Николаев Геннадий Философович

Заброшенный полигон

Геннадий НИКОЛАЕВ

ЗАБРОШЕННЫЙ ПОЛИГОН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

— Вы, молодой человек, проявили незаурядную настойчивость. Это хорошо. Вялым в науке делать нечего. Если аспирант, лучше всех понимающий значение своей темы, не может убедить других, не может справиться с трудностями на первых же шагах, то лучше ему не ввязываться в эту игру. Пусть идет инженером на производство или в отраслевую науку. Верно, молодой человек?

— Верно! Лично я просто кожей чувствую, как тема давит на меня. В смысле важности.

— Вот-вот! Кожей! Именно кожей! А тема у вас действительно чрезвычайно важная. Потому и обсуждаем. Вообще мне нравится ваш «самовар». И картинки красивые. Но вот вопрос: если этот, как вы говорите, лазерно-плазменный штопор действительно пробьет толщу воздуха до пяти километров...

— Пробьет! Клянусь!

— Хо-хо! Молодец! Однако уверенность в науке хороша, самоуверенность пагубна. Где вы собираетесь испытывать установку? Надеюсь, не в городе?

— Аэрофлот не подпускает ближе чем на две сотни километров — по всем четырем направлениям.

— Правильно, не хотят рисковать...

— Перестраховщики! Чего бояться-то? Это же не пушка.

— Вам, простите, сколько лет?

— Двадцать шесть.

— О! Если бы юность знала, если бы старость могла... Моей внучке двадцать девять... Ну-с, молодой человек, чем сердце успокоится?

— Вы имеете в виду... испытания?

— Вот именно! Где? Когда?

— Тут так. Если уходить слишком далеко от города, то усложняется электропитание установки. Вообще усложняется всё: доставка, монтаж и так далее. Если же слишком приближаться, то растут помехи от сетей и предприятий городской зоны.

— Значит, вы оказались в положении Одиссея в Мессинском проливе, между Скиллой и Харибдой. А помните, как поступил Одиссей?

— Залепил уши воском и велел привязать себя к мачте...

— Молодой человек! Вы путаете. Так он поступил, когда спасался от сирен, этих красоток со сладкими голосами.

— Возможно, возможно. А вы ничего не перепутали? Почему вы сказали «Скилла»? Разве не «Сцилла»?

— Можно и так и этак, но у Жуковского — Скилла.

— У Жуковского?! Это же Гомер!

— А переводчик — Жуковский. Классику надо перечитывать, молодой человек. Так вот, против Скиллы и Харибды, как мне помнится, царица Цирцея не знала средств, но посоветовала не приближаться к Харибде в периоды, когда та заглатывает море, держаться поближе к Скилле, хотя при этом придется потерять шестерых гребцов. Почему шестерых? Не помните?

— Столько ей требовалось на завтрак.

— Хм, потому что у нее было шесть голов. А вообще какие можно сделать выводы из столь поучительной истории? Не мучайтесь, я вам скажу. Во-первых, в мире есть вещи, не подвластные даже богам! Мысль весьма крамольная во времена Гомера. Да и по нынешним — тоже. И как только «Илиаду» и «Одиссею» пропустила греческая цензура?! Во-вторых же, в науке, как и в жизни, надо искать, батенька мой, пристойных компромиссов. Но не всегда! В тех случаях, когда дело идет о чести, об истине, о порядочности,— никаких компромиссов! Только на костер! Ну, а в данном случае, что ж, конечно, надо выбирать золотую середину. Решили, где она?

— Деревня Камышинка, двести двадцать семь километров. Есть подстанция, правда, сельская. И есть старый заброшенный полигон. В годы войны там пристреливали минометы.

— Откуда такие архисекретные сведения?

— Это моя родная деревня...

— Вот как! А подстанция? Хватит мощности?

— Мы прикидывали, должно хватить. Ну, если возникнет дефицит, думаю, на какое-то время можно отсечь все остальное...

— А местные согласятся? Крестьяне.

— У меня отец председатель колхоза, поможет. Я ведь поэтому и выбрал родную деревню.

— Разумно. Тем более, насколько я понимаю, вы уже в цейтноте.

— Есть немножко.

— Аспирант не должен опаздывать с диссертацией, это, знаете ли, все равно что опаздывать на собственную свадьбу. Да? На собственную свадьбу опаздывать не годится. Значит, вы деревенский?

— Был.

— Почему же «был»? Это, молодой человек, навечно, как, скажем, питерский, тамбовский, рязанский, вологодский. Я, к примеру, местечковый. Крохотное было местечко — возле Шклова,— вшивое, грязное. Помню, в сенях нашей хибарки стояла кадушка с селедкой и мы, голопузые, запускали туда ручонки, вылавливали рыбицы и хрустели, как огурцами. А папа любил шутить: «И что за паршивый город Шклов — когда надо разменять десять рублей, так нет этой паршивой десятки». Думаю, папа больше трех рублей зараз не держал в руках за всю свою жизнь. Понимаете, молодой человек, не надо стыдиться места своего рождения. И среды, из которой вышел. Я, например, с гордостью говорю, что родился в местечке. Человек в течение жизни или поднимается, или, наоборот, опускается. Одно дело — родиться в потомственном особняке, в семье, скажем, генерала или министра, и совсем другое — в грязной вонючей хижине. Разные нужны «затраты», я имею в виду душевные, умственные, физические, чтобы выйти «в люди». Так что гордитесь: вы — деревенский!

— Вы говорите — местечковый, а совсем не похожи.

— Не похож — на кого?

— Ну, на местечкового, в том смысле, в каком обычно понимают.

— А на кого похож?

— На нормального академика.

— А есть ненормальные академики? Смешно...

— Извините, неловко выразился. Просто на нормального человека.

— Спасибо! Значит, из местечкового получился нормальный академик. Забавно... Понимаете, трудность в том, чтобы, поднимаясь из среды, которая тебя родила, оставаться нормальным человеком. И других считать нормальными. Вечная Скилла и Харибда и здесь! Как часто люди, едва-едва выбившись «в люди», начинают с презрением относиться к взрастившей их среде. Возникает мысль об избранности, то есть — ущербности других... Вы, простите, не цыган?

— А что, похож?

— Да, что-то в вас этакое, пронзительное, подвижное, озорное,

— Нет, я — русак. И в папу, и в маму...

— Хм... Итак, выяснили, как говорится, подноготную друг друга... Деревня

Камышинка, двести двадцать семь километров от города. С Аэрофлотом согласовали?

— Да, есть официальное разрешение. Мы хотим по-быстрому провести испытания, за июнь и июль, пока хорошая погода.

— Стремление правильное. Но имейте в виду, молодой человек, при изучении физических явлений на природе надо быть особенно придирчивым к себе, особенно бдительным. Природа коварна: вы будете спешить, она начнет подсовывать вам случайные результаты, хотя вы-то будете думать, что они закономерные. Природа бесконечно богата, у нее есть все что угодно. При одной погоде даст один разброс точек, при другой — совсем другой. Чтобы понять природу, нужна статистика. Только статистика способна дать вам реальный портрет этой взбалмошной дамы, только статистика! Так что торопитесь с умом. Двойной смысл, но и так и этак правильно. Не пытайтесь выведать у природы сразу все тайны, она вас обкрутит вокруг пальца, как выражается моя внучка, запудрит вам мозги. Работайте без спешки, но напористо. Вам придется сделать очень много замеров.

— Спасибо, учтем ваши советы.

— Учтите, учтите, если сможете... А что, в этой Камышинке камыша много?

— Там, понимаете, много сухих болот, но есть и живые.

— Живые?! Прекрасно сказано! Живое болото! Оно дышит, шевелится?

— Да, есть и непроходимые. Клюквы на них...

— А вы знаете, что болота притягивают молнии?

— Нет, не знаю.

— Так вот знайте. Влажные почвы хорошо проводят электрические заряды и во время грозы представляют серьезную опасность для людей и животных. Я это знал еще в детстве. Мальчишками бегали на болото любоваться молниями, ну и, конечно, получали хорошую взбучку от родителей. Оказывается, молнии били именно туда — в болото.

— Подыщем сухое место.

— А дороги? Установка, насколько я понимаю в «самоварах», будет тяжеленькая.

— От райцентра до Камышинки гравийное шоссе, а до полигона — грунтовка. Была. Но дороги ведь живучи.

— В отличие от людей... Ну ладно. Еще есть вопросы к нашему аспиранту? Нет? Тогда так и запишем: одобрить идею, конструкцию и методику испытаний. Думаю, этот ваш «самовар» может оказаться весьма перспективным прибором. Весьма перспективным! Но надо его как следует испытать. Как следует! И вот еще что. Давайте-ка напишем письмо в райком партии и попросим поддержки. А я позвоню в отдел науки обкома, пусть-ка они звякнут в райком. С письмом будет солиднее, а со звонком — надежнее. Все, друзья мои, за дело!

2

Николай выехал на рассвете. Было еще сумеречно, еще по-ночному, желтым мигали уличные светофоры, и пусто было, как ночью, но небо уже открылось, раздалось ввысь и вширь, засветилось, заиграло полутонами, вбирая в себя яркость близкого весеннего солнца. Николай пролетал перекрестки на полной скорости, не беспокоясь, есть там кто по сторонам или нет,— верил в свою счастливую звезду, в исключительное везение. Гнал, торопился до обеда попасть в Камышинку, застать отца на месте, разом решить все вопросы. Когда на днях говорили по телефону, отец предупредил, чтоб поторапливался, а то вот-вот грянет заготовка кормов — тогда ищи ветра в поле! Потому и не стал дожидаться Аньку с Димкой — сынишка, бедолага, так рвался в эту первую дальнюю поездку с отцом! Даже жалко стало мальчишку: уснул вчера весь зареванный. Хорошо, Аня понимает, в данной ситуации каждый час для него дорог, успокоила Димку и сама была умницей: собрала в дорогу, подарки для родственников подыскала — каждому что-нибудь полезное и приятное. Другая на ее месте фыркнула бы, надулась — еще бы, на новой машине, купленной на деньги ее деда, и без нее?! Нет, с Анькой ему повезло, понимает, старается, терпит, правда, все воспитывает, частенько перебарщивает, хочет, чтобы мужик был на уровне. А он такой и есть, на уровне, хотя не всегда удается побороть в себе деревенскую дичь, но дайте, братцы, время, он еще покажет! «Самовар» — это лишь начало, самый первый шажочек...

К машине Аня подарила ему итальянские темные очки, купленные их соседкой Ларисой, женой Вадима Ишутина, в магазине Внешторга, но он редко надевал их, предпочитал видеть мир в натуральных красках. Тем более ни к чему было напяливать их сейчас: дорога открыта до самого моста, там перекресток, ему по прямой вдоль реки, впереди ни одной машины. Он поднажал на газ, «жигуленок» резво прибавил ходу — за стеклом засвистело. Сто десять, сто двадцать — вот это скорость, в его духе!

Чувство гонки появилось у него, еще когда делал дипломную работу — два года назад. Научный руководитель, Виктор Евгеньевич Мищерин, для которого разрабатывал импульсный источник электронов, приохотил его к чтению американских и английских научных журналов — вот тогда-то, читая статью за статьей о лазерах и об исследовании плазмы, и понял, в каком бешеном ритме ведутся работы на Западе и как надо здорово поворачиваться здесь, в НИИ, чтобы не отставать. Этот вращающийся маховик увлек его своей скоростью, и с тех пор, чем бы ни занимался, где бы ни был, всюду и всегда ощущал упруго пульсирующее время и слышал внутренний нетерпеливый голос: «Вперед, Жиган, только вперед!»

3

Хотя и знал он наизусть каждый поворот дороги, каждый холм и каждый ручеек в родных местах, хотя и ждал того момента, когда вновь увидит свою Камышинку, все же деревня открылась как-то внезапно, с холма, на вершину которого вынесла его дорога.

Отсюда Камышинка выглядела маленькой, затерянной среди рощ, полей и болот. Видны только крыши, телевизионные антенны да электрические столбы с перекладинами. Справа, там, где дорога скрывалась за кустами черемухи, тусклым зеркалом блестело озеро. Лет десять назад, Николай тогда заканчивал седьмой класс, в одну ночь сгорел от молнии веселый соснячок, росший на косогоре по правую руку от озера. Прошло уже столько лет, а гарь так и не заросла, так и стоит голая, рыжая, мертвая.

Слева, прорезая поля и рощи, тянулись три высоковольтные линии: две рядом — мощные, рогастые, с высоченными разлапистыми мачтами и тяжело провисшими проводами, третья чуть поодаль — низенькая, на бетонных опорах, с бетонными же подпорками, неказистая по сравнению с могучими соседками. По первым двум энергия подавалась транзитом от ГЭС в южные районы Сибири и в Казахстан. Третья питала сельские подстанции.

Разогнавшись, он вынужден был тут же и сбросить газ — перед въездом в деревню на обочине стоял нарисованный по всем правилам ГАИ знак ограничения скорости — «40». Удивленный новшеством, Николай только теперь сообразил, что едет по великолепной асфальтированной дороге. Еще два года назад в эту пору тут тонули в непролазной грязи мощные ЗИСы и даже МАЗы. Вытягивали их тракторами — не улицы были, а целые карьеры. Значит, кое-что меняется даже в такой глуши...

Нынче поразила его и тишина в деревне: ни лая собак, ни петушиных перекликов, ни обычного в этот час мычания коров, бредущих с ближайших луговин на водопой, и даже репродуктор-колокольчик, в былые времена неутомимо взбадривавший с верхотуры столба всю округу, теперь почему-то молчал. Что-то и людей не было видно. Мелюзга, ясное дело, еще в школе или в детском саду. Ну а старухи? Старухи-то куда попрятались? На печках сидят? В такой теплый день?

Николай съехал с асфальта на выбитую колесами пыльную площадку возле отцовского дома. Помнится, когда-то тут была зеленая лужайка, сюда подкатывали на телегах, в бричках, вечно тут пахло конским потом, сеном, навозом,— нынче председательский дом можно определить по мазутно-масляным следам: где еще толчется столько машин и людей? — у правления да у дома председателя. Нет, не заросла к нему дорожка, никакая трава тут не выдержит, сама земля не выдерживает, разбивается колесами и траками в пыль. Тут и асфальт вряд ли устоит, в пору класть железобетон...

Отчий дом казался пустым — окна распахнуты, но никто не выглянул на шум подъехавшей машины. Все это было подозрительно. Он вылез из машины, прошел чуть вперед, за кусты сирени, разросшиеся у памятника землякам, погибшим во время войны. Памятник из кирпича был оштукатурен и покрашен белой краской. Фамилии — двумя ровными рядами — выведены золотом. Красная звездочка на острие обелиска блестела свежим лаком. Ухоженный цветник, рядочки фиалок и незабудок, аккуратно подстриженная живая изгородь из кустов шиповника, вареные яйца, конфеты, печенюшки, букетики лесных цветов в стеклянных баночках на мраморной плите и в изголовье памятника — все говорило о том, что за памятником следят, обихаживают его — и родственники погибших, и власти.

Раньше, помнится, сорок восемь фамилий было на памятнике, теперь Николай насчитал пятьдесят одну, значит, местные следопыты отыскали еще трех погибших односельчан. Первый ряд открывала его родня: Александров Емельян Егорович — отец отца, его дед, павший в сорок втором под Ленинградом, и Александров Федор Емельянович — старший брат отца, его дядя, призванный в начале сорок четвертого и погибший в возрасте восемнадцати лет в Венгрии, в боях за город Секешфехервар. Еще один брат отца, Александров Виктор Емельянович, пропал без вести, до сих пор ничего неизвестно, поэтому на памятник его имя не занесли...

На центральной площади, напротив старого приземистого, как сарай, правления колхоза стоял дразнящий своей задиристо-модерновой формой двухэтажный клуб, сложенный из кремового силикатного кирпича, добытого у богатого соседа за помощь людьми, рабочей силой. Перед клубом рядком расположились на асфальтированной площадке с десяток машин — «Москвичи», два больших автобуса, «уазики»; зеленый «газик» — служебная машина отца — стоял тут же. Шоферы сидели на ступеньках клуба, курили и чесали языки. В зале сквозь распахнутые окна видны были люди, доносился гомон голосов — собрание! Поэтому-то и колокольчик отключен, и на улицах пусто. Что же это они, с самого утра митингуют? Странно, время-то горячее...

Николай поздоровался с шоферами, поднялся по ступенькам из серых известняковых плит. Помнится, отец раздобыл их на камнеобделочной фабрике, выменяв на комплект резины к трактору «Кировец».

В зал было не пройти, люди толпились у самых дверей, дальше видны были спины и головы. И все же Николай кое-как протолкнулся, не обращая внимания на шиканье и недовольные взгляды. Многие были знакомы, знали еще мальчишкой — жали руку, хлопали по плечу, почтительно сторонились: как же, сын председателя!

Когда-то в этом зале бывал Николай чуть ли не каждый вечер — то кино, то танцульки, то концерты залетных халтурщиков. Приличного артиста сюда на аркане не затянешь, гастролировал в основном легкий жанр — эстрадники, куплетисты, фокусники-иллюзионисты, гимнасты-акробаты. Отец и этому был рад, не пропускал ни одного концерта, сидел в первом ряду, разодетый, как на свадьбу, хлопал и смеялся громче всех. Искусство это, хотя и невысокого класса, было живое, не то что в телевизоре, и деревенские ходили на концерты с удовольствием. Отцу же фокусы и клоунада нравились куда больше некоторых современных кинофильмов, в которых вроде бы про жизнь, а жизни-то и нет, одна видимость. Вообще за свою жизнь отец прочитал от силы две книги, и то, как он выражался, «про сельское хозяйство»,— «Тихий Дон» и «Поднятую целину». Не до книжек было ему в военные и послевоенные годы, работал от восхода до заката, мечтал лишь о том, как бы поесть да выспаться. Позднее, когда учился на районных курсах механизаторов, тоже было не до беллетристики — учебники да инструкции кое-как бы осилить...

Над сценой, чуть провиснув, тянулось полотнище — «Выполним Продовольственную программу!». На трибуне сутулился оратор, читал по бумажке. Люди слушали с каким-то болезненным напряжением, пытаясь вникнуть в смысл того, о чем он витиевато говорил.

За столом президиума сидели четверо. Слева, у трибуны,— моложавая брюнетка с надменным красивым лицом, заведующая сельхозотделом обкома Колтышева. Рядом с ней — невозмутимый, сияющий лысиной Митрофан Христианович Палькин, многие годы работавший сварщиком, а ныне — секретарь парткома колхоза. В центре — отец, и справа — рыжий, кряжистый, с бычьим взглядом Антон Степанович Ташкин, секретарь райкома.

Отец сидел перед микрофоном, подавшись вперед и положив на стол тяжелые кулаки. Тощее лицо его казалось издали испитым, черным. Сощуренные глаза остро поблескивали, когда он поворачивался к докладчику, и снова прятались в тени. Прежде густые, стоявшие волной волосы превратились за последний год в жиденькую копёнку со светлой проплешиной посередине. Да, сильно изменился за этот год отец, очень сильно! Постарел, осунулся, скукожился. И сидит как-то сутуло, вжав голову в плечи, понуро. И новый костюм — двубортный темный пиджак, белая рубашка, галстук в полосочку — не выручает. Но вот отец сел прямо, расправил плечи, приосанился — слева на груди заблестел орден Трудового Красного Знамени, которым наградили его прошлой осенью.

Николай помахал отцу, но тот или не заметил, или не узнал, или не захотел узнавать — в прошлый приезд Николая, осенью, они опять крепко схлестнулись. Отца принуждали циркулярами и звонками начинать косовицу неспелых хлебов, он оттягивал, выкручивался, хитрил, а Николай сказал то, что думал: плюнь и делай, как велят, сколько можно гробиться на этих казенных полях! Вот и пошла пыль до потолка. Не думал тогда Николай, что в отце еще так прочно сидят эти, на его взгляд, наивные и старые представления. Спор дошел до того, что если бы не мать, то опять досталось бы ему по шее от отца. Николаю было искренне жаль его: по натуре прямой, честный человек вынужден без конца ловчить, унижаться, ходить на поклон то к одному, то к другому соседу, то в райком, то в область. И после всего этого еще и защищать до хрипоты такую жизнь, как будто лучше и не бывает, как будто нет других хозяйств, где председатели и колхозники живут как у Христа за пазухой, имеют и солидные прибыли, и стройматериалы, и новую технику, и разные товары в магазинах.

Оратор говорил о каких-то показателях, о сроках, упоминал слова «РАПО», «подряд», «Сельхозхимия», кого-то ругал, чего-то требовал — смысл речи ускользал от Николая, его занимал отец. Какие резкие перемены: только что казался понурым, вялым, отрешенным, но стоило ему переменить позу, и нет никакой понурости — держится достойно, уверенно, знающим себе цену хозяином. Вот, пожалуй, главное впечатление — хозяин! И по тому, как сидит он в президиуме — раскованно, просто, и по тому, как смотрит в зал на людей — строго, холодновато, и по тому, как не спеша чуть-чуть наклоняет голову к сидящему рядом Ташкину, когда тот что-то говорит ему>— по всему видно, что отец тут на своем месте, что собрание продумано им от начала и до конца, все ясно ему и он знает, что и как надо делать... И те же самые бабы, что когда-то орали и топали ногами по малейшему поводу, не давая ораторам сказать слова, теперь сидели и внимательно слушали какого-то деятеля — слушали с явным интересом, значит, то, о чем идет речь, касается их самым непосредственным образом...

Николай почувствовал себя чужим на этом собрании. Все эти люди, кроме отца, все они, плотно сидевшие в удобных мягких креслах и стоявшие в проходах и возле окон, были хотя и знакомы ему, но совсем неинтересны — и сами они, и их проблемы, и речи. Его точило желание как можно скорее раскрутить свои дела, начать испытания, а вместо этого — теряй время на всякие пустяки. Он вырвал из записной книжки листок, написал отцу записку и, послав ее в президиум, выбрался на свежий воздух.

Возле клуба на лавочке в тени цветущих кустов черемухи сидели двое. Мужчина бессмысленно глядел перед собой мутными глазами. Одет он был в клетчатый засмальцованный пиджачишко и черные сатиновые шаровары. Сандалеты — на босу ногу. Трикотажная майка открывала тонкую грязную шею. Женщина — худущая, в пыльном, покрытом пятнами платьишке, в малиновой кофте, обвисшей и грязной, явно с чужого плеча — курила «гвоздик». Жидкие, сально блестевшие волосы зачесаны назад, собраны в узелок и заколоты алым цветком из пластмассы. На ногах ее — Тонких, жилистых, со вздувшимися венами — были стоптанные тапочки, из левого торчал палец. Она то и дело сплевывала и пыталась закинуть ногу на ногу, но это никак не удавалось ей, нога соскальзывала, и она кренилась набок, чуть не падала.

— Скоро кончат треп? — хрипло спросила женщина.

Николай не сразу сообразил, что это к нему. Она смотрела осоловелыми, какими-то вымученными глазами, облизывая синие губы. Мужичок морщился от дыма и тихо, невнятно бормотал что-то.

— Тебя спрашиваю, касатик,— сказала женщина, нацелив на Николая папироску.

— Не знаю,— ответил Николай.

— Что так? А еще председателев сынок,— ядовито поддела его женщина.— Не узнаешь? Али зазнался? Городской стал, ва-ажный!

Николай рассеянно пожал плечами, дескать, больно нужно, и повернулся, чтобы отойти подальше от этой непотребной пары, но женщина снова обратилась к нему:

— Ты ж Колька Александров, а мы — Чиликины. Я — Галина, а он — Андрей. Забыл? У отца твоего вкалывали, еще когда бригадиром был. А вот Андрей дом ваш с мужиками подымал, годов пять тому. Венцы меняли. И ты приезжал с института, помогал.

— Было дело,— согласился Николай, впрочем, без всякого энтузиазма. Помнил он этих Чиликиных — пару тихих алкашей. Но что из того? Мало ли с кем и когда работал он в родных краях. И он помогал, и им помогали...

— А ты никак в отпуск? — не отставала женщина.

— В командировку.

— Ну?! — поразилась она и, толкнув локтем мужичка, добавила: — Фу-ты, ну-ты! Так, может, угостишь? За встречу и вообще. А?

Мужичок вскинул на него жалостливые, полные тоски глаза, но промолчал.

— Некогда мне,— отрезал Николай.

— Хо-хо-хо-хо-хо,— раздувая щеки и покачивая головой, просипела женщина.— Вона мы какие, некогда нам! Тьфу!

— Ну, ты! — осадил ее мужичок.— Дура! Ты, Николай, не серчай, это у ней пары выходят, злится. А вообще-то поправиться не мешало бы, да?

Николай отошел от них. С крыльца по-юношески легко сбегал отец. Издали заметил его и направился быстрым шагом навстречу. Они обнялись, и Николай снова, как всякий раз, когда отец обнимал его, поразился силе отцовских рук. От души обнимет — кости затрещат. Они сжимали друг друга молча, истово, прощающе. Казалось, на то, чтобы взглянуть друг другу в лицо и заговорить, у них не хватало духу. Но вот отец выпустил его из объятий и, хлопнув по плечу, сказал:

— Получили, получили твои депеши. И кое-что уже сделали.

— Да? А что именно?

— Обговорил в райкоме, в исполкоме, с электриками. Понимание полное. Чем можем, поможем науке. Скажешь, в какое место подвести линию,— в неделю и поставим. Десять-двадцать столбов да три провода с изоляторами — это теперь для нас не вопрос! Это раньше — проблема, а теперь — тьфу!

— Вот спасибо! Спасибо, батя! Ты вот такой молодец!

— А ты сомневался? Только трансформатор и прочую шмудистику добывай сам, у нас с этим туго.

— Это я привезу, это как раз есть. А насчет линии — уже решено: к часовенке, на старое болото.

— Что так? Другого места нет?

— Там тихо, спокойно. Зевак меньше будет, да и приборы целее.

— Тебе видней.— Отец поскреб подбородок, сказал озабоченно: — Ты вот что. Мать-то у нас в больнице. Сгоняй-ка в райцентр, навести.

— В больнице?! А что с ней? Недавно вроде звонил, все было в порядке.

— С рукой что-то, поднять не может. Легла на обследование. Значит, съездишь? Машину дать?

Николай, обернувшись, показал на красного «жигуленка», стоявшего возле их дома.

— Вон, видишь? Ничего?

— Ох ты! Пожарная! Ну главное — колеса! Да,— спохватился отец,— мне надо обратно, собрание вести, а ты, значит, иди домой, поешь. Бабка-то в церкви, всех старух отправил,— сегодня праздник, Вознесение господне,— на богомолье. Между прочим, на колхозном автобусе...

— Значит, ничего бабушка?

— Бабка будь здоров! Все в том же духе. А ты опять один? Почему Аню и Димку не взял? Мать совсем уж измаялась, ждет не дождется...

— Да понимаешь, я на один день, кручусь-верчусь, как шарикоподшипник. Сроки режут — во! Работа имеет большое значение — понимаешь? Вот и жмут на меня. Да я и сам понимаю — надо! Очень надеюсь на твою помощь, отец.

— Поможем, поможем. На собрании не хочешь поприсутствовать? Важное собрание.

— О чем?

— Начинаем внедрять расчетные книжки, переход к подряду. Второй год буксует агропром, не знают, с какого боку за нас браться. Вот и решили поговорить с народом, посоветоваться. Тебе интересно? Хочешь послушать?

Николай с кислой миной почесал в затылке, и отец добродушно толкнул его в плечо.

— Ладно, наука, иди гуляй. К матери съезди.

— Обязательно!

Незаметно от скамейки к ним придвинулась Чиликина и, улучив момент, вклинилась в разговор:

— Иван Емельяныч, с сынком вас, с приездом, значит,— сказала она приторно-слащавым тоном.

Отец поморщился, спросил холодно, резко:

— Чего здесь ошиваетесь? Почему не на ферме?

— Да вот, хвораем... Простыли, что ли...

— «Хвораем», «простыли»! — передразнил отец.— Тьфу!

— Вы бы, это самое... подлечили бы нас, Иван Емельянович? — проканючила женщина.

Мужичок сидел с низко опущенной головой и старательно тер ладонь о ладонь, пальцы у него дрожали. Отец сокрушенно вздохнул, вынул бумажник, достал пятерку и подал женщине.

— Смотри, Чиликина, чтоб в последний раз! В лечебницу отправлю!

— Ага, ага,— отрешенно закивала женщина, лицо ее собралось в морщины, рот приоткрылся, обнажив темные покрошившиеся зубы.— Завяжем, вот истинный бог!

Она отошла к скамейке, мужичок тотчас встал, и они торопливо двинулись к магазину, как-то одинаково горбясь и косолапо ставя ноги.

— Ну и парочка! — вздохнул отец.— Крест мой тяжкий...

Николай взглянул на часы.

— А где они сейчас достанут? По указу-то еще не положено.

— Добудут. Тут у них корпорация... Прямо беда! Ну, ладно. После собрания повезу начальство на строительство птичника да по полям, так что до вечера!

— До вечера! Завтра поеду, после обеда.

— Ну, значит, увидимся.

Хотелось спросить еще и про Олега, младшего братишку, но отец торопился, и Николай не стал задерживать его.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

— Томка?! Ты ли это?

— Колян?! Ох ты, бляха-муха! Ну, тебя не узнать!

— Что, сильно изменился?

— Ну! Важный стал и вообще. Городской!

— А ты все такая же, стройная и молодая. На еде экономишь? Или работа нервная?

— А чё нервничать, работаю честно. Служу народу!

— И себе... да? Ну, признавайся, есть мало-мало?

— Ох ты какой, так прямо и выложила все секреты. Лучше про себя скажи.Кое-что доходит до нашей глубинки, но все слухи, слухи... Это не твоя машина возле дома стоит?

— Моя.

— Ох ты! Ну, Колян, это уже уровень! И куртка на тебе — попе! Японская? Ага, «Ойва». Где брал?

— Там больше нет. А что? Надо?

— Не откажусь.

— Тебе? Или милому дружку?

— Фу! Дружков еще баловать — себе! Ну как, сговоримся? Ты себе еще добудешь. А, Коля?

— Нет, Томчик, не подторговываю, пока хватает.

— А может, продашь по дружбе?

— Нет, сам люблю форс.

— Да-а, тебе идет. Вообще ты молодец, выгребся из этой дыры. А мы — цветем и пахнем...

— Ну, ну, не прибедняйся, в ушах, на руках — золото, а под халатиком — дефицит...

— Был дефицит, до восьмого класса берегла, дура! Мог бы и тебе достаться, если б не куролесил тогда с Веркой Токмаковой. Помнишь или забыл?

— Такое не забывается! А что с Верой? Здесь? Или...

— Или. У нас же парадоксы. Парни почти все в навозе остались, а девки, я не в счет, раскатились — кто куда. Верочка твоя аж в Хабаровск, три карапуза, муж монтажник, свекруха ведьма. Счастья — полные джинсы. Кто тебя еще интересует? Клавка? Танька? Любка? Зинка?

— Ну дает! Ты что, протокол вела?

— Не я одна — полдеревни! Так что, Колечка, про тебя все-все известно, смотри, будь осторожней на поворотах.

— Ладно, учту. А как Ванька Пузырь?

— Ванька после школы в армию загремел, остался на сверхсрочную, женился, прошлым летом приезжал — с двумя голопузиками. Баба у него вполне, по нему, такая же мордоворотка. Счастливы — ажно поседели оба, гыркаются на всю улицу, он ей поддает.

— А чего?

— Пьет.

— Он?

— Она!

— Двое детей и пьет?

— Хорошо еще не колется. А то у нас мода пошла, дурошлепы колются и клей нюхают. Весь мак по огородам пообрезали.

— А ты? Не балуешь?

— Что ты?! Мне моей жизни хватает — отрава!

— Мужик дрянь?

— Эх, Коля, Коля, городской, а вопросы задаешь какие-то наивные. То, что мужик дрянь, это как бы само собой... Да эх, о чем мы! Лучше про себя, Коля, ты- то как? Обженился, сын растет. Это мы знаем, по деревенскому радио передавали. А сам-то доволен?

— Я-то? При жене, при квартире, при машине — чего еще надо? По современным стандартам — да!

— Дурака валяешь. Знаю тебя, не за тем в город драпанул, в науку влез. Тебе, Колечка, высоко летать хочется, и мозги ты мне не запудривай. Высоко! А сюда завернул лишь на минутку, блеснуть, покрасоваться, пенку снять с жизни. Вот-де какой я, глядите, кто помнит! Гордец ты, Колечка, гордец.

— Гордец? Ха-ха. Гордец — не подлец, а молодец.

— Верно. Я ж ничего, так, размышляю про себя. Может продавщица поразмышлять?

— Ну, разумеется, если есть чем...

— Ох ты, язвенная моя болезнь!

— А что это густота такая на прилавках? Кильки в томате да помидоры зеленые маринованные — любимое кушанье сельских тружеников?

— А семь лет назад гуще было? Икра и крабы стояли? Народ, знаешь, как-то отвык от продтоваров в магазине. Соль, спички, мыло имеются — и довольны. Продтовары сами делают.

— А это самое?

— О! С «этим самым» большие строгости. Одно время по талонам выдавала, чуть ли не передовикам, как поощрение. Хохма, да?

— Кто ж это такой идиотизм придумал?

— ЦУ с района. Твой батька возмущался, возмущался, потом поссоветом приняли решение: никаких талонов, но в страду — ни одной бутылки. Строго.

— А Чиликиным дала? В страду, между прочим...

— Эх, Колечка, не будь ты таким законником. Тебе их смерти хочется? Ну не дай я им, они завтра же помрут. У них и так жизни осталось, наверное, на один понюх, еще и этого лишать. Правильно говорит твой отец, дескать, каждый закон надо применять с умом, не стричь под одну гребенку всех и каждого. Да, Чиликиным дала — из гуманных соображений.

— Из гуманных...

— Ну чё, чё рыгочешь? Думаешь, один план в голове, одна выручка?

— План?

— Ну. Чё удивляешься?

— У тебя тоже план? На водку?

— А как же! Кругом план и у меня. Правда, нынче, после Указа, премия — тю-тю. Чем торговать-то?

— А мне дашь? Из гуманных...

— Ой, а ты же не пил. Неужто начал?

— Нет, нам, ученым, выпивать категорически противопоказано — нейроны гибнут. Идут стакан на стакан. Стакан хряпнешь, стакан нейронов — на помойку, а ими-то как раз и шурупят. Стакан нейронов — это, считай, целая куча мозгов, сто научных открытий.

— Ой-ей-ей, бедненький, как же ты живешь? И баба, поди, не пьет?

— И баба.

— Зачем же берешь?

— За встречу надо выставить бутылец? Как считаешь?

— Надо.

— Вот. Один ученый выступал по телевидению, сказал, что мы алкогольно запрограммированное поколение.

— Как это?

— Ну, алкоголь внедрился во все жизненные ритуалы: за встречу, за знакомство, с горя, с радости, с рождением, на свадьбе, на поминках, в праздники — обязательно под звон бокалов...

— Стаканов!

— И стаканов. Так вот, пока не искореним, трудно нам придется.

— А ты веришь? Можно справиться? Я — что-то нет.

— Веришь — не веришь. Не те слова. Надо радикально, как хирурги: чик — и всё!

— А как?

— Наука придумает...

— Ой, а что ж нам-то, торговле, делать? Чем торговать? Особо тут, в глубинке...

— Цветы будете продавать!

— Цветы?! Ну и чудик ты, Колька! Цветы! Коров цветами кормить?

— Нюхать и любоваться! Вместо клея...

— Ага, мы и так горим каждый месяц, тогда вообще закроют.

— Пойдешь в колхоз, на ферму, все рекорды побьешь, в Москву поедешь, на ВДНХ! Как перспектива?

— Ага, спасибочки! Вон, в «Сельском часе» иногда показывают дояров, вот пусть мужики и рвут руки, с нас хватит. А то и рожай им, и корми их, и скотину держи, а они пузо отращивают, по кабинетам расселись, клопы!

— Чего это ты на мужиков ополчилась? Всех под корень?

— А чё! По молодости, по глупости интересуешься, а потом — тьфу! Можно без вашего брата обойтись — за милую душу.

— Грустный вывод, подружка, очень грустный. Тебе не кажется, что рановато еще говорить таким образом? А?

— Нет, не кажется! Ты там в городе учился, женился, не хочу ни в чем тебя упрекать, твое право, но мы тут свою кашу едим, давимся, да едим, потому как деваться некуда! Куда я от матери? От дома? От скотины? Куда?

— Была б охота... Ты же не прикована, паспорт на руках, вот и решай. Твоя жизнь, ты — хозяйка!

— Красиво говоришь, гражданин начальник! Красиво, да невкусно, съешь — вырвет.

— Неподходящий вариант? Ну, как знаешь. Денежки получите, пожалуйста.

— Ах, ах, вы нас осчастливили, ждем вас еще и еще.

— Вы так любезны, так любезны, буду брать товар только у вас.

2

Николай сунул бутылку в багажник, закрыл на ключик. Возле него затормозил самосвал с голубым капотом — ЗИЛ. Из кабины высунулся, повиснув на подмышке, водитель — лошадиные зубы, нахальные зеленые глаза. Оглянувшись туда-сюда, подмигнул Николаю:

— Бензинчик надо?

Николай прикинул: канистры две мог взять — и вскинул два пальца.

— Семьдесят шестой? — уточнил парень. Николай кивнул.

Шофер махнул рукой: за клуб! — и покатил вперед, к клубу. Николай сел в машину, поехал следом. За клубом, перед глухой стеной, скрывавшей их от всевидящих деревенских глаз, парень шлангом наполнил две канистры. Пока бензин переливался из бака в канистры, он отплевывался, тихо матерился — в спешке хлебнул, засасывая ртом в шланг. Его голое по пояс тело было черно от загара, на плече вытатуированы женский профиль и имя — «Марина». Рассчитываться за бензин пришлось по городскому тарифу — три рубля за канистру.

— Стираются грани между городом и деревней,— сказал Николай с усмешкой.

— Ну,— кивнул шофер,— не горючку толкаю, а умственный труд. Теперь должен шурупить, как еще достать, да как записать, чтоб совпало по спидометру, да еще экономию наездить, да за бутылкой успеть. Тяжелая умственная нагрузка. Физика с математикой!

Он с прыжка скользнул за руль, вжикнул стартером и, рванув с места, умчался как сумасшедший.

Возвращаясь, Николай медленно ехал уже мимо памятника, когда на лужайке возле дома остановился большой бело-голубой автобус. Николай затормозил, решив переждать. С шипением отворились передние дверцы, и первым сошел на землю Олег — личико мамино, тонкое, нос вздернутый, рот маленький, щеки с ямочками, а сам — длинный, нескладный, сутуловатый акселерат-переросток, в кого, непонятно, на ближайшем родственном горизонте таких каланчей что-то не наблюдалось, вся обозримая родня и по отцовской, и по материнской линии среднего и ниже среднего роста.

Вслед за ним легко спрыгнула девушка с холщовой сумкой через плечо, в которой, судя по очертаниям, были книги. Они встали с двух сторон у выхода и помогли спуститься горбатенькой бабе Марфе — ее-то он узнал сразу по синей, в горошинку, косынке, в которой она ходит как будто всю жизнь, и'по седым космам, свисавшим на лицо. Следом за ней полезли из автобуса и другие старухи. Вперемешку с ними выходили школьники в форменных костюмчиках и платьях, с комсомольскими значками на груди и с красными галстуками. Должно быть, догадался Николай, у малолеток сегодня кончился учебный год. Старухи благостно прощались друг с другом, троекратно, по-родственному целовались, крестили друг друга и потихоньку расходились по своим дворам.

Николай дождался, когда автобус уехал, старухи распрощались и расползлись, а бабка Марфа, поддерживаемая с двух сторон Олегом и девушкой, скрылась за Калиткой. Тогда он вылез из машины и зашагал к дому.

Двери были раскрыты настежь. Новая, подстроенная уже без него веранда, старые сени — его обдало духом родного дома: сосновой смолой, березовыми вениками, что парами висели под потолком на гвоздях на задней глухой стене; чем-то плесневелым, огуречно-ягодным, кисло-сладким от кадушек в углу; чуть пряным, потным от висевших на крючках тулупов и зимних кожухов, сыромятных ремней и меховых шапок. Под вешалкой в беспорядке стояли валенки, кирзовые и яловые сапоги, резиновые сапожки, тапочки, сандалии, свернуты были какие-то шкуры, и все это издавало свои ароматы; пахло дегтем, коноплей, войлоком, керосином, крапивой. «Какой смачный, живой дух!» — с волнением принюхиваясь, подумал Николай. И тут на него с лаем выскочил из избы Шарик — черный взъерошенный клубок. Николай даже опешил от такого стремительного и яростного нападения. Но Шарик вдруг радостно завизжал, пригнув голову и виновато скуля, боком-боком закружился под ногами и от избытка чувств пустил лужу. Узнал! Узнал песик! Николай присел перед елозившим на брюхе кобельком, потрепал загривок — Шарик перевернулся на спину, раскинул лапы — чеши! — и отвернул улыбающуюся морду, кося растроганными глазами.

— Кто там? Шарик! — раздался скрипучий голос бабки Марфы.— А ну-ка, Олежек, глянь, кто там.

В доме прозвучали быстрые легкие шаги — пропели половицы. Николай поднял голову, и взгляд его встретился с изумленными, недоверчиво-радостными глазами Олега.

— Коля?! — прошептал он.— Ты?!

Николай поднялся, шагнул навстречу, обнял брата. Олег был хрупкий, легкий. Мышцы дряблые, в талии тонок, весь какой-то мягкий, словно не из костей, а из хрящиков и тоненьких косточек, которые, сдави как следует, так и хрупнут. И смеялся Олег как-то отрывисто, каркающим ломающимся голосом, словно кашлял, при этом забавно примаргивал светло-серыми глазами.

— Кто там? — тревожась, крикнула бабка.

Олег махнул рукой, дескать, ну ее, и рука его — костистая, с широкой пятерней, но с длинными тонкими пальцами и как бы припухшими суставами, словно у истощенного тяжелой болезнью,— неприятно поразила Николая. Да и взмах — какой-то вялый, не мужской: отогнутой расслабленной ладонью. Рос в деревне, а по сложению — городской хиляк. Вот тебе и деревня! Правда, что хорошо было в мальчишке, так это улыбка: яркая, чистая, прямо солнечная. Сохранилась с младенчества! Надо же: сам весь изменился, не узнать, а улыбка — та же.

Все это думалось Николаю, пока они разглядывали друг друга, пока тискали руки и обменивались улыбками. Говорить ни тот ни другой не торопились. Николай все вглядывался в младшего, изучал, удивлялся и радовался. Хороши были и глаза у братца, хотя и белобрысые и светлые, но внимательные, живые, с искорками, неглупые глаза, а от глаз и все лицо уже не казалось таким мелким и детским, каким показалось издали. И нет пресловутой деревенской туповатости, признаки которой когда-то со страхом искал в себе.

— Ну как ты? — спросил наконец Николай.— Занятия кончились? Или... уже экзамены?

— Два сдал,— смущенно сказал Олег.

— С кем ты там? — донеслось из дому.

— Коля приехал,— ответил Олег и немо, жестом, видно, от застенчивости, не зная, как обращаться к старшему брату, пригласил входить в дом.

