вдвое больше женщин, чем мужчин. Были женщины и среди первых, нелегальных тогда, христиан Римской империи, возносивших молитвы, обращавших в свою веру других и совершавших таинство причастия в своих домах.

Меня трогают и вдохновляют те ранние христиане (о них можно прочесть в Евангелии от Фомы, Тайном Евангелии от Марка и Евангелии от Иоанна), что видели в себе скорее искателей истины, чем ее обладателей, и ставили переживание божественного выше веры в него. По их убеждениям, Иисус учил, что каждый человек потенциально способен воплотить в себе Бога (снова речь о воплощении!). Возможно, в частности поэтому уже в четвертом столетии эти учения были объявлены еретическими, противоречащими христианской догме. Ведь согласно им у верующих не было нужды в священниках и епископах – иначе говоря, в иерархии. Объявив эти ранние интерпретации главных мифов иудеохристианской цивилизации вне закона, отцы патриархата (в данном случае епископы) заложили основы для разрыва между сознанием и телом, Духом и материей, который грозит роковыми последствиями. Этот разрыв есть краеугольный камень патриархата, или Дома отцов. Вместе со мной от этого разрыва страдали мой отец (биологический) и трое мужей. В мужчинах он более очевиден – и из-за этого особенно губителен, ибо всем сейчас заправляют именно мужчины, – но, как показывает моя собственная история, в той или иной степени он наблюдается и у женщин. Если бы наша цивилизация не зиждилась на недооценке, унижении и запугивании женщин, мужчины не отделяли бы сердце от головы и не дистанцировались бы от эмоций, которые ныне считаются уделом женщин.

Я нахожусь еще только в начале своего духовного пути, но после того, как я узнала о ранних интерпретациях христианства и о сообществе христианок-феминисток, мне удалось восстановить благоговейное отношение к религии, какое было у меня на первых порах.

Иногда открытые раны, оставленные сожалениями, становятся плодородной почвой для семян восстановления. Я сожалею о том, что была не слишком хорошей матерью и так поздно стала ощущать себя цельной личностью. Меня часто спрашивают, почему я решила заняться проблемами подростковой сексуальности и раннего родительства. Эти проблемы волнуют меня, поскольку я хочу, чтобы молодые люди научились уважать себя и быть собой уже в те годы, когда мне не удалось это сделать.

Я стремлюсь помочь детям обрести здоровье и психологическую устойчивость, а также избежать преждевременной беременности. Всё, что для этого нужно, я черпаю из своих исследований, поездок и бесед с родителями и их детьми по всему миру. Я много размышляю о том, что было и чего не было в детстве у меня самой и моих собственных детей. Родители – особенно мать (или та, кто ее заменяет) и особенно в пору формирования личности, когда мозг еще достаточно восприимчив, – играют для человека ключевую роль. И если мать, неважно по какой причине (депрессии, пагубные привычки, насилие, дурное обращение), перестает быть полноценной матерью, ребенок вынужден искать ей замену в другом взрослом, который заботился бы о нем и воспитывал его. Чуткий, любящий отец лучше кого бы то ни было способен наделить ребенка стойкостью перед лицом будущих житейских передряг. Объятия (не сексуальные) любящего отца порождают у дочери глубокое чувство безопасности и гарантируют, что она не станет искать мужской любви там, где не надо. Сын же получит иммунитет от губительного влияния патриархата, если его отец (или его надежный любящий заместитель) подаст ему пример душевной отзывчивости и заботливости. И мальчику, и девочке лучше расти вовсе без отца, чем с таким отцом, который не умеет их понять или плохо с ними обращается.

Но кем бы мы ни были – мамами и папами, бабушками и дедушками, тетями, дядями, соседями, учителями, священниками или тренерами в спортивной секции, – на всех нас лежит ответственность. В нашей практике это значит, что надо показать “совершенству” на дверь и помочь каждой девочке научиться уважать себя независимо от того, насколько ее внешность соответствует нынешней моде, что надо говорить с девочками о чувствах, человеческих отношениях и сексуальности, а самое главное, слушать и слышать их.

Я говорю больше о женщинах и девочках, потому что… ну, потому что я одна из первых и когда-то была одной из вторых. Но в последние годы я убедилась, что мальчики страдают по тем же причинам, что и девочки, только у них это проявляется раньше и по-другому. У меня имеются некоторые весьма личные поводы интересоваться проблемами не только девочек, но и мальчиков. У меня есть брат, сын, внук, а недавно родилась еще и внучка, для которой, как я надеюсь, когда-нибудь отыщется чуткий и любящий спутник жизни. Я знаю, что в обществе, основанном на патриархате, всегда не хватает чуткости – отчасти поэтому я так сочувствую мужчинам.

У психолога Кэрол Гиллиган три сына, и она серьезно изучала развитие мальчиков. Ее исследования показывают, что, хотя девочки теряют связь с самими собой в начале пубертатного периода (как случилось со мной), у мальчиков эта утрата происходит примерно между пятью и семью годами, когда они начинают ходить в школу. Именно в этом возрасте они нередко замыкаются в себе и у них возникают признаки эмоционального стресса (подавленность, нарушение способности к обучению, дефекты речи), а поведение иногда становится неконтролируемым. Конечно, такое бывает не со всеми мальчиками. По-видимому, если в школе и дома они получают достаточно тепла и любви при здоровом устройстве жизни, это служит им прививкой от гендерных стереотипов.

Впервые выходя в мир, мальчики усваивают представление о том, что значит быть “настоящим мужчиной”. Иногда его вбивает в них отец: не будь слюнтяем. Иногда оно исходит от матери, которая не может или не хочет уважать истинные чувства ребенка. Иногда оно складывается потому, что наша культура отрывает мальчиков от их матерей: не будь маменькиным сынком. Иногда понятие о “мужественности” внушается учителями или СМИ. Порой мальчики замыкаются в себе из-за какой-нибудь конкретной травмы, как случилось с Тедом в пять лет, когда его отправили в школу-интернат. Вспомните, сколько среди ваших знакомых мужчин тех, кто странным образом оторван от своих эмоций. Но дело не только в стереотипе “мальчишки всегда останутся мальчишками”. Причины не ограничиваются различиями между “мужским” и “женским” устройством мозга, и это повлияло на всех нас. Страх показаться недостаточно мужественным коренится очень глубоко – по моему убеждению, несколько американских президентов отказались оставить Вьетнам в покое лишь потому, что боялись обвинений в “мягкотелости”. Сколько жизней мы потеряли только по вине командиров, изо всех сил старающихся доказать, что они “настоящие мужчины”? Причем на алтарь этой неуверенности командиров в себе обычно приносятся в жертву самые бедные!

Ради своего собственного блага и ради блага всех остальных живых существ на планете Земля мужчины должны покинуть Дом отцов вместе с женщинами.

Эпилог

“Это быстро не сделаешь, – сказала Кожаная Лошадь. – Ты превращаешься постепенно. Понадобится много времени.

Именно поэтому с теми, кого легко сломать, у кого острые края и с кем надо осторожно обращаться, это происходит редко.

К тому моменту, как ты наконец станешь Настоящим, твой мех, скорее всего, сваляется и облезет, глаза выпадут, все шарниры разболтаются и вообще ты весь истреплешься.

Но это всё ерунда, потому что, когда ты уже будешь Настоящим, только тот, кто ничего не понимает, может подумать, что ты урод”.

Марджери Уильямс. “Плюшевый кролик”

Слава богу, во мне всё еще “идут работы”. Мне еще осталась часть одного акта, чтобы вести сознательную жизнь, чтобы приносить как можно больше пользы своим детям и внукам, чтобы всеми способами содействовать исцелению нашей планеты. Если я окажусь способной на всё это, то умру спокойно и без сожалений. Поживем – увидим.

Через три года мне стукнет семьдесят – стало быть, если повезет, останется еще чуть больше двадцати лет. Я хорошо потрудилась, кое-чего достигла и могу сказать вам с полной уверенностью: начало моего третьего акта преобразило всю мою жизнь, поскольку теперь я каждый день выкладываюсь полностью, ни на минуту не забывая, что это не репетиция и что я обещала себе делать всё от меня зависящее, дабы потом мне не о чем было жалеть. Знать, ради чего живешь, – это дорогого стоит.

Мало-помалу я научилась любить и уважать свое тело. Может быть, порой я его предавала, но оно меня – никогда. Возможно, в нашей западной культуре это происходит лишь после определенного возраста; надо прожить достаточно долго, чтобы полюбить свои чресла за то, что они позволили тебе выносить детей, плечи – за то, что они выдерживали нагрузку, ноги – за то, что они доставляли тебя туда, куда тебе было нужно.

Я знавала и неудачи. Те, от которых я бежала, не научили меня ничему. Те, которые встретила с открытым забралом, помогли мне совершить огромные скачки вперед. Неудачи – это то, благодаря чему мы находим самих себя. Тот, кто слишком себя бережет, никогда не сделается Настоящим.

В 2004 году, после пятнадцати лет “заслуженного отдыха”, я снялась в новом фильме “Если свекровь – монстр”. Я решилась на это по двум причинам. Во-первых, мне нужны были деньги на обеспечение программ и услуг по охране репродуктивного здоровья подростков в штате Джорджия – я помогала запускать эти программы, но руководить их исполнением должны были специалисты. Во-вторых, я понимала, что сильно отличаюсь от себя пятнадцатилетней давности – я стала одновременно легче и тяжелее, – и хотела проверить, скажется ли это на моей актерской игре. И ведь сказалось! Я чувствовала себя уверенно, резвилась вовсю – не то что пятнадцать лет назад! Сейчас, когда я пишу эти строки, я еще не видела фильма, но работать было приятно – и по части самой игры, и в смысле общения с другими актерами и съемочной бригадой. Не повредило и то, что продюсером была моя любимая подруга Пола Вайнштейн, и то, что все съемки прошли в Лос-Анджелесе, поэтому Трой мог часами наблюдать за моей игрой и давать мне ценные профессиональные советы.

Ванесса уже давно окончила с отличием Университет Брауна, потом изучала английскую литературу и писательское мастерство в магистратуре Нью-Йоркского университета, а потом поступила там же в Школу искусств Тиша на курсы кинематографии. Она прекрасная документалистка, и в ее послужном списке уже есть два замечательных просветительских фильма – “Пожар в нашем доме”, сделанный вместе с Рори Кеннеди (младшей дочерью Роберта и Этель), о том, как можно снизить риск благодаря замене игл, и второй, “Одеяла из Джиз-Бенда”. Появилась на свет моя внучка Вива, волшебная и прекрасная как мечта. Я с восхищением наблюдаю, как Ванесса растит Малкольма и Виву – разумно, целеустремленно и с беззаветной любовью. Сама Ванесса выросла человеком с твердыми убеждениями, недюжинной проницательностью и намерением сделать мир лучше. Я не перестаю учиться у нее, как Пиноккио – у сверчка. Когда я попросила ее объяснить, чем она занимается, то услышала в ответ, что она “один из тех паучков, что протягивают между разными центрами ниточки фондов и общественных организаций, чтобы вся паутина получилась более прочной и гармоничной”. В Атланте она разрабатывает комплекс образовательных программ для дошколят, который предполагается внедрить по всей стране. И слово у нее не расходится с делом.

Трой окончил Американскую академию драматического искусства и стал отличным актером – смелым, выразительным, очень узнаваемым. Когда его номинировали на “Золотой глобус” за главную роль в телефильме “Солдатская девушка” и мне довелось пройти с ним под руку по красной ковровой дорожке, я была счастлива неимоверно. Не меньшее наслаждение я испытала, когда кто-то кинулся к нему за автографом в супермаркете, даже не заметив меня. Трой не только талантлив – благородный и отзывчивый, он активно борется с насилием среди молодежи, особенно с нашей эпидемией подростковых банд. Когда Ив Энслер попросила меня сказать, что в мире изменится, если мы искореним насилие против женщин, я ответила: “В нем будет больше мужчин, похожих на моего сына”.

Лулу живет в Атланте и основала здесь Фонд потерянных детей, чтобы выдавать стипендии молодым ребятам, сбежавшим от гражданской войны в Судане. Кроме того, она руководит Благотворительным фондом Беннетта Трешера, который занимается развитием местных общественных структур. Это уверенная в себе женщина с пытливым, жадным до знаний умом.

Натали оставила кино, выучилась в Университете Брауна на специалиста по культурной антропологии и сейчас живет в Мэне, где открыла приют для жертв бытового насилия.

Благодаря щедрости Теда все мы продолжаем работать с нашим семейным фондом, каждый по своей линии.

Мы с Тедом близкие друзья и видимся регулярно. Его дети процветают. Бо воплощает в жизнь программы отца по охране дикой природы; у Тедди своя верфь в Чарльстоне, в Южной Каролине; Ретт стал прекрасным фотографом и режиссером-документалистом; Дженни растит детей и лошадей в Вирджинии. Все они горячие сторонники защиты окружающей среды и все ведут благотворительную деятельность. Лора состоит в руководящих советах многих организаций по охране окружающей среды и представляет собой прогрессивную силу, с которой нельзя не считаться. Их дети называют меня бабушкой.

Том и его жена, актриса и певица Барбара Уильямс, тоже в числе моих друзей. Их пятилетний сын Лиам – дядя Малкольма и брат Троя. Родственные связи бывают самыми причудливыми.

Что до меня, то я неуклонно стремлюсь дальше по пути, проложенному моим новым пониманием веры и гендерных проблем. Я не знаю, куда этот путь меня заведет, но твердо намерена и дальше посвящать свои силы тому, чтобы сделать мир лучше.

Мы теснимся на перенаселенной, задыхающейся планете, и рядом с нами нет просторных новых земель, которые мы могли бы покорить и обжить. Возможно, глобализация и создает некий объединенный мир, но чтобы это единство было мирным, справедливым и устойчивым, наше сознание должно развиваться вместе с ним.

Новая реальность немыслима без интернационализма, мультилатерализма, смирения и сострадания. Но мужчины, которые сейчас правят нашей страной, считают, что всё это выдумки женоподобных неженок. Если бы сегодня к нам вернулся Христос, уж не сочли бы женоподобным неженкой и его? Уж очень всё это подозрительно: эти ученики, этот акцент на прощении, эта подозрительная дружба с женщинами и бедняками!

Впереди еще уйма работы. Но точно на то же время, когда у нас бывает самая длинная и темная ночь в году – зимнее солнцестояние, мой день рожденья, – в Южном полушарии приходится летнее солнцестояние, самый длинный и светлый день в году. Всё зависит от точки зрения!

С моей точки зрения, мы наблюдаем сейчас последние пароксизмы, страшные предсмертные судороги старой, уже нежизнеспособной и не имеющей оправданий патриархальной парадигмы. Я верю в то, что под видимой оболочкой нашей жизни зреет колоссальный тектонический сдвиг. Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь бывать в Йеллоустонском национальном парке. Там очень тонкая земная кора, и зона термальной активности пролегает очень близко к поверхности земли (одно из наглядных подтверждений тому – знаменитый гейзер “Верный старик”). Когда вы идете или едете по лесам и лугам, вам повсюду попадаются клокочущие, пышущие паром лужи горячей грязи. События, аналогичные этому парению и клокотанию, я видела по всему земному шару – они происходят благодаря многим мужчинам и женщинам, приближающим тот момент, когда всё это перерастет в настоящее вулканическое извержение.