Он вошел вслед за Олегом и увидел все то, что видел каждый день на протяжении первых восемнадцати лет своей жизни, а потом во время наездов летом и зимой на каникулы. Длинный широкий стол между окнами по правую руку, широкие лавки вдоль стен у двери, икону в красном углу, украшенную чистыми полотенцами по случаю праздника. Увидел низкую массивную печь, недавно побеленную известкой, с темным зевом пода и широкой лежанкой, с которой свешивались концы лоскутных одеял; увидел в простенке этажерку с тремя ярусами плотно стоящих потрепанных книг, маленький телевизор, все тот же, что и прежде. Увидел чисто вымытые полы и тканые половички — выгоревшие, белесые, измахрившиеся. Слева у двери висел на стене все тот же телефон — черный, с перекрученным шнуром. А за окном увидел баньку, колодезный сруб с воротом, цепью и ведром, висевшим на рукоятке ворота; увидел огород, грядки весело торчащего лука, густо зеленеющей морковки, салата и укропа; увидел старый куст ранетки с порыжелыми, почти осыпавшимися цветками, столбики и колья ограды и соседского серого кота, сидевшего на столбе, а дальше — картофельное поле, дорогу, лес...

Горница была пуста, шепоток доносился из маленькой боковушки, в которой когда-то жил он, Николай, вместе с Олегом. Вход в нее был задернут ситцевыми занавесками, они чуть колыхались, видно, кто-то стоял за ними, касался их или пытался подсмотреть в щелочку. Олег в нерешительности остановился перед занавеской, и там, в боковушке, видно, тоже не знали, что делать. Когда-то Николай пулей влетал в этот дом, носился из комнаты в комнату как угорелый, таская за хвост рыжего кота Тишку, устраивал фейерверки из спичечных головок — был самым шустрым и бойким во всем неробком и горластом семействе. Теперь стоял у порога и тихо улыбался от прихлынувших воспоминаний, от пронзительного ощущения скромности, даже бедности живущих здесь людей, самых родных на всем белом свете. Аня и Димка почему-то не вспоминались в эту минуту, как будто жили совсем в другой жизни, в ином времени. А здесь...

— Колька! Где ж ты? — донесся бабкин голос.

Занавески раздвинулись, и в проеме между шторками появилась девушка. В первый момент Николай оторопел от яркой свежести ее лица, от ее юной чистоты и здоровья. Сверкнув влажно-черными глазами, она потупилась и, раздвинув шторки пошире, молча отошла в глубь комнатки, как бы приглашая его войти.

— Ну где же, где беглян? — проворчала бабка.

Николай вошел в боковушку. Оконце было затянуто занавеской, и в комнатке стоял полумрак. Справа, на широкой кровати, на той самой, на которой когда-то спали валетиком Николай с Олегом, лежала на высоких подушках бабка Марфа. Старенькое стеганое одеяло в пестром пододеяльнике доходило ей до груди, темные высохшие руки со вздувшимися жилами и скрюченными пальцами покоились поверх него. Лицо ее в тени казалось серым, как и аккуратно прибранные волосы. В глубоких темных глазницах прятались прикрытые веками глаза. Бабка лежала зажмурившись, она и раньше любила делать вид, будто умирает, закатывала глаза, могла часами лежать, не шевелясь и почти не дыша. Всю жизнь бабка отличалась странностями, он это знал и потому улыбался, ожидая, когда она «очнется».

Комнатка была маленькая, бывшая кладовка, с крохотным оконцем, пропускавшим мало света, с бревенчатыми стенами, исколотыми, изрезанными ножами. В изголовье у бабки, на табуретке, прислоненная к стене, темнела иконка с неразличимым ликом. Массивный крест с распятым Христом висел сбоку на стене над кроватью. Девушка стояла между табуреткой и стеной, почти в самом углу у оконца. Троим тут было бы, пожалуй, не поместиться, и Олег остался за занавеской.

Николай поглядывал на бабку, но краем глаза видел и девушку. Она была совсем рядом, освещенная мерклым светом оконца, невысокая, тоненькая. Вдруг ему показалось, будто губы ее тронула улыбка. Он чуть-чуть подался вперед, стараясь заглянуть девушке в лицо,— она тоже чуть-чуть, ровно на столько же отвернула голову. Он еще чуть наклонился вперед — девушка еще больше отвернула лицо и наконец прыснула от смеха. Николай дернул ее за косу, тяжело висевшую на плече. Неторопливым поворотом головы она перекинула косу на другое плечо, потупившись, еще глубже вжалась в угол. Николай перевел взгляд на бабку — она глядела насмешливым чертом, как смотрела раньше, когда была помоложе.

— Ну...— протянула она выжидающе.

— Здравствуй, бабаня,— сказал Николай.— Вот и я.

— Вижу, вижу,— вздохнула старуха.— Жиган ты мой... Мать-то уж все глаза повыплакала. Ну, бог с тобой, внучек. Нонче сами все грамотные, отца- матерь не слушают, своим умом маются. Може, лучше, а може, и нет. Стара стала, путаная. В самой себе порой так заплутаешь, кому сказать, не поверят. Дай-кось лоб-то перекрещу. Не для тебя, для себя,— добавила сварливо.

- Николай склонился к старухе, прижался щекой к ее щеке, вдохнул запах ладана, табака, нафталина. Бабка прижала его голову, поворошила на затылке волосы, поцеловала в лоб и, быстро перекрестив мелким крестом, оттолкнула.

— Нонче и нас так благословляют. В церкву ездили, отец Павел уж так торопился, уж так торопился, готов всех скопом, артельно. И смех и грех. Отец Павел, а моложе тебя. Глаза красные, и вином разит. Оте-ец,— удрученно-насмешливо протянула она и повторила: — Оте-ец... Не-ет, чё-то деется с народом, на клин сошел, совсем на клин. Пьют, гуляют, ни бога, ни черта не боятся. Раньше хоть преисподней страшились, мук адовых, а нонче? Самая страшная кара — бутылку эту проклятущую не дадут. В разуме, в ясности не хотят жить. В тумане, в парах угарных привычней. Ты-то как? Ребеночек у тебя? Как его? Забыла,— без всякого перехода спросила она.

— Димка,— сказал Николай.

— Димитрий,— задумчиво повторила бабка и, пожевав синими стручками губ, продолжила: — По нашей-то, по Непомнящих, линии Димитрия не поминали...— Она задумалась, приложив гнутый палец ко рту. И вдруг, вспомнив о чем- то, спохватилась, уперлась руками, закарабкалась спиной на подушки, приподнялась и, глядя на Николая широко открытыми глазами, спросила: — Тебе отец сказывал про вашу линию? Отчего Непомнящие, сказывал?

— Говорил когда-то, но...

— Но...— досадливо протянула она.— Эх вы, пеструнки... А у него ить бумаги хранятся, в сундуке. Ты спроси. Пусть вынет, покажет. Непомнящие вы, это ж не просто так. Тамо-ка тайна, загадка загадана. Почему Непомнящие? И почему в Сибири очутились. Корни-то из Псковской губернии — точно. Это моя свекруха, Пелагея Никитична, сказывала. Будто бы отец деда Егора только перед самой смертью, это когда его изловили и в сарай заперли, покаялся бабке своей и фамилью вроде бы назвал, но велел тут же и забыть, никому ни-ни. Боялся. А понять можно. Грех какой-то носил, до смертного часа нес, молчал, а перед ей, перед безносой, сробел, облегчил душу-то...

Старуха устало прикрыла глаза, помолчала.

— А ты никогда прежде не говорила об этом,— сказал Николай бабке и взглянул на девушку.

— А какой прок-то говорить было, когда ты этаким варравой рос. Кто ж с тобой сладить-то мог? Говорить...— досадливо пропела старуха.— Разве ж слова доходили? Кнутом тебя стегали — и то без толку.

— Ну, почему же? — рассмеялся Николай, обращая смех и взгляд к девушке.— Почему без толку? Кончил институт, получил диплом, заканчиваю аспирантуру. Вот буду тут у нас проводить важные научные эксперименты. Причем приехал на собственном автомобиле. Так что...

— Автомобиль, сперименты эти твои, дипломы — это вроде шкурки, вроде одежки. А под ей что? Тельце-то каково? То же? Или иное выросло? Замену сделал?

— Ты, бабаня, что мелешь-то? — для виду рассердился он.— Варравой обзываешь, про тельце какое-то несешь. Ты что, считаешь, что человек не меняется в своей сути?

Старуха тоненько хихикнула, личико ее сморщилось, глазки сощурились, нос вдруг вырос этаким морщинистым бугром .с двумя бородавками справа — возле ноздри и в приглазье. Смешок этот тотчас и оборвался.

— Обидеть легко, забыть трудно,— загадочно сказала старуха, прищуриваясь.— Вон, Катюшка,— кивнула она на девушку,— давно ль бегала голопузенька, а смотри-ка, уже барышня, школу кончат. Тоже, поди, в город нацелилась?

Катя спокойно, даже как-то величаво склонила голову набок, пожала плечами, улыбнулась. Не ответила и не отмолчалась.

— А ты не езжай,— попросила старуха,— тут останься, в родном гнезде. Ага. Вот и праздник будет для всех нас, кто тутошний. Праздники человека радуют, праздники и губят. А ты будешь за светлый праздничек. Такая душенька-голубонька наша Катя...— Голос у старухи вдруг подсел, она захватала круглым ртом воздух, в одышке, в немом плаче, потерла скрюченными кулачками покрасневшие глаза. — Вот с Олеженькой вместях и пошли бы ручка об ручку. Вы ж оба такие голубочки, такие ягненочки, бог вас охрани и сбереги.

— Ну, бабушка! — воскликнул Олег. Голос его сорвался почти на дискант. Он резко задернул перед собой занавески, отгородившись от комнатушки, от бабки — от всех, кто там находился.

Катя тоже смутилась от бабкиных слов, но старалась не подавать виду,— отвернувшись от Николая к окошку, теребила косу, поправляла, подтягивала на кончике алую ленту. Бабка следила за ней и за Николаем жадными глазами — все подмечала, все помнила старая...

— А ты, бабаня, смотрю, совсем не изменилась,— сказал Николай добродушно.

— А чё мне меняться-то? Это вы меняетесь без перемены, а я — какая уж есть, такой и помирать буду. Какая уж есть, такой и помру,— повторила она с мучительной сладостью в голосе. Она прикрыла глаза, приподняла и уронила руку.— Бог с вами. Ступайте. Утопалась нонче. Мамку съезди навести. Хворая она.

— Обязательно, бабаня, съезжу,— пообещал Николай и боком вышел из комнатки.

Он подумал, что и внешне бабка ничуть не переменилась за этот год: все такая же сухая, черная, с редкими, но еще своими жующими зубами, с хорошей памятью и прежними странностями.

Олег стоял у окна, нервно обхватив себя за локти.

— Да брось ты,— засмеялся Николай и выразительно покрутил возле виска, кивнув в сторону бабки.

За окном раздалось негромкое мычание, залаял Шарик, заскрипела калитка, и в кухонное окно вдвинулась коровья морда.

— Зорька пришла,— сказал Олег.

Из сеней, цокая коготками по полу, в бабкину комнатушку пробежал с озабоченностью на морде Шарик. Из-за занавески вышла Катя, посмотрела на Николая, сказала:

— Пойду Зорьку подою.

Шарик с тихим рычанием деловито пробежал в сени, погнал Зорьку от окна в стайку. Катя взяла чистое полотенце, ведро теплой воды с печки, принялась делать пойло. Николай с улыбкой подошел, протянул руку:

— Давай познакомимся.

Катя взглянула удивленно, смуглое лицо ее разгорелось, стало жарким. Она церемонно подала руку, крепко пожала, повернулась, взяла ведро, полотенце и вышла. Шарик, нетерпеливо вбежавший было в сени, снова метнулся во двор. Николая рассмешила Катина строгая манера.

— Что за птица еще? — спросил он.

— Как?! Ты не узнал?! Это же Катя Куницына! Дочь Георгия Сергеевича.

— Главного агронома? Катька?! — удивился в свою очередь Николай.— Была вот такой крохой!

— Ну! Ты ее дразнил, в снегу валял. Вспомнил?

— Так вы в одном классе?

— Ну конечно! В этом году кончаем. Кстати...— Олег кинулся к окну, высунулся и прокричал: — Катя! Через час садимся за математику. Не забыла?

— Нет, не забыла,— донесся ее звонкий голосок.

— Когда сдаете? — спросил Николай.

— Послезавтра, а еще ни бум-бум. У меня вообще с математикой...

— Ты ее не понимаешь или она тебя?

Олег хохотнул.

— По-моему, у нас полная взаимность: ни я ее, ни она меня.

— А у Кати?

— У нее порядок, вот она и берет меня на буксир.

— Жаль, времени нет, а то бы я вас поднатаскал.— Николай прошелся по горнице, заглянул в спальню родителей — и там все без перемен: широкая железная кровать, перины, гора подушек, коврик на стене, будильник на комоде возле зеркала, платяной шкаф, старенький приемник «ВЭФ» на полочке, коврики, дорожки, два стула с гнутыми спинками.— Послушай, братец, а пожрать в этом доме имеется?

— Ой, конечно! Я ведь тоже голодный. Сейчас сообразим, мигом! Только переоденусь.

— Анька тебе кроссовки достала — мечта! — сказал Николай.

Олег скрылся б средней комнате, рядом с боковушкой, а Николай сходил к машине, достал из багажника подарки — «дипломат» для отца, кроссовки для Олега, платок для бабки Марфы, халат для матери, конфеты и печенье для всех вместе. Сунув кроссовки в комнату Олега, он вышел во двор, скинул рубаху и под дровяным навесом в охотку, с яростным напором расколошматил колуном с десяток березовых чурок. Получилась целая гора дров. Он быстро и ловко уложил их в поленницу и с удовольствием помылся до пояса под уличным умывальником, поплескался холодной колодезной водицей. Растершись до жаркой красноты махровым полотенцем, висевшим на гвоздике, он развалился на свежем сене, сухом и пахучем, разбросанном для подсушки во дворе.

Из стайки с ведром молока вышла Катя, важно прошествовала в дом, даже не взглянув в сторону Николая. Шарик бежал следом за ней, покусывая ее за пятки и игриво рыча. За ними двинулась из стайки Зорька, постояла возле крыльца, мыкнула, вытянув шею, и пошла со двора. Шарик, выбежавший из дома, кинулся вдогонку, Зорька остановилась было, мотнула рогом — этак по-приятельски, заигрывая с собачкой, и потрусила в стадо, которое собиралось за околицей. Шарик вскоре вернулся и улегся в тень, вывалив язык,— на морде его было написано полное удовлетворение жизнью и собой.

На крыльцо вышли Катя и Олег, коротко поговорили о чем-то, и Катя торопливо ушла. Олег помахал Николаю, приглашая в дом.

Когда Николай вернулся в горницу, на столе уже стояли миски, кружки, чугунок с тушеной картошкой, крынки с молоком, банка со сметаной, зеленый лук, хлеб кусищами, сало зимней засолки, хрен, горчица, соленые огурцы, капуста.

— Ну, сели! — скомандовал Николай и первым скользнул по лавке к окну.— Мое место!

Было уже не до разговоров. Олег не отставал от старшего брата, наворачивал за обе щеки. Когда первый, самый горячий приступ голода миновал и, отдуваясь, Николай калил еще одну кружку молока, Олег сказал, что кроссовки в самый раз, он очень благодарен Ане и теперь ему не страшен серый волк, в смысле экзамены: новыми кроссовками сразит наповал математичку, а заодно и всех остальных учителей.

Только теперь Олег решился в упор взглянуть на брата. И взгляд этот, изучающий, пристальный, не остался без внимания Николая.

— Ну и как? — спросил он.— Изменился?

— Ты? — уточнил Олег, смущенно пряча глаза.— Очень!

— В худшую? В лучшую сторону?

— М-м, пожалуй, в лучшую.

— Спасибо за «м» и «пожалуй». Откровенность нынче занесена в Красную книгу. Слыхал о такой?

— Слыхал. Не только откровенность...

— Да? — Николай посмотрел на Олега с интересом.— А еще что?

— Ну доброта хотя бы, душевность...

— Ишь чего захотел! Сейчас другие параметры в ходу: сколько стали, угля, битов информации на душу населения. И чем больше душ, тем меньше этой твоей душевности. Работать надо, а не строить прекраснодушные иллюзии. Жизнь совсем другая...— Николай помолчал и вдруг спросил: — А вы с Катей дружите?

— Ах...— Олег разулыбался, не в силах скрыть радость.— Мы же в одном классе, вместе ездим в школу... и обратно.

— Ты ее провожаешь?

— Конечно! Она же рядом живет. Помнишь, по нашей улице, третий от нас дом. Купили у стариков Звайгзне, когда им разрешили вернуться в Литву.

— Помню, помню. Помогал Георгию Сергеевичу перевозить вещи. Катька тогда вообще пацанка была, буркалки черные, сама серьезная. А теперь — такая девка, просто первый сорт!

— Она хорошая.

— Да вижу. Плохая не стала бы тут с коровой возиться. Кто мы ей? Даже не соседи. Или... засватал уже?

— Что ты?! — Олег залился румянцем, на носу выступил пот.— О чем ты!

— Ну, ну, пошутил. Тогда, значит, из-за матери. Видит, трудно одной управляться со всеми с вами. Отец опять же всю дорогу на колесах, да?— Георгий Сергеевич?

— Ну, и он тоже.

— Да у них большое несчастье, .от них мать ушла.

— То есть как «ушла»? — не понял Николай.— Какая мать? Чья?

— Ну, Полина Анатольевна, Катина мать.

— Вон как! А почему?

— Любовь,— сморщился Олег.

— Любовь?! Ну что ж, причина, считаю, уважительная, ничего не попишешь — любовь!

— Думаешь, любовью можно все оправдать?

— Не все, но — многое! Сильно переживает?

— Еще бы! Катя ведь очень добрая.

— Ценная информация... Ну, а куда решили поступать?

— В сельскохозяйственный. Катя — на агронома, я — на зоотехника. Катя все-все травы, все цветы знает. И цветы ее чувствуют. Подойдет к цветку, поговорит с ним, и цветок распускается. Представляешь?

— Фокусы показывает?

— У нее биополе!

— Чепуха все это!

— Не знаю, как там у других, а у Кати точно какое-то поле — очень доброе. Вот узнаешь ее поближе, сам убедишься. Просто замечательная!

— Верю-верю, замечательная, а вот что цветок распускается — фантазия.

— Не веришь?! — воскликнул Олег, и в голосе его было столько огорчения, столько мальчишеского задора, желания немедленно доказать правоту своих слов, что Николай рассмеялся, обнял братца за плечи.

— Ладно, ладно, пусть будет биополе, если тебя это устраивает.— Он помолчал, играя брелоком с ключами от машины.— Отец что-то неважнецки выглядит. Просто кожа да кости.

— Дергают все время, нервы мотают. Из-за него и мама переживает. Она ведь, сам знаешь, правая рука. У нас, как отец стал председателем, вечно народ толчется, и все к ней. Это сейчас никого, потому что мама в больнице.

— Давай-ка съездим к ней, соскучился. Подарки отвезем. Я ей халат теплый купил, банку компота заграничного захватил. Ну?

— Вообще-то я сегодня забегал к ней, но ничего, поехали!

— А математику — по дороге. Преподам вам часовой курс.

— Тогда, может быть, и Катю возьмем?

— Конечно! Зови!

Николай заглянул в боковушку — бабка спала или делала вид, будто спит. Руки ее были сложены на груди, лицо спокойное, умиротворенное. Олег махнул рукой, дескать, ну ее, не трогай, и они вышли на улицу.

3

Катя появилась тотчас, как только они подъехали к ее дому. Одета она была в легкий сарафан в цветочек, на ногах — босоножки. Николая опять, как и в бабкиной боковушке, поразило лицо девушки — ясное, чистое, светящееся. Наверное, решил он, это от глаз — глаза у Кати сияли радостью, тихим восторгом, причины для которого были вокруг — безоблачное небо, теплый вечер, зеленая трава. Поражали сочетание смуглости и яркого румянца во всю щеку, большие, с голубичным отливом глаза. Хотелось бесконечно любоваться ее лицом. В городе такие аленькие цветики не расцветают, там девушки побледнее, похилее, поискусственнее. Глядишь, еще совсем кроха, а уже и губы размалеваны, и глаза накрашены, и волосы взбиты-перевиты, а в ушах и на руках украшения, хотя и дешевые, но блестят как настоящие. Дурочки, не понимают, что навесная эта красота затеняет свою, естественную. Это камню нужна оправа, а человеческая красота хороша в естественном, натуральном виде. Ну, может быть, чуть-чуть — для городских, бледнолицых телочек...

— Прошу! — пригласил он, распахивая перед Катей переднюю дверцу.

Она села с самого краешка и, чуть поведя на Николая глазами, прикрыла дверцу так осторожно, что замок не защелкнулся. Николай, перегнувшись, касаясь плечом ее груди, прихлопнул дверцу и нажал на фиксирующую кнопку.

— Чтобы не выпала на ходу.

— Уже кто-то выпадывал? — спросила она.

— Да, но те не представляли никакого интереса,— ответил он.

Олег, устроившийся сзади, на середине сиденья, расхохотался и, похлопав Катю по плечу, сказал:

— А ты представляешь интерес!

— Для всего человечества,— улыбнулась и Катя.

Олег продолжал держать руку на Катином плече, и это почему-то не понравилось Николаю.

— Внимание! — скомандовал он.— Приготовиться к старту, застегнуть привязные ремни, не курить, не обниматься, не дышать в ухо водителю!

Олег убрал руку и отодвинулся. Катя озорно посмотрела на Николая и, по-детски разведя ладони, спросила:

— А где ремни? Эти?

— Правильно мыслите, девушка. Давай помогу.

Он перегнулся, нащупал за ней висящие ремни, пристегнул, отрегулировал длину. Катя сидела, как ему казалось, ни жива ни мертва, затаив дыхание и отвернув раскрасневшееся лицо. Олег напряженно следил за всеми этими манипуляциями. Николай врубил скорость и, резко дав газу, взял крутой разгон.

Они понеслись, словно от погони. Еще не выехали за деревню, а скорость — уже за сотню. Ветер запел-засвистел за стеклом. Шины подхватили мотив, завторили ветру на самой высокой ноте. Катя, щурясь, улыбалась. Олег сзади валился при резких поворотах, восхищенно охал и поправлял путавшиеся от ветра волосы.

За окном мелькнули и исчезли последние строения. Дорога пошла на подъем — открылись поля, далекие перелески. Асфальт был ровен, гладок.

— Что такое геометрия? — неожиданно спросил Николай, похлопав Катю по руке, лежавшей на сиденье.

— Гео — земля, метр — мерить.

— Молодец! Пять с плюсом! А что такое синус альфа, молодой человек? — прокричал он Олегу.

Олег всунулся между Николаем и Катей и смешно закрутил головой, ожидая подсказки.

— Ну, брат, позор! Не знать, что такое синус альфа! Ты извини, будь я на месте Кати, перестал бы с тобой дружить после этого. Да, Катя?

Катя фыркнула. Олег повалился на сиденье, закатил глаза, раскрыл рот, как бы копируя бабушку. Николаю видно было в зеркальце, как он кривлялся,— семнадцать лет, а еще такой теленок! Если Олегу семнадцать, значит, и Кате — тоже... «Стоп! Господи, о чем я?!» — с каким-то сладостным страхом подумал Николай, стараясь пересилить желание дотронуться до Кати. И он давил на газ, надеясь скоростью, ветром, воем машины избавиться от наваждения. И что это в самом деле, знаком с девкой каких-то полчаса, а весь взъерошился, нацелился, готов разбиться в лепешку, лишь бы произвести впечатление. Да уже и так произвел, разве не видно? Так какого черта! Прекрати! — ругал он себя, однако — тщетно: ему казалось, будто кожей ощущает, как она то приближается к нему при качках машины, то удаляется. Ему вдруг пришла идея взять Олега и Катю лаборантами на время испытаний. Ставку лаборанта ему дают — девяносто рублей. Разделить пополам — по полставки два-три месяца, работа посменная: заносить в журнал показания приборов, на свежем воздухе, а главное, они будут в разных сменах — Олег и Катя... Идея показалась блестящей, и он тут же, ничтоже сумняшеся, высказал ее. Катя повернулась к Олегу — тот неуверенно пожал плечами.

— Ну что, болота испугались? Эх вы, биологи! — рассмеялся Николай.

— Нет, что вы, ничего мы не испугались,— сказала Катя,— просто это так неожиданно. И что мы должны делать?

— О, пустяки! В солнечную погоду — загорать и ловить бабочек, в дождливую — читать книжки и пить чай с бубликами,— с серьезным видом сказал Николай.

Катя посмотрела на него искоса, прыснула от смеха. Олег тоже рассмеялся.

— Ну? Согласны на таких условиях? — улыбаясь, спросил Николай.

— Я — согласна,— сказала Катя, и обернулась к Олегу: — А ты?

— И я! — с восторгом выкрикнул Олег и повалился в приступе неудержимого хохота.

Николай поймал Катину руку, крепко сжал. Робко поглядывая, Катя вытянула ладонь, погрозила ему кулачком.

— Шутки в сторону, леди и джентльмены! — объявил Николай.— Работать будем на совесть. И никаких каникул! Олег — в утреннюю смену, а вы, мадам, вечером. Транспорт — мой. Оклад — девяносто рэ на двоих, премия — мороженое и карамель. Вопросы есть? Вопросов нет и не должно быть. Вперед! Только вперед! — и Николай прибавил газу.

Показались вырубки, безобразные мусорные свалки в придорожных кустах. И дорога пошла уже не та — выбитая, донельзя разъезженная тракторами и крупногрузным транспортом. Пришлось сбрасывать газ и вклиниваться в унылый поток грузовиков, «Нив», «газиков», «Москвичей», тянувшихся из глубинки в райцентр, где были склады, базы, РАПО, заготовители, магазины, РМЗ и все районное начальство.

Терапия помещалась в огромном доме барачного типа с боковыми пристройками. На территории больницы находилось еще несколько корпусов: хирургия, детский, кожный, инфекционный — серые, старые, деревянные, какие-то пыльно-унылые. В ободранном садике на облезлых скамейках сидели старухи и тетки в линялых больничных халатах и драных тапочках на босу ногу. Возле них в ожидании подачек крутились тощие райцентровские псы — бездомные бродяги и попрошайки. Грязный рыжий кот, подобрав лапы, понуро лежал на крыльце терапии.

Николай поставил машину в тень от тополя, росшего в центре больничного двора. Подарок — теплый байковый халат — наверняка будет кстати: вечерами бывает свежо. Халат, банка кубинского компота из ананасов, коробка конфет, реферативный сборник со статьей о лабораторных испытаниях «самовара» — все это Катя помогла Николаю аккуратно сложить в полиэтиленовый пакет, и они двинулись в терапию.

Неловко сутулясь и размахивая руками, Олег уверенно повел по сумрачному коридору. На полу угадывались квадратные клетки — линолеум был зашаркан, стерт, местами продран. На стенах висели плакаты о прививках, о вреде курения и алкоголизма. Как след былых времен на освещенной стенке красовалась сатирическая стенгазета — в правом верхнем углу хищно улыбающийся Бармалей с огромным шприцем в волосатых ручищах, а слева название — «Укол». Заметки и рисунки выцвели и запылились, разглядеть, что там написано, можно было с трудом.

Дважды повернув, коридор привел их в больничное крыло (а шли они вдоль кабинетов поликлиники). Тут было почище и попросторнее. Застекленная перегородка делила помещение на ячейки-палаты. Двери во многих палатах были раскрыты — доносились женские голоса, смех, звуки радио. За квадратным свободным пространством, где размещались обеденные столы и стоял бак с питьевой водой, пошли палаты поменьше: на шесть-восемь-десять человек. В самой угловой, окнами в садик, и находилась Татьяна Сидоровна.

Чуть приоткрыв дверь, Николай сразу увидел мать. Она сидела у окна, подперев голову рукой, одна в пустой палате — остальные женщины где-то гуляли во дворе или ушли в «самоволку», благо местным тут недалеко и до дома.

Мать показалась ему сильно постаревшей, тучной, сутулой и очень грустной. Видно, так глубоко ушла она в свои мысли, что даже не услышала, как заскрипела, открываясь, дверь. Первым вошел Николай, вслед за ним — Олег и Катя. Николай замер, боясь испугать мать своим внезапным появлением. На цыпочках шагнул в сторону, пропустил вперед брата, а сам спрятался за ним. Впрочем, маневр этот мало что давал: широкоплечему, по-мужицки крепкому Николаю никак было не скрыться за хилым братцем.

— Коля...— Татьяна Сидоровна схватилась за горло.— Коля... Сынок мой... Колечка...— Она поднялась и, пошатываясь, протянув вперед руку, а другой держась за грудь, пошла к нему, все повторяя: — Сыночек... сыночек... сыночек...

Николай бросился к матери. Ее сморщенное гримасой счастья и боли, такое родное лицо вдруг расплылось у него перед глазами, раздвоилось. Он обнял мать, прижал, прижался сам — лицом к ее припухшему нездоровому лицу, к сереньким мокрым глазам, к седым прядям когда-то густых волнистых волос, пахнущим одеколоном...

— Сыночек...

— Мама...

Только это и могли сказать они в первый момент. Потом она подвела его к окну, не выпуская руку, усадила на койку, села рядом.

— Ну? Ну? — все спрашивала она, улыбаясь и глотая слезы.— Как там твои? Фотографию-то хоть привез? Да вы садитесь, ребятки,— спохватилась она, заметив, что Катя и Олег стоят у стола в центре комнаты, как посторонние.— Вот тут,— она прихлопнула по своей постели,— вот тут и садитесь.

Олег и Катя сели на краешек кровати.

Николай достал фотографии: Димкины — от самых первых до последних, сделанных несколько дней назад; они втроем: Аня, он и, конечно, Димка — в центре; они с Аней — после регистрации, во время свадьбы, в парке, на пляже, у автомобиля... Карточек было много, и Татьяна Сидоровна то и дело спрашивала: «А это кто? А это?» Аня ей нравилась: «В порядке себя держит, стройненькая и не мажется». А Димка, по ее мнению, раскормленный, ну ничего, с возрастом избегается, хороший мальчишечка, глазки остренькие, мамины... Она передала карточки Олегу, тот — Кате. Николай пододвинул матери пакет с подарками — Татьяна Сидоровна опять всплакнула, но легко, радостно, облегчающими слезами. Карточки от Кати снова вернулись к ней, и пошли подробные расспросы: про тестя с тещей, про работу, про квартиру, про жизнь городскую, будь она неладна, что сманила сына из родного гнезда... «Да не город сманил меня»,— возразил Николай, в который раз удивляясь, как это она никак не поймет, что дело не в городе или деревне, а совсем в другом!

— Ну, а ты-то как? — улучил он минутку для главного вопроса.— Что у тебя? Что врачи говорят?

— А что врачи? Разве они что хорошего скажут... Перетрудила, наверное, руку, вот и ноет.

— Рука ноет?

— Ну.

— А рентген? Просвечивали тебя?

— Смотрели... А ну их! Ты лучше расскажи про Димочку, внучека...

— Знаешь что, поехали домой! — вдруг предложил Николай.— На собственном автомобиле! С ветерком! До завтра. А завтра буду возвращаться — завезу сюда. А? Поехали!

— Не пустят, сынок. Я ведь утром просилась у Любовь Ивановны, хотела дома тебя встретить, не пустила,— огорченно сказала Татьяна Сидоровна.

— Я — сейчас!

И Николай опрометью кинулся из палаты.

Любовь Ивановна сидела в небольшой комнатушке, за крохотным столиком, заполняла историю болезни. Была она уже изрядно в годах, тучная, вся седая, с усталым, каким-то тяжелым лицом. В комнате было еще несколько столиков, заваленных историями болезни, рентгеновскими снимками, бланками, старыми потрепанными справочниками.

— Здравствуйте! Я — Николай Александров, сын Татьяны Сидоровны, вашей подопечной,— бодро представился Николай.

Любовь Ивановна мельком взглянула на него, кивком поздоровалась, кивком же дала знать, что одобряет сей весьма выдающийся факт, и снова погрузилась в свою бесконечную писанину.

— Я приехал из города на один день, нельзя ли матери побыть денек дома? Я — на машине,— сообщил он.

— Нет, нельзя,— меланхолично сказала Любовь Ивановна, не отрываясь от работы.

— Почему? Кстати, что у нее с рукой?

— С этого бы и начинал, а то «я», «я», «я». У твоей матери предынфарктное состояние. Знаешь, что это такое?

— Знаю,— озадаченно кивнул Николай.— А почему? Она же всегда была такая крепкая...

— Всегда была такая,— меланхолично повторила Любовь Ивановна и подняла на Николая сизые, вымученные глаза.— Потому и предынфарктное, что «всегда была такая». Передышки надо давать человеку, а не ездить круглый год. Сейчас ей нужен покой, покой и еще раз покой. Никаких «денечков», перебьетесь. Еще выпивать заставите, «за встречу», «за здоровье», знаю я вас.

Николай стоял, ожидая, что Любовь Ивановна хоть как-то смягчит резкость, но Любовь Ивановна вынула из груды бумаг рентгеновский снимок и принялась дотошно разглядывать его на свет, поворачивая так и этак.

— Значит, нельзя? — пробормотал он в неловкости.

Любовь Ивановна молча, как от приставшей мухи, отмахнулась от него снимком, и Николай обескураженно попятился к двери.

Вернувшись в палату, он лишь развел руками, дескать, ничего не вышло. Татьяна Сидоровна, ожидавшая его с надеждой и страхом, вся так и поникла.

— А, поехали! — предложил Николай.— Я тебя, хочешь, на руках снесу!

Но мать не согласилась, благоразумие взяло верх. И опять пошли расспросы:

как, что, когда — все про Димочку, про внучека разлюбезного, которого видела совсем крохой. Помнит ли своих деревенских родственников — бабку с дедом, дядю, прабабку? Николай отвечал, а сам все разглядывал мать — как все-таки сильно она изменилась! И эти темные мешки под глазами, и синева, странная фиолетовость губ — почему? И подрагивание кончиков пальцев, и такая усталость во всем бледном, сероватом лице. Она же еще совсем молодая — нет пятидесяти...

Оставив пакет с подарками и фотографии на прикроватной тумбочке, они двинулись во двор — Николай хотел еще съездить на полигон, убедиться, что место подходящее. Мать проводила их до площадки, где стоял, сверкая на солнце, красный «жигуленок». Татьяна Сидоровна разглядывала машину, качая головой. Садиться внутрь она не решилась, лишь осторожно потрогала никелированную ручку.

— Где ж ты, сыночек, такие деньжищи-то взял?

— В наше-то время? Были б руки-ноги-голова. Мы с Аней три сезона в стройотряде вкалывали. Остальное добавил Анькин дед.

— И сколько же он добавил? — с опаской спросила Татьяна Сидоровна.

Николай наклонился, сказал ей на ухо:

— Шесть пятьсот.

Татьяна Сидоровна ахнула, ошеломленно посмотрела на Николая.

— Как же ты взял, сыночек? Хорошо ли?

— Не я брал — Анька. И не волнуйся, у них этих денег — как грязи!

— Ой, что это ты говоришь! — растерялась Татьяна Сидоровна.— Разве ж можно деньги так сравнивать?

— А что? Что такого?

— Ну как же, деньги — это ж труд, работа. Им, поди, тоже нелегко даются...

— Нелегко, конечно, но дед — большой ученый, а им знаешь как платят — ого-го! У деда квартира в городе, квартира в научном городке плюс дача — двухэтажная! Плюс два гаража, машина «Волга», не эта консервная банка. И все такое прочее...

Татьяна Сидоровна с неодобрением глядела на него, поджав губы.

— Да он нормальный,— сказал он, усмехаясь,— не капиталист. Аньке дал на машину, а так — никакой роскоши, только для дела.

— Ну а «Волга», гаражи — это как? — недоумевала Татьяна Сидоровна.

— «Волга» — ездить, гаражи — казенные — машину держать, в городе и на даче. Не на улице же!

— А квартиры? Зачем две, да еще дача?!

— В городе — для постоянного жилья, тут библиотека, так сказать, база. В городке — на тот случай, если допоздна задержится в институте. Не в гостиницу же! Верно? Или, скажем, устал, в город возвращаться трудно, а тут маленькая, однокомнатная, очень скромно обставленная — диван, стол, три стула, холодильник, телевизор, книжный шкаф. Понимаешь, когда у человека мозги, государство умеет заботиться. А у деда мозги — во! Он с Кикоиным еще сорок лет назад занимался разделением урана. Вот какой дед! Да ладно, мама, деньги — пустяк! Давай-ка лучше прокатимся!

— Нет, сынок, устала что-то, пойду прилягу. А вы езжайте.

Она кивнула Кате, показывая на машину, дескать, садись. Та деликатно, бочком села на переднее сиденье, Олег уселся сзади. Николай обнял мать, и опять тревожное чувство пронзило его: какая она вялая, ослабевшая, глаза погасшие, тусклые. Раньше вихрем бы полетела с ними! Что-то подкосило ее, сильно подкосило...

Он сел за руль, а мать потихоньку, чуть накренившись на левый бок, пошла обратно в терапию. На крыльце она задержалась, постояла как бы в задумчивости, низко опустив голову, и, обернувшись, помахала рукой.

4

На полигон вела старая заросшая дорога. Огибая серый блочный корпус птичника, за которым располагалось камышинское кладбище, она втягивалась в лес мимо личных сенокосных делянок с первыми стожками сена, мимо колхозной пасеки, раскинувшейся на луговине перед болотами, скатывалась в сырые широкие низины, поднималась на пологие сухие взгорки, сбегала с них — боком- боком, сторонясь зыбей, приметных сочной осокой,— через замшелые мосточки над прозрачными ручьями, по колышущимся, чавкающим под колесами мочажинам и жердинам поперек дороги в топких местах. Почти до самой пасеки, от подстанции, что прилепилась металлической решетчатой оградой к бетонной опоре линии электропередачи, шагали вдоль дороги вкривь и вкось столбы с оборванными проводами. «Вот тут и поведем отвод для запитки самовара»,— решил Николай.

Подле двух корявых рябин дорога резко сворачивала вправо, на сухой пятачок, и упиралась в часовенку, срубленную среди болот и лесов в начале прошлого века. В ней, как сказывали люди, отмаливали свои грехи каторжные ссыльные, работавшие по добыче сапропеля, пластового ила, для сибирских куркулей. Ил этот считался хорошим удобрением и поднимал урожай зерна и овощей в полтора-два раза. Еще тут издавна заготавливали сухой негниючий мох для мшенья изб, складывали его в часовенке, потом возили телегами застройщики с окрестных деревень.

Часовенку изрядно потрепали непогоды и время. Бревна посерели, обросли плесенью, свод круглой башенки прохудился, из щелей торчали березки, трава. Застекленное оконце выглядело странно — как монокль на немытом, нечесаном бродяге.

В годы войны тут пристреливали минометы. Их собирали в райцентре в полукустарных мастерских при МТС. Минометы и мины возили на лошадях. Отец — рассказывал — мальчишкой не раз возил и видел, как мужики в военной форме делали на болоте какие-то обмеры. Стреляли каждый день, по чучелам. Чучела эти мастерили бабы на своих дворах — из невыделанных шкур шили балахоны наподобие огромных пугал, набивали их соломой и укрепляли на шесте с заостренным концом. Потом солдаты расставляли на высохшем болоте и по ним фуговали из минометов. Дырки от осколков штопали суконными нитками, так что одна шкура оборачивалась туда-сюда много раз, пока не превращалась в клочья.

Место это считалось в Камышинке лихим: вскоре после войны бабы, ходившие за клюквой по болотам, наткнулись на страшного мертвеца с удавкой на шее — веревка перепрела, камень сорвался, и он вылез, красавчик, желто-зеленый, как соленый огурец. С той поры и обезлюдели эти болота: ни ягод, ни мхов, ни сапропеля — ничего не надо от худого места, боялись занести в дом, в деревню нечистую силу. Оно хоть и двадцатый век и машин полно по полям-дорогам, но кто знает, что творится по обочинам этих дорог, в таких вот заплесневелых углах, вроде этого чертова полигона.

Николаю эти страхи были неведомы, он и мальчишкой бегал сюда — из дерзкого любопытства, чтоб проверить себя, свою храбрость, а вырос — подружек водил, целовался в часовне по сырым углам; правда, до греха дело не доходило — зазнобы отчаянно трусили и начинали верещать, едва он давал рукам волю. Теперь ему предстояло провести тут испытания своего «самовара»...

Он подогнал машину к часовенке, колеса уперлись в заросшие бурьяном ступени — впереди зиял дверной проем, косяки выщерблены, изгложены временем и непогодой. Выключив двигатель, он расслабленно отвалился на сиденье. Катя и Олег сидели притихшие, всматривались в черный проем, ждали. Едва-едва начинало смеркаться, небо над болотами еще было яркое, голубое, но, странное дело, в часовне царил почти полный мрак.

Николай внезапно нажал на сигнал — фанфарный звук ударил по нервам. Катя ойкнула, схватилась за грудь. Раздался щелчок, и свет фар осветил внутренность часовни. Какие-то мелкие твари с шелестом шарахнулись по темным углам — заколыхались травы, стоявшие торчком внутри часовни.

— Эй, биологи! — прокричал Николай.— Кто смелый? Вперед!

— Все биологи и все смелые,— со смехом сказал Олег, но не тронулся с места.

Николай вылез из машины, подобрал сучковатую палку, размахивая ею, кинулся в часовню. Он хлестал, крушил бурьян налево и направо, сшибал цветущие головки репейника, крапиву, розовые кисти иван-чая.

— Теперь мы здесь хозяева! — орал он, размахивая палкой.— Долой нечистую силу! Да здравствует солнце! Да скроется тьма! Эй, лаборанты! А ну, вылазь! Приступай к своим обязанностям!

Выбежав из часовни, он отшвырнул палку, распахнул дверцу, взял Катю за руку, вытянул на поляну, раскрутил вокруг себя — Катя, не удержавшись на ногах, шлепнулась в траву. Олег выбрался из машины, с хохотом наскочил на Николая — ловкой подножкой Николай сбил его, и они оба рухнули на землю, покатились, кряхтя и весело взрыкивая, как молодые волчата. Николай без труда одолел Олега, прижал лопатками к земле и цепко стиснул в запястьях раскинутые руки. Олег еще пытался дергаться под ним, но сопротивление было бесполезно — Николай превосходил его и силой, и весом, и сноровкой. И когда Олег вымученно просипел: «Ну все, пусти»,— Катя невольно захлопала в ладоши. У Олега огорченно вытянулось лицо. Николай поднялся и, щадя самолюбие брата, сказал Кате:

— Видала? Здоровый парень вымахал. У меня же первый разряд по самбо, кое-как справился с ним. Молодец, Олежек!

Олег расплылся в улыбке. Катя с благодарностью взглянула на Николая, он подмигнул ей, мол, это между нами.

Николай сел, опершись на вытянутые руки.

— Вот так и будем работать — в темпе, весело, чтоб вся нечистая сила тут скукожилась от зависти. Вообще, братцы, должен вам сказать, вы какие-то вялые, деревенские, пора стряхнуть эту зевоту и дремоту. А то ходите — нога за ногу спотыкается, говорите — как больные старички, голоса нет, что ли? Вы же живые! На Земле живете, притом один раз! Должны заявить о себе — во весь голос, чтоб вся планета услыхала. А вы — кхе-кхе-кхе, как будто уже прожили жизнь, сделали все что могли. Так? Или не согласны?