Мои объятия и моя душа широко распахнуты навстречу переменам, куда бы они нас ни привели. Я переполнена усвоенными уроками и богатыми воспоминаниями. И это не только прекрасные и обреченные бабочки моей матери и последние немые слезы отца, не только мои дорогие родственники, мужчины, которых я любила, и женщины, с которыми меня связывает крепкая дружба, – но и Сьюзен, и Сью-Салли, и подначки Кэтрин Хепбёрн, которая считала, что надо обязательно научиться преодолевать свой страх. Это улыбка надежды в глазах вьетнамской школьницы, прячущейся от бомбежки в землянке, и боль в глазах ветеранов. Опрятные девочки, которые делали красивые открытки из мусора. Все персонажи, которых я играла на сцене и на экране, и все роли, которые исполняла в своей личной жизни. Деревья, которые я посадила, и животные, которых я любила. Чудесный, порой искрометно-ослепительный, как фейерверк и фонтаны Версаля, секс! Разговоры и книги – включая эту, – которые изменили мою жизнь; уроки страданий; целительный гнев, который разбивает тишину; мужество, позволяющее снова собрать себя из осколков и попробовать снова, а потом снова. Выпавшие на мою долю мгновения ошеломительных озарений и простой благодати.

Каждая морщинка на моей коже и шрам на моем сердце заработаны и принадлежат мне по праву. Во всех своих недостатках я вижу проявления хрупкости и несовершенства, свойственных всему человеческому роду.

Каждая история и личность, каждая метаморфоза – все они теперь живут во мне и радуются тому, что приносят пользу.

Глубоко в крови, в мозгу, в сердце и душе – все они вернулись, чтобы жить во мне.

И наконец, это сделала я сама.

Слова благодарности

Я многим обязана Кейт Медине, моему редактору, которая сумела деликатно убедить меня в том, что меньше значит лучше, и, проявив чудеса дипломатии, позволила мне думать, что это я придала своей идее правильное оформление.

Я буду вечно благодарна Робин Морган, моему доброму ангелу-хранителю, чьи дружеская поддержка и внимание помогали мне спокойно спать ночью.

Я благодарна также Ив Энслер, окружившей меня коконом любви и вдохновения, который защищал меня последние пять лет.

Я признательна моим детям – Ванессе, моей совести, за то, что не позволяла мне лгать; Трою, моей душе, за то, что всегда поворачивал меня к свету; Лулу и Натали, которые постоянно напоминали мне о том, что я должна более внимательно искать в своих браках любовь.

Спасибо Лоре Тёрнер-Сейдел, Тедди Тёрнеру, Ретту Тёрнеру, Бо Тёрнеру и Дженни Карлингтон-Тёрнер за справедливую критику; спасибо Тому Хейдену и Теду Тёрнеру за проверку их глав в моей жизни.

Мне очень помогли мои замечательные исследователи Сюзанна Маккормак, Фрэнки Джонс и Сара Шенфилд, и я хочу поблагодарить их.

Книга My Life So Far не увидела бы свет, если бы не команда издательства “Рэндом Хаус” – Джина Сентрелло, Деннис Амброуз, Бенджамин Дрейер, Ричард Элман, Лиза Фойер, Лора Голдин, Маргарет Горенштейн, Кэрол Лоуэнштейн, Элизабет Магуайр, Тимоти Меннел, Джин Мидловски, Том Перри, Даниэль Позен, Кэрол Потикни, Робин Ролевиц, Аллисон Салцман, Кэрол Шнайдер, Сона Фогель и Вероника Виндхольц. Ваша поддержка имела огромное значение для меня.

Я хочу сказать спасибо каждому из тех, кого перечисляю ниже, за содействие и огромный вклад в мою работу, за ценные советы и за то, что вы все воодушевляли меня. Это Майк Ал, Джо Бангерт, Ханна Берген, Сюзен Бланчард, доктор Сьюзен Блюменталь, Фред Бранфман, Тхоа Бранфман, Джудит Брюс, Ваня Вадим, Леонард Вайнгласс, Пола Вайнштейн, Джон Войт, Мэрион Вудман, Лоис Гиббс, Брюс Гилберт, Джим Гиллиган, Кэрол Гиллиган, Диана Данн, Генри Джаглом, Мария Купер Дженис, Том Джонсон, Джон Дин, Дональд Дункан, Синди Фонда Дэбни, Лени Казден, Лора Кларк, Кен Клоук, Беверли Китен-Морзе, Кэрол Курц-Николь, Лорел Лайл, Валари Лалонд, Робин Локлин, Джули Лафонд, Джон Маколифф, Боб Малхолланд, Ланада Минс, Гордон Миллер, Эдисон Миллер, Пат Митчелл, Карен Нассбаум, Фрэнсин Паркер, Долли Партон, Дик Перрин, Элен Племянников, Сил Рейнолдс, Бонни Рейтт, Терри Рил, Стивен Риверс, Рич Роланд, Ольга Сехам, Джим Скелли, Глория Стайнем, Лили Томлин, Хелен Уильямс, Коринн Уитакер, Джей Уэстбрук, Питер Фонда, Шерли Фонда, Роджер Фридман, Эл Хаббард, доктор Мэрион Хауард, Джерри Хеллман, Мэри Хершбергер, Дэвид Хиллиард, Дэвид Ходжес, Катрин Шнайдер, Джон Экохок, Дэн Эллсберг, Тод Энсайн и посол Эндрю Янг.

Если в эти пять лет жизнь протекала спокойно, то за это следует поблагодарить Стивена Беннетта, моего бесценного помощника. Я всегда могла рассчитывать на помощь Синди Имли и поддержку Кэрол и Томми Митчеллов.

Спасибо вам всем, мои дорогие!

Сергей Николаевич

Акт III: вместо послесловия

В Голливуде принято вставать рано. Так тут заведено. Съемочный день обычно начинается в 8 утра. А до того надо установить свет, пройти все точки и мизансцены, а еще грим, примерка костюмов, дорога до студии… Джейн Фонда хорошо усвоила эту привычку с самого раннего детства. Ведь ее папа, великий Генри Фонда, когда снимался в своих эпохальных фильмах, всегда уезжал на студию затемно, около 5. И даже когда она на какое-то время перебралась в Атланту, тоже начинала день рано, успевая в свои немолодые годы столько всего, что и не снилось тридцатилетним. «Я никогда не уставала и не любила отдыхать», – скажет она о себе. И это станет ключевой фразой для понимания ее характера и судьбы. Стоит ли удивляться, что Джейн по-прежнему востребована: много снимается в кино, телесериалах, ситкомах, активно занимается деятельностью Фонда помощи несовершеннолетним девочкам, пострадавшим от насилия, но не захотевшим делать аборт. К тому же на восьмом десятке Джейн продолжает рекламировать косметическую продукцию L’Oreal, демонстрируя идеальную фигуру и абсолютно гладкое, без единой морщины лицо. Разумеется, это результат пластической операции, чего сама она не скрывает. Но, наверное, не только! Она честно заработала и свою славу, и свои деньги, и фигуру манекенщицы. Как ей это удалось? Собственно, отчасти этому и посвящена книга My Life So Far, выпущенная десять лет назад, как раз накануне периода, который сама Джейн торжественно окрестила “Третьим актом”.

Сегодня мы знаем, что всё у нее сложилось по плану. Она точно рассчитала силы, подготовила материальную базу, укрепила надежные тылы. Больше всего в ней удивляет (а временам даже начинает раздражать) ее американский прагматизм в сочетании с железобетонной уверенностью, что всё можно разложить по полочкам. В жизни так не бывает. Обязательно вмешивается какой-нибудь нелепый случай или судьба смешает все тщательно выстроенные и облюбованные планы. Но это у обычных людей, только не у Джейн Фонды. “Хорошо это или плохо, я не из тех, кто разворачивается на полпути”, – призна́ется она в тот самый момент, когда в транзитном зале аэропорта Шереметьево поскользнется и сломает ногу перед своим историческим визитом в воюющий Северный Вьетнам в 1972 году. В этой ее гиперответственности, в железной установке никогда не опаздывать и всегда быть в форме, в неистребимом стремлении к совершенству есть что-то даже завораживающее. Как это ей удается? Что ею движет? Нечеловеческое честолюбие? Жажда славы? Жажда самореализации? Прекраснодушные мечты изменить себя, а заодно и мир к лучшему? Любой вариант ответа подходит. Ясно только, что мы имеем дело не просто с очередными мемуарами звезды, а с документальным описанием некоего феномена природы. При таких запасах энергии и жизнестойкости Джейн не в кино надо было роли играть, а заморскими колониями командовать или в космос лететь. Ее книга буквально излучает оптимизм поколения первых американских переселенцев или сталинских стахановцев. “Нам нет преград ни в море, ни на суше”. Это как раз про Джейн! Кстати, под старость она стала в чем-то неуловимо похожа на нашу великую звезду Любовь Петровну Орлову. Та же балетная осанка, та же бодрая моложавость, опровергающая всякие представления о возрасте, та же фантастическая неутомимость в поддержании собственного мифа. Но по большому счету у Джейн нет предшественниц в американском кино, как и нет соперниц среди ее сверстниц. Те все давно сидят на пенсии, а она всё играет, пишет, агитирует, проводит благотворительные акции.

Кажется, большую часть своих мемуаров Джейн надиктовала, лежа на кушетке в кабинете у личного психоаналитика, обязательного персонажа в жизни любой просвещенной американки. Всё очень подробно и обстоятельно: одинокое детство дочери голливудского небожителя, холодный отец, депрессивная мать. Первая менструация, первый секс, первая роль. Булимия – модная болезнь юных голливудских старлеток, ставшая ее хроническим проклятием. Но за балетную талию надо платить. Потом пошли замужества, каждое из которых трудно квалифицировать как удачное. Первый брак с французским режиссером Роже Вадимом, попытавшимся слепить из нее американскую версию Брижит Бардо. Потом – с Томом Хейденом, активистом и общественником, старавшимся сделать из нее борца за социальную справедливость. Третий брак – с миллиардером Тедом Тёрнером, которому, похоже, больше, чем очередная жена, была нужна покладистая партнерша по рыбной ловле и спутница в его бесконечных разъездах по своим владениям. Каждый, как и полагается, внес свою лепту в женскую судьбу Джейн и ее артистическую карьеру. Вадим открыл для нее Францию и стал отцом ее старшей дочери Ванессы. Хейден научил гражданской ответственности плюс еще один ребенок – сын Трой. Тёрнер после их развода щедро обеспечил ее на всю оставшуюся жизнь, освободив от необходимости сниматься ради денег. Про последнего спутника Джейн, музыкального продюсера Ричарда Перри, известно, что у нее с ним разница в десять лет. В свое время он помог ей пережить сложную операцию по замене сустава на колене, а также продлил ее сексуальную жизнь, о чем она до последнего времени не переставала восторженно рассказывать в своих интервью, заставляя краснеть даже не склонных к смущению опытных репортеров. Впрочем, по последним сведениям, пара рассталась в конце 2016 года, продав общую недвижимость в Лос-Анджелесе и разъехавшись по разным адресам.

На самом деле чистосердечие и шокирующая обстоятельность мемуаров Фонды не должны никого обманывать. Перед нами – книга большой актрисы. А как известно, актрисам свойственно играть роли. Желая того или нет, Джейн мастерски разыгрывает свой автобиографический сериал, представая перед нами то смелой поборницей сексуальной революции шестидесятых, то героической “ханойской Джейн” – отчаянной пацифисткой, единственной из голливудских звезд, посмевшей открыто выступить против войны во Вьетнаме. Или вдруг она преображается в неутомимую богиню аэробики. Ту самую, которая в начале восьмидесятых годов заставила весь мир поверить, что нехитрый набор телодвижений под музыку диско в сочетании с цветными гетрами и развевающимися волосами способны сделать нашу жизнь ярче и счастливее.

Надо признать, что следить за всеми этими трансформациями и перевоплощениями бесконечно увлекательно. Автор ни разу не дает читателю заскучать – может быть, за исключением тех немногих страниц, которые посвящены непосредственно описанию фильмов, в которых она участвовала. Тут начинает припахивать старательным отчетом ударницы кинопроизводства. Видно, что быть просто исполнительницей режиссерской воли и чужих слов Джейн не слишком интересно. Зато тональность резко меняется, как только заходит речь о проектах, где она выступала еще и в качестве продюсера или автора идеи. Как, например, прекрасная глава, посвященная фильму “На Золотом пруду”, который Джейн задумала ради того, чтобы ее отец сыграл под финал свою лучшую роль. Эта была ее последняя попытка объясниться с самым близким человеком, неприступным и непреклонным, буквально застывшим в “скорбном бесчувствии”. И даже долгожданный “Оскар”, который Генри Фонда получил напоследок за этот фильм, не смог до конца их сблизить и примирить. Конечно, тут есть своя тайна, которую Джейн так и не сумела расшифровать или намеренно не захотела этого делать.

За драмой их отчуждения проглядывает тень той, кому посвящена книга. Печальная тень матери, бывшей светской красавицы Фрэнсис Форд Брокоу, а потом – пациентки клиники для душевнобольных, где она и покончила с собой, перерезав себе горло. Джейн не было тогда двенадцати лет, ее брату Питеру – еще меньше. И, в сущности, всю свою последующую жизнь, все звездные триумфы, победы, взлеты и обломы она будет сводить к одному – к неистовой потребности быть любимой, к неиссякаемой жажде любви, которую она катастрофически недополучила именно тогда, когда больше всего в ней нуждалась. Отсюда и неизжитая обида на мать, покинувшую ее так рано. И на отца, замкнувшегося в своей ледяной холодности и одиночестве. И на мужчин, которым она пыталась честно угождать, подстраиваясь под их вкусы и капризы. Но в какой-то момент Джейн говорила: “Хватит”, – и шла на съемочную площадку, где становилась самой собой. Пересмотрите ее лучшие фильмы разных лет: “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”, или “Джулию”, или “Клют”, или “Возвращение домой”. Вот где только и можно увидеть подлинную Джейн Фонду! Стремительная, резкая, бесстрашная, разящая наповал, как стрела, пущенная из лука. Каждой репликой, каждым своим крупным планом она попадает в цель, в самую точку. Ни одного лишнего движения, ни одной формально произнесенной фразы. Движется, живет, дышит в одном ритме с камерой, вибрирует в беспрерывном сияющем потоке. От нее буквально не оторвать глаз. Можно бесконечно любоваться, как ее энергия вдруг преображается на экране в свет настоящего искусства. Наверное, в этом и заключается дар, отличающий всех подлинных звезд от просто хороших актеров. С годами этот ее свет не то чтобы потускнел, а просто закончилось кино, где он мог составлять главный смысл и содержание. Об этом – один из последних фильмов с ее участием, “Молодость” Паоло Соррентино. Джейн там досталась эпизодическая, но очень важная роль Бренды Морель, стареющей дивы, на которую главный герой возлагает все планы и надежды, связанные со своим новым кинопроектом. Но в том-то и дело, что Бренда не собирается быть заложницей своего прошлого и давно остывших привязанностей. Она хочет жить настоящим, в котором не остается места для кино, которое ее когда-то прославило, сделав живой легендой. Похожая на грубо размалеванную, потрескавшуюся куклу, Бренда яростно обрушивает свою “несравненную правоту”, после которой можно только пойти застрелиться или выброситься из окна, что, собственно, режиссер и сделает. В “Молодости” Джейн сыграет себя нынешнюю, а точнее, расхожее представление о себе как о потомственной аристократке Голливуда, о последней Прекрасной Леди, которая не спасовала перед бегом времени, не испугалась перемен, отважно ринувшись в бездны новейших технологий и сериальной продукции. Только почему у нее такие печальные глаза в финале? С чего вдруг эта сцены истерики в самолете? Значит, не всё так лучезарно. Значит, что-то еще болит, гложет, царапает душу. И возраст уже никак не скрыть ни париком, ни накладными ресницами, ни бравурным тоном неисправимой оптимистки. Впрочем, Джейн не привыкать бороться со временем, как и вставать в 5. Кто там сказал, что “the rest is silence” – дальше тишина? Тишина – на кладбище. А ее жизнь полна детским смехом – всё-таки четверо внуков. Подростковыми воплями и слезами – ее Фонд забирает кучу времени. А еще в ее наушниках постоянно гремит рэп, который она обожает. Джейн некогда скучать и предаваться воспоминаниям. Ее третий акт еще в самом разгаре. И, кто знает, может быть, о нем она соберется написать еще одну книгу. Но только не сейчас, а когда-нибудь после.