— Понимаешь, Коля,— осторожно начал Олег, посматривая на Катю и улыбаясь ей,— ты, конечно, прав, но, наверное, и мы правы, потому что еще есть характеры. У тебя такой характер, у нас с Катей — другой.

— У вас с Катей?! Как это понимать? У вас что, один характер на двоих? Вы же абсолютно разные!

— Да нет, Коля, мы одинаковые,— вежливо и спокойно возразил Олег.

Катя сидела, опустив голову, улыбаясь своим мыслям.

— Катя! — сказал Николай.— Ты что, такая же, как Олег?

Катя пожала плечами все с той же странной, рассеянной улыбкой.

— Такая же! — упрямо повторил Олег, и в голосе его прозвучал вызов.

— Ну хорошо, пусть будет такая же,— уступил Николай (не связываться же с младенцем!) и, хлопнув в ладоши, объявил: — Внимание! Короткая информация для лаборантов. Здесь мы будем испытывать плазменно-лазерную установку, которую я называю «самоваром». Так что чай с бубликами будем пить у «самовара», как я и обещал. Итак, шутки в сторону. Что такое «самовар», с чем его едят? «Самовар» это сложный — сложнейший! — экспериментальный прибор для лазерного зондирования атмосферы, для выявления аномалий в нижних слоях, где работает первая ступень ракетоносителей, выводящих спутники на околоземную орбиту. Как установили несколько лет назад наши ученые, в атмосферном пространстве существуют какие-то загадочные зоны, где плотность воздуха почему- то иная, чем в других областях. Были открыты так называемые «облака-невидимки». Оказалось, что невидимки эти не так уж и безвредны: во-первых, они способны накапливать большие электрические заряды, что небезопасно для авиации и ракет, а во-вторых, мешают нормальной работе аппаратуры, искажают радиолокационный сигнал. Вот эти зоны мы и будем искать, выявлять, исследовать при помощи «самовара». Понятно? Вопросы есть?

Вопросы были, и Николай еще добрых полчаса объяснял принцип работы «самовара», показывал, где думает разместить аппаратуру, рассказывал, в чем конкретно будет заключаться их работа. Длинные тени пролегли через поляну, когда они поднялись, чтобы возвращаться обратно.

— А вот, гляди! — показал Олег на семейку жарков, стоявших в тени рябин. Еще час назад цветы горели яркими открытыми солнцу бутонами, а теперь сомкнули лепестки, прикрыли пестики и тычинки от ночной прохлады.— Видишь? Катя! — Он затормошил Катю, смешно, по-детски, заканючил: — Ну, Катька, сделай, ну, покажи!

Катя отнекивалась, смущенно мотала головой, отчего коса перекатывалась с одного плеча на другое. Николай взял ее за руку, подвел к цветкам, и она согласилась.

— Попробую.

Присев перед цветком на корточки, она соединила ладони вокруг бутона ковшичком, склонилась к цветку лицом, улыбнулась и ласково заговорила с ним, как с ребенком:

— Ну, цветочек, ну пожалуйста, ну откройся на минутку, я только взгляну, чисто ли, не попалась ли какая букашечка, какая козявочка, ну пожалуйста, раскройся, жарочек-огонечек, ну прошу тебя...

Она грела его своим дыханием, возбуждала тихим нежным голосом, ласково трогала лепестки, поглаживала стебелек, и —цветок раскрылся! Николай не верил своим глазам — цветок раскрылся! Катя любовно прижалась к цветку щекой, поцеловала лепестки, прошептала:

— Спасибо, дружочек. А теперь спи. Все у тебя хорошо, никаких букашек, никаких козявок нет, спи, жарочек-огонечек, закрывайся.

Она отвела ладони и сама отодвинулась от цветка — бутон стал прямо на глазах закрываться, сложился остреньким куполком и затих, даже листочки перестали колыхаться.

— Ну, видал?! — зашипел в ухо Николаю Олег.— А ты не верил!

— Да, Катерина и впрямь кудесница,— сказал Николай задумчиво. Он размышлял над увиденным и пытался найти какое-то объяснение, но объяснения не было, а Катя стояла перед ним со своей странной улыбкой — в глазах ее, черных, глубоких, светилась грусть. И Николаю вдруг что-то взгрустнулось, накатила тревога, и они почти всю обратную дорогу до Камышинки проехали молча.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

— Давай присаживайся, Иван Емельянович, разговор есть. Вчера на бегу не хотел, а нынче с утра вроде бы окошко, вот и пригласил тебя. Чайку выпьешь?

— Спасибо, Антон Степанович. Что-то ласков нынче. Мы от чая твоего райкомовского отвыкли, все больше клизмами угощаешь.

— Хе-хе, клизмами, говоришь? Кому клизмы, а кому — чай. Тебе — чай. Или брезгуешь?

— К клизмам больше привыкши. А чай? Чай мы в полшестого пьем, между прочим...

— Ну, я тоже не в восемь встаю. Этот чай уже третий, между прочим. И, между прочим, побывал уже у Шахоткина, на базе, кое-что для тебя выбил. Шифер и кирпич. На той неделе получишь.

— За это спасибо, Антон Степанович, но пусть Шахоткин птичник закончит. Опять снял людей! Мы уже и операторов набрали, и курей-несушек выделили, и корма заготовили. В мае обещался кончить, а такую тягомотину развел. И говорить не желает, фон-барон! В гробу бы я видел твоего Шахоткина!

— Зачем же так, Иван Емельянович? Не-ет, не согласен с тобой, пусть живет товарищ Шахоткин, трудится на благо народа. В гробу еще належится... А насчет птичника ты, конечно, прав. Но только и Шахоткин тут не больно-то виноват. Не по своей прихоти снял людей. Сам знаешь, как у нас — сразу на все сил не хватает, вот и выкручиваемся. Потому и сманеврировали, бросили строителей на вторую очередь свинокомплекса.

— Но разве это дело, Антон Степанович! Не докончили одно, кинулись на другое. Тут тяп-ляп, там тяп-ляп, это же не работа, а натуральная канитель. Ты видел, как клетки установили? Это ж руки-ноги обломать! Панели вкривь и вкось, вот такие щели, ветер свистит, а зима придет — самим яйца высиживать?.. Это разве работа! После них еще строителей заказывать? Или самому ходить дырки затыкать?

— Ну, ну, не кипятись, сейчас же не зима. До зимы еще десять раз исправишь. Своими силами...

— Какими «своими»? Пять калек — силы?

— Ну все! Базар разводить не намерен. Разговор о другом... Мы должны пустить птичник к первому июля. Пункт районных обязательств! Сам же говоришь, почти готово. Я вот что думаю... Птичник колхозный, куры колхозные, яйца, стало быть, тоже колхозные. Ежели б ты сдал первое яйцо завтра-послезавтра, мы б с тобой были вот такими молодцами... Ну, чего молчишь?

— А чего мне? Кричать? Петь от радости?

— Через неделю Шахоткин даст людей, через неделю, не раньше. Так что выручай, Ваня...

— Кого выручать? Шахоткина?!

— Меня, меня выручай...

— Тебя?! А ты-то что? Не с тебя спросят!..

— С меня, Ваня, с меня... Конечно, можешь отказаться. Ну, снимут Ташкина, ну, засунут в потребсоюз или еще куда, тебе-то что. У нас с тобой всяко было, да? И сердился ты на меня, и я, чего греха таить, имел на тебя обиду — было, было за что! Но все ж таки, Ваня, погляди, кто тебя в председатели провел? Кто с дорогой помог? А клуб? А детский садик? А ясли? Кто поддержал? А орден? Думаешь, ордена просто так раздают — всем хорошим? Не-ет, Ванечка, просто так ничего не делается, даже куры не несутся...

— Опять ты меня этим орденом тыкаешь! Может, хватит? Не ты же лично мне его дал.

— Ну, ну, не возбуждайся, дело не в ордене, а в ситуации. Понимаешь, сейчас, как никогда, важно не подкачать, выполнить обязательства.

— А чего такой пожар? Подумаешь, обязательства. Сколько мы их напринимали на своем веку — если б все, что понаписали, выполнили, теперь и делать нечего было бы, лежи на печи да жуй калачи.

— И опять ты не прав, Ваня. Было одно, а теперь другое. Теперь за каждый пункт спрос. Записано — отвечай. Не можешь — иди гуляй. Вот так, Ваня. До нас добрались и до вас скоро доберутся...

— Кто это доберется?

— Кто! Новые времена, вот кто!

— А мы не боимся, наоборот, радуемся...

— А мы боимся, что ли? Мы тоже радуемся.

— Значит, общая радость...

— Радость-то общая, только вот слезы — наособицу.

— Ой, Антон, Антон, не можешь ты без этого самого. Ну чего ты меня стращаешь? Я ведь пуганый.

— Не стращаю, Ваня, прошу! Это разные вещи. Неужто не понимаешь? Стращать не я буду — народный контроль, ОБХСС, прокуратура... А я — прошу!

— Странно просишь. Или не привык по-человечески-то просить, как мы у тебя просили.

— А ты меня уже, смотрю, списал. «Просили». Все, Ташкин, иди гуляй, да?

— Да нет, зачем же, работай, я не возражаю.

— Он не возражает! Ну, ну... Скажи, Иван Емельянович, много к тебе Ташкин обращался? Много просил?

— Да нет, не много.

— Ну а хоть раз вспомнишь? Чтоб просил. Не советовал, не рекомендовал, а просил....

— У тебя характер не тот, чтоб просить. Ты у нас командир...

— Ишь, хитер бобер, голыми руками не возьмешь. Никогда не просил, а теперь прошу. Понимаешь? Прошу. Завтра-послезавтра пятьсот штук яиц и квитанцию мне на стол. Договорились?

— Не знаю, Антон Степанович, не знаю...

— Но подумаешь? Обещаешь?

— Подумать можно. Отчего же не подумать...

— Да, как там дела с наукой? Из обкома звонили, просили всячески помочь, но это ведь твой Колька, так что, надеюсь, сами разберетесь.

— Все в порядке. Сделали отвод от нашей подстанции, поставили столбы, протянули линию, подправили дорогу до часовни, часовню отремонтировали. Колька привез с городу свою бандуру, «самовар» называется, смонтировал и уже запустил.

— Ну и что это за штука? Сам-то видел?

— Ага, видал. Игрушка такая, лучом в небо стреляет, чего-то там ищут, какие-то полости или пятна, холера их разберет. Но красиво!

— Красиво?

— Ага. Как игла — до самых туч. И гудит со страшной силой.

— Показал бы как-нибудь.

— Это можно. С Колькой сговоримся — и приезжай. Это на старом болоте, где минометы испытывали.

— Ах, это вон где. Ладно, заметано. Ну, больше не задерживаю, поди, дел навалом?

— Невпроворот.

2

Дел у Ивана Емельяновича было действительно невпроворот. Кроме ежедневных разъездов по полям и фермам, кроме обязательной бумажной писанины, разбора всякого рода заявлений, жалоб, просьб, кроме чтения разных циркуляров и указаний выше и сбоку стоящих организаций — кроме всей этой обыкновенной текучки были у него дела, которые появлялись как-то странно, вроде бы ни с того ни с сего, но которые надолго выводили из нормальной колеи. Как правило, самые гнусные конфликты возникали за пределами колхоза, при сдаче зерна, скота, молока на приемных пунктах в райцентре. Как-то так получилось, что постепенно из пунктов ушли честные, добросовестные люди и на их место пришли выжиги, с которыми колхоз «Утро Сибири» никак не мог найти общего языка. Хитрость невелика: если каждый раз одни и те же люди упорно и нагло занижают тебе вес скота, показатели по зерну или жирность молока, значит, хотят получить с колхоза какой-нибудь презент. Может, само по себе это слово и не означает ничего плохого, но в здешних местах с чьей-то пакостной руки пошло гулять лишь в одном, самом похабном смысле — взятки. Хочешь, чтоб делали клуб, давай презент начальнику строительного управления Шахоткину. Хочешь, чтоб расширили пекарню, презентуй районного начальника по хлебу. Хочешь, чтоб не сильно дергал тебя народный контроль, давай презент заместителю начальника народного контроля.*Сам начальник не брал, а заместитель — всегда пожалуйста. Ну а угощения работников прокуратуры, ОБХСС, милиции, санэпидстанции, РАПО и прочих колхозных «радетелей» — это как бы само собой разумеющееся дело, тут уж и разговоров нет: приехали — накрывай стол, ставь бутылки, вари телятину, а еще лучше — подай какую-нибудь дичь, чтоб удивить, порадовать, уважить дорогих гостей. И все из колхоаного бюджета, за счет колхозников... «Мы, колхозники, ничего и ни у кого не вымогаем, не ждем подачек, угощений. А почему они считают за норму приехать по служебным делам и без зазрения совести требовать, вымогать обеды, продукты, деньги?» — возмущался иной раз Иван Емельянович, заводя разговор с таким же, как и он, председателем на каком-нибудь совещании.

Сегодня после разговора с Ташкиным ожидало его немало разных срочных дел, откладывать которые дальше было нельзя. Что-то надо решать со стариками Михеевыми — остались одни, дети в городе, в ссоре с родителями, правда, и старики не подарок, но куда ж их денешь, надо как-то помогать, совсем обезножели. Второй месяц ждут материальную помощь камышинские молодожены — пять заявлений, тоже требует решения. Весь состав правления созывать не обязательно, можно решить на малой сходке, в узком кругу, но тоже пора — сколько можно морочить людям головы. Назрели вопросы и по оплате труда кормозаготовителей: внедряют коллективный подряд, а как оплачивать, никто не знает. Были и еще кое-какие дела — по учету и оформлению горючего, по приему на работу и увольнению, распределение ссуд, путевок в санаторий и прочие вроде бы пустяки, от которых зависит нормальная жизнь колхоза.

Уж чего-чего, а хозяйство свое он знал, да и вообще крестьянский труд был в крови, унаследован, можно сказать, и по отцовской, и по материнской линиям. Еще до войны с отцом и матерью, с дядьми и тетками каждое лето, начиная с первых весенних оттепелей, работал и в огороде, и в поле колхозном, и на току, и на конюшне, и на лесозаготовках. Казалось бы, что может малец шести-семи лет от роду?! А мог! И картошку сажал, клал по луночкам, и мелочь зеленую, рассаду, всовывали с бабкой в разрыхленную землю, и сено сгребал маленькими граблями — за день так ухаживался, что обратно с поля ехал на отцовских плечах или, если подворачивалась попутная подвода, в телеге. Чуть лето припекло, ту же картошку окучивать надо было, брал тяпку и со всеми дружно, не отлынивая, кланялся каждому зеленому кустику, танцевал вокруг него, босоногий и загорелый, как белокурый цыганенок. Коней, коров пасти приходилось, поначалу со старшими, а позднее и одному. Дед Егор, по отцу, был плотником отменным, скольким в Камышинке дома поставил — давным-давно деда нет в живых, а те дома рубленые до сих пор стоят, третье поколение согревают и сберегают. Дед и к топорику мало-помалу приучил. Старики по материнской линии, высланные с Орловщины со всеми своими домочадцами, мастеровиты были и по части скорняжных дел, и по части печных, да и с землею умели управляться не хуже местных, сибиряков. И от них добавилось знаний и проворства Ивану, рожденному от сибиряка и дочери орловцев. Кто знает, может, и натура у него от такой смеси получилась несколько иная, чем обычно была в большинстве сибирских корней. Сибирская сдержанность сочеталась в нем со вспыльчивостью, со взрывчатостью западного человека, хотя, ясное дело, и сибиряк не каждый молчун, и западный не каждый вспыльчивый как огонь. Но по большинству — так.

Детство выдалось ему трудовое, в ранних заботах, горестях и усталостях. Нынче на правлении как-то зашел разговор об играх, в которые играли мальчишками его сверстники, а он, смешное дело, не мог вспомнить. Играл, наверное, были в те времена какие-то игры, ну там, лапта, горелки, бабки — конечно, играл, но вот, поди ж ты, не помнит. Зато помнит, что, где и когда сажали, как добирались до сенокосных угодий, как косили, ворошили, ветрили и складывали сено в стога. И как однажды на лесной делянке, у пня, когда подошел, чтобы сесть передохнуть, ударила его в левую ногу змея. Помнит, пока довезли его до деревни, нога вся распухла и почернела. Отец с матерью перепугались, хотели гнать в больницу в райцентр, но бабушка, мать отца (умерла на третий год после малого Андрейки), сама вылечила — зашептала, заговорила, к утру чернота сошла, а на другой день и опухоль спала. Вот это помнит.

Ну, а с сорок первого, с девяти годков, когда отец и брат отца, дядя Миша, в августе вместе с другими мужиками ушли в райцентр на призывной пункт, пришлось ему впрягаться в постромки уже не по-детски, а по-настоящему, по- мужицки — и в домашнем хозяйстве и в колхозе. Хотя огород был и невелик, но мешков по двадцать — двадцать пять картошки осенью убирали. Да и в колхозе — на погрузке и разгрузке зерна кто работал? Бабы да пацаны. Вот и надорвал молодой пуп мужицкими этими кулями. И когда призвали в армию, первым делом медкомиссия направила в госпиталь — зашивать грыжу.

В колхозе в ту пору в основном озимую пшеницу да рожь сеяли. Сев, уборка, перевозка, сушка на зерносушилке да под навесами, перелопачивание, провеивание на токах, засыпка в амбары семенного фонда — все на женских да на детских плечах. А заготовка дров, кизяка, торфа, кормов, уход за скотиной, молокопоставки, сдача шерсти, яиц, пера и пуха с водоплавающей птицы (а она тоже имелась — и в колхозе, и в личном хозяйстве). Зимой — худо-бедно — школа, занятия через пень-колоду. Еще приходилось делать чучела для минометного полигона на старом болоте. Правда, тут старухи да девчонки в основном трудились, а подвозить приходилось и ему. Не раз слышал, как выли и ухали на болоте мины, но такая была замороченность, такая усталость, что не было ни сил, ни охоты бегать и глядеть на эти пристрелки. Война сидела в печенках и у старых, и у малых. Едва ползали с выкрученными от работы жилами — не до забав было. Ведь один на один остались с землей, со скотиной, с лесом, который хорош, когда ты силен, сыт, обут и одет, а когда ты слаб, голоден, разут и на тебе прохудившаяся обдергайка с отцовского плеча, тогда и лес — твой враг, и чтобы взять что- нибудь от него, надобно с ним воевать.

Не только тяжкую усталость оставили по себе в памяти война и послевоенные годы, но и страх. От слов «заготовки», «уполномоченный», «контрактация» веяло холодом, непролазными дорожными хлябями, мякинным хлебом, тусклой лучиной. Овцу не держишь, а шкуру сдавай, нет овчины — сдавай свою. Кур нет, а яйца неси. Кондратиха, через улицу, наискосок, когда пришли уводить за налог корову, выскочила с топором, безумная, на губах пена, захрипела безголосо, и те, которые повели коровку, услышали: «Уведете, ироды, зарублю детей, пятеро их...» Оставили корову, не посмели. Это у Кондратихи, а у скольких увели — коров и телят, якобы купленных у них по договору за двадцать-тридцать рублей, за сущий бесценок по тем временам,— контрактация! Большинство понимали — шла война, и терпели. Но уже после войны от голода умер младший брат Андрей. Еда, которой питались, видно, не подходила ему, рахитично вздутый животик перекатывался, как вялая подмороженная брюковка, он царапал его скрюченными пальцами и стонал. А потом и на стон не оставалось силенок. Это был первый покойник в их доме, и вид мертвого брата, исхудавшего, зеленого, похожего на какую-то гусеницу, на всю жизнь врезался в память.

Канули в военной пучине отец и дядя — их имена теперь на местном памятнике. Невидимым крылом подмела война и стариков — деда и бабку по материнской линии, умер к концу войны и дед Егор, отец отца. Погиб, попав под трактор, младший двоюродный брат Жоржик: прилег сморенный на меже, уснул, а тракторист, тоже пацан, только чуть постарше, в сумерках не заметил... И так получилось, что в пятидесятом году, когда призвали его в армию, а он ходил как чумной от первого любовного угара, когда надо было решать главнейший вопрос — жениться сейчас или после службы,— посоветоваться было не с кем. Мать и раньше была со странностями, а после похоронки на отца и смерти стариков и вовсе стала заговариваться, воображать, что вот-вот умрет, юродствовать. Родни навалом, а толку — нет, племяши да племянники-недоростки, сами не знают, как жить дальше, куда руль направить. И решил так, как подсказало сердце: женился на Тане, с которой гулял, дочери Сидора Алексеевича Ермаченкова, известного в округе партизана, воевавшего против Колчака в отряде Громова.

Вот Ермаченков-то и определил во многом всю его дальнейшую жизнь, нагрузив ум и душу изрядной ношей сомнений в правильности кое-каких решений по крестьянскому вопросу. Так, считал Сидор Алексеевич, поголовная коллективизация двадцатых годов была серьезным перегибом, особо вредным было искоренение середнячества. Середнячество, по его мнению, могло стать опорой новой жизни в деревне. Все-таки бедняки всегда с интересом поглядывали на тех, кто жил побогаче, тянулись за ними, подражали в какой-то степени. Когда же зажиточным дали пинка, прищемили, заставили отдать нажитое, то и сама идея личного благосостояния, основанного на труде, как бы обесценилась, была поставлена под сомнение. Кому было после этого подражать, за кем тянуться — работай не работай, один хрен, уравниловка... Так считал Сидор Алексеевич и мысли эти передал в тихих, без свидетелей, беседах ему, Ивану Александрову.

Но плох был бы старый партизан, если бы только сомнениями нагрузил молодого своего зятя, уходившего служить в армию весной пятидесятого года. Да и не так уж глуп был Сидор Алексеевич, чтобы в те крутые времена не предупредить парня о том, что язычок-то надо держать за зубами,— не за такие речи уходили на северные параллели. Вот тогда-то и рассказал ему о смысле той борьбы между людьми, в которой сам принимал участие. А смысл, по его понятиям, был очень простой: покончить наконец с угнетением человека — не только одним другого, но и с угнетением человека всей системой власти, государством, частной собственностью, ложью и темнотой в семье,— освободиться надежно и насовсем. А иначе, считал Сидор Алексеевич, не было смысла проливать реки крови, разорять, перемешивать, как в мельнице, народы, рушить старые понятия, изгонять иноверцев... «Мы пронесли этот тяжкий крест,— говорил он, постукивая палкой,— теперь вам, молодым, наводить глянец, восстанавливать справедливость, чтоб ни один труженик не был обижен, ни один паразит не кормился за счет тружеников. И чтобы люди вырастали коллективные, а не бирюками, потому как именно из бирюков получаются хапуги-накопители. Настоящий коммунар никогда не станет миллионером, у него душа, распахнутая для всех. «Артель — основа основ, а потом,— азартно, горячо говорил Сидор Алексеевич,— беречь мы должны наши колхозы, не сводить их к нулю. Драться за каждую душу, за каждый двор — драться тут, на местах, и по всей стране! Каждый расформированный колхоз — шаг назад, в болото прошлого. Каждый бедный колхоз — слабое звено в цепи нашей обороны!» Был он речист, грамотен, подкован и говорил именно так, масштабно: страна, революция, борьба, наступление, победа — только такими словами! И постепенно, размышляя после этих бесед, проникся молодой Иван и страстной стариковской верой, и мучительными сомнениями. Верить и сомневаться — разве можно так? «Не можно, а должно!» — был ответ старика. Иначе, по его словам, недолго сползти в болото. «Верить в суть, сомневаться в методах. Не всякий метод хорош, далеко не всякий...» Как старик, с его такими и подобными разговорами,— выступал он и на собраниях, и, как говорится, на завалинках,— как он сумел сохраниться во все те грозные годы и дожить до семидесятых — чудеса да и только! Умер он в семьдесят четвертом, когда Ивана уже величали по отчеству и был он сорокадвухлетний крепкий бригадир в своем родном колхозе «Утро Сибири». И мысли старика стали его собственными мыслями: свобода это обязанность, личная его обязанность перед родной землей, перед родной деревней, перед страной. Свобода — это когда все сыты, обуты, одеты и хорошо работают. И когда нет страха — что снова начнется война, что наступит голод, что опять начнут убивать. Думал, что оба сына станут вместе с ним крепкой дружной стеной, вместе будут трудиться, строить то, что не удалось старикам. Теперь-то ясно, что у детей свои понятия и свои цели, о которых они до поры до времени помалкивают. И еще ясно, что детьми надо было заниматься с пеленок и заниматься всерьез, а не от случая до случая, не только, так сказать, воспитывать личным примером. Тут вечный вопрос.

Но все же как сделать, чтобы дети поняли, в каком сложном клубке дел, хлопот, обязанностей он живет, как много на нем висит, на его шее! В каких тисках —между людьми и государственной надобностью — живет. Как крутится — колесом, тратит нервы, себя — беспощадно, на износ! И как заразить их мечтой сокровенной, конечно, вслух не высказываемой, иначе сочтут за болтуна,— мечтой доказать людям, что можно сообща работать и жить по-человечески!

3

О том, как начинал работу за председателя, не хотелось и вспоминать. Еще не назначенный, пошел по дворам, говорил с каждой семьей, объяснял, можно сказать, в ножки кланялся, пожалуйста, давайте начнем работать по-настоящему, повременим с личными огородами, грибами и ягодами, навалимся дружно, вытянем хотя бы на первый взгорок, а там пойдет, само пойдет! Да и как не пойти, когда такие толковые работящие люди, такая земля, такую технику дают, не с нуля начинаем, сколько пота тут и жизней положено! Упрашивал, кланялся, молодежь уламывал, с каждым переговорил персонально, верил в доброе слово, в отзыв народный, а отзыв получился такой, что на общем собрании, когда должны были выбирать его председателем, поднялась старуха Бачурина, известная в деревне бузотерша, и понесла колхоз через три колена, дескать, знаем мы эти сладкие речи, мягко стелют, да жестко спать, надоело пустые трудодни хлебать, рогожные шелка колхозные носить, в совхозах люди как люди, по восемь часов рабочий день, два раза в месяц получка и еще натурплата есть, как хошь, так и распорядись. А мы, дескать, сколько ни работай, все как в прорву. До каких пор?! И завопил народ, забазарил — не хотим колхоза, переводи в совхоз! И отказались голосовать. Ушли, кроме горстки партийных, и никакие призывы, никакие крики не остановили. Как потом дошло, смешно сказать, из-за этих мягких, вкрадчивых его подходов перед собранием и взбунтовался народ. Конечно, виновато было и правление, самораспустившееся после смерти Бурёнкова, виноват был и Ташкин, видите ли, не нашел возможности лично присутствовать на таком важном собрании, послал вместо себя зеленого, неопытного инструктора, но больше всего виноват был он сам. Народ почувствовал слабину и понял, что с таким председателем порядка не жди, еще больше начнут давить ценными указаниями начальники — слишком много их нынче над хлеборобом...

То собрание, та ночь вообще — переломные в его жизни. Бывает так: живет человек, живет и до поры не знает, кто он, какой, на что способен. И вдруг случается что-то, что вынуждает его поступить так или иначе, а как, он и сам до этого момента не предполагал. Тут как бы рубеж, вернее, устье, конец прежнего течения жизни и исток, начало нового. И перелом бывает такой сильный, такой крутой, что все поражаются перемене — и близкие, давно знающие тебя, и люди малознакомые.

Вернувшись после собрания, в первый момент он был как бы в ослеплении и ничего не заметил — ни собранного чемодана, ни самого Николая, сидевшего как-то странно, на стуле посреди горницы. Пришел, скинул сапоги у порога и завалился, не раздеваясь, на постель. Перед глазами плыли лица, в ушах звучали голоса, он продолжал спорить, доказывать, ругаться, а внутри жгло, как будто хватанул первача, было горько и стыдно. Ходил, уговаривал, а люди послали и его, и весь колхоз ко всем чертям! Эх ты, председатель...

И тут заглянула, раздвинув занавески, Таня, поманила с заговорщическим видом. Он встал, недовольный, измученный, усталый. Вышел в носках в горницу. Николай поднялся ему навстречу. Кругом стояли домочадцы — мать у печки, держась за присогнутое колено и сама согнувшаяся; Таня — у стола, рядом с Николаем; по левую руку от Николая — Олежек, светлый, не к месту радостный...

— Коля решил в институт,— сказала Таня, двумя руками показывая на Николая.— Вот собрали. Ты машину дашь?

«Да они что, с луны свалились?! — резануло его обидой.— После такого собрания, после такого разгрома, такого позора вот так спрашивать про машину, говорить про какой-то институт...» В самый первый момент он даже как-то растерялся:

— В институт? Мы же недавно с тобой, Николай, говорили. Ты же обещал остаться в колхозе. Я ж работу тебе подыскал...

— А я передумал,— пожав плечами, беспечно сказал Николай.— Не серчай, батя, так получилось.

— Что значит «получилось»? — закричал он, чувствуя, как уже начинает познабливать от рвущегося наружу гнева.— Ты чем думаешь, когда говоришь, дурья башка?!

— Я должен учиться,— вызывающе сказал Николай.

— Ты — учиться, а другие — вкалывать?! Умник, так твою растак!

И понесло. Учиться? На физика?! А кто будет поднимать родной колхоз, отстраивать родное гнездо? Кто будет опорой отцу в деревне? Физика! Физики ему захотелось — нет, не физики, а в город смыться, городских б... шерстить — в этом вся и физика!

А Николай, вместо того чтобы смолчать, переждать отцовский накал, уязвил в самое сердце, можно сказать, плюнул в душу: у нас Конституция и свобода личности, и он имеет право выбирать то, к чему душа лежит, а не зарывать себя в навоз, не всем же в дерьме сидеть. И все это твердым голосом, жестко, безжалостно. Тут-то уж сдали всякие тормоза: ах, мы в дерьме, а ты физики захотел, подонок! И врезал — по морде. А он, подлец, сдачу — не помедлил, не подумал, что на отца руку поднимает, кретин! Наверное, была бы драка, не обхвати его с двух сторон — Таня и Олег обхватили, смяли, затолкали в спальню, а там опомнился, рухнул на кровать, вцепился зубами в подушку, чтобы не взвыть на весь белый свет.

Часа через два (Николай ушел пешком на ночь глядя) понемногу отпустило и стали мучить угрызения совести. И Таня точит, слезами заливается, Олег как пришибленный, молчит, мать в боковушке вздыхает. Жуть какая-то, никогда такого не бывало — ни до, ни во время войны, ни в послевоенное время. Старики — и его, и Танины — голоса не повышали, не то чтоб ударить, а тут родного сына... Стыдно, горько, а признаться, покаяться — гордость не дает. И все ж таки под утро — всю ночь не спали, каждый сам по себе, как в норке сидел,— и все ж таки на рассвете поднялся, взял старый перевязанный веревкой чемодан с книгами (Колька в сердцах ушел без него), завел машину, «виллис» тогда был — старенький «бздиход», как его называли в конторе,— и покатил в райцентр, куда Колька должен был прийти к утру. Поехал не из-за Кольки, конечно,— в райком на разговор к товарищу Ташкипу, предстать пред его рыжи очи, доложить и объяснить...

На полдороге, только выполз на бугор из низины — тут как раз кончались пахотные земли колхоза,— выбило пробку радиатора и передок заволокло паром. Радиатор старый, сто лет не чищенный, перегрелся двигатель, пришлось остановиться, переждать, пока остынет.

Выключил движок, поставил машину на тормоз, отошел с дороги, повалился в траву — глаза в небо. Утро занималось чистое, ясное — ни облачка, ни пылинки. Кругом ширь, простор неоглядный, красота! Ярко, сочно зеленеют яровые, сиренево-белыми клиньями тянутся поля гречихи, серебристыми переливами сияют под солнцем овсы. Стоят пары в дымке цветов разнотравья, островки рощ, перелески, извилистая речка Крутиха вся в зарослях дикой смородины, боярки, ивняка. И даже высоковольтные линии, ажурными контурами тянущиеся вдали, не портили вида. И так эта красота вдруг взяла за сердце, так щипанула душу, что упал лицом в траву и взвыл чуть ли не в голос. Да что ж это такое! Да сколько же можно! Такая землища — красивая, вольная, наша, народная! И что же мы с ней и на ней делаем! Курочим и ее и себя, свои жизни! И почему? Потому что не порезана на личные клочья, не расхватана и не рассована под себя, под свои задницы! Потому что ничья — потому и не лежит к ней душа?! В этом суть? А если разделить, раздать, каждому наособицу — тогда работали бы, на себя бы, в свою паучиную нору тащили бы! Эх, люди! Взять бы вот так каждого, привезти сюда да показать, каким богатством владеем, какие возможности упускаем,— да тут весь мкр можно прокормить, не только свою деревню!

Тогда-то, один на один с землей, в крайний этот момент своей жизни решил он, что не отступится, не даст рушить коллективное хозяйство, не пойдет на поводу у горлопанов, вроде выжившей из ума Бачуриной. Возьмет колхоз, но только руки теперь у него не дрогнут. Он еще не знал, как будет работать, но чувствовал, что сможет... Ну а Колька? Что ж, Колька, видать, отрезанный ломоть, и пусть теперь совесть будет мучить его, сына, потому что как отец он долг свой выполнил — родил, вырастил, выучил. Сейчас он отыщет его на автобусной остановке, как раз успеет к первому автобусу в город, отдаст чемодан и — будь здоров! Это, если хотите, далеко не всякий отец стал бы делать. Пусть подумает вдали от родных мест — физик!

Но если, глядя в свое нутро, спросить себя: «А кто виноват, что так получилось у тебя с детьми?» — то должен признаться — он сам, отец, в первую голову, а уж потом — мать, бабка и вся деревня. Так, самоходом, ничего не делается, и дети не воспитываются сами собой, надо было вовремя заниматься сыновьями, теперь поздно, у них своя жизнь, в которую им, родителям, доступа нет...

И все-таки в самый последний момент дал он с Колькой слабину. Думал, увидит на остановке, вышвырнет чемодан — на, катись! Но вышло все по-другому: вскорости после вынужденной своей стоянки из-за мотора нагнал Николая — возле болотца, почти у самого райцентра. Еще издали узнал по широкой спине, болтающимся рукам — здоровенный, кряжистый вырос парнюга. Куда денешься, пришлось тормозить, приглашать в машину, везти до остановки; правда, молча, без единого звука, но... внутри-то что творилось! Неведомо, что у Кольки, а у него — кипело и стонало. Вечно ругали бабку — потаковщица, а сам — тоже туда же: купил билет, сунул денег, обнял и слово напутственное выдавил — это уж не по рассудку, сердце вело и говорило, только сердце...

С остановки прямиком в райком. Знал, что Ташкин любит спозаранку посидеть в тихом кабинете, поразмышлять, как тот выражался, «стратегически». Оно и правда так: пока не прибудет из области начальство, он тут и царь и бог... Обычно придирчивый и въедливый до всего, что касалось служебных регламентов и этикетов («Не будем упрощаться, мы — на партийной ответственной работе!»), на этот раз Ташкин лишь крякнул при появлении неурочного посетителя и не стал читать нотаций, а прямо в карьер приступил к сути: вчерашнее собрание — провал, колхоз нельзя распускать, надо быстренько назначить новый срок и провести организованно. Он упористо налегал на это слово: то в одном плане, дескать, провал потому, что не организовали, плохо организовали, то в другом — организовать надо людей, организовать выступления, организовать отпор крикунам, организовать голосование... Видно, чувствовал вину, потому и вертелся, как вошь на гребешке: и хотел бы устроить разнос кандидату в председатели, да не мог, сам завяз...

Повторное собрание вел сам Ташкин — сумел утихомирить бузотеров, твердым голосом объяснил, что так, с бухты-барахты колхозы в совхозы не переводят, во всем нужна плановость и соответствующее решение инстанций, а посему будем выбирать нового председателя и начинать новую жизнь. И выбрали, и начали...

Нет, не сразу понял он систему, в которой жил и трудился вот уже без малого пятьдесят лет. Не сразу понял, не сразу приспособился и сам к ней. Оказывается, все надо пробивать, везде доказывать и рвать из горла — никто сам тебе ничего не даст, сгноит, затопчет, пустит на ветер, только не тебе. Чтобы добиться, будь миленький, пошевели мозгами, оторвись от кресла, покрутись, побегай, поглотничай, покачай права. Не жалей ни себя, ни других. А коли себя не щадишь ради общего дела, то и получаешь право не щадить других. Они же не слепые, видят, как ты — барином-погонщиком сидишь или вкалываешь, надрываешься.

Понимание, взаимная притирка и приспособление проходили не просто и не гладко — путь этот не был усыпан грамотами и обвешен орденами. Первый и пока единственный орден дали ему не к пятидесятилетию, как некоторые думали, а за успешный труд и хорошие показатели по колхозу за последнюю пятилетку. Правда, это совпало с юбилеем, но — чистая случайность. Все ж таки он переломил, добился результатов, пошло дело. Перевалил через какой-то хребет — и все вроде бы то же и все совсем по-другому. Казалось бы, та же земля, то же хозяйство, те же люди, та же техника, те же трудности и — все иное. Нет худа без добра, ведь если бы не то собрание да не та оплеуха, которую закатил ему сын, так до сих пор, наверное, мыкались бы как бедные родственнички, с протянутой рукой, за подачками к доброму дяде. Выходит, воспитал-таки тебя сын, научил настоящей злости, без которой, как, впрочем, и без истинной доброты не сдвинешь никакое дело, особенно которое с людьми.

Теперь ему предстояло организовать эту чертову сдачу яиц — по десять- двадцать с каждого двора. Конечно, у каждого найдутся полтора-два десятка, но дело-то не в этом — дело совсем в другом! Ведь обязательно спросят, куда яйца, почему и зачем. И он вынужден будет говорить правду — всем и каждому! Вот этой-то правды и боялся Иван Емельянович, потому что не всякую правду можно говорить, глядя прямо в глаза людям, есть правда, от которой воротит, как от гнилого лука. Вот в чем вся загвоздка...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

— Коля? Наконец-то явился! А я уснула. Хоть бы позвонил...

— Откуда? Из болота?

— Но дома же у отца телефон.

— Из деревни звонить — такое занудство! Ни секундочки не было.

— Вадим находил время, каждый день звонил Ларисе.

— От меня передавал приветы?

— Передавал. Я слышала, как она с ним разговаривала.

— Значит, получала информацию, все в порядке, можно не волноваться. Так?

— Информация... Я ждала твоих звонков.

— Да ладно тебе. Устал — смертельно! Можешь поздравить, между прочим. «Самовар» гудит, луч есть, жгуты пошли! Слышь, Анька, испытания начал!

— Молодец! Только тихо, Димочку разбудишь.

— Как наш охламон? В тебя или в меня?

— Эту неделю в тебя. Луноход разобрал — до винтиков! А собрать не может, злится, ревет, ну я ему слегка наподдавала.

— Вай, вай, вай, интеллигентная мама бьет единственного дитятю!

— Этот единственный сел на интеллигентную и ножки свесил. И все ты! Ты его балуешь, командировочный папа! Долго еще будешь кататься? Имей в виду, завтра отвезешь нас на дачу.

— Ну, разумеется, затем и приехал. Слушай, у меня идея!

— Подожди, возьмусь за тахту, чтоб не свалиться. Ну давай! В чем идея?

— Сначала — увертюра. Чем больше думаю о «самоваре», тем больше убеждаюсь, что эта штука, скромно говоря, гениальная!

— Скромно говоря! Ха! А если не скромно?

— Выдающаяся! Беспрецедентная! Всемирно-историческая!

— Явление на уровне Вселенной...

— Не меньше! Так вот. Какого черта прибедняться и скромничать? Смотри, как шустрые ребята делают дела. И я решил подать на докторскую. Представляешь? Сразу докторскую! Мысль?

— Хм-хм-хм...

— «Безумство храбрых — вот мудрость жизни!» А что? Могу еще одну руководящую цитату выдать: «В своем дерзании всегда мы правы!» Примеры? Пожалуйста! Сколько угодно! Академики Тамм, Иоффе, Капица, Ландау и так далее.

— Ну ты и ряд выстроил! Это же все гении!

— А я?

— Ну ты, конечно... Скажи мне, гений, а есть хочешь? Я так сегодня устала! Уложила Димочку и сама свалилась. Даже не слышала, как ты открыл. Ты голоден?

— Нет, не хочу. В деревне поужинал. Ты лучше скажи, как подъехать к дедуле?

— Насчет чего?

— Ох, господи, ты что, не проснулась? О чем мы только что толковали?

— О диссертации?!

— Вот именно! О докторской...

— Ну, Коля, это вообще-то, как бы тебе сказать, не очень...

— Что «не очень»?

— Ну, неудобно к дедуле с этим. Да и не будет он заниматься. Ты что, не знаешь его?

Будет! Не ради меня, а ради тебя! И ради Димочки!

— А чего это ты сразу взвился? Иди под душ, охладись.

— Уже был, охладился.

— Подожди, а который час?

— Первый — ночи. А ты хотела позвонить ему?

— Вот еще! Я что, идиотка? По ночам тревожить дедулю. Ну ты даешь!

— Дедуля настоящий ученый, поймет. Если бы мне кто-нибудь из выдающихся молодых позвонил, я бы ничуть не обиделся. Наоборот! Связь поколений, связь времен. Звони!

— Не валяй дурака. Они уже спят. Ты же знаешь, дедуля очень трудно засыпает и рано встает. Сейчас его поднять — никакие снотворные не помогут. Да и что за спешка? Можно завтра поговорить... То есть я-то говорить не буду, точно! И тебе не дам.

— Как это не дашь?! Телефон обрежешь? Или, как Димку, в угол поставишь?

— А я тебе говорю, не будешь звонить дедуле!

— Завтра утром, в девять ноль-ноль, состоится первый раунд переговоров. Клянусь!

— Ты этого не сделаешь!

— Почему же?

— Не посмеешь давить на него, использовать его имя. Это же неприлично, Колька! Как ты этого не понимаешь?

— Ты хочешь иметь в мужьях доктора наук? Академика? Хочешь?

— Я хочу иметь просто порядочного мужа. И неважно, кто он.

— Ой, какая ты правильная! А я и не знал. Оказывается, тут, рядышком, под одеялом лежит положительный герой нашего времени! Эй, журналисты-очеркисты, сюда! Вот та, кого вы тщетно ищете! Сюда!

— Не ори! Димочку разбудишь.

— «Ори»! И это потомственная интеллигентка, белая кость, высокие идеалы!

— Не паясничай! И отстань! Не трогай меня!

— Почему? Недотрога?

— Да! Недотрога!

— С каких это пор?

— С таких! Сказала, не прикасайся!

— Укусишь?

— Закричу.

— А Димочка?

— А ты не лезь.

— Хочу, чтобы ты смеялась, радовалась мужу... Муж вернулся из командировки, а жена... как в том анекдоте...

— Убери руки!

— Нюрочка, дурища ты этакая, ты же вся дрожишь...

— Мне холодно. Отдай одеяло. Укрой меня.

— Пожалуйста. Желание женщины — закон для мужчины. Чего плачешь?

— С чего ты взял? Не плачу я...

— Тогда улыбнись... Ну, Ань, ну прошу...

— Ты бываешь таким нахальным, таким беспардонным. Противный!

— Не кричи! Димочка спит. Истеричка какая-то, ей-богу! Пей валерьянку Ну что с ней делать? Ревет белугой... Аня! Анна! Перестань!

— Не могу... нервы развинтились... Дай воды.

— Вот, выпей... Ой, бедняжка, даже зубы стучат. Успокойся! Я же тебя не трогаю, не обижаю... Ну?

— Сейчас... Сейчас я тебе... все скажу...

— Скажи, конечно, скажи, полегчает.

— И скажу! Твои хамские шуточки! Твое вечное зубоскальство... Какая-то в тебе тупая наступательная сила — ни с чем не считаешься! И ни с кем! Ты — трактор! Всюду и всегда напролом. Никакого чутья, видишь и слышишь только себя, а как другие настроены — тебе наплевать.

— Бред какой-то! Анька, очнись!

— Ты очнись!

— Но почему?! Я делаю диссертацию, черт возьми! Занимаюсь наукой, да, наукой! Не пью, не таскаюсь — какого дьявола тебе еще надо? Знаю, что тебя раздражает: что я — деревенщина! Так сама выбирала. Говоришь, я беспардонный, нахальный, трактор. А ты как хочешь?! Нынче если будешь деликатничать, мигом отодвинут и задвинут.

— Вот, вот, только об этом и думаешь.

— Нет, не «только», но и об этом! И не только о себе, но и о тебе, о сыне забочусь.

— Не всякую заботу и не в любой форме можно принять, к твоему сведению!

— Знаешь что, не валяй-ка дурака. У меня тоже, между прочим, нервы не железные. Целую неделю сидел в болоте, как черт. Не жрал, не спал по-человечески. Двести пятьдесят километров за рулем, устал, спать хочу, подвинься!

— Нет уж, миленький. Бери раскладушку и вон там, у окна.

— Прекрасно! Возьмем раскладушечку... Вот ока, родимая... А вот принадлежности — чистенькие, как в гостинице...

— И не лезь ко мне!

— Что ты, что ты, после такой беседы — только сон. Лучшее средство от беременности — душеспасительные разговоры на ночь... Да?

— Ты можешь замолчать?

— А что? Не нравлюсь?

— Пошлости твои надоели!

— Когда-то вы, барышня, весело хихикали, вам нравилось, а теперь это пошлости, режущие ваш утонченный слух. Пардон, пардон, затыкаюсь, валюсь, валюсь носом в подушку, на раскладушку. Уже стихами мужик заговорил. Скоро поэму настрогаю — о разбитой любви!

— Ты можешь замолчать?

— Молчу... Алле, ты спишь? А я — нет... У тебя здесь тепло... А я, между прочим, замерз на раскладушке.

— Колька! Отстань! Щекотно! Ой, закричу!

— И я закричу... Господи, ножки-то какие тепленькие...

— Тихо, Димочку разбудишь, черт лохматый...

— Димочка у нас спит, хороший мальчик Димочка, крепко спит... А мы не спим, да? Мы не хотим спать...

— Колька! Какой ты все-таки...

— Я — хороший...

— Не знаю...

— Докажу... Хочешь?

— Ой, Коленька...

2

В девять ноль-ноль Николай крутил диск телефона, звонил Дмитрию Никифоровичу, Анькиному деду, которого в семье нежно называли «дедулей». Летом он жил в основном на даче, в дачном поселке академии. В последние годы занимался диффузией межзвездных плазменных «облаков». Писал статьи, книги, а лабораторией руководил, как он выражался, дистанционно: с важными делами приезжали к нему на дачу, мелкие вопросы решал по телефону. Вставал рано, в половине шестого, пил чай, до половины девятого сидел в своем кабинете, работал, а к девяти, к первому завтраку уже был свободен, мог вести переговоры и принимать гостей. После обеда снова исчезал «на верхотуре».

Телефон на даче оказался занятым, и Николай упрямо набирал и набирал, не обращая внимания на Анькины гримасы — она приплясывала рядом, переживала, готовая вмешаться, если Кольку начнет заносить. Наконец соединилось, и Николай услышал голос дедули:

— Алле! Я вас слушаю.

— Дмитрий Никифорович, доброе утро! Говорит Николай, ваш молодой коллега.

— Не понял, коллега, кто говорит? — переспросил дедуля вибрирующим голосом.

— Ни-ко-лай, Анин муж.

— Ах, Коля! — обрадовался старик.— Здравствуй, Колечка, здравствуй, коллега! А мне показалось, что из Москвы, разыгрывают. Ну как дела? Как там мой тезка?

— Тезка еще дрыхнет, но вчера хныкал, просился к дедуле.

— Ну так в чем дело? Валяйте! Авто на ходу?

— На ходу.

— Время есть?

— Есть.

— Ну и валяйте! Ждем к обеду. Вот Калерия Ильинична тоже зовет. С приветом! Пока.

И дедуля положил трубку.

— Ну вот, а ты боялась! — сказал Николай и щелкнул Аню по косу.

Аня с возмущением округлила глаза.

— Сколько раз тебя просить! Оставь эти дурацкие манеры.

Николай расхохотался, дал жене шутливого шлепка и трусцой кинулся к выходу.

— Сгоняю в институт, поймаю Мищерина. А вы готовьтесь! Выезд в двенадцать ноль-ноль!

Он выскочил из подъезда под лучи яркого утреннего солнца. «Жигуленок» стоял на площадке между домами — заляпанный грязью после вчерашней дороги. Николай набрал ведро воды из поливального крана и вымыл машину тут же на стоянке. Он сделал это так быстро и ловко, что никто из жильцов не успел заметить столь вопиющего нарушения — обычно едва кто-либо из автомобилистов появлялся с ведром и тряпкой возле машины, как тотчас же раскрывались окна и на весь двор неслись ругательства и проклятия. Он даже прополоскал тряпку и сполоснул ведро — так ему нынче повезло! Ехать предстояло через весь город, за реку, на левый берег. Сорок минут туда, сорок — обратно, и там, если Мищерин на месте,— минут двадцать от силы. Мищерин обещал быть с утра, это значит — с десяти, не раньше.

Из автомобиля город выглядел чистым, прибранным. И проспект, по которому ехал Николай, и сквер с зелеными шарами тополей, газонами и ровненько подстриженной акацией, и дома — четырех-пятиэтажные, построенные перед самой войной, и газетные киоски, и павильончики универмага, и легкие навесы автобусных остановок — все будто бы приготовилось к какому-то светлому и радостному празднику. Вымытый дождем и поливальными машинами асфальт влажно темнел в тени домов. Солнце, прятавшееся за домами, высвечивало поперечные улицы ярким живым светом — казалось, будто проспект перегораживали высоченные прозрачные заслоны — от земли до самого неба. Когда он проезжал сквозь них, налево невозможно было смотреть — слепило.

От аллей веяло свежестью, прохладой, пахло сырой травой. В листве тополей, на кустах акаций, по-весеннему возбужденно чирикая, сновали воробьи — листочки так и трепетали от их возни. Ночью над городом прошумела гроза, Николай плохо спал, слышал, как трещали молнии и грохотал гром,— гроза, казалось, всю ночь кружила на одном месте. Сон не сон, явь не явь — вспышки, сухой треск и раскаты, шум машин, сонное бормотание Димки, посапывание Аньки, щелчки и гудение холодильника на кухне, шлепающие шаги Ларисы, жены институтского друга Вадима Ишутина, плеск воды в ванной — все это сплелось в какую-то причудливую мешанину, от которой к утру осталось лишь ощущение смутной тревоги.

С затененного проспекта он вырвался на залитую солнцем набережную. Заречные дали вдруг открылись во всю ширь, и Николай зажмурился от хлынувшего отовсюду света. Чистый утренний воздух светился, казалось, сам по себе, светился и дрожал, не в силах удержать в себе эту нестерпимую яркость и чистоту. Николай смотрел сквозь сощуренные веки, наслаждаясь и этой яркостью, и простором, и холодком от близкой реки.

По сторонам пролетали домишки, бараки, сараи, заборы, гаражи, дачки, лодочные станции, огороды. Река — глиняно-желтая, мутная от весеннего половодья — лежала в тяжелом неподвижном изгибе, как старая вздувшаяся змея. На противоположном берегу ярусами белели фасады новых застроек, ярко отсвечивали окна. По крутым асфальтированным рукавам улиц ползли утренние троллейбусы. Два моста черными многоножками, выгнувшись, стояли между берегами. И на них что-то двигалось, какие-то букашки — невозможно было разглядеть, что это.

Дорога плавно поднялась на возвышенность. Впереди, на сколько хватало глаз, простиралась холмистая равнина, зеленели поля, луга, рощи. Сзади разделенный рекой на две неравные половины, распластался громадный город. Белесовато-серый колпак — дыхание мощной промышленности и нескольких

ТЭЦ — висел над ним даже в этот утренний чистый час. Поблескивающими точками кружили в вышине, садились, взлетали самолеты. И спереди, разворачиваясь над рекой, торопился на заречный аэродром летящий с востока огромный лайнер...

Как он любил этот город! Он вообще любил города, но этот — особенно! Просторный, широкий, весь какой-то вольный, молодой, растущий, непрерывно обновляющийся, город этот был лишен гордыни старых российских городов. И пусть не столь изящны здания на его улицах, пусть нет в его парках затейливых фонтанов и знаменитых памятников, но есть в нем нечто другое — молодое, живое, подвижное. И главное — новый научный центр с толковыми ребятами, у которых мозги не перегружены излишними знаниями и, следовательно, предубеждениями; научное бродило из выпускников сибирских вузов — томичей, иркутян, красноярцев...

Наивные люди эти социальные психологи, недавно обследовали институт, спрашивали: «Почему вы переменили место жительства? Вам не нравится сельская местность? Как на ваш взгляд, почему молодежь предпочитает жить в городе, а не в деревне?» Сами себе задали бы эти вопросы, тогда бы и обследований никаких не надо было...

Уже семь лет живет он в этом городе, семь лет! Деревенские охламоны, его школьные дружки, посмеивались, запугивали: куда, Колька, рвешься, у нас морды не по циркулю в институты переться, завянешь, алкашом вернешься, самое большое — в грузчики магазинные выбьешься. Он им утер нос! Без пяти минут кандидат! Три статьи в научных журналах! Нет, недаром скандалил с отцом, недаром рвался из деревни. Слишком велика была тяга в город, в институт, к милой сердцу физике, хотелось узнать, понять, откуда берется все в природе: красота и совершенство форм, причудливая картина микромира, эти странные линейчатые спектры, оранжевые, синие, небесно-голубые сполохи свечения газоразрядных трубок, яростные молнии электростатической машины, ярко- зеленый бегающий луч осциллографа... Манила тайна света, тайна звука, тайна звезд. И хотя объяснял родным, что мается, думает все время об одном и том же, о физике, не верили, не принимали всерьез, особенно отец. Только мать одна и понимала — сердцем, конечно, душой,— сочувствовала, и если бы не она, неизвестно, как бы все повернулось. То есть он все равно ушел бы из дому, тут и сомнений не может быть, но вряд ли удалось бы сохранить добрые отношения с родными. Спасибо, мать взяла на себя отцовский гнев, с ее материнского благословения и уехал. Поступил — тоже тараном, недобрал баллы, пошел к ректору, объяснил, как сильно любит физику, как трудно было учиться в глухомани — без нужных книг, без хорошего преподавания, без современных приборов,— убедил, приняли условно, до первой сессии. За один семестр доказал, что не хуже других, а кое-кого и покрепче. Пять лет свечой шел вверх, с блеском защитил дипломный проект, понравился Мищерину, без сучка без задоринки сдал кандидатский минимум, с ходу врубился в тему. Да и аспирантский срок не прошел даром — другие только-только раскачиваются, а он уже провел лабораторные испытания на трех моделях, изготовил и собрал четвертую — для полевых испытаний. Как это удалось — другой вопрос...

Главное, он умеет ставить перед собой цели и достигать их! Другие парни из их группы какие-то мягкотелые, нет у них хватки, нет дерзости, как раз того, что в науке просто жизненно необходимо. Да, многие из тех, с кем учился в институте, наверное, до сих пор имеют на него зуб — оттер, обошел, обскакал,— но, братцы-кролики, не будьте кроликами, черт возьми! Наука вам не детский сад, не пансион для благородных девиц — это арена! Борьба идей, характеров, умов! Если ты с идеями, но не понимаешь, что за них надо драться, иной раз круто, безжалостно, то грош тебе цена как ученому. Настоящий ученый не только генератор идей, но и боксер, атлет, спринтер, черт, дьявол! Кто виноват, что Вадим такой тюфяк, правда, и не претендует, пошел инженером и тянет потихоньку за сто десять рэ, больше и не надо — Лариса добудет, она пройдоха еще та. Нет стимула, вялость какая-то, пресыщение, лень, полное отсутствие тщеславия, честолюбия — что дворником, что инженером, лишь бы не беспокоили. Зачем такие идут в науку?!

Кандидатская, можно считать, в кармане — почему бы не рвануть выше, с ходу взять докторский барьер? Анька, та просто испугалась — интеллигентская робость. А вот интересно, что скажет Мищерин? Уж Мищерина-то в робости не заподозришь — смел! В пятидесятых окончил физмат МГУ, работал в Курчатовском институте, потом перевелся в Сибирь, в новый научный центр. Стремительно двигался вверх: через два года — кандидат, через пять — доктор и начальник лаборатории, через шесть — лауреат Госпремии, котируется в член- корры. Прямо несущая волна! Везение. Но и смелость, научная смелость. Ведь именно Мищерин предложил идею вихревых жгутов, хотя столичное начальство лишь разводило руками, дескать, лазерный зондаж атмосферы хорошее дело, но эти ваши жгуты, извините, несерьезно. И ведь намеревались вообще прикрыть тему! И двое аспирантов из трех — Жора Сазыкин и Роман Маклашов — отчаянно запаниковали. Виктор Евгеньевич немедленно дал им вольную, и они тотчас переметнулись в лабораторию Ломейко, тоже доктора, тоже лауреата и весьма перспективного ученого, занимающегося коронным разрядом. Никто их за это, конечно, не упрекнул, аспирант должен работать наверняка, его подгоняет строго отмеренный срок. Но при общей панике в институте Мищерин проявил бойцовские качества: по-интеллигентски чертыхнулся и поехал в Москву — воевать! И убедил, вернулся со щитом! Таким образом тема осталась за институтом, Мищерин утвердился как волевой завлкб, а Николаю, влюбленному в плазму и в свой «самовар», автоматически отвалился жирный кусок: все три темы, объединенные Москвой в одну — установку «самовар». Три кандидатские в одной! Разве это не достаточно серьезный мотив?! Пусть-ка кто-нибудь попробует обвинить его! Три темы в одной! Разве это не докторская?

Да разве он не заработал ее, докторскую?! Все знают, как вкалывал, не думая о сроках, забыв о диссертации, стараясь лишь, чтобы установка получилась как можно компактнее, изящнее, проще. Расчеты, макетирование, испытания лабораторных моделей — все это заняло почти два года. Параллельно с лабораторными испытаниями разрабатывался и изготавливался в институтских мастерских вариант «самовара» для полевых испытаний — тот самый, который сейчас в Камышинке. И все это тянул Николай — один! Мищерину было вечно некогда, да и что можно ждать от теоретика? Умница, конечно, но малость с приветом, ходит по коридорам со странной улыбочкой, натыкается на людей, стоит подолгу, склонив голову на плечо, а другое вздернув, как ворона крыло. «Что-то вы меня забываете»,— сказал ему как-то Николай. Мищерин рассеянно помолчал и ответил: «Ничего так не мешает молодому растущему ученому, как мелочная опека его руководителя. Так что радуйтесь, Коля, свободе, пока она у вас есть, скоро ее у вас не будет...»

И ведь именно он, Николай, придумал название «самовар» — сначала в шутку, а потом, как водится, оно прижилось, понравилось, прочно вошло в обиход. Все так и говорили: наш «самовар», вот сделаем «самовар», тогда и чайку попьем. И даже в официальном плане института тема называлась так «Разработка лазерного прибора типа «самовар», с экранировкой плазменными и вихревыми жгутами, для исследования атмосферных аномалий». Макеты, опробованные Николаем в лаборатории, и правда походили на маленькие изящные самоварчики — все они, а их было три штуки, дали любопытные результаты и теперь почетно стояли в застекленном шкафу, как кубки за спортивные победы. Победы действительно были: «самоварчики» позволили Николаю опубликовать три статьи—одну в «ЖТЭФ» и две в «Вестнике АН». Причем, когда он предложил Мищерину быть соавтором статей, тот решительно отказался: работа ваша, вы и автор статей. Позднее Николай выступил на институтском семинаре и сразу выделился из ряда аспирантов, о нем стали говорить как о перспективном ученом-экспериментаторе. Все это принесло ему если и не славу, то определенную известность в кругу физиков своего института и столицы. Из Москвы и других городов поступили запросы — в несколько адресов выслали официальные отчеты о лабораторных испытаниях. «Самоваром» заинтересовались и некоторые научно-промышленные объединения. Николай сам готов был свернуться жгутом, лишь бы выжать из своего «самовара» все, что тот мог дать. Деревенская настырность, врожденная смекалка, воображение, упрямство — все его природные и приобретенные качества были пущены в ход. Каждую деталь, полученную из мастерской, он тщательно обрабатывал, полировал пастой до полного блеска — любая заусеница во внутренней полости трубы могла стать причиной срыва жгутов, расстройства процесса. Собственноручно же собрал всю электрическую схему — низковольтную и высоковольтную. Тут тоже было немало вроде бы мелких подводных камней, без учета которых прибор не пошел бы. Надо было тщательно синхронизировать вспышки ацетилена в кислородной струе и подачу импульсов на разгонные и вихревые обмотки электромагнита — сбой даже в миллионную долю секунды был недопустим. А сколько нервов, сил пришлось затратить ему, сколько изобретательности, хитрости, напора и дипломатии проявить, чтобы выбить из мастерских, со складов, из неповоротливых снабженцев нужные детали, приборы и материалы! А сколько дней и ночей просидел он возле первых моделей «самовара»! Зато потом, когда раскаленный газ, со свистом вырывавшийся из трубы, вдруг прямо на глазах стал сворачиваться в тугие светящиеся жгуты, сколько было тогда ни с чем не сравнимой радости! Это было торжество, его личное торжество — над самим собой, над косностью отца, над насмешливым скептицизмом тестя, над скрываемым неверием в него Ани, над самой природой, в конце концов! Ведь природа тоже сопротивлялась, и не так-то просто пошли эти коварные вихревые жгуты...

Ощущение воли, скорости и простора вдруг породило странную фантазию: ему представилась гигантская дорога вокруг земного шара в виде стального кольца, скользящего по роликовым опорам, как обойма шарикоподшипника. Земля вращалась в одну сторону, дорога — в другую, причем без всяких двигателей, только за счет сил инерции. Николай даже зажмурился, чтобы прогнать висевшее перед глазами необычное сооружение,— все-таки он был за рулем и нет-нет да и проносились мимо него встречные машины. А воображение продолжало достраивать, дорисовывать фантастический проект. Уже не просто дорога виделась ему в солнечной дали, а бублик гигантского ускорителя — полая изогнутая стеклянная трубка, из которой откачали воздух и заполнили ее газом дейтерием, изотопом водорода. Легкий разреженный газ то сжимался к центру трубы в ярко-оранжевый жгут, то расплывался к стенкам светящимся прозрачным туманом. Газ пульсировал, и в ритме с пульсациями вспыхивали какие-то вкрапления в стекле трубы, блики на дороге и солнце в ясном небе... И сами собой в уме закрутились формулы, поплелись прикидки вариантов, расчеты — сначала дороги-кольца: скорость, масса, грузоподъемность; потом — ускорителя: диаметр «бублика», энергия частиц, температура плазмы внутри трубы. Дорога могла бы стать глобальной транспортной магистралью, а ускоритель — орудием науки и техники: хочешь исследуй в земных условиях, хочешь направляй пучок на Луну — для обработки лунной поверхности или на орбиту — для сварки конструкций космических станций. Чем не дело, способное объединить человечество! А если в «бублике» разогнать два встречных пучка и потом направить друг на друга? Идея? Что скажете на это, уважаемые коллеги? Варит башка у аспиранта Александрова Николая Ивановича? Хо-хо! Еще как!

Так, убеждая и накручивая себя, он подкатил к зданию института, пятиэтажной глыбе, выплывшей из леса, — продольные сплошные ряды окон придавали институту вид корабля, правда, без мачты и традиционной трубы. На площадке у входа сверкала и серая «Волга» Мищерина, значит, шеф на месте.

Мищерина он нашел в кабинете — Виктор Евгеньевич кособоко сидел за столом, писал. На Николая взглянул холодно, поверх очков, кивнул на стул у окна, дескать, прошу подождать. Николай сел, машинально взглянул на часы, засек время. Взглянул на часы и Мищерин.

— Ну-с, как дела? — спросил он, не отрываясь от писанины.— Луч есть?

Николай рассказал о делах: луч есть, жгуты — тоже, начали замеры, пора наконец решить со ставкой лаборанта — люди работают, а ставки до сих пор нет. Мищерин спрятался за кислую улыбочку, дернул носом, поправил очки.

— Ставка будет позднее.

Он явно ленился, утекал, сворачивался в свою раковину, и Николай вдруг разозлился.

— Ага, будет! Сегодня уеду я, завтра — вы, потом — директор, потом — бухгалтер. Нет уж, Виктор Евгеньевич, давайте-ка прямо сейчас решим вопрос. Сейчас все на месте. Вам снять трубку и позвонить — все дела!

Едва Николай начал говорить, Виктор Евгеньевич откинулся с выражением крайней муки на лице, как будто его пытали каленым железом или без наркоза рвали зуб.

— Коля, умоляю,— простонал он,— я же обещал вам, чего вы давите, я же сказал — сделаю, значит, сделаю. Но не сию минуту, понимаете? Сию минуту я этим заниматься не буду. Извините за резкость.

Николай усмехнулся: «Извините... а если не извиню?!»

— Нет, Виктор Евгеньевич, сейчас надо, потом — будет поздно,— сказал он.— Вы же сами говорили: забота о людях — самое для нас главное.

— Я?! Такое?! С чего вы взяли? Когда это я говорил?

— Говорили, много раз,— нахраписто наступал Николай. — Хотя бы после обсуждения у академика, когда все вышли из круглого зала, тогда и сказали. Забыли, что ли?

Виктор Евгеньевич беспокойно заерзал на стуле (кресел он не признавал, только жесткие стулья), дико посмотрел на Николая, недоуменно пожал плечами.

— Нехорошо отпираться,— поддавливал Николай,— у меня есть свидетели.

— Кто? — вздернулся Мищерин.— Кто при этом был? Напомните.

— Ну хотя бы Вадим Ишутин, да и другие.

— А где Ишутин? Можете позвать?

— Ишутин в деревне, испытывает «самовар». Но Виктор Евгеньевич! — закричал Николай.— Вы себя очень странно ведете, отпираетесь, будто сказали чушь или крамолу. Вы же все правильно сказали. Просто гениально! Забота о человеке! Человеческий фактор! Сейчас все только об этом и говорят — радио, телевидение, газеты. Вы очень точно попали, но только надо довести эту ценную мысль до конца. Понимаете?

Мищерин затравленно взглянул на Николая, как-то разом сник, тяжело вздохнул, вяло потянулся к телефону, взял трубку, но она выпала из его руки. Николай шустро подхватил ее, подал шефу, придвинул поближе телефон. С видом каторжника, истязаемого злым надсмотрщиком, Мищерин принялся набирать номер. Однако едва на другом конце провода откликнулись, он встрепенулся и бодрым, моложавым голосом толково объяснил бухгалтерии, в чем дело. Там, кажется, поняли и что-то пообещали — Мищерин обрадованно закивал Николаю, поблагодарил бухгалтершу и, довольный собой, положил трубку. Однако радость была недолгой.

— Ну я же говорил,— гнусаво, растягивая слова, капризно сказал он.— Алла Васильевна знает, зайдете, оформите кого наметили. И нечего было давить. Все у вас?

— Нет, не все.

— Ну что еще?!

— Есть одна идея, хочу посоветоваться...

Резко сморщив нос, Мищерин поддернул очки и так и застыл со сморщенным, недовольным лицом. Николай ждал, когда Мищерин «дозреет», когда природная любознательность шефа переборет раздражение и лень к разного рода организационным вопросам, от которых он отвиливал всеми правдами и неправдами.

— Я знаю, вы не терпите робких и тихих, Виктор Евгеньевич,— начал Николай.

— Я?! Не терплю?! — удивился Мищерин.— С чего вы взяли!

— Да! Поэтому-то я и решил посоветоваться прежде всего с вами.

Мищерин глядел на него сквозь очки, и его припухшие, с красными веками

глазки как-то странно, мелко-мелко подрагивали — казалось, вот-вот он расплачется от обиды, такое у него было несчастное выражение.

— В начале моей аспирантуры — сколько было тем? — придвигаясь к Мищерину, вкрадчиво спросил Николай.

Мищерин пожал плечами, задумался, но, судя по глазам, думал он совсем о другом. Николай помахал перед ним пальцем, проверяя реакцию.

— Что? — очнулся Мищерин.— Чего вы хотите?

— Я вам подскажу, Виктор Евгеньевич. В начале было три темы. Жора Сазыкин — электрическая часть, Ромка Маклашов — конструкция, ваш покорный слуга — физика процесса. А что теперь? Одна тема! Понимаете, одна! И тянет ее ваш покорный слуга, то есть — все три темы! Но дело не в этом.—

Николай досадливо прихлопнул ладонью по столу.— Виктор Евгеньевич! Вы опять не слушаете. Мне что, десять раз вам объяснять? Итак, я один тяну три кандидатские. Так?

— Чего вы хотите? — запальчивым тенорком выкрикнул Мищерин.— Идею давайте, ну!

— А идея проста...— Николай придвинулся еще ближе, и Мищерин опасливо отодвинулся вместе со стулом.— Защищать не кандидатскую, а докторскую! Сразу! А? Идея?

— М-м-м...— промычал Мищерин и гнусаво выговорил: — Докторскую, хм, ишь чего захотел... Докторскую...

— А что? Не имею права? Или «самовар» не тянет? Ваша же идея не тянет?!

Мищерин снял очки, протер их полой рубашки (он был в легкой полосатой

рубашке с короткими рукавами), нацепил их и живо, очень внимательно уставился на Николая.

— Что? — удивился Николай.— Что скажете?

Мищерин уронил голову набок, увел глаза в потолок, мыкнул что-то нечленораздельное. Николай ждал, затаив дыхание. Глаза его не мигая следили за малейшим движением лица Мищерина. Это был миг особой важности. У Николая даже закружилась голова, будто балансировал на тонком канатике над пропастью.

— Не знаю, не знаю,— проворчал Мищерин, увиливая глазами.— Это, дорогой мой, не в моей компетенции.

— Знаю, не в вашей, но поговорить вы смогли бы... — утвердительно сказал Николай, переводя дух. Самое страшное позади, категорического «нет» не прозвучало, и то хорошо.

— С кем поговорить? — сморщился Мищерин.

— С академиком.

— О-о,— протянул Мищерин, закатывая глаза,— это — нет. Увольте! На это я не ходок. Да и Вениамин Яковлевич, насколько я его знаю, не одобрит. Это, знаете ли, ЧП. Это — через Москву! Тут психологии больше, чем науки.

— Но лично вы как считаете?

— Я? Лично? — Мищерин помотал головой.— Лично я считаю неудобным заниматься этим вопросом — для себя неудобно. Потому что это, знаете ли, большая претензия. Я — доктор, провожу своего аспиранта сразу на докторскую. Очень большая претензия. Нет, на это я не пойду.

— Но почему претензия? — не унимался Николай.— Помните, как сказал Вениамин Яковлевич? Если аспирант, лучше всех понимающий значение своей темы, не может убедить других... Лучше всех понимающий!

— Не уверен, что Вениамин Яковлевич имел в виду то же самое, что имеете сейчас вы.

— То же самое!

— Не уверен.

— А я уверен!

— Ну, если вы так уверены, обратитесь непосредственно к Вениамину Яковлевичу.

— Вы думаете, можно?

— Коля, не морочьте голову,— не выдержал Мищерин.— Я этим вопросом заниматься не буду. Все, до свидания! Мне некогда. Видите, я работаю!

— А кто, как вы думаете, мог бы подсказать ему?

— Кто? Не знаю. Думаю, никто.

— А я знаю — кто.

— Кто?

— Не скажу.— Николай засмеялся и, сунув руки в карманы, гоголем прошелся по кабинету.— Между прочим, вам тоже не безразлично, на каком уровне пройдет ваш аспирант. Верно? Если диссертацию признают докторской, значит, и ваш уровень соответственно подпрыгнет. Так?

— Конечно,— помедлив, согласился Мищерин.— Но, повторяю...

Николай перебил его:

— Все, все, Виктор Евгеньевич, я понял, вам неудобно, вы будете в стороне. Все будет о’кей! До свидания!

3

В первом часу Николай затормозил у подъезда своего дома. На лавочке уже сидели, ожидая его, Аня и Димка. Аня напаковала большую корзину, сумку и чемодан — продукты, игрушки, книги, теплые вещи на случай похолоданий. У Димки начинался дачный сезон, каждое лето проводил у прабабки и прадеда. Сначала с ним возилась Аня, потом, когда у Ани кончался отпуск, подключались бабка и дед, и так уж повелось с молчаливого согласия всех, что старики, то есть дедуля и Калерия Ильинична, при общих продуктах на общей кухне питались отдельно от молодых,— у дедули был строгий режим, нарушать который он не собирался ни при каких обстоятельствах, а Калерия Ильинична считала, что на одного ребенка и без нее достаточно нянек.

Дача была большая, места хватало всем, правда, дедуля недолюбливал сына и невестку, но на отношениях это никак не сказывалось, все были заботливы, внимательны друг к другу, интеллигентны.

Дорога обычно занимала час двадцать, нынче Николай домчался за час. Аня то и дело ахала, просила не гнать так отчаянно, но скорость шестьдесят Николаю казалась черепашьей, и он, где можно и где нельзя, держал под восемьдесят. Димка, сидевший у Ани на руках, восторженно повизгивал, когда удавалось обогнать впереди идущую машину,— Николай довольно улыбался: сегодня сын был явно в него.

Дедуля возился в саду возле беседки, плел какую-то замысловатую конструкцию из проволок, шариков, нитей. Николай пронес вещи на первый этаж, в комнату, предназначенную для Ани и Димки. Дедуля его не заметил. Николай поцеловал Калерию Ильиничну в пахнущую кремом щеку и вышел в сад. Аня прокричала что-то вслед, наверняка какое-нибудь очередное ценное указание, как следует вести себя с дедулей. Димка обнаружил развалившегося в тенечке под кустом смородины любимого дедулиного кота Антика и ринулся к нему. Вальяжный и своевольный Антик, видно, из великодушия и лени, дался для первого раза Димке в руки, и мальчонка, сопя от счастья, понес кота, держа за передние лапы, в дом.

Дедуля мастерил Нечто. От столбика беседки к пяти ближайшим березам тянулись бечевки — в несколько ярусов, от самой земли до крыши беседки. На каждой бечевке было нанизано до двух десятков шариков пинг-понга, без всякого порядка, небрежно, как бы вразброс. Шарики соединялись между собой тонкими нитями — каждый с каждым, и это создавало впечатление невообразимой путаницы нитей и шариков в пространстве между березами и беседкой. Дедуля возился в самой гуще, как ногастый и рукастый паук. Орудовал он большой иглой с длинной ниткой, прокалывал шарик, тянул нитку к другому, прокалывал его, потом — к третьему, четвертому и так — от шарика к шарику, от яруса к ярусу. Игрушка получалась занятная: связанные между собой шарики упруго плясали, как на резинках, паутина была не плоская, не симметричная, а объемная, не поймешь какая. Дедуля хищно высматривал в ней незаполненные связи и азартно кидался с иглой и ниткой. От усердия он сопел и, точь-в-точь как Димка, теребил нос большим пальцем. (Вот откуда это у Димки! А вредная Анька борется, как она считает, с дурными манерами сына, идущими от деревни.)

— Дми-трий Ни-ки-фо-ро-вич! — громко произнес Николай.

Дедуля отрешенно посмотрел сквозь переплетение нитей, кивнул как чужому, но тотчас узнал и, улыбаясь белыми зубами, решительно вылез из паутины — конструкция завибрировала, шарики запрыгали. Хаотические эти движения вдруг сильно заинтересовали дедулю: он замер с открытым ртом, ястребиным взглядом высматривая что-то в глубине паутины, потом принялся осторожно подергивать то одну бечевку, то другую, при этом приседал, вытягивал шею, стараясь разглядеть, что творится в гуще нитей. Николай любовно наблюдал за ним, не совсем улавливая, что за игрушку придумал на этот раз хитроумный старик. Наигравшись вволю, дедуля наконец оставил паутину в покое, отошел чуть в сторону, поманил за собой Николая.

— Ну как? — спросил он, не спуская глаз со своей игрушки.

— Здорово, только к чему бы? — ответил Николай.— Я что-то не секу.Дедуля недоуменно, чуть брезгливо вскинул бровь, и Николай тотчас поправился:

— То есть понятно, система тел вращения в пространстве,— и, оживляясь от пришедшей догадки, продолжил: — Вы хотите понять, как связаны между собой тела... Хаос и порядок — да?

— Хаос и порядок — заботы господа бога,— насмешливо сказал старик,— у меня задача скромнее. Пытаюсь ответить на один из Димкиных вопросов: почему шар круглый?

— Вот как! Это же чертовски интересно!

— А ты думал,— проворчал старик.— Если бы удалось ответить хотя бы на часть детских вопросов, люди уже давно вышли бы за пределы нашей галактики. А пока давай-ка выйдем хотя бы за пределы нашей дачи,— предложил он и первый, не оглядываясь, зашагал по дорожке в сторону калитки.

Был он высок, узкоплеч, сутуловат. Длинные руки с длинными тонкими пальцами — как у музыканта. Седые короткие волосы — молодежным «ежиком». Ноги в светлых шортах — жилистые, голенастые. В такие теплые дни, как нынче, ходил он босиком и без рубашки — закалялся. Вообще-то здоровье у него было неважнецкое: в тех печально известных местах, где отбывал с тридцать седьмого по сорок восьмой свою «десятку с прицепом», пока не высвободили его из промозглых бараков всемогущие полномочия Игоря Васильевича Курчатова, заработал он коварную хроническую пневмонию, которая осложнилась в последние годы мучительными тахикардиями. Однако и при самых сильных приступах духом не падал, загонял себя за работу при любой погоде, не хандрил, лишь еще язвительнее подсмеивался над собой и всеми, кто попадал на глаза. Николаю нравились в старике еще и его крутая прямота, честность, не знавшие пощады ни к себе, ни к другим, его напористость, когда бывал прав и добивался чего-нибудь для своей лаборатории, а также светлый, цепкий, несмотря на годы, ум. Разумеется, были у дедули и свои капризы, например, временами, когда плохо шла работа или когда сталкивался с человеческой подлостью, вдруг что-то в нем как бы развинчивалось, он становился раздражительным, обидчивым, мелочно брюзгливым, тогда он избегал разговоров с домочадцами, запирался в кабинете и подолгу сидел, мрачно разглядывая репродукции с картин Пикассо. Такое, к счастью, случалось очень редко.

Николай шагал вслед за дедулей. Начинать разговор о докторской диссертации он не торопился, побаивался — дедуля мог отвесить такую словесную оплеуху, что хватит надолго. А главное, если не так преподнести идею, можно вообще лишиться дедулиного расположения, а этого куда как не хотелось Николаю. И все же он решился.

— Дмитрий Никифорович, хочу с вами посоветоваться,— начал он, догнав дедулю и пристроившись рядом.— Только скажите сначала, у вас были случаи, когда аспиранту присуждали сразу докторскую?

— Сразу докторскую? — рассеянно переспросил дедуля и вдруг остановился.— Ты что, нацелился сразу на докторскую?

— Нет, нет,— трухнул Николай,— не я хочу, но...

— Все зависит от результатов,— отрезал дедуля и быстро зашагал вперед.— Нужно хотеть не диссертацию, а результаты, вот в чем штука! Ты давай результаты, а что там будет — кандидатская, докторская — это дело второе.

— Ну, а если будут результаты? — осторожно спросил Николай.— Не про себя — в принципе!

— В принципе? В принципе возможно все, что не противоречит законам природы. Но, между прочим, по моему глубочайшему убеждению, принцип порядочности тоже один из принципов природы. Будь предки в общей массе непорядочными, нас с тобой не было бы. Конечно, это дело статистическое, подчиняется Принципу неопределенностей Гейзенберга: в данной точке пространства в данный момент времени нет абсолютно порядочного индивидуума, но — статистически! — их больше, порядочных. Потому-то человечество и прогрессирует.

— Почему вы связываете диссертацию с порядочностью?

— Потому что диссертация без результатов — непорядочно. А ты, конечно, считаешь, что человечество регрессирует, поэтому чем дальше, тем меньше нравственных запретов,— с вызовом, задиристо сказал дедуля. Видно, у него уже зачесались кулаки, хотелось схватиться с будущим доктором.

— Всем известно, что вы большой оптимист...

— Ишь дипломат! — фыркнул дедуля.— Нашел оптимиста... Как нынче шутят, я — хорошо информированный пессимист. А вот вы, молодые да ранние, что-то вообще никакие — сиюминутные! Ни прошлое вас не интересует, ни будущее. Какая-то квантованность чувств и мыслей.

У дедули была еще одна слабость, о которой вдруг вспомнил Николай: старик обожал, когда на него нападали молодые, любил спорить и в споре готов был стерпеть любые выпады против себя. Ему даже нравилось, когда его дразнили, обзывали, вообще не церемонились с ним — таких людей он запоминал, а потом всячески выделял, так как считал честными и прямолинейными. Не терпел прилипал и подхалимов.

— Вы, Дмитрий Никифорович, сами себе противоречите,— искренне возмутился Николай.— Только что говорили, что человечество прогрессирует, больше порядочных, а теперь понесли молодых. У вас все молодые — сиюминутные, все!

Дедуля добродушно расхохотался, схватил Николая в охапку, прижал и резко оттолкнул.

— Не все, не все! Ежели бы все, так не было бы смысла и толковать, пулю в лоб и — к праотцам! На порядочных мир держится — факт!

— Тогда хочу спросить: порядочно ли объединять три кандидатские в одну и защищать как простую кандидатскую диссертацию? Это справедливо?

Дедуля насупился, пожевал вставными зубами, хмыкнул.

— А ты все свое, эк тебе не терпится стать доктором.— Он с язвительной усмешкой уставился на Николая, помотал головой.— Не в ту степь, Коля, стремишься, не в ту.

— Но почему? — воскликнул Николай.— Результаты уже есть, а в том, что будут крупные, не сомневаются ни Мищерин, ни ваш покорный слуга.

— Слушай-ка, покорный слуга, от меня-то ты чего хочешь? — резко, с неприязнью спросил дедуля, и Николай почувствовал, что, кажется, действительно заехал не в ту степь.

— От вас — абсолютно ничего,— прижав руки к груди, сказал Николай.— Вы меня просто обижаете, Дмитрий Никифорович! С кем мне еще советоваться? С этим сухарем Мищериным? С отцом? Смешно! Вы — единственный человек, действительно понимаете...

Дедуля примирительно ткнул его в плечо.

— Ну, ну, ладно, не обижайся, сам виноват, напросился. На будущее урок. Пошли обедать.

Николай вздохнул с облегчением — на этот раз пронесло...

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

— Ну хорошо, закончишь ты сельхозинститут и что будешь делать?

— Полеводом буду, агрономом, как папа.

— С аршином носиться по полям? Сильную пшеницу выращивать? Рекорды ставить?

— Зачем так высоко? Клевер, люцерну, горох — тоже неплохо.

— Но это же скука! Каждый год одно и то же, до посинения.

— Почему одно и то же? Папа говорил, агрономия наука живая, развивается.

— Развивается и завивается. Твой отец развивает, а Ташкин завивает. У нас ведь все кому не лень — специалисты по сельскому хозяйству: чем выше кресло, тем крупнее специалист. Вон академик Мальцев сколько лет бился. Какой-нибудь начпупс черканет резолюцию, и вся твоя наука — псу под хвост.

— Так было раньше...

— Когда это «раньше»? При царе Горохе?

— Ну, давно. Теперь такого не допустят.

— Ты и твой папа?

— И твой! Ой, извините, сорвалось...

— Да ну, вот еще! Давай на «ты», мы же оба молоденькие.

— Нет, не могу, неудобно.

— Ну, как хочешь... Ладно, предположим, дали, вашей науке все права, вырастили вы прекрасный урожай люцерны, но, представь, в один непрекрасный момент налетает «Сельхозхимия», сыпанут с похмелюги — и все твои травы — яд! Что будешь делать? Плакать?

— Зачем плакать? Просто не допущу этого. С механизаторами, с рабочими поговорю, объясню. Они же темные. Папа не раз рассказывал. Приезжают — ни бум-бум, им что асфальт раскатывать, что поля обрабатывать. Папа с ними поговорит, объяснит, и те же самые нибумбумы работают совсем по-другому. По- человечески надо. Люди ведь не плохие в принципе, только всегда торопятся. Торопятся закончить работу, торопятся отчитаться...

— И получить деньги!

— Конечно, и получить.

— И купить бутылку!

— Ну, не все поголовно, тем более теперь. Есть очень хорошие.

— Где ты их видела, «очень хороших»? На папиных полях?

— Да, и на папиных. Однажды овсы у нас горели, и как раз химики рядом работали, так ни один не отказался, все помогали тушить. А работа у них была сдельная. Вот! Тогда зайчат много погибло. Один парень даже расплакался!

— Из «Сельхозхимии» — расплакался?

— Да, из «Сельхозхимии». А почему вы так удивляетесь? Не верите?

— Удивляюсь — тебе! Ты прямо карась-идеалист. Не видишь, какая вокруг тебя жизнь, какие люди...

— Почему? Вижу. Всякая жизнь и всякие люди. Есть плохие, есть хорошие, но больше хороших.

— Ну ладно, пребывай и дальше... Скажи, Катя, а «самовар» мой тебе нравится?

— Очень! Это просто чудо какое-то! Я когда первый раз увидела луч, прямо обомлела. Красота — в кино можно показывать.

— В кино? Вот чудачка! Это же не зрелище — наука!

— Но почему? Пусть наука, но если еще и красиво, почему бы не показать людям? От красоты человек только лучше становится.

— Вот как?! Лучшеет?

— Конечно! А вы заметили, в красивых местах и люди красивее, и бандитов нет, и добрых больше.

— Где это ты видела такие красивые места? В кино?

— И в кино. А у нас — разве не красиво?

— Эти болота, где «самовар»?

— А что? Тоже красиво. Какие туманы! Какие звезды! А цветы какие там растут! Мне очень нравятся наши места.

— Наши?! Нравятся?! Летом — жара, засухи, пыль, слепни; зимой — холода, ветры, морозы. Может быть, весной да осенью чуть-чуть, кусочками ничего, а так — резко континентально. И потом — глушь! Почта идет восемь дней! Восемь!

— Да, конечно, вы уже стали городским, для вас все это имеет значение, а мы тут привыкшие, никаких писем уже не ждем и не пишем...

— Не «привыкшие», а «привыкли».

— Ой, конечно!

— Следи за речью, а то ляпнешь так на экзаменах, и — привет!

— Спасибо, Коля, буду следить.

— А почему ты сказала: уже не ждем и не пишем?

— Да так...

— А все-таки...

— Вы не обижайтесь, но не могу сказать, пока не могу.