Фильмография

1960 Невероятная история (Tall Story)

1960 Нитка бус (A String of Beads)

1962 Доклад Чэпмена (The Chapman Report)

1962 Период привыкания (Period of Adjustment)

1962 Прогулка по беспутному кварталу (Walk on the Wild Side)

1963 В прохладе дня (In the Cool of the Day)

1963 Воскресенье в Нью-Йорке (Sunday in New York)

1964 Карусель (La Ronde)

1964 Хищники (Les Félins)

1965 Кэт Баллу (Cat Ballou)

1966 Добыча (La Curée)

1966 Каждую среду (Any Wednesday)

1966 Погоня (The Chase)

1967 Босиком по парку (Barefoot in the Park)

1967 Поторопи закат (Hurry Sundown)

1968 Барбарелла (Barbarella)

1968 Три шага в бреду (Tre passi nel delirio)

1969 Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? (They Shoot Horses, Don’t They?)

1971 Клют (Clute)

1972 FTA – документальный

1972 Всё в порядке (Tout va bien)

1973 Кукольный дом (A Doll’s House)

1973 Стильярд блюз (Steelyard Blues)

1974 Знакомство с врагом (Introduction to the Enemy) – документальный

1976 Синяя птица (The Blue Bird)

1977 Джулия (Julia)

1977 Забавные приключения Дика и Джейн (Fun with Dick and Jane)

1978 Возвращение домой (Coming Home)

1978 Калифорнийский отель (California Suite)

1978 Приближается всадник (Comes a Horseman)

1979 Китайский синдром (The China Syndrome)

1979 Электрический всадник (The Electric Horseman)

198 °C 9 до 5 (Nine to Five)

1981 Лили: Продано (Lili: Sold Out)

1981 На Золотом пруду (On Golden Pond)

1981 Перекачивание капитала (Rollover)

1984 Кукольный мастер (The Dollmaker)

1985 Агнец божий (Agnes of God)

1986 На следующее утро (The Morning After)

1989 Старый гринго (Old Gringo)

199 °Cтэнли и Айрис (Stanley & Iris)

1990 День Земли: специальный выпуск (The Earth Day Special) – документальный

2003 V-Day: Пока не кончится насилие (V-Day: Until the Violence Stops) – документальный

2003 Десять лет под влиянием (A Decade Under the Influence) – документальный

2004 Скажи им, кто ты есть (Tell Them Who You Are) – документальный

2005 Если свекровь – монстр (Monster-in-Law)

2007 Крутая Джорджия (Georgia Rule)

2008 Гонзо: Страх и ненависть Хантера С. Томпсона (Gonzo: The Life and Work of Dr. Hunter S. Thompson) – документальный

2011 А давайте жить все вместе? (Et si on vivait tous ensemble?)

2011 Мир, любовь и недопонимание (Peace, Love, & Misunderstanding)

2012–2014 Отдел новостей (The Newsroom) – сериал

2013 Дворецкий (The Butler)

2013 Любовь по рецепту и без (Better Living Through Chemistry)

2014 Дальше живите сами (This Is Where I Leave You)

2015 – наст. вр. Грейс и Фрэнки (Grace and Frankie)

2015 Молодость (Youth / La giovinezza)

2015 Отцы и дочери (Fathers and Daughters / Padri e figlie)

Источники иллюстраций

Вкладка 1

Семейный архив: 1–4, 6, 8, 9, 11, 12, 14

AFP / Getty Images: 30 (внизу)

Bettmann / Corbis: 13

David Hurn / Magnum Photos: 22 (внизу), 27, 28

Gamma: 30 (вверху)

Genevieve Naylor / Corbis: 7

John Engstead / MPTV.net: 10

Julian Wasser: 32

Leonard McCombe / Time & Life Pictures / Getty Images: 16

Photofest: 20, 21, 24–26, 31

Roger Prigent с разрешения Meredith Corporation: 17

The Richard Avedon Foundation: 18

William Read Woodfield / CPi: 19 (внизу)

Yale Joel / Time & Life Pictures / Getty Images: 15

Вкладка 2

Семейный архив: 9, 17 (вверху), 19, 26,

AP / Wide World Photos: 4 (вверху), 7, 27 (вверху)

Barbara Pyle: 24 (вверху)

Barry E. Levine: 11 (внизу)

Berliner Studio / BE Images: 27 (внизу)

Bettmann / Corbis: 6

Bill Ray / Time & Life Pictures / Getty Images: 2 (внизу), 5

Billy & Janice Crystal: 25

Catuffe / SIPA Press: 30

John Bryson: 20 (внизу),

Joyce Tenneson: 31 (вверху)

Kelvin Jones: 12

Keystone / Getty Images: 1

Lynn Houston Photography: 13 (вверху)

Mary Ellen Mark: 23 (внизу)

Matt Arnett: 31 (внизу)

Montgomery County Department of History & Archives: 19 (вверху)

Motion Picture Academy of Arts and Sciences / Long Photography: 14 (вверху)

Photofest: 18

Reuters / Corbis: 3

Richard Heyza / Seattle Times: 2 (вверху)

Star Black: 11 (вверху)

Steve Jaffe: 8

Steve Schapiro: 15, 20 (вверху), 23 (вверху)

Suzanne Tenner: 21, 22

Vanessa Vadim: 29 (внизу)

Фото с вкладок

Мировая скорбь на лице Одинокого рейнджера. Джейн, начало 1940-х гг.

Этот портрет моей девятнадцатилетней бабушки свел с ума моего тридцатипятилетнего дедушку. 1905 г.

Мама в 1930-е гг.

Мама на юге Франции. 1935 г.

Папа в фильме “Путь на восток”. 1935 г.

Мне два года, и я поглощена своим занятием.

Питера привезли домой, я настроена скептически. За маминой спиной стоит Пан. 1940 г.

Имитация семейного пикника в Гринвиче для журнала Harper’s Bazaar. Мама – на заднем плане. 1947 г.

Нас с мамой и Питером сняли, чтобы послать фотографию папе во время Второй мировой войны.

На прогулку верхом в Гринвиче полагалось надевать бриджи, сапоги и бархатное кепи.

Сью-Салли в возрасте десяти лет; мы недавно переехали на восток. Вот так мы и выглядели в то время. Позже Сью-Салли профессионально играла в поло, переодевшись мужчиной, так как женщинам это не разрешалось. Она первой из женщин сломала гендерный барьер. Эта фотография на моем письменном столе напоминает о ее отваге.

После войны. Мама, Пан, папа, Питер, я (в шляпе, на дереве) и наш далматин Базз. Это был мой любимый дуб, на который я чаще всего залезала.

Дурнушка Джейн с нелепой прической. Конец 1940-х гг.

В летнем лагере после маминой смерти, с моими подружками Брук Хейуорд (на верхней кровати, впереди) и Сьюзен Тербелл. Лошадей нарисовали мы. 1950 г.

Сьюзен на пляже в Оушн-Хаус. Начало 1950-х гг.

Питер, Сьюзен с Эми на руках, я и папа на пути в Рим, где он снимался в “Войне и мире”. Середина 1950-х гг.

1955 год. Мы с Кэрол Бентли в день вручения аттестатов в школе Эммы Виллард.

Мы с Гоем у бассейна в нашем доме в Вильфранше.

Легкий флирт на вечеринке золотой молодежи. Мне примерно девятнадцать.

В моем первом спектакле на Бродвее – “Жила-была девочка”. 1959 г.

Чтобы платить за жилье и актерские курсы, я работала моделью. 1959 г.

Моя фотография для Harper’s Bazaar, сделанная Ричардом Аведоном. 1960 г.

Режиссер Джош Логан что-то объясняет нам с Тони Перкинсом во время съемок “Необыкновенной истории”. 1960 г.

В роли Китти Твист с Лоренсом Харви в “Прогулках по беспутному кварталу”. 1962 г.

Папа и Питер навестили меня на съемках “Воскресенья в Нью-Йорке”. 1963 г.

Роже Вадим, режиссер фильма “Карусель”, разъясняет мне задачу. 1964 г.

На пляже в Аркашоне, во Франции, с Натали (в лодке вместе со мной) и Кристианом. Середина 1960-х гг.

Натали ведет под уздцы своего пони Гамена, мы с Кристианом верхом, Вадим идет за нами. Каменная кладка позади нас – мое творение.

Мы с Вадимом в Нижней Калифорнии во время одной из наших вылазок на рыбалку в море. Середина 1960-х гг.

“Кэт Баллу”. 1965 г.

“Погоня”. 1966

Веселые паузы с Бобом Редфордом во время съемок фильма “Босиком по парку”. 1968 г.

Вадим проверяет расположение разрывов на костюме Барбареллы. 1968 г.

Пигар прилетает в свое гнездо, где нам предстоит любовная сцена, после чего к нему должно вернуться желание летать. 1968 г.

Барбарелла в перерывах между дублями.

С Ванессой во французской клинике. 1968 г.

На “Иль-де-Франс”. У меня на голове парик, позади Вадима идет Дот. 1969 г.

Глория в фильме “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”. 1969 г.

Вадим навещает нас с Ванессой в доме моего папы. Мы разошлись, но сохранили хорошие отношения. 1970 г.

Я представляю антивоенное движение “Джи-Ай”. Вашингтон, 1970 г.

На марше с индейцами в Форт-Лоутоне, штат Вашингтон. Рядом со мной идет Джанет Маклауд. Сейчас меня впервые в жизни арестуют.

Я в потоке демонстрантов, которые борются за социальные пособия. Лас-Вегас, 1970 г.

Задержание в аэропорту Кливленда за “контрабанду наркотиков”, то есть моих витаминов. 1970 г.

Фото для полиции.

Рита Мартинсон, Дональд Сазерленд и я в антивоенном шоу FTA.

В поисках смысла. 1971 г.

С “Оскаром” за “Клюта”. 1972

Пою вьетнамскую песню вместе с солдатами. Ханой, 1972 г.

На пресс-конференции в Париже; я указываю на кадр с двумя военнопленными из числа тех, с кем я беседовала во Вьетнаме.

У камина, сразу после свадьбы с Томом. Слева направо: Холли Нир, Питер, я, Том и Реверенд Йорк. 1973 г.

Я беременная, в темно-красном пончо, на антивоенном митинге в университетском городке Клермонт (Калифорния), с Роном Ковиком. Именно там Рон произнес фразу: “Я лишился своего тела, зато обрел разум”. 1973 г.

Том с Троем на руках.

Первая смена в “Лорел Спрингз”. Ванесса – во втором ряду, позади мальчика с плакатом, смотрит прямо в объектив. Трой сидит в первом ряду справа. Том – в шляпе, в последнем ряду справа. 1977 г.

Мы с Троем в агитационных футболках.

Ночь, когда Том победил на выборах в законодательное собрание штата. Слева направо: Маргот Киддер, Том, я, Шерли.

Тренировка. Конец 1970-х гг.

Справа – Джули Лафонд, директор студии Jane Fonda Workout. Между нами – ведущий тренер Джин Эрнст.

Я разъезжала по стране и проводила массовые занятия, чтобы заработать денег для избирательной кампании Тома.

Получив своего второго “Оскара” (за лучшую женскую роль в “Возвращении домой”), я использовала в выступлении технику сурдоперевода. 1979 г.

Ванесса зашла ко мне во время съемок “Китайского синдрома”. 1979 г.

На ранчо “Лорел Спрингз” с Томом, Троем и нашей немецкой овчаркой Джеронимо.

Лулу, 13 лет. 1980 г.

Мы поем гимны вместе с Томом и Миньон Маккарти во время наших ежегодных пасхальных гуляний на ранчо. Я всегда наряжалась пасхальным кроликом. Теперь мне этого не хватает.

С Брюсом Гилбертом во время съемок “С 9 до 5”. 1980 г.

Папа в одной из своих последних ролей. “На Золотом пруду”. 1981 г.

Тина Фонда, Трой и я в городе Фонда (штат Нью-Йорк), у могилы наших предков.

Последнее воссоединение клана Фонда в Денвере. Папа – четвертый слева в первом ряду, рядом с Шерли, далее – тетя Гарриет с дочерью Пруденс. Во втором ряду слева направо: Питер, Эми, Бекки, Бриджет и Лиза Уокер Дюк, наша кузина.

В “Лорел Спрингз” с Томом, Троем, Ванессой и ее собакой Манилой. Начало 1980-х гг.

Я только что вручила папе статуэтку “Оскар”. Слева направо: Бриджет Фонда, Эми Фонда, Том, я, Ванесса, Шерли, Трой (спиной к камере).

Папа задувает свечи в свой день рождения у себя дома – ему 77. Слева направо: я, Том, Шерли, Трой и Ванесса. 1982 г.

Папа любил, когда я растирала ему ноги.

С Ванессой. 1984 г.

В роли Герти Невелс из “Кукольного мастера”. 1984 г.

Джимми Смитс, Грегори Пек и я в “Старом гринго”. 1989

На ступенях усадьбы в Авалоне сразу после бракосочетания с Тедом. 1991 г.

На свадебной вечеринке в Голливуде, которую устроили для нас (слева направо) Барри и Кэрол Хирш, Пола Вайнштейн и ее муж Марк Розенберг.

Дженис Кристал сфотографировала нас с Тедом на ранчо “Флаинг Ди”, когда они с Билли приехали к нам в гости. 1990-е г г.

Трой и Лулу ловят окуней в Авалоне. 1990-е гг.

Слева направо: Лоис Бонфильо (моя напарница по продюсерской работе, сменившая Брюса), Пола Вайнштейн, я и Бекки Фонда – на нашем ранчо “Бар-Нан”.

Тед вложил всю душу в песню “Старое доброе время” перед матчем с участием “Атланта Брейвз”. Слева направо: Нэнси Макгирк, Тед, я, президент Картер, Дженни Тернер и Розалин Картер.

Клан Фонда на посвящении в члены Голливудского музея индустрии развлечений. Здесь я с Питером, его дети Бриджет и Джастин Фонда, Шерли и Трой. 1993 г.

Танго с Тедом на моем шестидесятилетии. 1997 г

Питер и Натали на праздновании моего дня рождения.

Рыбалка у Теда на ранчо “Флаинг Ди”. Рядом со мной Рокси, внук Малкольм спит на берегу. Жизнь прекрасна. 2000 г.

На церемонии вручения премии “Оскар” в платье от Веры Вонг и с новой прической. 2000 г.

В Риме с Троем во время конференции по защите женщин и девочек от насилия.

С Лулу, внуком Малкольмом (у меня на коленях), внучкой Вивой (у Ванессы на коленях) и Натали на праздновании Рождества в Атланте. 2004 г.

Я осуществила свою давнишнюю мечту и в компании десяти надежных спутников отправилась в пятидневный поход к древней столице инков Мачу-Пикчу. Теперь я свободная женщина, поэтому могу позволить себе такие вещи.

Примечания

1

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский эссеист, поэт и философ. – Здесь и далее не оговоренные специально примечания принадлежат переводчику

2

Перевод И. Меламеда.

3

…make it better… you can start to make it better (“…чтоб стало лучше… ты можешь начать и сделать лучше”) – слова из песни Hey Jude (“Эй, Джуд”) группы “Битлз”.

4

Американский художник-карикатурист, создатель персонажей “Семейки Аддамс”.