— Ты с кем-то переписывалась?

— Да.

— Он в армии?

— Нет, что вы! Это не он...

— Она? Подружка? Уехала?

— Да, можно сказать... Нет, не надо выпытывать, прошу вас. Врать не умею, а говорить — трудно...

— Ну ладно, не буду. Хотя мы ведь друзья, так?

— Конечно!

— Нет, честное пионерское, мне интересно с тобой. А тебе со мной?

— Еще как!

— Значит, все о’кей?

— Конечно!

— Ну вот, мы и приехали...

2

Табор испытателей располагался возле часовенки. Тренога с трансформаторной будкой, сарай для конденсаторных батарей, дощатый навес с поперечной щелью посередине, которую можно было закрывать на случай дождя брезентовым пологом (он сдвигался по направляющим наклонной гармошкой)вот и все дополнительные постройки. Контрольно-измерительная аппаратура находилась в часовне — пульт и несколько стоек с приборами.

«Самовар» стоял на шести бетонных сваях, вбитых в землю. Лапы прибора были притянуты к сваям мощными накидными гайками. Разгонные обмотки скрывал стальной кожух, по центральной оси торчала титановая труба, нацеленная в небо сквозь щель навеса. Жгуты проводов разноцветными змеями — синей, красной и зеленой — тянулись от прибора в часовенку. Чуть поодаль, но тут же под навесом, в крепкой раме из стальных уголков стояли, как снаряды, шесть баллонов белого цвета — с ацетиленом. От них через краны газ подавался по медной трубке к инжектору в нижнюю часть «самовара». За ацетиленовой стойкой ярко пылала на солнце оранжевая палатка. Вход в нее был застегнут.

Николай заглушил двигатель, поглядел на сидевшую рядом Катю — они приехали сменять Вадима и Олега, но что-то не видно было ни того, ни другого. Да и «самовар», как было совершенно ясно, бездействовал.

Из палатки доносилась тихая музыка. Николай посигналил — никто не отозвался, не появился на сигналы. Николай вылез из машины, пошел к палатке. Катя направилась в часовенку — ее обязанностью было списывать в два толстых журнала показания стрелочных приборов. Николай заглянул внутрь палатки — на надувном матрасе лицом вниз спал Вадим Ишутин. Вместе учились в институте, вместе дипломировали и теперь вместе: живут в одной квартире, занимаются «самоваром», только Вадим в роли инженера — придан для проведения опытов. Кудлатая голова его зарылась в смятую подушку в дальнем углу, здоровенные руки вытянуты вдоль тела, босые ноги — пятки вместе, носки врозь — свешивались с края матраса и упирались в брезент. Буквально под ухом у него наигрывал транзистор. Катя вышла из часовенки и развела руками, дескать, и тут пусто.

Николая взяла злость: такая отличная погода, ни облачка, работай да работай, а эти деятели устроили выходной — одного вообще нет, а другой дрыхнет без задних ног. Тут караулишь каждую минуту, ловчишь, химичишь, лишь бы сэкономить время... Он расстегнул полог и, бесцеремонно дергая Вадима за ноги, разбудил его. Тот сел — опухший, красный со сна, в рыжей бороде запутались травинки, клетчатая ковбойка вылезла из брюк, мощная шея и грудь алели от свежего загара. Видно, с самого утра жарился на солнце.

— Совесть у тебя есть? — набросился на него Николай.

Вадим зевнул, благодушно ответил:

— Совесть есть, тока — нет.

— Напряжения! — уточнил Николай. Все-таки этот Вадим странное создание: ленив, добродушен, талантлив, упрям и... темен. Даже Николай, бывший деревенский, на десять очков выше по интеллекту, а Вадим — потомственный горожанин, сын интеллигентов...

— Ну, напряжения, лягай его комар,— проворчал Вадим.

— Так какого черта? Полдня потеряно! Разве нельзя было побеспокоиться? Сходить? Узнать? Принять какие-то меры? Нельзя?

— А мы думали, оно само включится. Так уже не раз бывало. Чего дергаться? Погода хорошая...

— Дубина ты стоеросовая! Потому и надо дергаться, что погода. Когда дожди пойдут, на фиг ты мне вообще нужен.

— Да? — простодушно удивился Вадим.— Чего ж ты раньше не сказал?

— Ты что, идиот? Малахольный? У меня уже мозоль на языке! Вот здесь! Сколько можно долдонить одно и то же? Тысячу раз? Миллион? А где Олег?

— Тут где-то... — Вадим сладко потянулся, с хрустом, с рыком повалился навзничь, блаженно закрыл глаза и, заплетая языком, пробормотал: — Он, кажется, насекомых собирает, ловит...

— Насекомых?! А это еще зачем?

Вадим уже мерно посапывал, блаженная улыбка растекалась по его лицу.

— Уволю! К чертовой матери! Тьфу!

Яростно плюнув, Николай побежал к машине.

— Садцсь! — приказал он Кате, и та покорно скользнула рядом с ним на сиденье.— Р-работнички!

Он чиркнул стартером и, резко взяв с места, погнал машину тем же путем, которым только что прибыли сюда,— мимо рябин, по мосточкам через ручьи, по настилам вдоль болота, мимо пасеки, подстанции, кладбища, птичника, выпасов, обнесенных жердяной оградой,— прямым ходом, нигде не задерживаясь, к дому, где жил камышинский электрик Герман Пролыгин.

У Пролыгина была комната в колхозном общежитии — рядом с Чиликиными, и когда Николай стал звать его, остановившись возле дома, из окна высунулись две физиономии — помятые, дряблые, серые — Чиликина и его жены Галины (по паспорту Галлюцинации). Ответила Галлюцинация: оба они, и Чиликин и Галлюцинация, только что пришли с молочной фермы. Где Пролыгин, не знают, на ферме не было, по пути не встретился, наверное, утарахтел на своем драндулете, так как во дворе мотоцикла нет. На вопрос, куда мог уехать Дролыгин в этот час, Галлюцинация развела руками и чуть не вывалилась из окна — по всему было видно, что супруги уже успели где-то крепко приложиться к бутылке.

Действительно, прикинул Николай, сельский монтер мог укатить куда угодно: в лес по грибы и ягоды, в район по делам, в мастерские «Сельхозтехники», по старинке называемые МТС. Мог закатиться в «Сельэлектро», в Горячинский леспромхоз, шабашить по мелочи тут, в Камышинке, да мало ли куда...

Медленно проезжая мимо домов и притормаживая, Николай окликал хозяек, мелькавших в окнах или во дворах, обращался и к старухам, сидевшим на лавочках у калиток, спрашивал, не видали ли Пролыгина. И вскоре ему ответили: «Герка давеча укатил с удочками, видать, на гэсовское море». Николай развернулся и погнал через деревню в другой конец. Катя с любопытством поглядывала на него, но ни о чем не спрашивала. За околицей Николай свернул на дорогу, ведущую к морю.

Дорога была разбита, приходилось то и дело сбрасывать газ, вилять между колдобинами. Пыль хвостом оставалась далеко позади, окутывала плотной завесой, проникала в кабину. Николай отплевывался, чертыхался, Катя чихала. Жара становилась нестерпимой, слепни плясали на ветровом стекле внутри и снаружи. Закрывать стекла — душно, с открытыми — невмоготу от пыли и слепней. Так ехали километров десять, пока наконец не свернули на гравийное шоссе. Николай погнал во всю мочь. Пыль понесло желтым густым шлейфом, колеса выстреливали гравием — камешки гулко колотили по корпусу, по днищу. Николай не обращал внимания, весь был захвачен дорогой, скоростью, мельканием серого, кажущегося гладким полотна.

Но вот рощи, обступавшие дорогу с двух сторон, разбежались, отпрыгнули, припали к земле чахлыми кустиками — открылась даль, солнечное жаркое марево, холмы на горизонте, белые пульсирующие струи дождевальных установок на поливных лугах — это у самого-то моря! — и само море — плоское, желтое, низкое, как разлившееся по весне озеро. Река втекала неспешно, вяло и терялась в застойно-сонной неподвижности огромного водохранилища. Берега стояли пустые, белые из-за выступившей соли, то тут, то там поросшие редким ивняком да осокой. Кругом не было видно ни души...

Они проехали еще километров пять вдоль берега, пока не увидели на сверкающей под солнцем глади черную точку. Вскоре и на берегу обнаружилась какая-то козявка.

— Мотоцикл! — крикнула Катя.

На прибрежной полосе одиноко стоял, накренившись набок и упираясь задним колесом в сухую потрескавшуюся глину, старенький, видавший виды мотоцикл. К багажнику был приторочен выцветший рюкзак. Два колышка, вбитые в землю, и кострище между ними с полусгоревшими полешками — все аккуратно, чисто, кругом ни банок, ни бутылок, ни клочка бумаги. Николай посигналил. Из искрящейся дали донеслось как бы слабое дуновение, будто вместе со звуками качнулся и воздух.

— Э-гэ-гэй! — во всю глотку заорал Николай. «Э-э-эй!» — вернулось эхо.

Все кругом было тихо, пусто, и даже точка вдали как будто расплылась на горизонте и сгинула куда-то. Они стояли на пустынной голой земле, и Николаю показалось, что они одни на многие сотни и тысячи километров. Катя поежилась — видно, и ей стало не по себе.

Николай сбросил сандалии, пошел босиком к воде, попробовал ногой, вскинул руку — во! Катя задумчиво стояла у машины, глядя на него, в какой-то оцепенелости, в ожидании чего-то — ветра ли, грозы ли внезапной, какого-то движения, звука, перемены. Николай потянулся крепким загорелым телом, снял джинсы, отщелкнул браслет с часами и с разбегу кинулся в воду.

У берега было мелко, чуть выше колен, и Николай закрутился в воде веретеном, с боку на бок, взлаивая и отфыркиваясь, как деревенский барбос. Поднявшись, он побежал по илистому дну, ухнул в ямину, нырнул, вынырнул, дурачась, захлопал ладонями по воде. Катя как бы очнулась, стянула сарафанчик, оставила босоножки, перешагнув с них на землю, и в купальном костюме (частенько загорала на полигоне у «самовара») пошла в воду, немного в сторону от того места, где плескался Николай.

Вода была мутная, теплая, стоячая. Стаи мальков щекотали ступни, пузырьки газа поднимались со дна — голого и скользкого, как намыленного. Катя шла, опустив голову. Ей представилось, будто она на какой-то совсем другой планете — одна-одинешенька, похищенная неведомыми существами, которые вот-вот появятся из воды или с неба...

Вдруг сзади ее обхватили чьи-то холодные сильные руки. Она вскрикнула, рванулась в страхе, поскользнулась и с маху плюхнулась в воду. Николай согнулся пополам от хохота. Катя опомнилась, рассмеялась — похоже, ей ничего не угрожало, а она так перепугалась...

— Поплыли! — Николай побежал по мелководью, высоко вскидывая ноги и вздымая тучи брызг.

— Куда? — удивилась Катя.

— Туда!

Николай поплыл вразмашку, плавно переваливаясь с боку на бок. Вскоре он затерялся вдали, среди солнечных бликов.

Катя вышла на берег, раскинув руки, подставила себя солнцу, зажмурилась. И вдруг запела — тихо, вполголоса, от полноты чувств. Она пела песенку, которую часто слышала по телевизору в программе для малышей: «От улыбки хмурый день светлей, от улыбки в небе радуга проснется...» Она пела и улыбалась — какому-то новому странному ощущению, сладкому предчувствию, грядущим радостям, светлым счастливым дням, что бессчетной вереницею шли к ней из будущего.

3

Течения почти не ощущалось, плыть было легко. Николай то переворачивался на спину, отдыхал, глядя в безоблачное белое небо, то переходил на кроль, то плыл лягушкой. Время от времени он высовывался из воды, озирал водную ширь, ориентировался, не сбился ли с направления. Наконец впереди появилась надувная лодка и стала видна черная фигурка понуро сидящего в ней человека с удочкой в руках.

Когда Николай подплыл поближе, человек в лодке зашевелился и уронил удочку. На Николая с удивлением уставился Герман Пролыгин собственной персоной: башка как у быка, нос размером в кулак, припухшие глазки меж валунов-щек и мохнатых бровей. Был Пролыгин широкоплеч, тяжел, тучен, с короткими мощными руками и каменными кулачищами, которыми по осени, как про него говорили, в брызги крошил капустные кочаны на потеху заготовителям. Выцветшая куртка студенческих строительных отрядов небрежно накинута на голые плечи. Грудь бочкой и выпятившийся живот излучали малиновый жар. Шея, лицо продубились солнцем и ветром до цвета бычьей шкуры. На огромной голове его куце сидела туристская шапочка, бурая от пота и грязи. Пролыгин сдернул ее и ею же вытер пот, катившийся с лысины по лицу и шее.

Николай ухватился за веревку, опоясывающую лодку.

— Привет рыбаку!

— Здорово,— лениво отозвался Пролыгин. Голос у него был сиплый, глухой. Удочку он перекинул на другой борт, чтобы не мешала Николаю.

— Как улов? — спросил Николай, заглядывая в лодку. На дне в мутной лужице вяло трепыхались две-три сорожки да несколько окуньков.

— Улов...— Пролыгин выругался.— С глистом рыба. Видал?

Он зацепил удилищем какой-то серый комок, подогнал поближе к Николаю. Это был довольно большой лещ, как бы раздутый с одного боку. Рыбина чуть шевелила плавниками, разевала рот, дышала с трудом. Глаз ее был мутен, неподвижен.

— Два часа — коту на радость,— проворчал Пролыгин, меняя червяка.

— А я ведь к тебе по делу,— сказал Николай. Перебирая руками, он отплыл к носу лодки, подальше от полудохлой рыбы.— Опять установку вырубил. Почему? У меня же опыты срываются.

— Опыты срываются,— повторил вслед за ним Пролыгин.— Оно так.

— Что «так»? Ты понимаешь, что наука встала?

— Наука? Вон твоя наука плавает — кверху брюхом.

— Это не моя.

— А чья? Моя?

— Это вообще не наука. Это глисты. Сам же сказал.

— А глист отчего? От заболачивания. А заболачивание? От плотины. А плотина? От науки. Твоей! Думаешь, не кумекаем? Нет, мы тоже соображаем.

— Ты, соображала, зачем вырубил «самовар»? На каком основании? У меня же договор с колхозом.

— Договор,— кивнул Пролыгин, занятый перенасадкой наживки на второй удочке. Он не торопился, до ночи было еще далеко. Забросил удочку, сполоснул руки за бортом, вытер о штаны.— Договор есть, а киловаттов нету. Одни киломаты остались.— Он засмеялся, раскрыв щербатую пасть.

Николай двинул ладонью по воде, плеснув Пролыгину в лицо. Пролыгин вытерся и поглядел на Николая — глазки его в щелках коричневых век показались Николаю какими-то шалыми, с искоркой. Уж не смеется ли монтер Пролыгин над ним, Николаем, и всей наукой вместе взятой?

Николай оперся о край лодки, резко выпрыгнул из воды, перекинул через борт ногу, другую. Лодка качнулась, Пролыгин матюгнулся, хватаясь за борта, удочки попадали в воду. Николай влез в лодку, устроился в носовой части, согнув ноги калачом и усевшись на них.

— Ну, паря, шустер,— недовольно проворчал Пролыгин.— Уды мои поплыли.

На одной из них вдруг задергался поплавок, Пролыгин потянулся за удилищем, не удержался и сунулся по плечо в воду.

— Вот раззява!

Он неуклюже повернулся, отчего лодка закачалась, как на волне, сел лицом к Николаю.

— Ну, ясно или нет? — спросил грубо, с нескрываемой неприязнью.

— Ясно, что электричество погасло. А вот почему?

— Почему? У отца спроси.

— А при чем тут отец? — удивился Николай.— Отец-то при чем?!

— А при том! Моторы на поливе не тянут, вот он и приказал вырубить все лишнее.— Лишнее?! Это научные исследования лишние?!

— А ты не шуми, не на собрании,— насмешливо сказал Пролыгин и плюнул за борт.— Тут действительно проблема — как достать уды.

Он вынул из-под себя складную лопаточку-весло и, меланхолично отгребаясь, поплыл вслед за удочкой, на которой клевало.

— Значит, отец велел? — спросил Николай.

Пролыгин кивнул. Николай посидел в задумчивости, потом решительно перевалился через борт, ухнул в воду, вынырнул, схватился за нос лодки, вытянул верёвку из носовой части и, отплыв на всю ее длину, взял лодку на буксир. Он плыл на спине, подтягивая лодку за собой. Сообразив, что происходит, Пролыгин поднялся на колени и на коленях переполз в носовую часть, видимо, желая перехватить веревку. Николай, отфйркиваясь, прокричал:

— Тронешь веревку, проткну твою шаланду, пойдешь ко дну!

— Ты чё, падла, чиканулся? — возмутился Пролыгин. Он протер кулачищами глаза, вскинул руки, как бы показывая небу, морю, всему миру, дескать, глядите, что творит этот человек; удочки уплывали все дальше и дальше, и это беспокоило его больше всего.— Удочки-то дай поймаю. Ты, нелюдь! Удочки-то понесло!

Николай сделал плавный круг, Пролыгин выловил удочки. Поклевка сорвалась, крючок был пуст. Он скрутил леску и аккуратно сложил удочки в лодку по бортам.

— Ну и гад же ты,— беззлобно сказал он, устраиваясь поудобнее.— Чего тебе надо? Думаешь, включу твою саламандру?

— Там разберемся,— отплевываясь, сказал Николай.— И с отцом разберемся.

— Разберемся,— согласился Пролыгин. Он вынул папироску, закурил, развалился на дне лодки, пуская дым, заревел сиплым басом: — Из-за острува на стре-еже-ень, на простоуор ри-ичной ва-алны, иэ-эх, выплывают ра-асписныя Сте-еньки Ра-ази-ина ча-алны...

Николай плыл, поглядывая на далекий, смутно видневшийся берег. Пролыгин орал одну песню за другой: после «Стеньки» спел «Славное море, священный Байкал», потом — «Заветный камень», «Наверх вы, товарищи, все по местам», «Ревела буря, дождь шумел». После каждой песни он отхлебывал из бутылки и что-нибудь съедал — морковку, кусок хлеба, луковицу, яйцо, сырник...

— А ты мне доставляешь невиданное удовольствие,— сказал он, сытно рыгая.— Такого удовольствия еще никто не доставлял. Сын председателя, ученый с городу, везет на лодке через все, считай, море! А я, кум королю, лежу и поплевываю. Это, брат, ни за какие гроши не купишь. В телевизор бы! Редкий кадр: физик-шибзик мужика деревенского везет. Сказать кохму — уполощутся со смеху. Ну, Герман Иваныч, хитер, науку запряг, в мирные, как говорится, цели! Вместо киловаттов — киломаты...

Пролыгин хохотал хрипло, громко, во всю глотку. Он хохотал, откинувшись на дно лодки, хохотал прямо в небо — белесое, пустое, открытое во все стороны. Николай уже порядком устал и старался не вслушиваться в болтовню Пролыгина, берег силы — обратный путь всегда труднее, к тому же тащить этого остолопа. Хотя и старался не вслушиваться, но не заткнешь же уши» Речи Пролыгина вызвали в нем едкое, как изжога, чувство досады: надо же, этакое животное, а вертит как хочет, заставляет упрашивать, унижаться перед ним! Николай был уверен, что отец тут ни при чем, что это происки самого Пролыгина, так сказать, высокомерие низкого толка, желание доказать «городскому фраеру», кто есть истинный хозяин в здешних краях. Сам деревенский, Николай и понимал Пролыгина по-деревенски, понимал, презирал и хотел во что бы то ни стало вывести на чистую воду, «ткнуть мордой». Но главное все же для него было время — каждый погожий день как дар божий, ведь если польют дожди, считай, все, конец испытаниям, значит, и конец мечтам в нынешнем году защитить диссертацию. А потерять год для него сейчас значит отстать по крайней мере на три года — ведь он вылетит из всех научных планов и материально-технических разнарядок. Есть какой-то закон движения жизни, выпадать из которого нельзя, просто недопустимо. Нельзя опаздывать на собственную свадьбу! Прав академик. А посему — вперед, вперед, только вперед! И пусть чванится, горланец этот, жирный бегемот, ему, Николаю, ничуть не стыдно, в конце концов, побеждает тот, кто действует! Кто действует, тот и побеждает!

Николай наконец почувствовал пятками дно. Можно было встать на ноги и перевести дух. Он вышел почти в то самое место, с которого ринулся вплавь за Пролыгиным. Кати нигде не было видно, и Николай, бросив лодку, выбежал на берег. Первым делом заглянул в машину. Катя лежала, свернувшись на заднем сиденье,— безмятежно спала, укрывшись сарафаном, подложив под голову левую руку, а ладошку правой подсунув под щеку. Ребенок да и только!

Пролыгин молча возился на берегу, сворачивал лодку. Николай подошел к нему, сказал сверху вниз, словно поверженному противнику:

— Ты вот что, имей в виду, опыты эти для меня — все, вся жизнь в них. Понял? Цацкаться с тобой не стану, я тут свой, а ты — пришлый. Шею сверну!

Пролыгин, громко сопя, не спеша укладывал лодку. Лицо его, широкое, тупоносое, казалось, не выражало ничего. Он даже высунул кончик языка от усердия. Как будто оглох, как будто никакого Николая вообще не было рядом на берегу — никакого Николая и никакой Кати — она выглядывала из машины, удивленно тараща сонные глаза.

— Я поеду первым, ты — за мной. Понял? — с угрозой сказал Николай.

И тут Пролыгин поднял голову, заметил Катю и присвистнул.

— Ого! Не теряешь время даром...

— Между прочим, она работает на установке, лаборанткой, и платят ей сдельно, по количеству опытов. Так что время у нас действительно дорогое, не то что у тебя, охламона.

Николай повернулся было идти к машине, но Пролыгин вдруг резко выпрямился, каменная пятерня его намертво стиснула запястье Николая.

— За охламона ответишь,— прошипел Пролыгин и отшвырнул его руку.

Николай невольно крутнулся на месте, а ведь он не был хиляком или хлюпиком, весил семьдесят пять, когда-то занимался в секции самбо, неплохо знал приемы и не робел ни перед кем.

— Сначала включишь установку,— сказал Николай,— а потом разберемся, кто кому будет отвечать. И за что!

— Ответишь,— спокойно повторил Пролыгин, окидывая сощуренным взглядом Катю и машину.

Николай пошел одеваться. Пролыгин умял лодку в чехол, неторопливо сунул в рюкзак мелкие рыбацкие причиндалы — банки с наживкой и крючками — и приторочил лодку и рюкзак к багажнику мотоцикла. С той же невозмутимостью связал удочки и спиннинг в одну связку, перекинул через плечо, завел с разгону мотоцикл, вскочил и, лихо газанув, погнал с места в карьер.

— Ах ты, черт! — ругнулся Николай, изумленный неожиданной прытью неуклюжего на вид Пролыгина. Прыгая на одной ноге, пытаясь попасть в штанину, он заорал во всю глотку:— Стой! Стой!

Пролыгин — огромный мешок на колесиках, как цирковой медведь,— уже выезжал на гравийное шоссе. Николай жестами загнал Катю в машину, влез за руль и помчался вдогонку за коварным электриком. Пыль от мотоцикла вздымалась густыми клубами, было полное безветрие, и пыльная завеса, расползаясь, заволокла дорогу. Гнать при такой видимости было опасно, нет-нет да и попадались встречные машины — Николай в азарте поднажал на газ, однако, подумав, сбавил скорость, мудрее не тратиться на какого-то монтера, а поговорить с отцом и сразу, на корню, пресечь подобные вылазки Пролыгина.

Он съехал на обочину, переждал, пока улеглась пыль, поехал медленно, опустив стекло и высунув руку наружу. Свернув с тракта на проселок, они въехали в лес. Вскоре справа и слева от дороги пошли сенокосные делянки. Солнце уже спряталось за деревья, и на полянах, словно в чашах, вобравших в себя жар и яркость летнего дня, покоилась ясная теплая тень. Многие полянки были выкошены, по краям, ближе к лесу, стояли небольшие стога, покрытые полиэтиленовыми пленками и подпертые с трех сторон жердями. По опушкам виднелись шалашики, в которых косари переводили дух после жаркой торопливой работы в короткие пригожие вечера. Из чащи, заглядывая в ясное небо, светились ярко- оранжевыми бутонами жарки, свешивались тяжелые ветви лесной сирени с белыми гроздьями.

— Пить хочу,— сказал Николай.

— О! — воскликнула Катя.— Остановитесь! Я знаю тут родничок. Чуть назад, мы проехали.

Николай остановился, дал задний ход. Попетляв среди раскидистых кустов отцветшей черемухи, Николай загнал машину в зеленую нишу, как в туннель. Едва приметная тропка сквозь заросли буйного разнотравья привела их к ручью, вытекавшему из топи. К истоку были проброшены слеги. Два бревешка, на которые упирались слеги, держались концами на кочках. Зазор был таков, что в самый раз встать и наклониться над прозрачным оконцем. Вода в нем вспучивалась тремя живыми бугорками, снизу били ключи.

Катя легкими прискоками пробежала по слегам, жерди под ней, казалось, не колыхнулись. Николай пошел следом и чуть не свалился — отвык, да и сказывалась усталость, все-таки два с лишним часа провел в воде, а до этого с раннего утра мотался на машине, возил мать в райцентр в больницу, трижды гонял на полигон и обратно, психовал из-за неполадок, лаялся с Вадимом, теперь эта фисгармония с Пролыгиным...

Катя присела на колени, сунула косу в прорезь сарафана, упершись ладонями в бревна, склонилась к воде и, прямо губами, ртом схватывая прозрачные холодные бугорки, напилась из источника. Глянув на Николая черными сияющими глазами, она склонилась еще ниже, окунула в родничок лицо, помотала головой и, резко, упруго оттолкнувшись, поднялась на вытянутых руках, села на корточки. Капли воды посверкивали на ее ресницах, в завитках волос у висков, глаза влажно блестели. Она стряхнула капли, убрала воду с лица, с волос. Вытянула косу из-под сарафана. Комары так и вились над ней.

Невольно Николай сравнил ее с Аней: та показалась мудрой и старой, какой- то пресной, скучной, расчетливой в каждом слове, в каждом жесте, в каждой мысли. А эта — ребенок, хотя по внешнему виду созрела, хоть сейчас замуж — так и пышет юной манящей зрелостью...

Катя поднялась, чуть отступила по бревнам. Николай стоял и молча смотрел на нее.

— Ну что же вы? — смутилась Катя.— Пейте.

— А ты красивая, Катерина,— сказал он.

Катя поднесла руки к лицу, покачала головой.

— Пейте, вода утекает,— пробормотала чуть слышно.

Николай припал к оконцу, окунул лицо, подержал, закрыв глаза, пока не заломило. С фырканьем, с чмоканьем, жадно напился. Встав на колени, принялся швырять вверх пригоршнями воду. Катя ловила брызги и смеялась. Потом, держась за руки, они перебрались по качающимся жердинам на сухое место. Николай шел впереди, Катя — за ним. Внезапно Николай остановился, прислушался. Вокруг были густые заросли: рябина, смородина, малина, березки, осины, ольха — кусты и деревца вперемешку, без просветов, опутанные паутиной, травами, засохшими, прошлогодними, и молодыми, сочно-зелеными. Звенели комары, где-то беспокойно трещала сорока. Николай рывком притянул Катю к себе, обнял. Она охнула, испуганно рванулась.

— Что вы! Не надо, ну прошу...

— Боишься?

— Не надо, Коля,— жалобно попросила Катя и как-то враз обмякла.

Николай подхватил ее на руки, донес до машины, усадил на капот — как

куклу-матрешку. Катя улыбнулась, но в глазах все еще была настороженность. Он посмотрел на часы и присвистнул: восьмой час!

— Кончай ночевать!

Катя соскочила на землю, поправив платье, села рядом в кабину. Жара спала, ехать было приятно.

4

Николай высадил Катю возле ее дома, а сам поехал в правление, надеясь хоть под вечер поймать отца. С утра тот ездил в Горячино к Ташкину, мотался по бригадам, торчал на птичнике, строительство которого близилось к концу, но все никак не завершалось. Птичник был еще одним, как отец выражался, рычагом, с помощью которого он собирался совершить очередной переворот в своем колхозе. «Рычагов» на памяти Николая было немало: сначала это было укрупнение, в результате которого оскудели дальние поля, потому что оказались заброшенными деревни в глубинке; потом — знаменитая «специализация», когда по команде сверху обязали заниматься только зерновыми, а молочное стадо, овец и птицу велено было сдать на мясо; потом был сапропель, и вся деревня больше года возила из болот вонючий ил, но вскоре оставили этот замысел, потому что то, что возили,— капля в море при огромных посевных площадях, которые должен был обрабатывать колхоз; потом был еще один «рычаг» — принудительный полив, дождевальные установки, мелиорация, которая проводилась «варягами», подрядчиками из района,— им камышинское хозяйство было до такой лампочки, что отец вскоре отказался от услуг и взялся за мелиорацию собственными силами. Теперь — птичник: «рычаг» для нового крутого подъема... И вот отец возит какого-то чиновника из области, пытается чего-то доказать, в чем-то убедить, что- нибудь выпросить для колхоза. Николай как-то вечером за ужином сказал обо всем этом отцу — прямо в глаза. Напомнил и про бесконечных проверяющих, которым несть числа и на кормежку которых надо содержать целое стадо молодняка, потому что им подавай только телятинку...

Отец ел гречневую кашу с молоком, потряс ложкой, сказал: «Каждый отрабатывает свою ложку. Нас не проверяй, так мы совсем завремся. А насчет молодняка ты прав, мы это безобразие прикрыли. Ни одного бычка, ни одной корозы не дам!» Николай лишь усмехнулся, ничего не сказал, не хотел на ночь глядя заводить отца. Правда, и отец не стал развивать свои взгляды дальше. Недавно был у них эпизод: сцепились на прошлой неделе из-за Чиликиных — те уже настолько обнаглели, что пришли к матери требовать на бутылку, она не дала, потом разразился скандал на ферме: Чиликины вместе с Петькой Клюниным половину дневного надоя ахнули таким же алкашам на молокозавод без расписок, за наличные. По мнению Николая, их надо было тут же хватать и судить — по свежим следам. А отец прикрыл это дело — нельзя, говорит, людей нет, некому будет работать. Вот и сцепились. Если бы не мать, которая была уже дома и вовремя вмешалась, неизвестно, чем кончился бы этот спор. Поэтому Николай дал себе слово, пока не проведет испытания, никаких дебатов, никаких дискуссий с отцом, главное — опыты, все подчинить им! Потом, когда опыты будут завершены, тогда можно будет и поспорить, тем более, что есть о чем. Странная вырисовывается картина: отец вроде бы всем доволен, считает, что все, что делается, делается правильно, так и должно быть, мы на верном пути, правда, тут он согласен, что путь этот не совсем, мягко говоря, прямолинеен, с некоторыми зигзагами, но кто застрахован от ошибок?! Не ошибается тот, кто ничего не делает! Но зато теперь вышли на прямую дорогу, и то, что грядет, будет совсем великолепно! Вот этот его оптимизм среди серой казенщины управления, наглого взяточничества хозяйственников, глухого, как он считал, равнодушия колхозников к общественному хозяйству и коробил Николая.

Перед правлением стояли два «газика», ЗИЛ с полуприцепом и... лошадь, запряженная в двуколку. Допотопная эта бричка и буланый конек почему-то развеселили Николая, вспомнилось бессмертное: «Железный конь идет на смену крестьянской лошадке...» Да, так оно и получается. Даже здесь, в деревне, лошадь становится редкостью. Неживая масса явно вытесняет живую...

Пока Николай поднимался на крыльцо, пока шел по узкому полутемному коридору в левое крыло, где располагались кабинеты специалистов и председателя, в уме его созрел план разговора с отцом. Столько раз обжегшись на прямых и резких стычках, теперь решил он применить обходной маневр: ничего не требовать, ни на кого не жаловаться, а попросить совета...

Дверь в кабинет была приоткрыта. Судя по голосам, колхозное начальство было почти в полном сборе, и шум стоял — под самый потолок. Николай присел на стул секретарши, вытянув ноги, прислушался. Говорили, как уразумел он, о том, как быть с безнарядными звеньями, можно ли им доверять перерасчет плана после запуска еще двух дождевальных установок, и как быть с оплатой. Отец считал, что расчет делать надо централизованно, здесь, на центральной усадьбе, для всех звеньев одинаково, по единому образцу. Другие — кто соглашался, кто — нет, а кто советовал съездить к директору соседнего совхоза Дмитроченкову, узнать, как там. Кричали, не слушая друг друга, как на базаре. Но вот при заминке разговора раздался спокойный, крепкий голос Георгия Сергеевича Куницына, главного агронома колхоза, отца Кати. Шумок стих, стали слушать его. Он говорил о том, что коли позволили людям самим планировать работу, самим исполнять ее, то надо доверить и разного рода перерасчеты. Доверие должно быть полным, иначе на корню погубим подряд. И дело не только в экономике, надо восстанавливать у людей чувство хозяина. Говорил он спокойно, нормальным голосом, слова подбирались точно, были простыми и ясными, найдены были не на бегу, не с кондачка, не с нахрапа, а основательно, давно, потому и подействовали сразу и однозначно.

— Правильно! — поддержал председатель.— Пусть перерасчет делают сами. Но проверить! И поручим это Георгию Сергеевичу. Нет возражений? Нет. Георгий, проверь!

— Хорошо, проверю,— согласился Куницын.

— Теперь такое дело,— сказал отец и помялся, говорить ему явно не хотелось, но, видно, деваться было некуда.— М-да, тут вот что. С этим самым птичником. Опять волынка. Тут рабочее правление, все свои, секретов нет. На прошлой неделе ушли строители. Мы ездили в контору, в Горячино, разговаривали с товарищем Шахоткиным и с другими, конечно. У них там тоже запарка, сдают свинокомплекс в Котельникове, ремонт школ, больницы и прочее. Мы понимаем их трудности, пошли им навстречу, выделили премию для передовиков и это... отправили некондиционной говядины... немного...

— Нам бы такой некондиционной,— вставила Маникина, главный бухгалтер колхоза.— От себя отрываем, сволочам всяким раздаем!

— Спокойно, Маникина, спокойно,— урезонил ее председатель.— Еще неизвестно, кто кому должен. Мы б тут до сих пор плавали в грязи, если бы не Шахоткин. Про асфальт помолчим, а за дорогу по гроб жизни обязаны. Что, не так? Поехали дальше. Значит, Шахоткин возобновил работы на птичнике, и, как вы знаете, срок сдачи первого яйца — как раз первого июля. А сегодня какое? Двадцать пятое июня. Товарищ Ташкин берет нас за горло, ему надо рапортовать в область, а рапортовать он сможет после предъявления нами квитанции о приемке партии яиц... Тут, понимаете, и смех и грех. Вроде все у нас имеется: стоит птичник — отдельно, ходят куры — отдельно, лежат яйца — тоже отдельно. Все вроде есть, а бабки подбить не можем.

— Куры-то где? — влезла опять Маникина.— Они ж не на птицефабрике, они ж по дворам по нашим ходят.

— Верно, Маникина! Не в бровь, а в глаз! — смеясь сказал председатель.— Куры во дворах, но куры-то наши, колхозные, не дядины. И яйца лежат опять же наши, колхозные. Ну так в чем дело, товарищи? Хозяева мы или индюки задрипанные? Можем мы распорядиться своими курями и своим яйцом?

— Но может быть, за пять дней сдвинется дело у строителей? — осторожно спросил Куницын.— Там вроде бы немного осталось...

— А я вам скажу,— напористо перебил его председатель.— Клеточные батареи смонтированы, освещение смонтировано, вентиляция — тоже. Дело за водопроводом и пометоудалением. Вот тут и задержка. Хочу, чтобы меня правильно поняли... Мы с Митрофаном Христиановичем предлагаем такую штуку. Собрать по дворам с полтыщи яиц, упаковать, как положено, и завтра, прямо после обеда, с ветерком — в Горячино.

— И обратно с ветерком,— вставила Маникина.

— Ну ты и язва! — для виду вспылил председатель.— Не перебивай! Мы с Митрофаном Христиановичем договорились, там примут, но... придется поделиться... премией и мяском.

— Опять?! — воскликнула Маникина.— Ну, Иван Емельянович, это вообще! Раньше мясо возили, а теперь еще сверху — конвертик!

— А ты хочешь, чтоб в Камышинке люди жили?! — заорал председатель.— Или тебе цлевать?! Заткнись! Не твои деньги — колхозные! И я перед людьми отчитаюсь! Не для себя! И не лезь!

— Иван Емельянович, ты успокойся, не горячись,— заговорил Куницын.— Евдокия Васильевна тоже ведь о колхозе печется, на ней финансы, дисциплина.За это отвечает. Я думаю, сейчас тот самый случай, когда можно и нужно проявить твердость. Да, твердость. Сказать Ташкину, что никаких липовых рапортов давать не будем, пусть либо помогает, либо докладывает в областной комитет так, как есть на самом деле.

— Правильно! — поддержала Маникина.— Они ж нагло вымогают, а мы у них на поводу. Иван Емельянович, голубчик, мы ж не тебя обвиняем, ты чист как стеклышко — тем паразитам пора дать по морде. Ну сколь можно измываться над колхозом, тянуть с нас? Сколько можно!

— А Ташкину лишь бы отрапортовать,— сказал Куницын.— Отрапортовал и с плеч долой! Такой стиль. А мы соответственно работаем — абы как. Вот и получается хреновина.

Тут заговорили другие члены правления, до того сидевшие молча. И получалось, что всем, кроме председателя, хочется проявить твердость, а он один такой нерешительный. В конце концов он сдался, сказал примирительно:

— Ладно, попробуем отбрыкаться... Еще какие дела?

— С наукой седни вышла сцепка,— раздался, к удивлению Николая, голос Пролыгина. Где он там сидел, в каком углу? — Пришлось отключить ихнюю тарабайку или как там, «самовар». У меня насосы на поливе не тянули, струи нет.

— Почему не тянули насосы? — быстро перебил председатель.

— Так две ж установки добавили! — вдруг закричал Пролыгин.— Это, считай, еще четыре насоса, а трансформатор у меня чё, резиновый? — И голос откуда-то взялся, тугой, настырный, неприятный.

— Ну, ну, не ори. Тоже мне оратор, чуть чего — на горло. Вот учись у Георгия Сергеевича: ясно, четко и без горла. А то сам ору да вы еще будете орать — не колхоз, а горлодер, ей-богу! Продолжай, Герман.

Пролыгин, откашлявшись, продолжал:

— Я, как и договорились, на водозабор сплавал, уровни промерил, ну и с удочкой малость посидел, а ваш ученый меня к берегу отбуксовал, шумел и вообще грозился, оскорблял.

— Оскорблял?! — поразился председатель.

— Ну, личность мою оскорблял.

— А ты такой робкий, дал себя оскорблять?

— Так он же личность, а я ему говорю — ответишь.

— Но не подрались?

— Не, этого не было. Личность — да, а этого — нет. Я б не допустил.

— Ну и то слава богу,— рассмеялся председатель.— Горло дерите от пуза, но руки — нет! Руки, Герман, не распускай.

— Да я же Христом-богом клянусь! Рук не было! Но вы и своему скажите, чтоб тоже.

— А ты мне поручений не давай. Сам и скажи! Ты отвечаешь за электричество, ты и командуй.

— Так он же к вам придет! Чтоб мне охренеть!

— Охреневать не надо, а придет, так найду что сказать, без твоих советов.

Николай встал, толкнул дверь и вошел в кабинет. Все на миг оторопели, потом

рассмеялись. Засмеялся и Николай.

— Легок, легок на помине! — сквозь смех повторил отец.— Легок!

— Легкого принесла нелегкая,— сказал Николай, усаживаясь на свободный стул поближе к выходу.

— Это уж точно! — опять расхохотался отец.

Николай окинул быстрым взглядом собравшихся — все это были специалисты колхоза: агроном, зоотехник, бухгалтер, экономист, механик, электрик... Георгий Сергеевич по виду был моложе всех. Остальные, в том числе и отец, казались в табачном дыму какими-то пожухлыми, сморщенными, задубелыми. Конечно, и Георгия Сергеевича не украсили прошедшие годы, все-таки многолетняя работа агрономом в глубинке дает о себе знать, и богатыря скукожит, но сохранился на его лице какой-то ясный, светлый знак, наверное, как теперь мог предположить Николай, знак интеллигентности. Был он добр, спокоен, внимателен к людям, не кичился ни положением, ни знаниями, ни опытом, умел ладить со всеми, обходить острые углы, мог рассудить любой спор, примирить, надти умное, справедливое слово. Да и уронжаи нем пошли вверх, колхоз выбрался из долговой ямы, в которой сидел десятки лет.

— Ну что, наука, какие претензии имеешь к колхозу «Утро Сибири»? — спросил отец, перебирая, как четки, ожерелье из скрепок.— По глазам вижу, имеешь.

— Имею! — сказал Николай, забыв разом, что собирался разводить дипломатию.— Имею претензии. Скажите, пожалуйста, товарищ председатель, было обещание колхоза «Утро Сибири» снабжать опытную установку электроэнергией? Было или нет?

— Было, было,— недовольно проворчал отец, взглянув на Пролыгина, тот усмешливо косился в угол.— Тут так. Сегодня подключили еще пару брызгалок, а насосы — тпру! — не тянут, вот тебя и отключили. Но это эпизод. В будущем, думаю, сговоритесь с Пролыгиным. Верно, Герман?

Пролыгин неопределенно пожал плечами, дескать, как знать.

— Значит, все,— подвел итог отец.— По домам!

— Я день потерял, гонялся за ним, установка не работала,— начал было Николай, но отец хмуро перебил:

— Все, Николай, люди еще не евши, устали. А насчет энергии я тебя сразу предупреждал и теперь при всех предупреждаю: в первую очередь энергию — на колхозные дела. В первую! А во вторую — твоей науке. Во вторую! Так что если насосы на поливе не тянут, как докладывает наш главный электрик товарищ Пролыгин,— отец рубанул рукой в его сторону, и Пролыгин, довольный, ощерился,— значит, все остальное, кроме насосов, к едреной фене! Энергию только насосам! Почему так? Потому что наиглавнейшая наша задача — не опыты на небе, а хлеб на земле. Хлеб, молоко, яйцо и мясо народу. Вот так, дорогой мой кандидат в кандидаты. Ясно? Или еще популярнее? А то вы там, в городах, отучились понимать такие простые вещи, откуда, скажем, булка берется или раз любимый «геркулес».

Николай слушал нравоучительную тираду отца, скривив губы и нетерпеливо порываясь вставить слово, но отец удерживал его, предупреждающе вскидывая палец. Мужики помалкивали, с любопытством ожидая, чем кончится этот разговор между отцом и сыном. Пролыгин поглядывал с нескрываемым торжеством. Георгий Сергеевич сидел в грустной задумчивости, разглядывая руки — они у него были черные, мозолистые, в порезах и шрамах, не только карандаш и бумагу знают, но и плотницкую, крестьянскую работу.

— Напрасно упрекаешь, отец,— заводясь, начал Николай.— С малых лет ходил с тобой в поле. Не о том говорим. Если хочешь, я тебе про науку, про роль ее в твоей, вообще в нашей жизни такую речугу толкану — все твои навозно- кукурузные проблемы смехотворными покажутся.

— Ну ладно,— раздраженно перебил отец,— мы торчим в земле, в грязи, а ты летаешь в небесах. Но пока что от твоей науки никакого навара, а мы должны кормить живых людей, сейчас, сегодня и завтра.

Он враз поднялся, рывками заправил рубаху под ремень, выпрямился — тощий, жилистый, подтянутый. Лицо, шея, руки казались черными в сумерках кабинета, на скулах гуляли желваки, глаза глядели зло, исподлобья. Прошел, не глядя на Николая, вышел из кабинета. Сподвижники пошли вслед за ним молчаливой усталой ватагой. Николай, разгоряченный разговором и еще неостывший, готов был продолжать спор хоть с целым миром. Его возмущало ретроградство отца, его деспотизм, грубость, отсталость, тупость — каких только эпитетов он не подобрал, пока они дошли до крыльца.

На крыльце отец вдруг вскинул руки, потянулся с блаженной улыбкой.

— Эх-ма! Благодать-то какая. А мы — в кабинетах торчим! Георгий Сергеевич у нас самый хитрый,— отец обнял Куницына за плечи, притиснул,— самый умный. С восходом — в поле и — с приветом! Во как надо! А мы плешь друг другу точим, уже облезли все, как старые коты. Маникина — не в счет.

— Уже и вообще не в счет?! — для виду возмутилась Маникина. Она была низенькая, кругленькая, живот арбузиком, ножки палками, лицо красное, глазки узенькие, темненькие, не поймешь какие.

— Не в счет, Дуся, потому что про котов говорю,— рассмеялся отец и подмигнул Николаю.— Ну, пошли?

Отец пожал всем крепко руки, Маиикину обнял, поцеловал в лоб. Та треснула его между лопаток. Куницын на прощание предложил подумать насчет поочередной работы насосов и «самовара»,.по графику. Отец отмахнулся:

— Пусть с Пролыгиным разбираются. Но чтоб птичник и насосы не отключать! — пригрозил он Пролыгину.— Ни при каких условиях!

— Но сегодня-то на ночь пусть включит. Небо-то какое! — опять вскипел Николай.

— Герман, как? Включим? — прокричал отец.

— На ночь? — Пролыгин, морщась, почесал в затылке.— Недополив получится...

— Ладно, включим! — решил отец и приказал: — Прямо сейчас поезжай и включи. И до утра не выключай, пусть наука опыты ставит.

Вспомнив о чем-то, он придержал секретаря парткома Палькина Митрофана Христиановича, отвел в сторону, заговорил, понизив голос. Куницын, шедший рядом с Николаем, спросил:

— Ну как помощница? Справляется?

— Да, прекрасно! Очень толковая девушка,— ответил Николай и сам почувствовал неестественность в ответе. Был тут какой-то перебор в интонации.

Георгий Сергеевич пытливо посмотрел на него сбоку, сказал с улыбкой:

— Ока хорошая, только немного избалованная. С ней надо построже, поофициальнее. Пусть почувствует ответственность, это ведь работа. Верно?

— Конечно,— опять слишком поспешно согласился Николай.

— Вообще-то она довольна...

— Ну а почему бы и нет? Я ее не обижаю...

Куницын снова достал его глазами.

— Да, пожалуйста, Коля, не обижай. И другим не давай обижать. Она у меня одна...

Он крепко пожал Николаю руку и повернул в свой край деревни. Николая догнал отец, сгреб за плечо. Николай шел рядом и думал о том, каким странным, порой вертким и беспринципным бывает отец. А порой — кремень, упрямый и крутой, как деспот. Все уживалось в нем: и доброта, и черствость, и покладистость, и твердость, и текучесть, и даже жестокость. Однажды, это было, когда Николай учился еще в седьмом классе, отец не дал колхозную машину свезти Чиликина в больницу после тяжелого отравления политурой. Чиликин не умер, бабки спасли, отходили травами и заговором. Всю деревню тогда возмутила бессердечность председателя, даже мать крепко поругалась с ним (у нее билась в пьяной истерике, рыдала Чиликина), но отец даже ухом не повел, будто все это его не касалось. Значит, мог быть и таким... Как ни убеждал себя Николай в своей правоте, как ни старался подняться над «простой», земной жизнью, которой жил отец, как ни уговаривал себя быть выше отцовских придирок (главное — опыты!), а в душе чувствовал, что суть их давнего спора вовсе не в том, что для одного главное — хлеб, продукты, земля, а для другого — опыты, диссертация, наука. Дело было в чем-то другом, а в чем — Николай не знал. Ему казалось, что прав он — с той недосягаемой для отца высоты, на которую успел подняться за эти годы. А в том, что поднялся, а отец где-то внизу,— сомнений у него не было. Но что-то все же мешало этой уверенности, нет-нет да и покусывало, покалывало — мимолетное, вроде бы маленькое, остренькое...

5

Едва вошли в дом, как забренчал телефон, висевший на стеке у двери. Отец снял трубку, выслушал, мрачнея. Говорили что-то неприятное — в ответ он выкрикивал нервно, отрывисто:

— Антон Степанович, это бардак! Вот только что... Да, да... А ты не перебивай! Я говорю, только что решили не сдавать липовые яйца... Да! Да! Липовые! Это у нас с тобой натуральные... Слушай, не надо смешить людей... Понимаю... Понимаю, пункт в Продовольственной программе... Понимаю! И ты пойми... Дай сказать! И ты пойми. Сами себя — идиотами! Да! Идиотами! Перед народом!.. Тебе отчитаться, а мне... Не угрожай, пуганый... Что?! Ну, знаешь ли!.. Технику зажимаешь. Да, да... Всю Дмитроченкову даешь... Не дави! Давленый... Ну? Ну и что?! Давай не будем, Антон Степанович... Не к лицу!.. Не к лицу и тебе и мне... Тебя? Снимут? Никто тебя не тронет... На бюро обкома?.. Ну ты им и скажи... Так?.. Что ты говоришь?! Да нет, не тронут... Ну ладно, подумаем... Сказал — подумаем! Не я один решаю, у нас правление!.. Хорошо. Ладно!.. Опять ты! Сказал — все! Будь здоров.

Отец грохнул трубкой, в сердцах плюнул, злой, сконфуженный, прошел в горницу, сел за стол. Мать — выпустили на неделю домой — поставила перед ним тарелку с вареной картошкой, подвинула банку со сметаной, нарезанные овощи, огурцы, зелень. Отец машинально пожевал хлеба, тычком отодвинул тарелку, выскочил из-за стола, забегал по горнице из угла в угол.

— Черт бы их всех задрал! Шавку какую-то делают из председателя! Геморрой в ухо! Стройка стоит, значит, подпаивай рабочих, магарыч ставь! Чем их еще сдвинуть? Ври, выкручивайся, ходи на голове. Цирк Шапито! Дерьмо куриное убирать не можем, а все прогресс, прогресс — покоряем, перевыполняем, орденами обвешались. Тьфу! Теперь с яйцами этими, бери, председатель, корзинку, обходи дворы, обманывай самого себя: пустил птичник, первое яйцо повез! Тьфу! Ох ты, ёж твою в три господа старушку! Ну сколь это можно терпеть! А? Мать?

— А чё ты соглашался? — скорбно глядя на него, спросила Татьяна Сидоровна.— Послал бы его подальше,— она кивнула на телефон,— и все тут. Времена-то теперь иные. Может, скорее заметят...

— Ташкина заменят? — криво усмехнулся отец.— Он не заменяемый. Как пень, тут врос, тридцать лет давит район. Его заменить, это, знаешь, полрайона корчевать. Милиция, райсовет, прокуратура, народный контроль, ремзавод, кирпичный, базы — все под ним. Куда ни кинься, всюду его рука. Пойдешь против — фигу дадут. Вон Дмитроченков лижет, оттого и в передовиках, и техника — ему, строители, материалы, дороги. Нет, пока Ташкин правит, перемен не жди. Так что никуда не деться, будем врать, спектакли разыгрывать. Но не лизать! Вот этого он не дождется! Не лизал и лизать не буду!

— Чего кипятишься? — устало сказала мать.— Все знают, не лизал и не будешь. Садись поешь. Поди, с утра не евши.

— В горло не лезет... А где Олег? — вдруг спросил отец, оглядывая горницу. Беглый взгляд его прошелся по Николаю, словно по пустому месту. Ему нужен был Олег.

— Я тебе говорил,— сказал Николай.— Оформил на полставки лаборантом. Пусть поработает, пока каникулы.

— Каникулы?! В колхозе дел невпроворот, а они...— Отец выругался.— Чтоб завтра же отпустил парня. Понял?! Каникулы! Это у вас, у городских, каникулы, а тут не до каникул, вкалывать надо. Изнежили вас — каникулы!

— Дай поесть человеку, чего напал? — возмутилась мать.

Отец зло глянул на нее, на Николая, вдруг взял свою тарелку и вышел в спальню, отшвырнув подвернувшуюся табуретку.

Еда застряла у Николая в горле. Эвон как корежит отца. Уже и есть за одним столом не желает. Ну дела... Знал бы, так забежал бы в чайную, перехватил блинов или щей, хотя тут же понесли бы по деревне: Кольку выгнали из дому, питается в столовке. Мать жалко.

Мать села с краю, держась за грудь, растерянная, какая-то серая, несчастная.

— У меня уже сил нет,— тихо сказала она, кивнув в сторону спальни.— Сил нет, Коля.

— Нервы мотаем друг другу, вместо того чтобы радоваться,— сказал Николай громко, чтобы услышал отец.

Отец словно только того и ждал, выскочил из спальни — кулаки сжаты, на губах крошки, торопливо дожевывает, чуть не давится.

— Радоваться?! Ага, ты нас только и радуешь. Всю жизнь! — Задохнувшись, он обтер ладонью рот, указал пальцем на мать.— Смотри, какая радостная. И я — тоже. Что ж ты прикатил, красавчик, один? Почему до сих пор ни жену, ни внука не кажешь? Мы что, басурманы какие-то? Или глаз у нас дурной?

Даже мать, которую, казалось, уже нечем не удивишь, и та удивилась такому повороту. Николай невольно улыбнулся — ожидал, но этого? Отец действительно странный человек.

— Чего лыбишься? — взъелся отец.— Что, не имеем права на внука поглядеть? Не из благородных? Не тех кровей? Ежели твои так думают, то предупреждаю: вот, как говорится, бог, а вот — порог. И чтобы больше никогда, никогда...

— Ваня! — крикнула мать.— Ваня! Опомнись!

Отец уставился на нее, выпучив глаза. На него порой накатывало — бывал не в себе. Рубанув стиснутыми кулаками, он дергано прошел около стола, мимоходом скользнул рукой по согнутой спине матери и вышел из дома. Вскоре со двора донеслись хрякающие удары топора — отец взялся за дрова, сбить злость.

Из своей клетушки вышла, держась за стену, бабка Марфа. Седые космы висели, как у ведьмы. Левый глаз со вчерашнего дня затек кровью и болел — бабка весь день лежала, как мертвая, и только к вечеру выползла из своего угла.

— Опять бушует? — спросила, передвигаясь к столу.

— Хоть бы вы, мама, сказали Ивану,— обратилась к ней Татьяна Сидоровна.

— Ага, скажешь,— проворчала, постанывая, старуха.— Он ить сам себе, самее нетути. Как скажешь, так и отскажешь.— Она присела у стола, завела двумя руками пряди за уши, пригладила волосы и на лбу. Горб не давал ей распрямиться, и она согнулась, опершись локтями в колени.

— А ты, пока здеся, не перечь ему, помалкивай,— сказала сердито.

— Да разве я перечу! — воскликнул в сердцах Николай.— Разве в этом дело?!

— В этом — не в этом, а молчи и все. Будто никаких сомнений. Ты — как он: он киват и ты кивай, он умолк и ты молчи,— поучала старуха.— Сам по себе он ить не злой, его люди злят, дурость ихняя. Сколь крови-то попортили ему, а он — нам. И все из-за людей. Встрял в колхозную команду, вот она его и ест. Людям добро, а оне — пакости. Люди-то говенькие нонче, завистливые, ме-елкие, пакостливые. А он все как мальчик Христовый, верит кажному слову, хорошими всех видит, вот оне и пользуются. Омман на оммане, корысть на корысти, а ему все хорошо. Кнутышев Степан уж вор-перевор, морда, как у крысы, его по одной морде под арест сажай, а наш Ваня все заступничал, под защиту брал — хороший работник! А хороший-то так проворовался, что из кладовщиков прям за решетку. Раньше ночами брали, а тут днем приехали — пожалте в кутузку. И не посмотрели, что партейный. Теперь Галька его толстопузая посылки ему шлет из наворованного, силы поддерживат, чтоб вернулся да снова за свое. Их, воров-то, в старину метами метили: кому на лоб, кому руку воровскую отсекали, кому ноздрю долой. А нонче тужурку теплую — на, завтрак, обед и ужин — на, постельку мягкую с одеяльцем — на. В кино-баню — пожалуйте. Чем не жизнь? Он от такой тюрьмы еще пуще воровать станет. На воле — как сыр в масле, и в тюрьме — малина.

— Мы о чем говорим-то? — устало вздохнула Татьяна Сидоровна.— При чем тут Кнутышев и все это? О сыне вашем разговор.

— Верно,— согласилась старуха,— о сыне. Сколь я ему говорила: ох, Ваня, смотри, такие ценности на шею взял, гляди в оба, воров да жуликов не подпущай. Фамилья-то наша лихая, Непомнящие мы, чтоб на грех ненароком не нарваться. Непомнящие мы! — подняв палец, повторила старуха и кивнула себз, как бы закрепив значение сказанных слов.

— Ну уж вы скажете! Когда это были Непомнящими-то! Уж сто лет как Александровы,— сказала Татьяна Сидоровна.— Да и фамилия сама по себе не помеха и не укор.

— Это смотря кому,— отбила старуха. Она глядела на Николая, будто говорила только с ним.— Вон пусть Коля скажет: возьмут в начальники с нехорошей фамилией? А? — И так как Николай молчал, вяло пережевывая мясо с картошкой, сказала за него:— Нету таких начальников, нету! Фамилия очень даже сказывается. Вот был у нас в приходе поп, отец Вениамин, а в мирской жизни Андрей Иванович Бесов. Умной мужчина и батюшка серьезный. Ни рюмку, ни папирёску в рот не брал, пост блюл, не то что нынешние, а уж службу вел — заслушаешься. Голос душевный и подход знал. Сам с бородкой, видный, кра-аси-и-вай! А вот Бесов, и все тут. Так по сельским церквам и служил, в город не пущали — фамилия!

— Может, сам не хотел, —сказал Николай.

— Хотел! Он умный был поп, статейки сочинял, в Москве, в патриаршестве признавали. Признавать-то признавали, а ходу — нет. Из-за фамилии. Да он мне сам как-то признался. Я к ему на исповедь стала, очередь большущая, он спешит, а мне чего-го и ударило в голову, дай спрошу. И спросила. «Отчего,— говорю,— батюшка, ты в город не перебираешься?» А он этак кротко вздохнул, положил ручку свою мягоньку мне на спину, аж до сердца тепло дошло, да и говорит: «Я,— говорит,— родителев знак имею нехороший, фамилию, опа-то мне и вредит»,— «А поменять?» — говорю я. «Фамилия,— отвечает,—знак божий, как ни меняй, а суть — с тобой».— «Но разве ж,— говорю,— вы имеете что с нечистой силой?» А сама крестом себя, крестом. Он тоже истово так перекрестился и меня — тоже. «Конечно,— говорит,— не имею, но знак есть, а потому, добрая душа, надо о спасении думать особо, не предаваясь соблазнам гордыни и плотских удовольствий».

— Ну, бабаня, ты даешь! — невесело рассмеялся Николай.— Поп сам себя боится! Ну ты и фантазерка!

— Не веришь? — чуть ли не подпрыгнула старуха. И, повернувшись к иконе, висевшей в красном углу, трижды перекрестилась.— Вот те истинный крест!

— Да не тебе не верю — ему! Чтоб из-за фамилии торчал в сельской церквушке — чепуха это! — Николая стал злить весь этот разговор про попа.— Бездарь или дефективный какой-нибудь. Пил по-тихому или с девочками баловал. Вот его и придерживали. А может, ленивый был.

Бабка даже задохнулась от возмущения. Ее куричье лицо с острым тонким носом, сощуренными глазками и морщинистым круглым ртом задергалось вперед-назад, словно она хотела сглотнуть застрявшую в горле еду.

— Антихрист ты! — прошипела она.— Антихрист, хоть и крещеный.

— Это я-то крещеный? — расхохотался Николай.— Мама, я крещеный?

Татьяна Сидоровна, поставившая в печь чугунок с молоком, оперлась об ухват и, держась за него обеими руками, сказала:

— Отец не дал. Бабушка хотела, а отец не позволил.

— Нанося! Выкуси! — с ехидством, злорадно прокричала старуха, метнув кулачком с выставленным кукишем.— Это Ванька-то не позволил? А я и не спрашивала. Вы в клуб, а я,— она кивнула на Николая,— в одеяльце да к батюшке. Раныне-то, до пожара, у нас своя церковь была. Отец Вениамин и крестил. За спасибо, правда, ничо не дала, а он и за спасибо окрестил. Хороший батюшка был, царствие ему небесное. Так что ты, Коля, у нас крещеный.

— Мама, это правда? — спросил Николай.— Не сочиняет бабаня?

— А ну вас. Ну, крещеный. Откуда я знаю? И что за охота споры разводить? Неужто нельзя спокойно говорить, обязательно надо сцепиться. Устала я от вас ото всех! — сказала Татьяна Сидоровна и стукнула ухватом об пол. — И что вы за люди! С утра до ночи гыр-гыр-гыр, гыр-гыр-гыр. Никаких нервов не хватит.— Она прислонила ухват к печи, локтем обтерла лицо и виновато улыбнулась Николаю.— Не серчай, Колюшка, и правда устала я. Ты сыт? Может, оладушек испечь?

— Спасибо, мама, сыт, ничего не надо.

— Ну тогда я приберусь да пойду прилягу. Неможется мне что-то.

Бабка исподлобья поглядела на нее, на Николая и, подморгнув, глазами указала на свою комнату. Поднявшись кое-как, она поплелась, опираясь на корявую, отполированную за долгие годы палку. Николай поднялся, обнял мать и прошел вслед за бабкой. Хотя старуха и казалась ему временами выжившей из ума, все же была занятной, знала тьму всякой всячины, а главное — была великой выдумщицей.

Старуха улеглась на кровать, вытянулась, расслабилась, даже рот приоткрыла от благости, которая на нее снизошла. Николай сел на табуретку у оконца, в просвет между кустами черноплодки ему виден был их двор, огород, угол соседского дома, поросенок, лежащий в старом корыте, кот, крадущийся вдоль изгороди за пригревшимися в пыли воробьями, колодец с распахнутыми створками и рукояткой ворота, повисшей в верхней точке,— весь этот тихий теплый мирок, в котором прошло его детство. От сарая доносились хрясткие удары топора, запалистая ругань отца. А тут, перед ним — бабка, всю жизнь, сколько себя помнит, была точно такой же, как и теперь,— немощной, вздорной, с утра молодой козой несущейся в огород, в лес за грибами и ягодами, а к вечеру умирающей. Доброй вещуньей, истово верующей .в бога, боящейся его страшной кары за какие-то старые грехи, то ли свои, то ли дальних предков...

«Чудны дела твои, господи!» — подумал он с улыбкой. Сам физик, идущий мыслью к межзвездным далям, сознанием и душою впитавший самые новейшие понятия о сложной, изменчивой структуре материи, дерзновенно рискнувший прожечь атмосферу своими плазменными жгутами, сидит в этой затхлой комнатке, пропахшей ладаном, табаком и нафталином, рядом с темной суеверной старухой, и старуха эта — его родная бабушка! Не слишком ли мы обольщаемся своими научно-техническими достижениями...

Бабка лежала на спине, скосив на него прищуренные глаза, и оттого казалась настороженной и злой. Но вот она вытерла кончиком платка рот, посмотрела на свои руки, на одну, на другую, сдунула мошку, вытянула руки вдоль по одеялу и затихла, бездвижная и почти бездыханная. Николай тоже затаил дыхание, зачарованный тишиной и каким-то нервным током, исходившим от старухи.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

— Ты, Коля, садись туточки, чтоб видать было, а я вот так вот повернусь, передохну да кой-чего тебе расскажу, потому как никто, ни отец, ни мать тебе этого не скажут, одна я. Ты сны какие видишь?

— Сны? Вижу.

— В цвете?

— Всякие. И в цвете бывают. А что?

— А старика какого-нить видишь?

— Старика? Не знаю, не помню.

— А ты вспомни. Такой невысоконький, сам темный, а глаза белые, как с бельмами. Старый старик.

— Старый? С бельмами? Нет, никогда не видел.

— А я вижу. Знаешь, кто это?

— Кто?

— Предок твой. Прадед отца. А твой, значит, прапрапра...— и не выговоришь. Ходит. Смотрит. А глаза — пустые. Во страх-то... Ты там на болоте, в часовне сидишь, гляди в оба, не подпущай. Крестись! Начнет наплывать на тебя, крестись! А сам не беги — нельзя! Бежать ни-ни — обовьет и придушит. Он ить колдун.

— Зачем же ему меня душить? Я ведь его прапраправнук.

— Так это ж не он! Это ж злой дух бродяжит. Добрый-то в могилке лежит, а злой по свету мотается, мстит.

— Кому мстит? Нам, что ли?

— И нам, и людям вообще. На кого бельмы наведет, тому и лихо. Злодей потому как. Злодеи ить безо всякого выбора действуют, им лишь бы страхом, кровью насладиться. Они ж смертью чужой живут.

— Как это «смертью живут»?

— Ну как, как. Нам жизнь нужна, а им — смерть. Для нас родиться, для них — умереть. Оне вроде тоже люди, только наоборот. Меченные дьяволом.

— Интересно. И как же они выглядят?

— А так и выглядят. Ходют, вроде нас с тобой, на двух ногах, пищу едят людскую, голосом говорят человечьим, а тут, в нутре все по-другому. И видят по- другому, и слышат, и чуют, и время наперед знают — чего как с кем сотворится. Беду напущать умеют — и на одного, и на всю деревню,— мор. Скот потравят — падеж пойдет. Молнией ударят в избу, али в человека, али в скотину, али в стог сена — как схочется. И человек тут неволен, одно спасение — молитва.

— Как же угадать таких, если встретишь?

— Как? А никак. Бабушка отца твоего, а моя свекруха, Пелагея Никитична сказывала, будто тут, в нашей деревне, жила одна старуха — бессмертная. Ага. Родители померли, старик ее помер, дети померли, а она живет себе да живет.

Уже внуки-правнуки все повымерли, а она все на заваленке сидит, Зёнками лупает. Так вот, бабушка сказывала, раз к ей один напросился в постояльцы, чтоб, значит, проверить, как и что, откуда такая живучесть. Ну, пустила она его, плату не берет, только говорит, водицы мне будешь носить из колодца да обратно в колодец — и все. Он и обомлел: как то есть в колодец? Из колодца-то понятно: есть-пить, лицо смочить, рубашонку простирнуть там или чо. А в колодец-то пошто? И каку-таку воду в колодец лить?! Что за наважденье! Ну, парень, говорят, лихой был, глазом не моргнувши, вселился. День живет — ничо, два — ничо, а на третий, к ночи, говорит ему эта старуха: ты, говорит, принесь-ка мне водицы ведра с два, а сам ложись спать за перегородку. У ней изба, вишь ли, перегорожена была, горница на две половины, по окнам как раз. Ну парень принес ей два ведра воды, улегся, как велено было, на своей половине, а сам ушки на макушку и сквозь сучок-то и подглядыват. Вот старуха раздевацца, берет бочку не бочку, ушат не ушат, а вроде-навроде бадьи, наливает туда воды, сыплет какого-то зелья, мешает на три раза с приговором. А какой приговор — не слыхать. Скидовает исподнюю одежду и голышом в бадью-то и — фур-р! И как только села, так и не старуха вовсе, а утица-кряква. Ну, помылась, поплескалась, поныряла, вылезла — опять старуха, только помоложе стала, пошустрее. Воду эту опять в два ведра слила и спать завалилась. Утром призывает парня. Бери, говорит, эту воду и слей обратно в колодец, только не разлей ни капли и сам не замочись, а то беда будет. Он, конечно, спужался страсть как, воду слил, только все ж таки чуток на ногу брызнул. Так вскорости нога эта и отсохла. Так и шкандыбал по деревне, Шкандыбой прозвали. Это моя свекруха сказывала. И про болото баила. Как раз в том болоте, где часовня, обнаружился как-то утопленник. Повешенный. Его, вишь, сначала вздернули, а потом утопили. Веревка-то с годами перегнила, камень оборвался, он и всплыл. Че-ерный, кожа, как у жабы, язык торчком, а глаза — белые. Во страсть-то! Она прямо, конечно, не говорила, но ведь как складывается-то... Мы ведь не Александровы. Мы — Непомнящие. Как Пелагея Никитична сказывала, это, значит, отец деда Егора, Семен Игнатьевич, так назвался. Фамилию свою истинную скрыл, беглый был, прятался. Бабушка, Анна Степановна, свекровь Пелагеи Никитичны, так и померла, ни словечка, а тетка деда Егора, уж и забыла, как ее звали, кое-чего успела передать. Беглый дедушка Семен, царство ему небесное, колдуном был, мог задумывать человеку беду, даже смерть. Нацелится мыслью на человека и думает: «Умрет, умрет, умрет»,— глядишь, через месяц-другой, говорят, умер. Тетка сказывала, на Псковщине, откуда сам-то, на соседнюю деревню напустил по злобе мор. Народу перемерло — страсть. Отчего злоба — не ведаю. Его, конечно, ловить, казнь устроить лютую, а он — в бега. Бегал, бегал и — сюда, в Сибирь, в самую что ни на есть глухомань. Прижился тут в деревне, Непомнящим своего родства назвался, обженился, детишки пошли, а под старость, грех-то покою не дает, прятаться стал — от своих же. Раз в тайгу убег — в зимовье нашли, другой раз — на сосне гнездо устроил, потом — в берлоге сидел. А тут, когда часовенку-то поставили, в нее перешел жить, вроде дьячка или смотрителя какого. Каторжные там молились, и он с имя. Но, видно, неспроста прятался, за ним поиск шел, петелька стягивалась, он это чуял, скрозь землю, что ли,— не нам знать. Только как-то, это тетка сказывала, приезжают урядник с одним каторжным, дескать, куда опять девался старичок. А он, по рассказам, во такой маленечкий был, ростиком с меня, грудка во, сам черный, а глаза — как вода колодезная, чистые да прозрачные. Глаза его все боялись, говорили — дурной. И верно. Тетка сказывала, будто бабушка не подпускала его ни к детям малым, ни к скотине, когда, к примеру, корова или свинья плодиться должны. Про него так говорили: взглянет на беременную бабу, та три года разродиться не может, пока в церкву не свозят, свечку не поставит. Или вот: живет-живет ничего и вдруг такая напасть — не может выносить тепло, лезет в погреб, на самый ажно лед, ложится и лежит — день, два, не емши, не пимши. Застудится как следует и снова как ни в чем не бывало. Что, почему — никто не знат. Прятался долго, а нашли скоро: камень на шею — да в болото! А у него грех такой, что и болото не берет. Бумаги-то не глядел отцовские?

— Все некогда.

— А ты глянь, глянь — не уму, душе надобно. И вот еще чё... До ночи на болоте не сиди...

— Почему?

— Потому. Тамо-ка огни бывают.

— Какие?

— Нехорошие. Ходют, плавают, хороводятся.

— Правильно, бывают на болотах огни, болотное электричество. А ты сама-то видела?

— Сама не сама, люди видели! Огни-то пляшут, заманивают и, бывали случаи, в трясину заводили людей. И одно средство: увидишь огни — глаза закрой и ни с места.

— Ладно, бабуля, так и буду, заберусь в палатку, глаза закрою и — ни с места!

— Ну иди, насмешник, притомилась что-то.

2

Мать вытирала на кухне посуду. Отец перекуривал у сарая, сидя на чурке. Рубаха его висела на гвозде. Он был кожа да кости, но под кожей, когда поворачивался, натягивались железные жилы. Николай взглянул на часы — пора было ехать на полигон, наверняка Пролыгин уже включил линию, можно продолжать опыты. Мать отрезала хлеба, посыпала солью, как будто снаряжала на сенокос, налила бутылку молока, отломила куриную ногу, сложила все в полиэтиленовый пакет и, отдавая, попросила:

— Будешь проходить мимо отца, скажи хоть слово. Тяжело так, молча- то. Ладно?

Николай обнял ее.

— Скажу, мама, скажу.

Он надел куртку — от ночных комаров, выскочил на крыльцо. Отец, прищурясь, глядел перед собой.

— Поехал двигать науку,— сказал Николай.

— Давай двигай,— отозвался отец.

— Если завтра нужен, я готов, скажи, что делать.

— Чего готов? — не понял отец.

— Яйца сдавать и вообще.

— Без тебя обойдемся. Еще и тебя позорить...

Николай подошел поближе, присел перед отцом на корточки, заглянул в лицо.

— Устал нынче,— сказал отец.— Только отсеялись, активами, заседаниями замучили. «Жить стало лучше, жить стало веселее». Знаешь, кто это сказал?

— Знаю, крылатая фраза.

— М-да... Когда-то думали рывком, одним махом взять барьер. Р-раз и — тама! А жизнь показывает — нет, братцы, рывком только сопли утереть можно, а жизнь новую рывком не сделаешь. Теперь вот подряд надо вводить, а как? Никто не знает и не хочет знать! Для галочки давят, а по сути подряд это целая революция, переход к истинному народовластию. Наши зачуханные начальники этого не понимают, им кажется — очередная кампания, пошумят, бросят и забудут.

— А люди? Народ?

— Люди? Народ? Людям сейчас и так неплохо живется, честно говоря, надоело дергаться. Столько шороху было за все эти годы, что теперь, когда подошло действительно стоящее — подряд, энтузиазма не больно-то много. Он, механизатор, скажем, только-только приспособился работать, хорошую деньгу гонит, а его снова дергают, давай, дескать, соображай, как шалопаев обрабатывать, ухарей, алкашей проклятых. Да на хрена ему это надо, когда он за посевную тыщи полторы сробил! На хрена потеть за какого-то обормота?! Это, конечно, низовое, нутряное понимание. На самом-то деле артель всегда была выгоднее, лучше: артель и выработку давала, и качество — при строгом расходчике, то есть хозяине артели. И воспитать при случае могла, если надо, и по шее дать, и в три шеи, особо злостным! Один горюет, а артель воюет — так в народе говорят. Но так просто это дело не пойдет, забуксует. Руки надо развязать мужику.

— Раньше ты был за перемены...

— Я и теперь — за. Только не за всякие. За такие, которые для дела, а не для галочки.

— Стал разбираться, что к чему?

— Если нашего брата не тормошить, не тянуть на аркане, так, знаешь, далеко не каждый будет шевелиться. Как идет, так пусть и идет, а так нынче нельзя. Уже и так дошли до точки.

Николай поднялся, вслед за ним поднялся и отец.

— Послушай, батя, а что если и вправду, как мать говорит, послать их подальше с этими яйцами? — спросил Николай.

Отец вздохнул, плюнул, потихоньку выматерился. Раздумывая, как ответить, взялся было за дрова, но бросил, заговорил:

— Послать, говоришь, подальше? Это в городе вольница: с одним начальником не ужился, плюнул, ушел к другому, а тут, Коля, деревня...— Он помолчал, печально глядя на сполохи вечерней зари, пылавшей над лесом за огородами.— До-олго еще надо встряхивать нас, покуда начнем жить по-людски. То воры одолевают, то чинуши, мать их в три господа!

— Ага! — не без злорадства воскликнул Николай.— А что ж ты меня поливал, когда я тебе то же самое говорил.

— То же, да не про то же! Смотря как говорить! Ты — с подковыркой, злопыхательски, а я варюсь в этом, болею. Есть разница?

— Может, потому мы такие, что вы такие,

— Какие «такие»? — не понял отец.

— А больно уступчивые, услужливые, на все согласные. Мы что, без глаз? Не видим, как вами крутят, какие вы пируэты выделываете?

— Ну и что? Это наши дела.

— Правильно, ваши, поэтому и не лезу, не критикую. И тебя прошу: в мои дела тоже не вмешивайся, тут, на полигоне.

Отец удивленно развел руками.

— Вот те раз! Я? Вмешиваюсь? На полигоне?

— А кто дал команду Пролыгину отключать «самовар»?

— Опять! Да подожди малость, пусть засуха пройдет, включим.

— А если до зимы будет засуха?! Я ж твой сын, батя! Мне что, жаловаться на тебя в райком? Ташкину?

Отец нахмурился, помычал что-то невнятное и вдруг рассмеялся:

— Да, забавно будет, Александров против Александрова! И кому жаловаться? Ташкину! Ох-хо-хо! Во какие страсти в Камышинке. Ну ладно, сын, как- нибудь решим твой вопрос — мирным путем, без Ташкина. Кстати,— отец потер лоб, вспоминая,— чегой-то такое Ташкин просил насчет тебя. Ах, да, хочет взглянуть на твой «самовар», чтоб в работе, а то все говорят, хвалят, диво, дескать, на болоте, а хозяин района не видел. Как же так? Не порядок! Так что давай-ка устрой кино.

— Когда?

— А на этой неделе. Я скажу. Лады?

— Хорошо, договорились.

— Ну давай, катись. Да не держи на отца зла. У меня и впрямь накипело. И ты прости, если что не так, я, знаешь, могу сгоряча. Так что прости, Коля.

— Да брось, батя! Мы же мужики, понимаю.

Отец раскинул руки, словно распахнул ворота крепости, до этого наглухо, прочно стоявшие закрытыми, и Николай покорно шагнул в отцовские объятия. Отец крепко обнял, прижался щекой, но вдруг разжал руки, оттолкнул Николая, отошел к поленнице, принялся набирать дрова в беремя. Николай быстро пошел к машине, у него тоже першило в горле...

3

Катя поджидала его на лавочке возле своего дома. Едва села, к машине подошли трое парней. Первый был Николаю знаком: лошадиные зубы, бараньи завитушки на голове — тот самый, у которого покупал бензин.

— Катаемся? — спросил он, обращаясь к Кате.

Николай тронул с места, но парень вдруг прыгнул и загородил дорогу.

— Чего надо? — спросил Николай, удерживая машину педалью сцепления.— Отойди с дороги.

— Жду ответа,— с кривой ухмылочкой сказал парень, не спуская глаз с Кати.

— Отойди, тебе говорят,— повторил Николай и, чуть отпуская педаль сцепления, начал сдвигать парня машиной.

Изображая ужас, парень заулюлюкал, повалился животом на капот, вытянул руки. Николай тормознул, взялся было за ручку дверцы, но Катя жестом остановила его, высунулась из кабины, сказала спокойно:

— Помнешь машину, родители шкуру с тебя спустят.

— У меня их, этих шкур, знаешь сколь? — Дурачась, парень растопырил пальцы.— Во!

— Все это очень глупо, Ишак. Глупо и неинтересно,— сказала Катя.— Дай дорогу.

— А пропуск есть? — спросил парень, обращаясь только к Кате.

— Есть.

— Покажи.

Катя показала ладошку. Парень удовлетворенно кивнул, сполз с капота и, сделав под козырек, встал чуть сбоку, с Катиной стороны. Николай рванул с места, обдав компанию облаком пыли. Катя дотронулась до его руки.

— Коля, не обращайте внимания.

— Что за идиот?

— Ишак. Прозвище. А вообще-то Клюнин Петька. Недавно вернулся из заключения, работает на самосвале. Ишаком прозвали, потому что кричал, как ишак. Был такой период...

— По-моему, он плохо кончит.

— Да уж наверняка. Ванька, его старший брат, помните?

— Ванька Клюнин? Ну как же, как же. Жлоб, еще здоровее Ишака. Они с того края магазин обокрали. Шпана!

— Верно. Два года дали. Потом вернулся и Москалева — был тут такой пьянчужка, вроде Чиликина,— облил керосином и поджег.

— Ну и... судили его?

— Семь лет дали. Родители его вообще до ручки дошли из-за них, идиотов. Один сидит, другой куролесит.

— Скоро сядет.

— Ой, не надо!

— Почему?

— Ну как же, сядет, значит, натворит что-нибудь, искалечит кого-нибудь. Нет уж, пусть гуляет...

Быстро смеркалось. На открытых местах было еще светло, хорошо различимы были сама дорога, и гравий на бровке, и придорожные канавы, заросшие бурьяном, но когда въехали в лес, пришлось включить фары. Даль дороги, изгибы и низины затягивало туманом, из болот поднимался пар, пахло прелью, торфяным духом, влагой. Где-то прокричал филин, даже шум машины не заглушил его скорбного воя. Между густыми сошедшимися кронами пятнисто светилось еще яркое небо, а внизу таились мрак, плесень, комарье и лягушки — завели свои ночные трели и трещали без умолку, как цикады.

Проехав между двух корявых, словно отпрянувших друг от друга рябин, Николай вырулил на поляну к часовенке, заглушил двигатель, прислушался. Катя поглядывала то на него, то на освещенный подвесными лампочками «самовар».

Гудел трансформатор, мигали фиолетовыми огоньками неонки на выносном пульте, брезентовый полог был сдвинут в сторону, над жерлом «самовара» струилось оранжевое свечение. Озадаченный Николай вылез из машины, заглянул в часовенку. Там никого не было — басовито гудел главный пульт, светились лампочки подсветки приборов, бегали, перемигиваясь, неоновые глазки счетчиков импульсов. Не видно было людей и в палатке. Они заглянули в сарай — никого, лишь многоэтажные полки с банками конденсаторов.

«Самовар» набирал мощность — воздух над ним светился размытой струей. Мерцая, вздрагивая, пульсируя, она то сжималась и тускнела, то вытягивалась ввысь и разгоралась, освещая палатку и баллоны с газом бледным прозрачным светом. Свист постепенно утончался, звук становился свиристящим, в нем проскальзывали басовитые нотки. Уже не слышно было гудения и перещелкивания приборов. Струя тянулась все выше и выше, красные тона отогнало к краям — в центре возник ярко-белый стержень, который, все утончаясь, рвался ввысь, пропарывал острием ночную мглу. Шум перешел в рев, свист — в треск, будто разрывали стеклоткань.

Николай вставил в уши заглушки и хотел было пойти к баллонам, чтобы отрегулировать подачу газа, но тут из темноты на поляну выбежали Вадим и Олег. Оба несли трехлитровые банки, в которых что-то прыгало, шевелилось, дергалось. Вадим пробежал мимо Николая со своей кривой ухмылочкой. Олег, виновато потупясь, пробормотал что-то и припустил за Вадимом к «самовару».

Николай осмотрелся. Они стояли с Катей между сараем и установкой. Все пространство вокруг «самовара» было хорошо освещено. Трава выкошена, вытоптана, от часовенки к навесу проложены дощатые настилы, чтобы не мочить ноги во время дождя,— ионизаторы питались высоким напряжением, поэтому влажность тут имела большое значение: могло крепко тряхануть при случайном прикосновении к высоковольтным проводам. И только теперь он заметил, что от нижнего, всасывающего конца трубы до часовенки вдоль по настилу выстроились стеклянные банки с завязанными марлей горловинами. Он поманил за собой Катю, подошел поближе. В банках шевелились какие-то существа — зеленоватобурые, глазастые, пупырчатые. Присев на корточки, он присвистнул от удивления — лягушки! Вяло ползают друг по дружке, пялятся выпуклыми глазами, гладят лапками стекло в тщетных попытках выбраться наружу. Сначала ему стало смешно: при чем тут лягушки, абракадабра какая-то! Но, оглядывая этот странный ряд из банок, он понял, что все это неспроста, тут затеян какой-то эксперимент. Это его возмутило — вместо того чтобы заниматься темой, градуировкой и самими испытаниями, эти два изобретателя развлекаются опытами над живыми существами! И еще тайком от него, главного тут хозяина!

Возмущенный, но и заинтригованный, Николай пошел к установке. Вадим и Олег раскладывали по пол-литровым банкам с марлей, стоящим таким же рядом в противоположном направлении, свежую добычу из трехлитровых банок. В первой банке, у самой трубы, свернувшись кольцами, лежала небольшая гадючка. В остальных сидели лягушки, кузнечки, какие-то жуки, бабочки. Размах предстоящего эксперимента поразил Николая — эвон как развернулись! Разговаривать было невозможно из-за шума, и Катя лишь разводила руками, показывая, как она удивлена.

Вадим впереди, Олег — за ним пронеслись мимо них в часовенку. При этом Вадим нахально подмигнул Николаю, дескать, подожди, не то еще будет. У Олега вид был запаренный, волосы потными, слипшимися сосульками висели на лбу и на затылке, в глаза он не смотрел, боялся.

В часовенке раздался щелчок пускателя, и «самовар» тотчас взвыл, входя в форсированный режим. Струя сжалась в тончайшую иглу, скользнула в небо и вытянулась сияющей струной, конец которой неразличимо терялся в вышине. Николай кинулся в часовенку с намерением немедленно отключить установку, но из дверей, чуть не сбив его, выскочили друг за другом Вадим и Олег и как-то странно, вприсядку стали продвигаться от банки к банке, разглядывая содержимое и делая записи в своих блокнотах. Николай тоже присел над банкой — лягушки в панике, отчаянно прыгали на стенки, давили друг друга, потом вдруг повалились навзничь и замерли, чуть подергивая лапками. И дышали они как-то странно: сначала часто, жадно, разинув пасти, потом все реже, как бы нехотя, лениво. Николай удивленно глядел на них, теряясь в догадках: что это — шок? отравление? смерть?.. Что так подействовало на них? Неужели «самовар»? Похоже, он. Но что именно? Звук? Излучение? Ионизация? Поле?

В других банках происходило то же самое, только чем ближе к установке находились банки, тем картина была определеннее: лягушки, кузнечики, жуки — вся живность уже не подавала признаков жизни.

Труба ревела, сипела, изрыгала в небо раскаленную струю. Николай забыл обо всем на свете: о своих экспериментах, о Кате, о сложностях дома — здесь,в Камышинке, и в городе с Аней. Забыл он и о том, что форсажный режим съедает слишком много ацетилена и его может не хватить на опыты для диссертации... Согнувшись, он переходил от банки к банке, все ближе к трубе, к ее всасывающему патрубку, вокруг которого тоже появилось слабое фиолетовое свечение.

Наконец он оказался возле банки с гадюкой. Змея была еще жива. Ее раздувшееся туловище жирной селедкой заполняло всю банку. Головка с вытаращенными глазами и разинутой пастью, продырявив марлю, стояла торчком и мелко-мелко подрагивала.

Проведший треть жизни в деревне и бегавший чуть ли не круглый год босиком, он не боялся ни змей, ни пауков, ни клещей. Никогда он не мучил ни кошек, ни собак, ни лягушек. Правда, нередко приходилось видеть, как режут на мясо поросенка или бычка, однако при этом особо не переживал — дело житейское, нужное, такое же, как свернуть голову курице или индюку. Но теперь эта молодая сильная гадюка, подыхающая на его глазах неизвестно отчего, вдруг ошеломила его, вызвала не жалость, сострадание, а отвращение, чувство брезгливости, как нечто чуждое, враждебное, из иного мира. Как будто не сама земная жизнь взывала к нему с последней отчаянной мольбой о помиловании, а исчадие злых сил билось в попытке прорваться сквозь барьер. И еще одно чувство владело им — жгучее любопытство, прямо-таки жажда узнать, что же это такое, что происходит, почему гибнет живность? Жажда эта была столь сильна, что даже вызывала тошноту.