5

Тед Тёрнер (р. 1938) – основатель новостного канала CNN.

6

Мэй Уэст (1893–1980) – американская актриса и драматург со скандальной репутацией.

7

Один из самых престижных колледжей штата Нью-Йорк.

8

Лига плюща – восемь старейших и наиболее привилегированных частных колледжей и университетов Америки.

9

Перевод А. Прокопьева.

10

“Anchors Aweigh!” – (“Поднять якоря!” (англ.)) – гимн Военно-морской академии США и одноименный фильм 1945 года.

11

Оки – так в Калифорнии в годы Великой депрессии называли фермеров-переселенцев из штата Оклахома.

12

Элиот Т. С. Бесплодная земля. Перевод А. Сергеева.

13

Уильям Рэндольф Хёрст (1863–1951) – американский медиамагнат, с чьим именем связано понятие “желтой прессы”, основатель холдинга “Хёрст Корпорейшн”; Мэрион Дэвис – американская комедийная актриса немого кино.

14

Около 49 см.

15

Перевод В. Савина.

16

Имеется в виду кинофильм “Ниночка”, в котором Грета Гарбо сыграла главную роль.

17

No there there – там нет там; there is no there there – фраза из книги Гертруды Стайн “Автобиография каждого”.

18

Примерно 170 см.

19

120 фунтов = 54,5 кг; 110 фунтов = 50 кг.

20

Брукс Аткинсон (1894–1984) – один из самых авторитетных театральных критиков в Америке, работал в The New York Times с 1925 по 1960 год.

21

“Кто не рискует, тот ничего не имеет” (фр.); Мэри Маккарти (1912–1989) – американская писательница, критик и политический деятель.

22

В США фильм вышел под названием “Любовный круг”.

23

Доброволец (фр.).

24

Роберт Кеннеди и Мартин Лютер Кинг, убитые в 1968 году.

25

Saturday’s child works hard for a living – строчка из английского детского стихотворения: “Рожденный в субботу трудится в поте лица, чтобы заработать себе на хлеб”.

26

Примерно 4200 м.

27

Старейший и самый престижный район Малибу.

28

Непринужденный (фр.).

29

В 1965 году в Уоттсе, пригороде Лос-Анджелеса, вспыхнули крупные гражданские беспорядки, в результате которых погибло много людей и был нанесен большой ущерб городу.

30

Бренд элитного шотландского виски.

31

Freedom Rides – “рейсы свободы” 1961 года, автобусные поездки из северных штатов в южные, организованные в знак протеста против расовой сегрегации на автовокзалах.

32

Диксикраты – члены Демократической партии в южных штатах, выступающие против гражданских свобод для негров.

33

Невероятно! Они что, все там с ума посходили? (фр.).

34

Солдат армии США; сокр. от Government Issue (G. I.), что значит “казенное имущество”.

35

Ковровые бомбежки (фр.).

36

Ужасно, не правда ли? (фр.)

37

Нгуен Ван Тхьеу (1923–2001) – военный деятель, президент Республики Вьетнам (Южного Вьетнама).

38

Лоялисты (тори) – колонисты, сторонники английской короны в тринадцати североамериканских колониях во время войны за независимость.

39

Кейнсианство – макроэкономическое течение, возникшее в США в годы Великой депрессии на основе научных работ Джона Мейнарда Кейнса.

40

Similac – сухая молочная смесь для кормления младенцев.

41

Перевод В. Станевич.

42

Оригинальное название The Munsters. Американский ситком 1964 года о семье добрых монстров; транслировался по телеканалу CBS.

43

Леворадикальная воинствующая партия афроамериканцев, основанная в Калифорнии в 1966 году.

44

Перевод С. Сечива.

45

Народ чероки – самый многочисленный из коренных американских народов, насчитывает более 350 тысяч человек. – Прим. автора.

46

Западный колледж (Occidental College) – престижный частный колледж высшей ступени в Лос-Анджелесе.

47

Собрание законов, регулирующих деятельность, права и обязанности военнослужащих Вооруженных сил США.

48

Клэренс Сьюард Дарроу (1857–1938) – известный американский адвокат, которого Генри Фонда играл в одноименной биографической драме на Бродвее.

49

В романе Дж. дю Морье “Трильби” (1894) Свенгали – гипнотизер, злодей, манипулятор.

50

Джорджия О’Киф (1887–1986) – американская художница.

51

Оригинальное название – Paint Your Wagon.

52

Члены Международной партии молодежи (Youth International Party), политической радикальной группы.

53

Winter soldier – жестокий боец, готовый стойко переносить все тяготы войны.

54

Долина Фордж – место на юго-востоке Пенсильвании, где во время войны за независимость расположился военный лагерь американской континентальной армии; зимой 1777–1778 годов там от голода и болезней погибло 2,5 тысячи человек. Зимовка в долине Форда стала символом героизма и стойкости борцов за независимость.

55

Примерно 180 см.

56

Корпорация РЭНД – научно-исследовательский центр в Калифорнии; занимается проблемами международных отношений и национальной безопасности.

57

Новая политика Никсона, начатая в 1969 году с целью вернуть Вьетнамскую войну в рамки гражданской путем усиления военно-технической помощи Южному Вьетнаму и постепенного вывода американских войск.

58

Вали отсюда, ты, кальвинист вонючий! (фр.)

59

В решении Женевской конференции 1954 года о разделении Вьетнама по 17-й параллели было четко прописано, что “демаркационная линия является условной и ни в коей мере не может использоваться для установления политической и территориальной границы”. Предполагалось, что демаркация останется в силе еще два года, до национальных выборов, в результате которых должно было быть сформировано правительство единого, унитарного государства. США обязались соблюдать эти условия, хотя почти сразу же предприняли попытки дестабилизировать ситуацию – в частности, отменить выборы. Президент Дуайт Эйзенхауэр писал в мемуарах, что, если бы выборы состоялись, вероятно, Хо Ши Мин набрал бы 80 % голосов. Именно тогда временную границу, проходившую по 17-й параллели, начали рассматривать как “международную”, пересечение которой расценивалось как “внешняя агрессия”. Эта новая точка зрения, фактически уже не раз высказанная публично нашими лидерами, была принята почти всеми, и к 1970 году, когда я включилась в антивоенное движение, Вьетнам уже делили на два разных государства, и к тем, кто приезжал из Северного Вьетнама, стали относиться как к иностранным агрессорам, даже если они родились и имели родственников в Южном Вьетнаме (что было отнюдь не редкостью). Представьте себе, что британцы провели бы границу по Миссисипи и сначала заявили бы, что это временная граница, а потом придали бы ей официальный статус и всех, кто попытался бы перебраться на другой берег – неважно, повидаться с родными или в целях борьбы за воссоединение нашей страны, – назвали бы “врагами”. – Прим. автора.

60

Документы Пентагона (Pentagon Papers) – общепринятое название сборника “Американо-вьетнамские отношения, 1945–1967: Исследование” (United States-Vietnam Relations, 1945–1967: A Study), предназначавшегося для внутреннего использования в министерстве обороны США, однако частично обнародованного американской прессой в 1971 году.

61

Расшифровки моих выступлений по радио в Ханое см.: U. S. Congress House Committee on Internal Security, Travel to Hostile Areas, HR 16742 (“Комитет Палаты представителей по внутренней безопасности, поездки на территорию противника, протокол 16742”). Первый – и самый известный – вариант взят непосредственно из записи моего выступления. Расшифровщики цРУ записали то, что услышали из моей речи на английском языке. Ничего не переводилось. Некоторые примеры приводятся на страницах 7645, 7646 и далее. Однако в протоколе 16724 есть и другие, весьма неточные расшифровки. Так, на странице 7653 (вверху) говорится: “Сестра Фонда гневно сказала [первые две английские фразы плавно переходят во вьетнамский перевод – запись]: Мелвин Лэйрд на днях сказал, что, вероятно, бомбят дамбы…” и т. д. Сначала вьетнамский журналист перевел для вьетнамского радио то, что я сказала по-английски, а затем расшифровщики цРУ перевели это обратно на английский и составили этот документ. Когда что-то переводят дважды, конечный результат далеко отходит от оригинала, и ему нельзя верить. – Прим. автора.