Мысль его, помимо его воли, заработала в единственном направлении — что бы такое придумать, что бы такое изобрести, чтобы выяснить, что же происходит с этими тварями, что их губит? Еще в городе на малых моделях он проверял плазменную струю — заметного излучения там не было. Здесь же... здесь могло появиться... Ему не хватало знаний вообще и по физике в частности. Он плохо представлял себе, что происходит в ускоряющейся струе плазмы высокой температуры в поле высоковольтного электрического разряда да еще с магнитными вихрями,— проводил ли кто-нибудь когда-нибудь такие расчеты, он не знал, а математической подготовки, чтобы самому провести расчеты, ему явно недоставало. Другой на его месте выключил бы установку, поехал бы в город, обложился книгами и через месяц-два вернулся бы с полным пониманием, того, что тут происходит. Но он был бы не он, если бы сделал именно так! Да и кто сказал, что великие открытия делаются осторожными педантами?! Насколько ему известно, почти все значительное, что было открыто в физике за последние три столетия, было открыто импульсивно, случайно, порой с риском для жизни, как, например, излучение урана и радия. А отчаянные эксперименты Рихмана, сподвижника Ломоносова: не сробел мужик замахнуться на самое грозное атмосферное явление — молнию! И поймал-таки, хотя и поплатился за это жизнью. А супруги Кюри — Пьер и Мария Склодовская — знали, что излучение чрезвычайно опасно, но все равно продолжали опыты! Мария Склодовская погибла от лейкемии... А физики-атомники нашего века — им несть числа! — шли на ощупь, складывали вручную штабеля из урановых брусочков, беря на себя первые незримые удары цепных реакций; любовались невиданными свечениями и потом слепли, обжигали руки альфа-частицами, травились коварными сублиматами, плутонием, ртутью, фтором, бериллием,— шли, теряя самых лучших, самых отважных, приобретая крупицы знаний, которые и составляли смысл их поиска, борьбы и страданий... Конечно, жизнь человека бесценна, ее нельзя «разменивать» на какие угодно важные открытия и научные подвиги, но только, по его, Николая, мнению, жизнь хороша еще и тем, что в какой-то момент может явиться последним, самым веским аргументом, самым веским доказательством, самым крупным козырем, и человек может поставить ее на карту. Во всяком случае, свою жизнь он поставил бы...

Его осенило: сейчас они испытывают горизонтальный ряд, а нужен еще и вертикальный, чтобы узнать, как это загадочное Нечто будет действовать на организмы, расположенные вертикально, над землей. Соорудить элементарную этажерку ничего не стоило, и едва он намекнул жестами Вадиму о своей идее, как тот из реек и кусков фанеры быстро сколотил великолепную подставку. Они разместили ее поближе к «самовару» и стали подносить дальние банки с лягушками. Катя тоже носила банки и передавала их Николаю, а он расставлял по полкам скорее интуитивно, чем по какому-то расчету. Они загрузили все шесть этажей. И тут вдруг отключилось напряжение, погасли лампочки под навесом, на территории и в часовенке. Струя словно ухнула вместе со звуком обратно в трубу, превратилась в заурядный факел — рев перешел в упругий свист, шипение, всхлипы. Николай кинулся перекрывать газ. Завернув краны на баллонах, он перекрыл общий коллектор. Поляна погрузилась во мрак. Стало тихо. Ощутимо колыхнулся воздух, и какое-то странное напряжение, царившее вокруг трубы, стало постепенно ослабевать, растекаться, пока совсем не исчезло, оставив после себя лишь легкий запах озона.

Открылось небо — из непроглядной черноты появились звезды, небо засветлело прямо на глазах, заискрилось пылью Млечного Пути, ярко засиял и Сириус, обе Медведицы, Полярная звезда. Обозначились контуры часовенки, сарая, кустов рябины. Возникли звуки — какие-то робкие, едва различимые, непонятные: то ли пробуют свои голоса напуганные лягушки в ближайшем болоте, то ли потрескивают сухие веточки под чьими-то шажками, то ли проснулись сороки и переговариваются между собой. Сорвавшаяся звезда прочертила полнеба и так же внезапно, как и появилась, исчезла, не долетев до горизонта. Небо в том месте, где только что сияла и ревела игла, как бы клубилось и расплывалось — звезды сквозь этот столб пространства качались и мутнели, как далекие миражи в знойный летний день.

— Как интересно! — прошептала Катя.

— Чудеса, да? — откликнулся Николай.— Наши чудеса!

— Братец твой — феномен,— сказал Вадим и рассмеялся.— Любовался жучками-паучками, обнаружил, что они дохнут,— расплакался, а теперь травит — за милую душу! Будущий биолог, причем исследователь. Да, Олег?

— Не наговаривайте, чего не было,— проворчал Олег.— Я не плакал. Хотя жалко. Кузнечики гибнут и лягухи. А вот отчего? От звука или от лучей? Я д-д-думаю...

Он умолк, слова вдруг застряли у него в горле. Такое бывало с ним — началось после испуга, когда был совсем малышом. Как-то ночью во время грозы от молнии загорелся соседний дом — Мартемьяновых. Старики и Шура с ребятишками выскочили в чем были. Все сгорело, остался один обгорелый сруб, слишком поздно взялись тушить. Вот с того пожара, с криков и паники и стали замечать у Олега эту странность: говорит-говорит, вдруг запнется и давится словом, не может выговорить. В городе, возможно, и наладили бы врачи, а тут, в деревне, и так сойдет...

Николай включил фонарик, высветил лицо брата. Олег, с мучительной гримасой мотая головой, наконец проговорил:

— П-по-моему, сначала надо выяснить, отчего гибнут, а потом продолжать.

Николай перевел луч на Катю.

— Да, да! Олег прав,— горячо поддержала она, прикрываясь от света ладонью.— Жалко, гибнут ведь.

Николай нашел лучом Вадима — тот лишь отмахнулся.

— М-да, не быть вам, молодые люди, великими учеными,— насмешливо сказал Николай.

Он пробежался лучом по банкам и пошел проверять, как там чувствуют себя пленники. Тесной кучкой все стали переходить от банки к банке, разглядывать содержимое. Лягушки и кузнечики оживали, шевелились, дышали, а та банка, где только что торчала голова змеи, оказалась пустой.

— Ну вот, а вы боялись,— рассмеялся Николай.— Гадючка уже смылась.

— Как?! — воскликнула Катя.— Она же была совсем...

— Теперь уже в родном болоте. Второй раз нам ее не поймать,— сказал Николай.— Так что, братцы, прежде всего надо выяснить, отчего вырубилось напряжение. Так я считаю. Загружайтесь в машину, а я отключу аппаратуру.

Николай выключил приборы и в часовенке — на тот случай, если внезапно дадут ток. Олег и Вадим уже сидели в машине. Катя стояла возле открытой дверцы, мечтательно улыбаясь, глядела в небо.

— Люблю смотреть на звезды,— сказала она.— В них не только свет...

— На одной из них твой женишок,— сказал Вадим.

— Не смешно,— ответила Катя.

— А ну в машину! — скомандовал Николай, и Катя послушно юркнула в кабину.

4

Как ни шумели Вадим и Олег, как ни доказывали, что не устали и тоже хотят продолжить испытания, Николай был неумолим — почему-то вдруг его стала сильно заботить охрана труда: первая смена — с восходом солнца до обеда, а они и так переработали целую смену, вот завтра с утра — пожалуйста. Сегодня — спать, и никаких гвоздей! Они прекрасно справятся и вдвоем с Катей — если удастся включить линию. Возможно, именно на это и уйдет все время. Так какого черта мотаться вчетвером по ночной деревне?! А кто выйдет завтра с утра? Вадим, в конце концов, согласился и вылез, не доезжая до клуба. Он был определен на постой к Сурминой, вдовой бабе, еще не старой, но вредной и придиристой, как сквалыжная старуха. Вылез и Олег — с таким обиженным и расстроенным видом, что Катя жалостливо сказала ему:

— Не обижайся, Олежка, Коля действительно прав.

От этих ее сочувственно произнесенных слов парень, как показалось Николаю, еще больше застрадал и ушел, не простившись. Николай и Катя переглянулись: Катя — с недоумением, Николай — с усмешкой, от которой Катя явно смутилась, хотя и пыталась не подавать виду, что догадывается, отчего обиделся Олег.

Николай развернулся перед родным домом, и они поехали на поиски злосчастного Пролыгина.

Окно Чиликиных было распахнуто — голая лампочка на длинном шнуре, голые стены, на двери изнутри рекламный портрет Бубы — на фоне голубого неба, аэродрома и взмывающего самолета. За столом — Чиликины, напротив друг друга, а между ними черная поблескивающая «бомба» и по пустому стакану возле каждого. Третий, наполненный, доедается кого-то третьего. Чиликины, притуманенные ожиданием, молча курили, поглядывая на дверь.

Николай окликнул их, спросил, не знают ли, где Пролыгин,— его окно было темным, плотно закрытым. Чиликины встрепенулись, оба высунулись в окно. Галина сказала, что «Герка поехавши на мотике по своим делам». А по каким и куда — замялась. Николай поднажал, и Галина по секрету сообщила, что поехал он на подстанцию, «вырубать к такой-то фене твой «самовар», потому как имеет зуб, обиду, вот и все. А не поставит ли им начальничек хотя бы маленькую за столь ценные сведения?» Николай отмахнулся, сел за руль, погнал по ночной Камышинке — той же самой дорогой, по которой только что въехал в деревню.

У клуба, на ярко освещенной площадке толклись под музыку несколько пар, но еще больше сидело на скамейках вдоль стены клуба и на крыльце. Николай пронесся мимо танцующих, не сбавляя скорости. Кто-то взвизгнул, засвистел. Николай заметил в зеркальце заднего вида, как какой-то верзила кинулся было за ним, погрозил кулаком.

— Клюнин Петька, Ишак, развлекается,— сказала Катя.— Он тут атаман...

— К тебе пристает?

— Он ко всем пристает.

— И что же, никто не может набить ему морду?

— Почему никто? Били как-то, студенты. Но мало. Он — страшный, на все пойдет. Изувечить может. Наши деревенские боятся. Сейчас еще ничего, а вот когда вдвоем с братом тут хозяйничали, это действительно! Вечером лучше не выходи. Вечно пьяные, наглые, ругаются, лезут. Студенты с ними еще как-то справлялись...

— Знаешь, когда впервые захотел в город? — спросил Николай.

— Когда?

— Еще в седьмом классе. Десять лет назад!

— А я вас помню. У вас была синяя курточка, вельветовая, с наружными кармашками.

— Синяя? Не ошибаешься?

— Синяя! Между прочим, синий цвет вам к лицу.

— Под синие глаза?

— Конечно.

— Откуда ты все это помнишь? Была такая махонькая, а заметила...

— Конечно! Про вас же все девчонки шептались.— Катя смущенно отвернулась, делая вид, будто что-то разглядывает в сумеречных полях вдоль дороги.

— Надеюсь, ты-то не веришь всему, что про меня тут болтают?

— Всему — нет, не верю,— ответила Ка^гя, поглядывая на него искрящимися от смеха глазами.

— Но кое-чему все-таки веришь. — Николай пристукнул по баранке. — Болтают, будто я сбежал в город тоже из-за шмутья. Им понятнее, когда деньги, шмутки, водка, бабы, а если страсть к науке, желание узнать, как и почему в природе,— это не для них. Представляешь?

— Ну, не все же так думают, всех-то не гони в одни ворота,— сказала Катя и виновато взглянула на Николая: опять невзначай обратилась на «ты».

— Все — не все, какое имеет значение. Дярёвня — вот что их всех определяет,— желчно сказал Николай.— Идиотизм деревенской жизни — недаром сказано. Есть, конечно, идиотизм и городской жизни, но деревенской — козырнее, побьет городской. Так что, Катюша, молодец, что нацелилась в институт,— так и держи!

— А мы с Олегом думаем сюда вернуться.

— Вернуться? Зачем?

— А надоело смотреть, как измываются над землей, над скотиной. Мы не одни, у нас из класса еще пятеро решили остаться, тоже разозлились.

— Праведный гнев...— Николай криво усмехнулся.— В газетах пропишут: молодежь горячинской школы из патриотического порыва совершила благородный акт, решила остаться в родном колхозе поднимать сельское хозяйство на недосягаемую высоту. Почин молодых поддержали наши славные пенсионеры — они тоже решили остаться, не переезжать из деревни на кладбище...

— Злой вы какой-то,— сказала Катя обиженно.— Зачем так?

— А как надо? По головке вас, дураков, гладить? — Николай действительно разозлился.— Идет глобальный процесс — индустриализация! Наступают механизированные комплексы, внедряются интенсивные технологии, коровки и телятки загоняются на поток, куры прямо из яйца трусцой бегут через немецкие парилки и голыми бройлерами сваливаются в бункеры птицефабрик. На это вам надоело смотреть? Или на заброшенные поля, опустевшие деревни, вырубленные леса? Против чего будете бороться? Против научно-технической революции? Да она вас сомнет, скрутит, разжует и выплюнет! Разуй глаза, девочка! Это Олегу простительно витать среди розовых облаков — он весь такой, у папы с мамой за пазухой, а ты-то... Ты же девушка разумная, практичная. Хочешь стать шестеренкой в адской машине по истреблению всего живого на родной земле. Похвальное стремление!

— Да ну вас! — возмутилась Катя.— Чего так-то? Расписали — хоть стой, хоть падай. Так будет, если со стороны придут, чужие, а если свои — такого не допустят.

— Машины вас задавят, машины! — закричал Николай.— Булка, яйко, млеко — давай, давай, матка! Вот что от вас потребуют, а не красоты ваши, цветики расписные. Нынче мудро поступают те начальники, которые не торопятся строить дороги. Чем дальше в лес, тем целее жизнь. Вот как! А ты — «надоело смотреть, как измываются над землей, над скотиной». Надоело смотреть — не смотри! Поезжай в город, тебе эту скотину по телевизору покажут: ах, какие гладкие коровки, ах, какие милые телятки! Телевидение у нас тоже самое-самое...

Николай включил фары — разом высветилась несущаяся на них дорога, замелькали пожухлые травы в придорожных канавах. Николай насвистывал какой-то мотивчик, Катя понуро молчала. Далеко впереди, в правой низинной стороне, над болотами вспыхивали зарницы — с юга из-за леса наползала гроза.

Вскоре в свете фар показался мотоциклист. Николай резко затормозил, выскочил на дорогу, вскинул руки. Погромыхивая, постреливая мотором, к нему подкатил Пролыгин и остановился, не заглушая двигателя.

— Почему вырубил установку?’ — набросился на него Николай.

— Я?! Вырубил?! — искренне возмутился Пролыгин.— Врубить пытался.

— Врешь ты, монтер! Чего тебе надо? Чтоб в ножки поклонился? На бутылку дал? Чего ты голову-то мне морочишь?

— Ты что, Коля? Охренел? Ты ж наука. Я чё, совсем уже того? Там вишь какая история, почему-то перегруз по твоей линии, плавкие вставки горят. У меня было две, седни за день обе и пыхнули.

— И что же? Больше нет?

— А откуль? Я их не рожаю. Мне их в «Сельэлектро» не отпускают, потому как устарели. Подстанцию вообще пора бульдозером под корень, с пятьдесят второго гудит, старье! Я эти предохранители у горячинского монтера, есть там такой Митька Митрофанов, по трёхе покупаю. Во как!

— По трёхе,— подумав, сказал Николай.— Ну что ж, годится.— Он вынул из заднего кармана бумажник, отсчитал три трешки, подал Пролыгину, но у того руки лежали на руле, и Николай сунул деньги ему за пазуху.— За сгоревшие и за новый. Поехали.

Он сел в машину. Пролыгин с каким-то удивлением потрогал оттопырившуюся на груди майку, примял, пригладил ее и, круто развернувшись, погнал в обратном направлении. Николай поехал за ним.

— Вот так! — сказал он, посмотрев на Катю. Она лишь покачала головой.

На подстанции в трех углах тускло светились спаренные лампочки. Пролыгин слез с мотоцикла, открыл ключом свой шкаф, вынул резиновые перчатки, отомкнул замок ограждения, вошел внутрь. Натянув перчатки, дернул рычаг разъединителя, врубил рубильник, и трансформатор, поставленный специально для запитки линии, проложенной к «самовару», загудел ровно, спокойно, как ему и подобало. Никаких вставок он не менял, даже и не открывал шкафа, где они находились. Николай подождал, пока Пролыгин закрыл ограждение и свой шкаф с нехитрыми монтерскими причиндалами, хотел было уехать, но не вытерпел и, выйдя из машины, сказал:

— Ты что же, гад, считаешь меня дундуком? О каких плавких вставках ты бормотал? Ты даже не взглянул на них!

— Так я ж раньше заменил, но включить забыл. Ей-богу!

Плюнув с досады, Николай сел в машину и в сердцах так газанул, что взвыли шины.

— Напрасно вы ему дали деньги,— сказала Катя.

— Мне опыты надо провести! — кипя от злости, прокричал Николай.— Что я тут, перевоспитанием приехал заниматься? Да и разве чем-нибудь проймешь такого жлоба?

Катя сидела ровно, прямо, глядя перед собой. На коленях у нее лежала книжка «А. С. Пушкин. Сказки». Николаю вдруг стало забавно — эта ее серьезность, строгая поза, пушкинские сказки, которые она зачем-то учила наизусть... Он слегка подергал ее за косу. Лицо ее в сумраке кабины было едва различимо, но ему показалось, что она взглянула на него осуждающе.

— Какая ты серьезная! — сказал он, убирая руку.— С тобой и я становлюсь серьезным. Ты хорошо на меня влияешь.

— Я?! Влияю?! — удивилась Катя, приняв его слова всерьез.— Что вы! Ни на кого я не влияю. Это на меня все влияют.

— Кто же именно?

— Папа, Олег, учителя. Книги! Кинофильмы. Даже наш кот, по-моему, тоже влияет.

— А я? Влияю? Хотя бы на уровне вашего кота?

— Конечно! Ведь я собиралась съездить в город к бабушке, к папиной маме, а пошла работать к вам...

— Но ты не жалеешь?

— Не-ет, пока не жалею...

— Пока!

— Вы не обижайтесь, это так, вырвалось. У вас очень интересно. Эта штука, ну, плазменная игла — просто диво какое-то! Много слышала про науку, но чтобы такое... Скажите, это вы сами все придумали, «самовар» этот и все остальное?

— Чудачка. А кто же мне будет придумывать? Это же моя диссертация!

— Да, наверное, интересно быть ученым...

Они въехали в лес, словно вонзились в черную стену. Кругом был мрак, и в кабине стало уютнее, свет от приборной доски как бы разгорелся ярче, осветил внутренность машины. Николай поглядывал искоса на Катю, теперь можно было разглядеть лицо, глаза, рот. Тени взрослили ее, проявляли какие-то иные черты — будущей зрелой женщины. Почувствовав взгляд, она повернулась к нему — серьезные внимательные глаза, темные, поблескивающие печалью, которая, казалось бы, не должна быть ведома ей. Но вот она улыбнулась — чуть склонив голову, без всякого жеманства и обычной женской игры.

— Давай лучше почитаю Пушкина.— И, чуть торопясь, неумело прочла:

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом...

Николай слушал с улыбкой: темень, глушь, дорога через лес и вдруг — Пушкин! Чудеса!

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей...

Катя засмеялась:

— Почти как у нас на полигоне. Да?

— Ага. Только дуба нет. Я — вместо дуба. Похож?

— Нет, ты не дуб...

— Смотря как понимать, да?

— Ой, я не то хотела сказать,— смутилась Катя.— Конечно, не дуб — ясень.

— Ох ты! А где, интересно, ты видела ясень? У нас они не растут.

— Ну, во-первых, проходили по природоведению, а во-вторых, в кино. Хорошо помню. Большое такое дерево, хорошее дерево, доброе. Ясное.

— Короче, все равно — дерево. Да, Катя?

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Катя прикрылась книжкой и даже закашлялась от смеха.

Они въехали на поляну, остановились. Николай выключил сначала фары, потом, чуть помедлив, подфарники и внутреннее освещение. Глаза привыкли, и стали различимы контуры часовенки с ажурной башенкой, черная глыба сарая, полог, провисший между направляющими. Небо над лесом было затянуто тучами, как бы самым краем, и там посверкивало, а над болотом сияли звезды — ни облачка, ни тумана.

— Среди болот и нет тумана — не странно ли? — сказал Николай.

— Туман? — переспросила Катя задумчиво.— Тумана нет. Болото дышит. Вдох — выдох, как мы. Днем — вдох, вечером — выдох, ночью — вдох, утром — выдох,.

— Значит, сейчас оно всасывает воздух? — уточнил Николай.

— Фу»— поморщилась Катя,— слово-то какое. Дышит!

Они вышли из машины. Вся округа, казалось, была начинена невидимыми маленькими трещоточниками — каждый крутил свою, трещал на свой манер, квиликал, чичикал, тирликал, посвистывал, поскрипывал, тер щеточкой по струнам, колотил по барабану. Болото жило, пело, радовалось прозрачности воздуха, ночной свежести, запахам трав, леса — самой жизни.

— Забавно? — спросила Катя.

— Что? — не понял Николай.

— Ночь, болото — и совсем не страшно. Да? — поеживаясь, как-то неуверенно сказала Катя.

— Страшно? Какие могут быть страхи? Вот сейчас как раскочегарим «самовар», вся нечисть разбежится.

Николай хотел было идти к часовенке, как вдруг невдалеке раздался громкий вскрик — то ли испуганной птицы, то ли зайца. Катя схватила Николая за руку, прижалась к нему.

— Что ЭТО?

— Леший, кто же еще. Легок на помине.

— Ой, не надо, боюсь!

Катя качнулась, робко отодвинулась. Они стояли совсем рядом, прислушиваясь к ночным звукам, к дыханию друг друга, как бы застигнутые врасплох этим случайным полуобъятием и не знающие, что же им делать дальше. Николай осторожно притянул ее к себе, и Катя порывисто обхватила его за шею. Ее щека касалась его щеки, полураскрытый, жарко дышащий рот был рядом. Николай крепко обнял ее, поцеловал в губы — Катя вырвалась, всхлипнув, опустилась на землю, закрыла лицо руками. Он присел на корточки, отвел ее руки, заглянул в лицо. Катя плакала.

— Ты что? — поразился он.— Катя!

Она резко встала, побрела в темноту. Он пошел было за ней, но передумал.

— Катя, кончай! Тут и так сыро.

Черная Катина фигура подплыла к часовне и как бы растворилась в ней, слилась с черным дверным проемом. Николай вытер ладонью пылающее лицо. Мысли спутались, сердце гнало кровь, он оцепенело ждал, когда все это пройдет...

Беззвучные вспышки молний легким крылом обмахивали округу, высветляя на миг часовню, машину, корявые рябины. Трещоточники все с тем же ликованием взывали к себе подобным своею жаждущей плотью, стараясь перекричать собратьев по болоту. Но теперь Николай различил еще один звук — ровное гудение, словно стекающее откуда-то с высоты. В первый момент оно его озадачило: что бы это могло быть? Но тотчас же догадался — трансформатор! Значит, напряжение есть, можно работать!

— Алле! Кто здесь лаборантка? Ау! Лаборантка! Где ты? — прокричал он, сложив руки рупором.

Катя не откликалась. Он вошел в часовню. Катя стояла у оконца, лицо ее было мокро от слез.

— Катюша, что с тобой? — спросил он, вдруг испытывая к ней щемящую жалость.

Она мотнула головой, еще больше ссутулилась, кулачком вытерла нос.

— Из-за меня плачешь? — неловко спросил он.— Я обидел?

— Не...— пробормотала она.

— А кто?

— Так... Из-за мамы...

— Из-за мамы?! Чудачка ты, Катя, мама встретила человека, наверное, счастлива, зачем же из-за нее плакать?

— Я не из-за нее.

— Вот те раз! То из-за нее, то не из-за нее...

— Боюсь я,— сказала она, подняв к нему лицо.— Зачем ты со мной так? У тебя жена, ребенок...

— Ах вот что...— Николай рассмеялся, взял Катину руку, прижал к губам.— Катюша...— Рука ее дрогнула было, но успокоилась, приникла к его лицу.— Катюша... Не бойся, нам всем будет хорошо... Аня и Димка — совсем другое, а ты... Катюша, ты такая славная... Человек сложен, Катюша, он как звезда — видела, как мерцают звезды? То красным, то зеленым, то синим, то оранжевым. Так и человек. Большинство почему-то считает, будто человек должен быть однолюбом...

— Конечно! — горячо отозвалась Катя.

— Чепуха это! Если бы это было так, человек давно бы сошел с круга. Он любил бы только самого себя. А человек необъятен и глубок, как море, как космос! Он может вмещать в себе целый мир! Бесчисленное множество миров! Человек свободен, должен быть свободным! Нас душат всевозможными глупыми запретами, дурацкими предрассудками. Нам запрещают любить, лишают счастья. Пойми, плохо, когда человек лжет, наносит какой-то ущерб другому, вредит, мучает,— это плохо. Но когда люди любят друг друга — это же прекрасно! Не бойся, Катюша, мы не позволим ничего плохого, клянусь! Ни ты, ни Аня, ни Димка, ни я — никто не пострадает. Ты понимаешь, о чем я?

— Да... Нет, кажется, нет...Снаружи ослепительно вспыхнуло — Катя испуганно прижалась к нему, но тотчас отшатнулась. Николай вышел наружу, поманил ее за собой. Она зачем-то взяла журнал, в который записывала показания приборов, и, прижав его к груди, вышла вслед за Николаем.

— Смотри! — Николай задрал голову к небу.— Полнеба — в тучах, полнеба — в звездах. Красота! Где-то, в других галактиках, обязательно есть жизнь. Вполне возможно, такая же, как на Земле.

— Но неужели и там тоже горе, болезни, несчастья?

— Нет! Там все по-другому. Там нет глупых и ленивых, нет жадных и скупых, вообще нет понятия «твое-мое», там все общее и люди ценятся только за качества ума. Один чуть-чуть умнее, значит, чуть-чуть лучше. Другой чуть-чуть глупее, значит, чуть-чуть хуже. Ум и воля — вот главные качества!

— А доброта?

— У них нет понятия «добрый-злой», не из-за чего. Доброта возникла против злобы, а раз нет злобы, то нет и доброты. В разумном обществе не будет ни злодеев, ни доброхотов — не будет времени заниматься пустяками.

— А чем же там занимаются?

— Науками! Единственно по-настоящему стоящее дело. Здесь, на Земле, мы еще в самом начале пути. Еще путаемся в пустяках, еще не выбрались из пещеры, кусаем друг друга, толкаем, рвем друг у друга куски. Но придет время, Катюша, и люди объединятся, но не вокруг пирога, а вокруг великой тайны. Взгляни вверх — там она, глядит на нас мириадами глаз, подмигивает, дразнит — вот я! — а мы... Эх, даже злость берет! Как муравьи. Даже хуже. У муравьев хоть порядок, а тут — бардак вселенский! Вот попомни мое слово, истинное объединение начнется с ученых, они больше знают, дальше видят, глубже понимают. Чем больше ученых, тем лучше.

Яркая вспышка разодрала полнеба на рваные куски — ломаные извивы отпечатались на миг и исчезли с сухим раскатистым треском. Тьма сомкнулась, загрохотал гром. Снова полыхнуло — стоявшая рядом машина окато отливала синим валуном. Притихшие было трещоточники пуще прежнего завели свои трели.

— Сухая гроза,— прошептала Катя.

Николай засмеялся от охватившего вдруг острого ощущения счастья — молод, здоров, держит жизнь за жабры, хозяин земли и неба, любим и, кажется, сам любит. Да, похоже, втюрился в эту вот кроху, наивную и чистую, как тот родничок, из которого недавно пили воду. Нет, не будет он, как бывало, грубым напором рвать этот цветочек, не будет гнать лошадей, пусть все идет так, как захочет она. Цветик еще не созрел, еще рано, пусть распустится полным бутоном, и тогда... Какое это счастье — жить!

Он кинулся к баллонам, открыл газ, включил установку. Игла рванулась к грозовому небу, вонзилась в тучу. Он бегал от навеса в часовню и обратно, делал переключения, настраивая «самовар», словно забыл про Катю, будто был один. И когда струя взревела на полную мощь, Катя вышла из темноты, все так же обнимая двумя руками журнал, какая-то робкая, растерянная, виноватая.

— Не боишься? — спросила, кивнув на небо.— Гроза...

— Бояться?! — Николай подбоченился, заорал во всю глотку: — Эй, наверху, кто там! Слазь! А то срежу иглой. Эй! Лучше вали оттуда! — И расхохотался.

Катя боязливо поглядывала вверх, где струя туманилась размытым светлым пятном, врезаясь в низкие тучи.

— Не бойся! Алле! — Николай потряс Катю, стоявшую словно в оцепенении.— Мы — боги! Здесь, на Земле, а там — пусто. Мы — боги! Ну! Смелее! Поехали!

Он перебежал к «самовару», включил форсажный режим. Высоко в небе, в том месте, куда вонзалась голубая игла, вдруг вспыхнуло, засеребрилось, пошло голубоватыми клубами яркое свечение. Николай скосил глаза — в часовне, освещенная сверху и сбоку, в белом с цветочками платье, с черной косой и белым бантиком, стояла Катя. Поджав ногу, она глядела на Николая с томящим упорством. И Николай глядел на нее неотрывно, и та сладкая морока, от которой он, казалось, только что избавился, снова овладела им. Рука как бы сама собой повернула краны, факел сник, погас. Мрак сомкнулся, упруго качнулись тени, лампы померкли и снова стали слышны страстные трели трещоточников. Катя повернулась, с-журналом в обнимку нерешительно пошла к выходу, перешагнула через порожек. Николай пошел навстречу, оступился, чуть не упал, но удержался, схватившись за подвернувшуюся этажерку.

— Иди-ка сюда,— позвал он.— Смотри!

Катя подошла, остановилась по другую сторону этажерки. Николай показал на банки, в которых шевелились подопытные лягушки.

— И эти трещат...

Катя склонилась к банкам, прислушалась.

— Трещат... Коля...

— Что?

— Давай выпустим, жалко...

Придерживая банки, он бережно положил этажерку на бок — банки раскатились.

— Пусть живут...

— Пусть...

Он взял ее за руку — их пальцы сцепились. Николай нашел и вторую руку — журнал выпал куда-то в темноту. Катя глубоко вздохнула, приникла к Николаю, подняла лицо, зажмурилась. Сжимая все крепче, все жарче, он медленно, словно в танце, повел ее к палатке. Катя не противилась, но уже внутри, когда они освободились от всего, что им мешало, вдруг выскользнула из его рук, села и, прикрывшись смятым платьем, прижала кулачки к подбородку.

— Коля...

— Катюша...

— Коля... ты... я... люблю тебя, Коля...

— Да, да, и я — тоже... тебя...

— А как же...

Но он не дал ей договорить, и она умолкла, тихая, дрожащая, покорная...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

— Маманечка, привет! Как наши дела? Как самочувствие? Что врачи говорят?

— Что говорят? Говорят... Ты лучше садись да расскажи, как там дома? Дня три, однако, никого не было. Че это вы? Чужие приходят, и время есть, а сродственнички такие занятые, для матери двух часиков не найдут... Забытая тут валяюсь...

— Ты что, мама, о тебе только и говорим! И отец, и Олег, и бабка. Ну чего ты плачешь? Успокойся! Тебе нельзя волноваться! Врачи говорили не волноваться?

— Да ну их, врачей! Ладно, сыночек, не буду. Так что-то... Плохо мне тут, домой хочу. Я ж без дела не привыкла, а тут лежи да сиди. Кое-как врачиху уломала, по коридору разрешила, а то вообще, как арестантка какая-то в одиночке.

— Ничего, потерпи еще недельку. Сердце — не шутки! А я сейчас Ане звонил. Обещала лекарства тебе достать, самые-самые дефицитные. Ну и приветы, конечно, передавала — тоже самые-самые! От Димочки — персональный!

— Ой, как я хочу его видеть! Прямо сердце щемит!

— Привезу. Вот испытания закончу, ты встанешь, соберемся все дома, и Димка приедет. Клянусь!

— Ты уже мне в который раз клянешься? В двадцатый? Али в двадцать пятый?

— Ну, мама, ну пойми, в чертовом колесе кручусь, сроки! Я уже устал объяснять, какая это тема.

— Ты устал объяснять, а я — ждать. Жизнь проходит, сыночек, а ты — сроки, тема...

— Но все-таки, мама, что врачи говорят?

— Да что говорят. Говорят жирного не есть, соленого, вообще тяжелую пищу отменить. Молочное да овощное есть. Постное. А я и раньше не очень-то на мясо налегала, все больше огурчик да хлеба кусок. Ну сальца иной раз в охотку кусанешь или когда уточку кто даст. Вот и все мои скоромности. Да не в пище дело, не в пище! Другие вон все жрут — и хоть бы хны, никакая хвороба не берет, а тут... Правильно Тося говорит Кардакова, сегодня опять забегала, в райпотребсоюзе была и заскочила. Дак че говорила-то: на нервной почве у меня, на нервной! Во как, сынок. А я и сама знаю. Стоит мне психануть, сразу посередке, вот тут, за грудиной, начинает жать, жать, аж в лопатку отдает. Пилюльку глотнешь — отпустит. Они ж, нервы-то, как раз все в сердце и сходятся. Недаром в народе говорят «сердце чует», «сердце сердцу весть подает». А мы друг дружку не жалеем, все по сердцу норовим, да побольней, побольней. Эх, дети, дети...

— А что «дети»? Чем плохи у тебя дети? Младший — ангел, только без крылышек. Старший — ученый с мировым именем, без пяти минут.

— Гречневая каша — сама себя хвалит. Вожжами бы тебя, еще б лучше был.

— Мамка! За что?!

— За Катю!

— За Катю?!

— Да, за Катю.

— А что я такого совершил?

— Голову задурил девке. Она ж еще ребенок, а ты семейный, у тебя жена, сын. Катя девочка хорошая, добрая, не какая-нибудь потаскушка. Зачем ты так, Коля?

— Ну, начинаются деревенские штучки. Стоило взять девушку на работу, и тут же вся деревня навела перископы. Кто это тебе наболтал? Кардакова?

— Люди говорят, Коля. И Георгий Сергеевич переживает, волнуется. Она у него одна... Свет в окошке. От него Полина-то ушла.

— Мне Олег говорил. Только не знаю, за кого вышла.

— За кого? А кобель подвернулся, она и хвост трубой. Командировочный. Строили тут, в райцентре, хлебозавод, он — монтажник. Где-то снюхались, тайком да обманом. С прошлого лета началось, а осенью — развод. И Катя, и Георгий Сергеевич ужасть как переживали. А теперь — ты. Побойся бога, Коля, не трожь девку, отступись. Прошу тебя, как мать прошу. Не пара вы, ей жизнь искалечишь и нас опозоришь. Ну чего молчишь? Скажи хоть чё-нибудь.

— Не знаю, мама, не знаю...

— Как то есть «не знаю»! Или ты то, уже спортил девку? А? Признавайся?

— Нет, нет, не волнуйся, все в порядке... Тут все сложнее...

— Какие сложности?! Какие еще могут быть сложности? Коля! У тебя семья! Ты городской, а Катя — птенчик деревенский, аленький цветочек. Ее Олег любит, дружат они с первого класса. А ты встреваешь. Совести у тебя нет, что ли?

— Есть у меня совесть, мама, есть.

— Ну а коли есть — отстань.

— Тут все как раз наоборот...

— Что-то загадками говоришь. Ничего не поняла.

— Понимаешь, мама, бывают такие ситуации, когда внешне вроде бы по совести, а на самом деле — обман. Так и тут — может быть.

— На что намекаешь? Говори ясней.

— Понимаешь, она Олега не любит, а любит меня. Вот в чем штука!

— Ну и?..

— Ну и... если отстану, для нее это будет удар, травма.

— Вона как... А для Ани и Димочки — не удар? Не травма?

— Ты что, мама! Я же не собираюсь разводиться. О чем ты говоришь?

— Ну и как же? Не пойму чтой-то... И Катя, и Аня? Или побалуешь и бросишь? А вдруг ребенок? Это ж дело такое...

— Не знаю, мама. Катя мне нравится, даже очень. Но загадывать на будущее не берусь, не машина. А вдруг она даст мне поворот от ворот?

— Ой, не знаю, что и сказать. Задал ты себе, сыночек, загадку-запутку, не разгадать, не распутать.

— Главное — не волнуйся. Краснеть за меня не придется. И вообще хочу поговорить с тобой... Чего ты все так близко к сердцу принимаешь? Ведь опять в больницу загремела только из-за этой истории с яйцами, только! Зачем ввязалась? Если уж отец на это пошел, то ты-то чего?

V— Но как же не вмешиваться, сыночек? Это же позор! Ко мне же люди идут, перед людьми стыдно. Отец наш неплохой, но мягкий, прямо воск, помыкают им, как хотят. Считай, если б не я, давно бы пропустили скрозь пальцы, как тесто. Упрямства в нем маловато. Не стойкий.

— Попробуй-ка устоять против Ташкина. Бык с рогами!

— Вот видишь, а отец его защищает. Говорит, и Ташкин не по своей воле Ташкин, его область накручивает. Он же у нас раньше часто бывал, ты должен помнить.

— Помню, как не помнить. Большой охотник до этого самого... И тон — начальнический: «Я сказал, я решил, я не допущу!»

— Это у него есть. Но он тоже не один решает, при нем целая свита. С утра до ночи заседают, перекраивают Тришкин кафтан. Сначала этим дадут, потом отымут — тем. Эти — жалобу, и опять — по новой делить. Чего ни возьми — фонды эти чертовы, стройматериалы, машины,— курам на смех. Вот и носятся туда- сюда. Отец в сердцах материт его, а как остынет — защищает: Ташкин детей любит, Ташкин не вор. А я б на месте высокого начальства давно б пинком под зад ему. Зажрался, задубел, пузо вперед, руки в карманах — вот и весь Ташкин. Да еще чтоб не перечили, подхалимов развел, лизоблюдов. Плевал он на народ! Живет в свое удовольствие, как сыр в масле. Одна забота: начальству потрафить да в кресле усидеть. Потому и сеем, косим, убираем не по погоде, а по звонкам да по циркулярам. Потому и яйца эти позорные собираем по всей деревне, как подать какую-то. А народ уже ничему не удивляется — ко всему привыкши. Яйца сдавать — сдадим, скажут кошек сдавать — сдадим, и друг дружку сдадим — глазом не моргнем. Привыкши! Как же не возмущаться, когда такое?

— Возмущаться можно, но в больницу-то зачем? Если б ты возмущалась без больницы — пожалуйста, а так нельзя! Ты нам дороже всех Ташкиных вместе взятых, понимаешь? Мы возмущаемся, а ему хоть бы хны, сидит, как пень, и досидит до персональной пенсии, в ветеранах будет расхаживать, пионеров поучать... Так что, мамка, кончай пылить, береги здоровье. Мы запрещаем!

— Чего запрещаете?

— Я же сказал — пылить! Это словцо такое модное, означает пустые хлопоты.

— А не пылить, так что? Крапивой зарастать? Чертополохом? Они, кроме плана своего злосчастного, ничего не знают и знать не хотят. Лишь бы отчитаться, лишь бы в бумагах галочку поставить, кружочком обвести и доложить: вот мы какие хорошие, все выполнили, все сдали, оставьте нас в покое. Да ежели не трепыхаться, так вообще в дерьме утонем. Мы трепыхаемся, и они — волей- неволей, мы молчим, и они — не чешутся.

— А думаешь, если будем трепыхаться, что-нибудь изменится?

— Обязательно! Отчего болото образуется? Оттого что течения нет, застой. Вода стоит — плесневеет. Так же и у людей.

— Ты прямо философ у нас.

— Ага, станешь. Не знаю, сыночка, может, в городе и можно так, как ты говоришь, а тут — боже упаси! Все ж таки еще пол-России по деревням живет, поросль молодая отсель лезет. Не знаю, как городские дети нынче, а наши все хуже и хуже. Вон у Прошиных парни — такие протвары растут, прям хоть сейчас в колонию. Ни стыда, ни совести. Пройдохи — в рот залезут, разуются, обуются, вылезут, а ты и не заметишь. И тебя же еще и обсмеют. Раньше б разве посмел недоросток перечить старикам? А нынче? С верхней полки как пошлет — хоть стой, хоть падай. Возмутишься — пристращает: дом-то деревянный, а керосин и спички в свободной продаже...

— Неужто поджигали кого-нибудь?

— Да нет, домов пока не трогали, а человека сожгли. Василия Москалева. Ванька Клюнин. По пьянке, конечно. Москалев у Клюниных крышу красил, да поленился старую краску очистить, так по старой и намазал. А она высохла, да и вспучилась. Уже и время прошло, пили они как-то с Ванькой, тот вдруг краску вспомнил, озверел, привязал Ваську к бревещку — валялось во дворе,— облил керосином и поджег. Народ сбежался тушить, а кого тушить — как голец копченый.

— Катя рассказывала. Мало дали подлецу, семь лет. Через пять вернется.

— Ага. Братец дожидается, вместе опять начнут. И что за гибельность такая в людях?! Для того и родился, чтоб кого-нибудь угробить. Другого и смысла вроде нет. И как их распознать еще до рождения? А что? Посмотрел прибором: выродок — долой его! Вон сколь абортов бабы делают, а может, не тех лишают жизни... Эх-хе-хе, иной раз подумаешь, до чего жизнь каверзная: один дурак дураком, балаболка, змей-горыныч, а жизнь несет его вверх да по гладкому, а другой умница, трудяга, добряк, а его колошматит, колошматит, пока в щепки не разобьет. И все ж таки многое от условий зависит. Один и тот же человек может и так себя повести и этак — по условиям. А мы об этом не думаем. Сунут человеку эти гадские деньги, зарплату или там зерно, продукты,— на и отвали. И что он там пошел, куда — ни-икомушеньки нет дела. Вот тут бы Ташкиным-то и объявиться, взять под локоток, переговорить по душам, в дом зайти, с семьей побеседовать. А то только и знают погонять да очки начальству втирать — вся забота.

— Твои речи да богу в уши.

— Ага. Пока лежишь, всякого надумаешься. Но ты, я смотрю, уже как на иголках. Побегишь?

— Погода хорошая, надо спешить.

— Ну беги, сыночек, и так задержала тебя... Ты скажи отцу-то, пусть Михеевых не забывает, старики одни, дров некому наколоть, воды натаскать, картошки с погреба поднять. А с птичником чё уж теперь, не повернешь. Хотела предостеречь, отговорить, а вишь, как вышло — опять в больницу закатилась. Ну бог с ним! Пусть не держит на меня зла, для него же старалась, ему же стыдно потом будет...

— Тебе что привезти? Простокваши? Или сыворотки?

— Творожку. Скажи бабке, пусть сделает, свеженького охота. А так ничё больше не надо, вся тумбочка забита. Жарко, портится. Тося нанесла тут с три кило. Ничё не надо. Ну давай, сыночек, поезжай, не волнуйся, делай там свое дело, а уж с Катей сам разбирайся, только не обижай девочку. Ты у меня хороший, верно?

— Высший сорт! Ну пока, мамка! Поехал. Пока!