62

На пресс-конференции в мае 1969 года министр обороны Мелвин Лэйрд обратил внимание слушателей на пытки американских военнопленных в Ханое. Сеймур Херш, писатель и журналист, который рассказал о резне в Милае и о скандале с пытками в тюрьме Абу-Грейб, написал в своей статье “Проблема военнопленных – национальная проблема”, опубликованной в еженедельнике Journal-Herald за 13–18 февраля 1971 года в Дейтоне (штат Огайо) (The P. O. W. Issue: A National Issue is Born Journal-Herald, 13–18 Fe b. 1971), что “Лэйрд, как позже признали многие официальные лица, несколько преувеличил”.

“Веских доказательств систематического насилия по отношению к заключенным всегда недоставало”, – писал Херш, а далее говорил о том, как Пентагон успокаивал родственников американских военнопленных, которые начинали волноваться из-за сообщений о пытках: “Мы убеждены, что вы не так бурно реагировали бы на подобные новости, если бы вспомнили, ради чего это было организовано”. – Прим. автора.

63

В записке президента Никсона Г. Р. Холдеману рекомендуется “выбрать для выступлений военнопленных по телевидению самые неблаговидные цитаты из сказанного Р. Кларком и Фондой”, но эта информация “не должна исходить из Белого дома”. – Прим. автора.

64

Dealer – сдающий в карточной игре (англ.); death dealer – тот, кто сдает “карты смерти”.

65

На самом деле, согласно представленным в документах Конгресса результатам опросов, которые проводились в конце 1970 года, противники Вьетнамской войны проявляли гораздо больше внимания к специфическим нуждам ветеранов, когда речь шла о пособиях военнослужащим, чем ее сторонники. – Прим. автора.

66

В 1968 году Комитет Сената по международным отношениям предпринял повторное расследование и установил, что информация об “инциденте” с нападением на наши корабли была “ошибочной или сфабрикованной”. – Прим. автора.

67

Джонни Карсон (1925–2005) – американский журналист, много лет вел телепередачу “Сегодня вечером” (Tonight Show) на канале NBC.

68

Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник, иллюстратор, знаменитый картинами, изображающими американскую жизнь.

69

Имя Troy соответствует вьетнамскому Чой.

70

Примерно 196 см.

71

Заключительный отчет (октябрь 1975 года) Специальной прокуратуры по делу об укрывательстве преступления “США против Митчелла и др”. 3 июня 1974 года правительство отклонило обвинительный акт после того, как Колсон признал себя виновным по делу, связанному с финансированием администрацией Никсона взлома психиатрического кабинета Дэниела Эллсберга (“США против Эрлихмана и др.”, в котором он обвинялся в cговоре с целью нарушения гражданских прав). Обвинение было также отклонено, когда Колсон признал свою вину в противодействии отправлению правосудия в связи с судебным преследованием Дэна Эллсберга, чье дело было прекращено федеральным судом в результате неправомерных действий государственной власти. 21 июня 1974 года Колсона приговорили к тюремному заключению на срок от одного до трех лет и штрафу в 5 тысяч долларов. Но в действительности он отбывал наказание с 8 июля 1974 года по 31 января 1975 года. – Прим. автора.

72

Однако члены Конгресса, в конце семидесятых посетившие Вьетнам и лагеря беженцев в Индонезии, возражали, что причинами массового исхода людей стали главным образом исторически сложившаяся национальная вражда и экономическая разруха, которая усугубилась из-за американского эмбарго. Я отказалась подписать воззвание активистов антивоенного движения о беженцах, адресованное Северному Вьетнаму. Мне казалось, что следует обратиться к американскому правительству с призывом выполнить свои обязательства и постараться облегчить тяжелое положение, сложившееся по нашей вине. К сожалению, лишь спустя десять лет администрация Клинтона нормализовала отношения между нашими странами и сняла экономические санкции. – Прим. автора.

73

Ричард Дж. Дэйли (1902–1976) – мэр Чикаго, занимавший этот пост в течение 21 года, с 1955 по 1976 год.

74

Примерно 165 см.

75

National Public Radio (Национальное общественное радио).

76

Там же располагался главный офис организации “С 9 до 5” – Национальной ассоциации работающих женщин, образовавшейся из бостонского Союза работающих женщин, который основала Карен Нассбаум. – Прим. автора.

77

Песня была номинирована на премию Американской киноакадемии и получила золотой сертификат Американской ассоциации звукозаписывающих компаний. Лента оказалась одной из самых кассовых в том году. Меня и Брюса особенно поразило то, что мужчинам она понравилась ничуть не меньше, чем женщинам. Как полагает Брюс, причина в том, что всем хоть когда-нибудь довелось поработать под началом вредного шефа, кому-то не давали продвигаться по служебной лестнице, у кого-то крали идеи, поэтому тема равноправия на работе задевает за живое буквально каждого. – Прим. автора.

78

Mountain View – горный пейзаж (англ.).

79

Дональд Кац (р. 1952) – основатель компании Audible, которая занимается распространением аудиопродукции, писатель и журналист.

80

В фильме Этель говорит это Билли.

81

В русском переводе фильм, снятый по мотивам романа Пола Эрдмана “Крах 79-го года”, выходил под названиями “Вся эта дребедень”, “Перевертыш” и “Перекачивание капитала”.

82

Стипендия, учрежденная в 1902 году английским и южно-африканским политическим деятелем и бизнесменом Сесилем Родсом, которая давала возможность студентам-иностранцам учиться в Оксфорде.

83

Bar none – без всяких исключений; the best bar none – бесспорно, лучший (англ.).

84

63 кв. метра.

85

2400 кв. км.

86

6800 кв. км.

87

Белла Савицки Абцуг (1920–1998) – американский общественный и политический деятель, феминистка, лидер женского движения.

88

Дороти Паркер (1893–1967) – американская писательница и поэтесса, литературный критик и сценарист.

89

Перевод А. Сергеева

90

Уильям Франклин Грэм (р. 1918) – американский религиозный и общественный деятель, духовный советник американских президентов.

91

Перевод В. Микушевича.

Content

Джейн Фонда
Вся моя жизнь

Предисловие

Акт первый Накопление

Глава 1 Бабочка

Глава 2 Голубая кровь

Мать

Отец

Глава 3 Леди Джейн

Глава 4 Тайгертейл

Глава 5 Куда мне идти?

Глава 6 Сьюзен

Глава 7 Голод

Глава 8 В ожидании смысла

Глава 9 Переломный момент

Глава 10 Наложение кадров

Глава 11 Вадим

Глава 12 Ассистентка фокусника

Глава 13 Оседлая жизнь

Глава 14 “Барбарелла”

Акт второй Поиск

Глава 1 1968

Глава 2 “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”

Глава 3 Возвращение домой

Глава 4 Фотоотчет

Глава 5 “Клют”

Глава 6 Искупление вины

Глава 7 Бунт и сексуальность

Глава 8 Том

Глава 9 Ханой

Глава 10 Бамбук

Глава 11 Напраслина

Глава 12 Прощай, Одинокий рейнджер

Глава 13 Последний рывок

Заключение

Глава 14 Я вернулась!

Глава 15 Фитнес

Глава 16 Призрак

Глава 17 Синхронность

Глава 18 “На Золотом пруду”

Глава 19 Прощание

Глава 20 Кино

Глава 21 Дар боли

Глава 22 Феникс выжидает

Глава 23 Тед

Глава 24 Призвание

Глава 25 Томление

Акт третий Начало

Глава 1 Шестьдесят

Глава 2 В движении

Глава 3 Я покидаю дом отца

Эпилог

Слова благодарности

Сергей Николаевич Акт III: вместо послесловия

Фильмография

Источники иллюстраций

Фото с вкладок

Примечания