2

Не столь уж и наивен был Иван Емельянович, чтобы не понимать, на что идет, решаясь сдать по просьбе Ташкина эти липовые яйца. Неискоренимая готовность порядочного человека прийти на помощь, откликнуться на зов товарища, с которым, худо-бедно, проработали почти тридцать лет, сыграли тут свою роль, а может, еще и потому согласился, что незаметно дал себя приручить и приучить к жизни по принципу: ты — мне, я — тебе. Размытый, коварный принцип. Одни считают, что только так и можно жить в наше время, и живут припеваючи, не маясь угрызениями совести. Другие тихо и упорно сопротивляются или отходят от дел, сворачиваются улитками в своем хозяйстве, прячутся за болезни, торопятся на пенсию, лишь бы не участвовать, не знать, не видеть и не слышать. Конечно, когда взаимовыручка по-братски, не в личную корысть той или другой стороне, а только лишь во благо общему делу, тут никаких сомнений: ты — мне, я — тебе, иначе не проживешь при нашей вечной бедности, при вечном нашем дефиците. Но когда тебе дают орден, а потом просят выручить, умалчивая при этом, что выручка связана с махинацией, то как тогда? Это что, тоже взаимовыручка? Или что? Сомневался, раздумывал и все же решился, успокоив себя тем, что решал не единовластно, а успел предварительно переговорить с членами правления. К тому же просьба шла не от какого-то постороннего дяди, а — что самое главное — от секретаря райкома!

На другой день после сдачи яиц, рано утром последовал звонок из райцентра. Едва в трубке раздался голос товарища Мурашова, председателя районного комитета народного контроля, сердце у Ивана Емельяновича болезненно екнуло: неужто по птичнику?! Мурашов предупредил, что будет к десяти и что потребуется часа два-три, просил выделить время, дело срочное. Народный контроль мог позвонить по любому поводу, и причин для срочцых разговоров всегда в избытке, но на этот раз тон, взятый Мурашовым, не предвещал ничего хорошего: такой чувствовался официальный холод, что сомневаться в причинах визита не приходилось...

Мурашов приехал не один. Вслед за ним в кабинет вошли бывший директор плодоовощной базы Балтенков и бывший начальник связи Плюскарев, оба пенсионеры, оба приятели и собутыльники Шахоткина. Сам Мурашов многие годы работал директором горячинской средней школы, а после ухода на пенсию был направлен в народный контроль по рекомендации областного комитета партии, вопреки намерению районного руководства поставить Балтенкова. Мурашов категорически не употреблял спиртного, был неподкупен, строг, и, наверное, поэтому его хотело дальнее начальство й не хотело ближнее. Народный контроль при нем активизировался, хотя, как было очевидно всем, в том числе и Мурашову, касался пока лишь самых поверхностных слоев районной трясины — вглубь не пускали многочисленные начальники и его же помощники, приставленные местным начальством, видно, в порядке компенсации...

Небольшой темноватый кабинет, старый потертый стол и такие же стулья с матерчатыми спинками и сиденьями, телефонный коммутатор, тоже старый и потрескавшийся,— все тут говорило о более чем скромных возможностях хозяина, то бишь колхоза. И когда гости сели по приглашению Ивана Емельяновича за стол, придвинутый торцом к председательскому, когда Мурашов с неторопливостью педанта вытащил из портфельчика прошитые с краю черными нитками ученические тетради, достал очки и развинтил авторучку с чернилами, Иван Емельянович окончательно утвердился в своем первоначальном предположении, что разговор пойдет о яйцах. Он весь подобрался, поплотнее придвинулся к столу, сложил перед собой руки, сомкнутые в замок, и приготовился слушать.

— Мы получили сигнал,— начал Мурашов, поглядывая сквозь очки то в тетрадки, то на председателя. Глаза его, темные, с белесоватым ободком, казались круглыми и хищными, как у старого коршуна.— Двадцать шестого июня сего года колхоз «Утро Сибири» предъявил к сдаче первую партию яиц в количестве пятисот штук. Яйца оприходованы кладовщицей Петрушенко М. И., квитанция передана в райком партии товарищу Ташкину. Так?

Иван Емельянович кивнул.

— Спрашивается в задаче,— продолжил Мурашов,— где же та птицефабрика, на которой эти яйца произведены? Что на это ответит нам председатель колхоза товарищ Александров?

Иван Емельянович указал рукой за окно:

— Фабрика есть, можете убедиться.

— Убедимся,— недобро пообещал Мурашов.— Но сначала представьте документацию.

Иван Емельянович через коммутатор вызвал главного инженера Балабина и главного бухгалтера Маникину — со всеми документами по птичнику. И пока те собирались, попытался незатейливыми разговорами хоть как-то расслабить суровых гостей и выведать, откуда дунул ветер, с чьей подачи нагрянула комиссия. Но сухопарый Мурашов отвечал односложно, цедил сквозь зубы, а оба его помощника вообще молчали, упорно отводя глаза. Тучный пучеглазый Плюскарев астматически сопел, малиновый, явно с тяжелого похмелья Балтенков мрачно вздыхал и поминутно пил воду, ничуть не смущаясь своим состоянием.

Пришли Балабин и Маникина с папочками подшитых документов. Заглянула секретарша Нюра, спросила, не надо ли чего. Иван Емельянович сердито отмахнулся, и гости погрузились в изучение бумаг. Собственно, изучал один Мурашов — Плюскарев и Балтенков лишь небрежно перелистывали вслед за ним документы и вряд ли вникали в суть. Наконец Мурашов отодвинул папки, побарабанил пальцами по столу и заговорил, обращаясь к Ивану Емельяновичу:

— Значит, цех не пущен, даже не предъявлялся комиссии, а яйца уже сдали. Как же так получается, товарищ Александров? Государство обманываете?

— Нет, не обманываем,— твердо сказал Иван Емельянович.

— Ну как же не обманываете? Обманываете.

— Обманывали бы, если б рапорт представили, а яйцо — нет. А мы ведь яйцо представили, а не рапорт. Государству-то какая разница, где эти куры сидят — по клеткам в птичнике или по домам у колхозников. Куры-то те же самые.

— Ишь как поворачиваете! Но яйцо-то сдали по птичнику, значит, государство вправе рассчитывать на ежедневную продукцию. А? Что на это скажете?

— А то скажу, пусть-ка товарищ Шахоткин сдает ежедневную продукцию. Из-за него стройка замерзла, вот пусть он и сдает.

— Ну и логика у вас, товарищ Александров! — удивился Мурашов.— То вы утверждаете, что государству все равно, где куры, то валите на Шахоткина. Яйцо-то вы сдали, а не Шахоткин. В данном случае я не оправдываю Шахоткина, с ним мы тоже будем разбираться, на каком основании снимает рабочих с пускового объекта. Но сейчас с вами разговор, товарищ Александров.

Маникина, сидевшая как на иголках и порывавшаяся вставить слово, не выдержала и, перебивая Ивана Емельяновича, закричала:

— Вы б сперва спросили, сколь мы упирались против этого ЦУ! Председатель и правление. Мы, думаете, совсем тут темные? Или вообще ничё не петрим, на что нас толкают, да? Не беспокойтесь, все понимаем и даже очень. Все мы партийные, не хуже вас и политически и всяко подкованные, газеты каждое утро вслух читаем на политчасе, знаем, какие требования нынче к нашему и к вашему брату. Потому и отбивались ручками и ножками, но это же Ташкин! Вы чё, Ташкина не знаете?

— При чем здесь Ташкин? — проворчал Балтенков.— У Кыиве дядька...

— А при том! — Маникина вскочила и, указывая двумя руками на Ивана Емельяновича, заговорила громче прежнего: — Вы себя на его место поставьте. Ему-то каково? Секретарь райкома просит! Выручи! Какой председатель откажет? А тем паче наш. Потому как, чё тут темнить, по-человечески надо, а не как где-нибудь в Африке. Мы не негры! И Ташкин не погонщик! Коли просит, надо уважить. Мы его чаще просим. Вот так!

— О-о, вывернулась, — засмеялся Балтенков.— Ну баба...

— Хошь, за «бабу» врежу? — не на шутку разъярилась Маникина и маленьким, но крепким кулачком сунула под нос Балтенкову.— Во!

— Ну, ты,— отпрянул Балтенков,— полегче!

— И еще экспертизу соберем, с похмелюги на общественное мероприятие явился,— продолжала Маникина.— Вот свидетели. А ну дыхни!

Она склонилась к самому его лицу и, жадно втянув воздух, воскликнула с отвращением:

— Ух, сивушник! Еще проверять явился, погань!

Балтенков даже посерел от столь яростного наскока. Сказать ему, правда, было нечего, и он угрюмо отодвинулся подальше от Маникиной. Смутился и Мурашов: ему как главному в этой комиссии не подобало бы брать с собой явно нетрезвого человека. Он сычом уставился на Балтенкова.

— Вы что же, товарищ Балтенков, действительно? Некрасиво, товарищ Балтенков, некрасиво. Я бы мог других пригласить, ваше присутствие совершенно необязательно.

Он неодобрительно покачал головой, сожалеюще развел руками, дескать, что поделаешь, не выгонять же теперь... Покашляв, нарушил неловкое молчание:

— А что, товарищ Александров, действительно имела место просьба товарища Ташкина?

— Имела, действительно,— подтвердил Иван Емельянович.

— И есть свидетели?

— Косвенные. Просьба имела место с глазу на глаз, но потом я советовался с людьми, обсуждали ситуацию, а вечером он звонил мне домой, настаивал. Тут жена и сын свидетели, как я с ним разговаривал.

— М-да...— протянул Мурашов, размышляя о чем-то.— Жена и сын... М-да... Ну ладно, давайте продолжим. Собственно, теперь я хотел бы осмотреть птицефабрику, на месте, так сказать, удостовериться.

Иван Емельянович вызвал автобус, и все шестеро отбыли на птичник. По дороге Балтенков, усевшийся за Маникиной, попытался завязать с ней разговор, перевести недавний инцидент в шутку, но Маникина так шуганула его, что Мурашов вынужден был снова приструнить своего зама. Балтенков демонстративно отсел от нее подальше — с желчно-пакостной ухмылкой. Злоба, видно, не давала ему покоя, он то и дело бросал на Маникину красноречивые взгляды и грозил пальцем.

— Чего ты грозишься, чего ты машешь, не боюсь я тебя! — не выдержала Маникина и вдруг закричала так, что лицо ее побагровело, а на шее вздулись синие жилы: — Съел, бурдюк вонючий! Еще дать? Сволочь! Вор! Хапуга! Пьяница! Гад ползучий! Проверяльщик чертов! Ты у меня допроверяешься! Всех вас гнать в три шеи!

— Дуся, Дуся, остынь,— взмолился Иван Емельянович.— Неловко как-то, гости все ж таки.

— Товарищ Маникина,— скрипуче проговорил Мурашов, — если вы лично имеете что-то против Балтенкова, прошу не распространять на других! Мы к вам не на блины приехали. Вот так!

— А я против вас и не возникаю,— успокаиваясь, ответила Маникина.— Вон, этот нелюдь. Ну кто мог такого прохиндея сунуть в народный контроль?! У него ж на морде написано: вор и мошенник, а его — проверять! Вы-то куда смотрите, товарищ Мурашов!

— Назначаю не я,— пробурчал Мурашов.

— Не вы! Но вы же председатель, могли и отказаться работать вместе с ним. А не отказались, сробели или еще чего. Вот и думай народ, почему он с вами... Контроль-то народный!

За последними домами автобус свернул на левую отвилку, обыкновенную грунтовку. После асфальта стало тряско и пыльно. Птичник серым приземистым бараком маячил впереди. Дорога была перекопана — водопровод проложили, но траншею засыпали кое-как, лишь забросали, и, проезжая через нее, автобус колыхнулся на ямине. Да и все строительство являло собой печальную картину: казалось, тут не строили, а разрушали. Земля взрыта, дерн содран и сдвинут в огромную кучу, уже успевшую ощетиниться во все стороны зелеными стрелками пырея. Там и сям валялись бачки из-под краски, мешки с цементом, прикрытые кусками рубероида; пустые бочки, козлы, грабли, лопаты, ломы, кувалды... Само здание выглядело скорее недоразрушенным, чем недостроенным: ворота висели криво, крыша сквозила такими щелями, что в них свободно пролетали голуби, обжившие заброшенную стройку; фрамуги были без стекол, между панелями светились зазоры величиной с хорошую картофелину, полы постелены кое- как, клетки для содержания несушек беспорядочным хороводом тянулись по центральному проезду. Дел тут было, как говорится, начать да кончить.

— Ну что, будем актировать? — спросил, ни к кому не обращаясь, Мурашов.

— У нас пять актов! — сказал Иван Емельянович.— А что толку?

— То ваши, а теперь будет наш!

Уже в автобусе Мурашов составил акт под копирку, дал расписаться членам комиссии и представителям колхоза. Балтенков расписался с желчью, чуть не продрав насквозь бумагу. Плюскарев, напуганный перепалкой, подписался тихо, скромно. Иван Емельянович расписался, даже не прочитав толком, что там написано. Маникина же, напротив, въедливо и дотошно изучила документ и только после этого поставила свою подпись. Балабин, рыхловатый, молчаливый человек, работавший раньше механиком в колхозных мастерских, поставил свою закорючку не глядя.

— Ну и что дальше? — спросил Иван Емельянович.— В дело? Или под сукно?

— Товарищу Ташкину,— холодно, снова переходя на официальный тон, отрезал Мурашов.

— Ташкину так Ташкину,— обескураженно сказал Иван Емельянович.

— А собственно, почему Ташкину? — задиристо спросила Маникина.

— Потому,— сухо сказал Мурашов, аккуратно складывая в портфельчик тетрадки и экземпляры только что составленного акта.

— Да ладно ты,— урезонил^Иван Емельянович Маникину.— Вызовут и все объяснят. Ну выговор запишут, больше не дадут.

— А ты уже и лапки кверху? — возмутилась Маникина.— С какой стати! Пусть Шахоткину выговор дают, ему не привыкать. Или Ташкин сам себе в учетную карточку запишет — давно пора за такое руководство! Еще с обкома ездит эта, как ее, чернявенькая такая, важная, ну, вылетело из головы, заведующая сельхозотделом.

— Колтышева,— подсказал Иван Емельянович.

— Вот-вот, Колтышева! Вот ей — тоже строгача!

— А ей-то за что? — спросил Мурашов.

— А за старательность! Ей говорят: колхоз должен сдать десять тонн мяса,— она для подстраховки требует двенадцать. Ей говорят: надо отсеяться до двадцатого мая,— она давит, чтоб к пятнадцатому.

— Вас послушать, Маникина, так кругом все дураки, все перестраховщики, одни вы умные, хорошие,— сказал Мурашов язвительно.

— Да, мы одни и есть! А чем мы не хорошие? Труженики, можно сказать, самые низовые, ниже некуда. Сеем, пашем, а что получим за свой труд, не знаем. Скотину сдаем — вес, упитанность занижают, молоко сдаем — с жирностью мухлюют, зерно повезли — влажность, клейковину с потолка ставят, колхозу в убыток. Кругом вымогатели, теперь уже мяском да медком не отделаешься, денежки сверху положи, тогда примут как есть. А не дашь — до смерти заволокитят.

— Сами приучили,— сказал Мурашов.— По закону отвечают одинаково взяточники и взяткодатели. Это вам известно?

— Так они ж вымогают! У них совести нет!

— А вы имейте совесть не давать! Почему идете на поводу?

— Для дела! Иначе не сдашь.

— Цель оправдывает средства — вот ваш принцип. Безнравственный принцип! И лучше помалкивайте. Перестраивайтесь и помалкивайте. А мы будем и там наводить порядок. Порядок везде нужен, во всех звеньях.

Балтенков, сидевший у окна через проход, метнул на Маникину злорадный взгляд, перегнулся к Мурашову:

— Вот видите, Иннокентий Андреевич, все они такие, крикуны и крикуньи. Кричат, а копни их...

— Заткнись! — прицыкнула на него Маникина и снова повернулась к Мурашову: — Правды нигде не найдешь. Их, вымогателей, под крылом держат, оберегают. Как их сковырнешь?

— Ничего, сковырнем,— пообещал Мурашов.

Автобус подкатил к правлению. Иван Емельянович вопросительно посмотрел на Мурашова. Тот кивнул на выход. Все вышли, собрались у крыльца.

— Может, пообедаете,— неуверенно начал Иван Емельянович, но Мурашов энергично запротестовал:

— Нет, нет! Дома!

— Боже избавь,— поддакнул Балтенков, хотя по всему было видно, как он страдает.

— Ну что ж,— развел руками Иван Емельянович,— мы из чистого гостеприимства.

— Да, да, спасибо, но нам пора.

Мурашов степенно попрощался за руку с Иваном Емельяновичем, с Балабиным и с Маникиной. Потянулся прощаться и Балтенков, но Маникина демонстративно заложила руки за спину и отвернулась. Балтенков плюнул и пошел к «газику», на котором приехали сюда. Плюскарев потоптался, не зная, как быть, в последний момент все же сунул ручку Ивану Емельяновичу и Балабину и стариковской трусцой заспешил к машине. Мурашов тоже двинулся было к «газику», но вдруг остановился, взял Ивана Емельяновича под руку, отвел в сторону.

— Вот что хочу сказать, товарищ Александров,— начал он вполголоса, стараясь, чтобы никто их не услышал,— вы человек порядочный, знаю вас давно... Что хочу посоветовать.— Он покосился по сторонам и еще понизил голос: — Постарайтесь забрать у Ташкина ту справочку, которую передали ему. А яйца переоформите как сдачу с личных хозяйств. Я некоторое время придержу акт, не буду давать ему ход. Попробуете?

Иван Емельянович смотрел в серое изможденное лицо Мурашова, в его ястребиные холодные глаза, и что-то в нем натягивалось, натягивалось до стального пружинного звона, еще чуть-чуть — и, кажется, лопнет, взорвется, разлетится в пыль и прах. Мурашов отвернулся, пошел, приволакивая ногу, к машине. Следом за ним утянулись в «газик» и его помощники.

3

В тот же день, к вечеру, в Камышинку приехал товарищ Ташкин — в единственном числе, на райкомовской «Волге», сам за рулем. Предварительно предупрежденный по телефону, Иван Емельянович встретил его у крыльца правления, и они вдвоем укатили на птичник.

Ташкин был мрачен, задумчив, капризно выпячивал толстые губы, ходил, косолапо переваливаясь с боку на бок, руки в карманах кожаной куртки — пузо вперед. Рыжие волосы как-то небрежно свалены на левую сторону, отчего лицо его, и без того широкое, плоское, казалось перекошенным, как бы помятым. Пыльные глаза сердито щурились, избегали прямого взгляда. Но в голосе, когда изредка бросал незначительные фразы по ходу осмотра, урчали и перекатывались те же властные басовитые нотки. Что заставило его осматривать птичник, было для Ивана Емельяновича загадкой. Быть может, акт народных контролеров? Но тогда кто сообщил Мурашову о сдаче яиц? Иван Емельянович молча ходил следом за Ташкиным и терпеливо ждал, когда секретарь сам начнет разговор. По всему было видно, что Ташкин приехал не просто так...

Они вернулись в машину. Ташкин вынул пачку «Шипки», закурил и неторопливо повел такую речь:

— Не знаю, как ты, Иван Емельянович, а я считаю, что мы с тобой хорошо работали. Если и бывали сшибки, то не по злобе, по делу. А кто не работает, тот и не спорит. Ты мужик честный, без лукавства, без этого самого, тебя уважают и в колхозе, и у нас в районе, и в области! Да, в области ты на хорошем счету... У меня от тебя секретов нет и быть не может, потому как в одной упряжке. За все эти годы, наверное, не раз мог убедиться в моем к тебе добром отношении. Я не про орден — вообще. Бывало всякое, приходилось выполнять вышестоящие указания, не всегда они были, прямо скажем, мудрыми. Но дисциплина! Я — райком, они — обком! У нас — тактика, у них — стратегия! Если мы все снизу начнем учить верха, понимаешь, что получится?

Иван Емельянович, сразу смекнувший, что это только присказка, неопределенно пожал плечами, дескать, ему ли подыматься до таких высоких материй. Он так и сказал:

— Мне б твои заботы, Антон Степанович...

Ташкин криво усмехнулся, выкинул недокуренную сигарету.

— Твои заботы, конечно, поважнее. И это всерьез, без смеха. М-да, Иван Емельянович, милый ты мой Ваня... Я ведь к тебе приехал за советом, с просьбой, если пойдет у нас разговор... Прошлый раз, когда ты был у меня и я просил тебя об этом чертовом птичнике, мне, понимаешь, неловко было открываться до конца. Сидят в нас еще какие-то ложные понятия — субординация, гордыня и прочее. Но потом стыдно стало, что ж, думаю, темнить-то? Да еще с Александровым! Вот и прикатил...

Иван Емельянович сидел к нему вполоборота на соседнем сиденье. И были они так близко, что невольно то и дело взглядывали друг другу в глаза. И когда взгляды их сходились, Иван Емельянович чуть замирал от какого-то совсем незнакомого ему выражения глаз Ташкина. Он и не подозревал, что Ташкин — важный, настырный, волевой, привыкший завершать все разговоры и давать непререкаемым тоном ценные указания,— что этот Ташкин может глядеть такими усталыми, печальными и даже жалостливыми глазами. Таких глаз у Ташкина раньше не водилось, это что-то новое...

— Скажи, пожалуйста, Антон, с чьей подачи позавчера прикатил Мурашов со своими архаровцами? — спросил Иван Емельянович.

Ташкин рассеянно кивнул, повторил:

— С чьей подачи...— Помолчав, вдруг засмеялся.— А я вспомнил, как на тебя накатка в райком пришла. Помнишь, в райсовет тебя выбирали? Я же тебе рассказывал.

— Нет, не помню что-то.

— Ну как же, целая история...— Ташкин снова закурил. Скашивая глаза, снял мизинцем табак с языка. Посмеиваясь, рассказал: — На бюро райкома обсуждали твою кандидатуру, все тебя знают, уважают, естественно, никаких возражений. И вдруг встает Черепанов, тогда инструктором работал, письмами трудящихся занимался. Встает, разворачивает письмо и читает. Дословно не помню, но смысл таков, что вот, дескать, Александрова собираются двигать в депутаты, а у него фамилия от царя Александра. Какого — первого или второго?

— Третьего,— улыбаясь сказал Иван Емельянович.

— Значит, не того, которого народовольцы угробили. И вот, дескать, как же так, дорогие товарищи, народным депутатом будет человек, носящий царскую фамилию?! Человек, знающий, что фамилию дал сам царь, и до сих пор не сменивший ее? Черепанов показал письмо, а там сплошные восклицательные знаки. Ну, мы посмеялись, письмо подшили, а тебя, с царской фамилией, все же утвердили в народные депутаты. Вот какие бывают у нас истории...

— Ты не рассказывал. Забавно...

— Это сейчас забавно. А твой «доброжелатель» потом шарахнул в обком, пришлось объясняться с завом по кадрам. И разговор, надо тебе сказать, был не из приятных...

— Зав был заодно с «доброжелателем»?

— Ну, не то чтобы заодно, но где-то, как-то, что-то...

— Плешь какая-то! — возмутился Иван Емельянович.

— Плешь-то плешь, да смотри не съешь!

— Это верно,— согласился Иван Емельянович.

— М-да, а суть вот в чем.— Ташкин пристукнул кулаком по баранке, и машина отозвалась легким звоном.— Суть в том, что на той неделе будет бюро обкома. Возможно, не вероятно, но возможно, что спросят тебя кое о чем. Например, о птичнике. О чем я хочу тебя просить... Об единственной милости: возьми эти досрочные яйца на себя. Дескать, хотел доказать, что люди у нас сознательные, откликнутся на призыв досрочно сдать, и так далее. Сдавали же колхозники из своих, так сказать, личных закромов. Ну как, Ваня, выручишь? А то на меня уже столько понавешали, не выдержу, слечу...

Иван Емельянович озадаченно почесал щетину на подбородке, скосился на Ташкина. Тот, понуро склонив голову, ждал, делая вид, будто разглядывает что- то на полу кабины.

— Ты меня понял? — спросил Ташкин.

— Понял, как не понять...

— Ну и? Можно надеяться?

— Но ты не сказал, с чьей подачи явился Мурашов?

— Потом скажу, потом. Но не с моей. Клянусь!

— Верю.

Колеблясь, Иван Емельянович думал, не зная, на что решиться, и вдруг Ташкин положил на его руку свою, крепко сжал и отвернулся.

— Ну что ж, ладно, выручу,— согласился Иван Емельянович.

— Спасибо, Ваня,— глухо пробормотал Ташкин.

— Но у меня к тебе встречная просьба,— сказал Иван Емельянович.— Нажми ты своей властью на Шахоткина, в три господа его бабушку! Пусть закончит птичник, это же безобразие! Посмотрел, убедился.

Иван Емельянович обвел рукой неприглядную панораму заброшенной стройки, которая была у них перед глазами. Ташкин прикрякнул и, набрав голос, рокочуще проговорил:

— Этого чертова артиста в ступе истолку! Сегодня же вызову, разберусь с ним. Это за мной, обещаю.

Он протянул ладонь совком, и Иван Емельянович крепко, с чувством пожал ее.

4

На третий день после сдачи яиц, около двенадцати дня через Камышинку проследовала колонна строительной техники, а вслед за ней — на замызганном «Москвиче» примчался сам товарищ Шахоткин. Он ненадолго заскочил в правление, Иван Емельянович оказался на месте.

Шахоткин был огромного роста, толст, пучеглаз, на первый взгляд вроде бы неповоротлив, но на самом деле — быстр, ловок и даже артистичен. Главным в его незаурядной натуре было нахальство, способность давать легкомысленные обещания, просто виртуозная способность лгать, глядя людям прямо в глаза и ничуть при этом не смущаясь. Заверения его были горячи и искренни, даже могли растрогать неопытного человека, склонного к чувствительности. Будь Шахоткин лектором или артистом, ему наверняка цены бы не было, но судьба распорядилась так, что стал он начальником «Межколхозстроя». В районе говорили, что Шахоткин командует «Межстроем» — словно «колхоз» опускали, потому что не было хозяйства, которое он хоть в чем-нибудь бы не обманул.

Не обращая внимания на секретаршу, Шахоткин вломился в кабинет, когда Иван Емельянович вел совещание по организации сенокоса. Тут сидели главные специалисты, бригадиры полеводческих бригад, секретарь парткома и комсомольский секретарь Нина Прокопенко, дочь колхозного механизатора. Шахоткин приложил руки к сердцу, поклонился по кругу и, пристукнув ногтем по стеклу наручных часов, сказал:

— Извиняюсь за вторжение. Всего на одну секунду. Привез технику и людей. Отметьте: Шахоткин обещание выполняет! За неделю закончим. Завтра-послезавтра потребуется электрик, пусть найдет бригадира, прозвонят схему. Готовьте курочек, да пожирнее. Общий привет!

Подмигнув Нине Прокопенко, отчего та густо зарделась, Шахоткин вскинул руки как бы с платочком и плавным поворотом, пританцовывая, выплыл из кабинета. Все, кто был на совещании, захохотали, начали подтрунивать над бедной Ниной, вконец смутили девку, и Ивану Емельяновичу пришлось призвать к порядку.

После совещания Иван Емельянович заехал на птичник и поразился — работа разворачивалась широким фронтом: заделывали щели между панелями и в кровле, стеклили фрамуги, устанавливали клетки, тянули провода от распределительных шкафов к щитам автоматики. Небольшой ковшовый экскаватор расчищал траншею для системы пометоудаления. Двое рабочих гнули трубы водопровода; тут же тарахтел сварочный агрегат — подгоняли вентиляционные короба. Шахоткин укатил, как сказали рабочие, «в сторону моря». Удивительное дело: те же самые люди, еще неделю назад лениво копошившиеся на «замерзающей» стройке, теперь работали ловко и шустро, как будто их кто-то подгонял. Никакого секрета тут, конечно, не было: бригадир, руководивший работами, сказал Ивану Емельяновичу, что Шахоткин изыскал «аккорд» — сумел оформить завершение птичника за счет каких-то других объектов и при подписании акта приемки им выплатят сразу всю сумму — десять тысяч...

Странная личность этот Шахоткин: две недели назад примчался в Камышинку, отвел Ивана Емельяновича в уголок, шепотом попросил в долг полторы тысячи — срочно позарез! Иван Емельянович уже не раз слышал от других об этих его просьбах в долг без отдачи и решительно отказал, дескать, нет, и все тут. Шахоткин с ласковой улыбкой погладил его по плечу, уехал, а вскоре строители, как один, дружно снялись с птичника и двинули в сторону райцентра. Никому, даже своей Татьяне, Иван Емельянович не рассказывал о просьбе Шахоткина — жене не стал говорить, чтобы лишний раз не волновать. Теперь, вспомнив, он улыбнулся: как причудливо связаны между собой люди, в какой паутине взаимных долгов, обязательств, симпатий и антипатий живут! И если не учитывать этой невидимой, но прочной сетки, ни за что не понять и не изменить сложившуюся систему...

Среди тьмы дел, которые надо было провернуть сегодня, не значилось поездки в райцентр, но, побывав на птичнике и убедившись, что теперь Шахоткин не обманет, Иван Емельянович вдруг как-то затосковал, захандрил и, отменив все запланированные дела, сел в машину, поехал в райцентр, к жене...

Он с грустью думал по дороге, что за последние полгода Таня уже третий раз оказывается в больнице. Сначала думали, что-то с рукой — ныла лопатка, вся левая половина, не могла поднять руку. Обратилась к хирургу, но тот направил к терапевту. Зачем-то сделали кардиограмму и тут же положили в больницу. Целый месяц промаялась в палате — делали уколы, давали какие-то пилюльки, держали на диете. Месяц после этого чувствовала себя хорошо, снова заговорила о прежней своей работе — плановиком в контору. Но Иван Емельянович был категорически против: тогда пришлось бы ликвидировать корову, поросенка и кур, а личное хозяйство, как он считал, должны иметь все колхозники, и если председатель делает для себя поблажку, то какой же он к черту председатель?! Взгляд, возможно, устаревший, но тут Иван Емельянович был несгибаем: женщина должна заниматься семьей, хозяйством и домом. И как только был выбран председателем, настоял, чтобы Таня ушла из конторы. Конечно, понимал при этом, что отстранить женщин от работ в колхозе невозможно, да и глупо, однако был убежден, что председатель должен показывать пример — для других семей, для других мужиков. Пусть-ка поменьше заглядывают в рюмку да бегают на отхожие промыслы, а то завели моду: так и норовят кто за шишкой, кто за облепихой, кто выдру разводить, кроликов, кто травы собирать, кто ложки резать — тоже художники! — двадцать ложек, считай, двадцать рублей в карман. Приспособить бы эти таланты на общественную пользу! Но пока у колхоза не было силенок все это взять в свои руки, не было финансовых возможностей, только- только рассчитались с долгами...

Любовь Ивановна, лечащая врачиха, сказала, что инфаркта нет, но приступ тяжелый, надо поберечься.

Поберечься! Легко сказать, а когда муж — председатель, два сына, старая свекруха с причудами и целая деревня жалобщиков, советчиков, завистников, недоброжелателей и просто беспомощных, ждущих хоть какой-то поддержки. И если председатель, по армейским понятиям, командир, то жена его — замполит, а попросту говоря — главный судья и заступница. И действительно, надо иметь железное сердце, чтобы пропускать сквозь него беды и горести сотен людей, откликаться, сопереживать, вступаться за слабых и обиженных, воевать с наглецами и паразитами,— далеко не у всякого хватит на это нервов и здоровья...

Нынче хотелось ему повидать жену еще и потому, что занозой сидело в душе сомнение, разрешить которое без мудрого и меткого совета жены он не решался. Дело было щекотливое, касалось опять же птичника — брать или не брать у Ташкина справку о сдаче яиц, переоформлять или нет эти проклятущие яйца, как советовал Мурашов...

Татьяна Сидоровна так искренне обрадовалась его внезапному приезду, так цепко ухватилась за руку и так мягко, по-родному заглядывала в глаза, что стало ему до щемоты тепло — казалось, в самые лучшие годы их любви не было у них такого сердечного, душевного понимания. Тепло стало и горько от осознания того, сколь мелки были его придирки, сколь нелепы вспышки гнева и как часто заставлял страдать только потому, что был не в духе или не на ком было сорвать злость.

Три другие женщины гуляли во дворе, в палате было пусто, и они могли, никого не стесняясь, поговорить обо всех делах.

— Ну как вы там? Опять забросила вас. Не одичали еще? — спросила Татьяна Сидоровна.— Как мама? Получше? Олег вчера говорил, вроде получше...

— Вы как на качелях, одна ложится, другая встает. Вчера бабка усигала в лес, к Николаю на болото. Ей, вишь ли, Олег рассказал про опыты, какие там проводят. Ну, помнишь, рассказывал — лягушек, гадюку, мелочь разную усыпляли. Вот бабка и всполошилась. Взяла икону, подговорила старух и — пёхом! Не знаю, как их там Колька встретил, еще не разговаривали, но обратно бабки прибежали чуть живые. И икону где-то потеряли. Дьявол, говорят, на болоте объявился, требуют попа с какой-то самой сильной иконой, говорят, надо плугом нечистое место обороздить, чтоб, значит, в село не пробрался. Ну посмеялись с Олегом, а бабка не унимается, хочет в Горячино ехать, к батюшке. Куда ты, говорю, дай, Таня вернется, дома-то кто будет? Нет. Настырная ужас какая! На завтра пообещал ей автобус. Бог с ней, пусть.

— Да пусть, Ваня, вреда не будет.

— Вреда-то не будет, но опять пойдут разговоры. Александровы ездят туда- сюда, на болоте старом и то засели Александровы.

— Смех!

— Смех, конечно, но вот мне передали. Старики недовольны, что Колька на болоте балует. Говорят, видели столб до неба, сполохи. А тут на днях под вечер, они как раз гоняли «самовар», так многие видели, как с неба сыпались мураши, кузнечики, жучки-паучки. Вот старухи и всполошились.

— Ну а ты сам-то видел?

— Нет, люди видели.

— Ну это еще не закон. Скажи, Ваня, а ты был у Коли на этом самом полигоне? Видал «самовар»? Что это? Как выглядит?

— Бывал. Разок заскочил. Как раз Колька с Катей были и «самовар» включали.

— Ну, ну, как это? На что похоже?

— Ну как, и правда, похоже на самовар. Только шумит — прямо как самолет. Такой рев, слова не скажешь. И луч — прямо в небо. Колька наш головастый парень, этакое чудо придумать и своими руками собрать — это, знаешь, не каждый может. Только пока не соображу, к чему эта игрушка — к добру или...

— Ну, ты скажешь! Наш сын со злом не свяжется. Колька добрый, в нас с тобой. Ты ему помогай, Ваня, он худого не сделает.

— Так-то оно так... Ну, будем надеяться.

— Скажи, Ваня, а что с Катей? Ты что-нибудь заметил?

— С Катей? А что? Или ты о чем? Колька и Катя? Да?

— Ну.

Иван Емельянович присвистнул, вытаращил глаза. Как это часто бывает, какие-то мелкие, разрозненные пустячки, обрывки разговоров, намеки, шуточки — все это вдруг собралось воедино, выстроилось и обрело новый и определенный смысл. Иван Емельянович, словно оглушенный внезапным открытием, сидел с минуту молча, потом отвалился на спинку стула и сказал:

— Вот это да! Ну, мать, кажись, вляпались мы с тобой в историю...

Татьяна Сидоровна похлопала его по руке, мягко сказала:

— И до глухого весть дошла...

— А ты знала?! — вскипая, возмутился Иван Емельянович.— Знала?!

— Ничё я не знала, догадывалась. Их же, молодых, как ни прячь, как ни оберегай друг от дружки, они все равно найдутся, как магнитики, притянутся. Ты чё, Ваня, не помнишь, каким сам был?

— Ах ты, Колька-кот! Ну, я до него доберусь! Ишь, сманил девку в лес, увлек разговорами, игрушками своими и...

— Ваня! Я с ним говорила уже.

— Ну и что? Что он тебе сказал?

— А то сказал, чтоб не трогали их, сами разберутся, не маленькие. Это ж, Ванечка, дело деликатное.

— Деликатное! Как я людям в глаза глядеть буду?! А Георгий? Ему-то каково? Сперва — Полька, теперь — дочь! Не-ет, надо это дело поломать.

— Ваня! Не вздумай! Ты чё! Взрослые люди! И потом, почему только об себе думаем? Как сказал Коля, у Кати любовь к нему. А мы навалимся, сомнем, сломаем. У них и так все запутано, еще и мы. Пусть сами. Да и Николай не мальчик уже, без пяти минут кандидат, с ним академики советуются, работу его одобряют. Наш сын, кровинушка.

— Кровинушка, кровинушка... По работе, может, и хорош, а по жизни? И потом, если сын, так все ему позволять? Много нам с тобой позволяли?

— Сравнил! То наше время, а то — теперь. Мы и мечтать не могли, что нынче само собой разумеется. Из одежды там или развлечений разных. Чё уж на нас ссылаться, наше время пролетело, надо смотреть, чтобы дети лучше прожили.

— Опять ты этот разговор затеяла! Никак не можешь без этого. Сколько просить тебя? Не заводи! Мы тут с тобой не сойдемся, только нервы потреплем друг дружке и все.

— Ну ладно, ладно, не заводись. Не буду, не буду.

— Не буду... Заступница! Если б не ты, ни за что не пустил его в город. Мне до сих пор глаза колют: других агитируешь, задерживаешь, а сыночка пристроил. У-ух, твою так! А что им сказать? Баба отпустила, не я? А сам-то Николай о чем думал? У самого-то совесть где? А все там же... Только одно и заботит: чтоб сыт был, обут, одет не хуже, чем у людей, а в кого этот сытый, обутый и одетый вырастет, это вас не колышет.

— Вас! А вас? Вы-то пошто в стороне?

— На мне колхоз! Ты с бабкой и воспитываешь.

— Ой, Ваня, не надо. Я с бабкой... А ты? Не воспитываешь? Если не вмешиваешься, молчком да волком — это не воспитание? А когда люди, вся деревня, ждут от тебя твердости, отказа, как с этими яйцами, а ты соглашаешься, и все это видят и за глаза осуждают — это не воспитание? Лучше не будем! И Николая не трогай, теперь уже поздно воспитывать, раньше надо было. В город уехал — ну и что! Не имеет права? Все имеют, а сын не имеет! Ты прямо как при царе. Тоже, между прочим, воспитание...

— Приехал по душам с тобой, а ты насовала чертей под лавку.

— Сам напросился. Ну все, давай помиримся.

— Давай.

Татьяна Сидоровна взяла его руку в свои, погладила, прижала к щеке.

— Помирились?

— Помирились,— отходчиво сказал Иван Емельянович.

— А про птичник чё помалкиваешь?

— Так ты, поди, все знаешь, ходоки доложили.

— Их доклад — одно, а ты что скажешь?

— А что сказать? Мурашов советовал дать задний ход. Переоформить яйца как с личных хозяйств, а справочку вернуть. Я уж думаю, думаю...

— А чё думать-то? Дело советует. Они все хотят быть чистенькими, на тебя все повесить. Ох, Ваня, Ваня, какой ты все же...

— Какой я, ну какой?

— Простой, ох, простой ты, Ваня.

— Какой уродился.

— Мало тебя били, мало нервы тебе крутили...— Татьяна Сидоровна тяжело вздохнула.— Тем более сейчас надо быть осторожным. Начальнички так и норовят других подставить, самим усидеть. Ты не такой, больно доверчивый, тебя и схряпают. Так что, Ванечка, мой тебе совет: иди к Ташкину, вызволяй бумагу. И — ни-ни! Не поддавайся на уговоры. И не боись!

— А что бояться-то? С поста снимут? С удовольствием! Сыт по горло! Только обидно: едва-едва начали поправлять дела, и ежели снова — старое, народ охладеет, запал выйдет.

— И вот еще. Как-то просила тебя, но наверняка забыл. Михеевы. Помоги старикам. У них крыша худая, сейчас жара — ничего, а как дожди польют. Тося Кардакова приходила, сказывала, старик совсем плох, еле ходит...

— Еле ходит! — желчно перебил Иван Емельянович.— Зато пишет здорово! Мне нонче Маргарита сказала, секретарша Ташкина, это он в народный контроль просигналил насчет птичника, старик Михеев. А ты — крышу...

— Он? Василий Евлампович? — удивилась Татьяна Сидоровна.

— Ну.

— Не выдержал, значит. Ой, Ваня, чего ты злой такой? Не люблю, когда злишься. Даже с лица сходишь, как хорь какой, делаешься. Не бери в сердце, Ваня, прошу тебя. Себя загонишь и меня — туда же. Прошу, Ванечка...

— Ну ладно, пожалуй, поеду. Ты тут не нарушай. Что Любовь Ивановна велит — делай. А то я за тебя возьмусь...

— Ты вот с Ташкиным видишься, скажи как-нибудь про порядки тут в больнице. Погляди, на каких простынях люди лежат, в каких халатах ходят, а белье — вообще стыдоба! Я с главным врачом говорила, а та: «Средств нет, облздрав не выделяет...» Поговори, пусть поможет.

— Ладно, поговорю.

— Ой, Ванечка, осточертело мне тут! Просто силушек никаких нету. Взял бы меня домой. Зорька, поди, недоена, непоена?

— Доена и поена. Бабка крутится, Катя помогает, Олег. Ты давай лечись как следует, чтоб больше сюда ни ногой. А то — выговор! Ну, поправляйся, Танюша. Пока!

— Заглядывай хоть изредка, Ваня...

5

Если бы не машина, Николай ничего бы не успевал. Машина здорово выручала, приходилось делать немалые концы: с утра отвезти Вадима и Олега на полигон, потом — к матери в больницу, вечером — доставить Вадима и Олега в деревню, захватить Катю и снова — на полигон, теперь уже до глубокой ночи, а то и до утра. Днем надо было помочь бабке по хозяйству, задать корм и пойло корове и поросенку, натаскать дров, воды, привести в порядок данные экспериментов. За эти три недели Николай осунулся и еще больше почернел, на смуглом лице ярко горели пронзительно-синие, как у отца, глаза; белозубая улыбка, черные вьющиеся волосы, крепко сложенная фигура, сильные руки с широкими мужицкими ладонями и сбитыми от работы пальцами — все в нем говорило о силе, ловкости, полноте жизни. Теперь бабкино прозвище «жиган» подходило в самый раз. И правда, было в нем что-то цыганское, ухарское, залихватское — сатиновая рубаха синего цвета, потертые джинсы, плотно облегающие мускулистые ноги, сандалии с дырочками.

За весь июнь дожди прошли всего дважды, и то без гроз, без ветра — не дождь, а дождичек. Июль вступил засушливым зноем, безветрием, ползучими палами в окрестных лесах. Дождевальные установки работали круглые сутки, а травы все равно были какие-то вялые, пожухлые. В северных и западных районах области лили дожди, не знали, куда от них деваться, а тут, возле искусственного моря,— сушь.

Николаю надоело цапаться с Пролыгиным, и он приловчился втихаря после захода солнца вырубать на подстанции дождевальные установки — тогда энергии хватало на разгон «самовара» до максимального режима. Никто не заглядывал вечером на поля, а рано утром, когда ехал с ночной смены, Николай включал дождевалки, и пока этот номер сходил с рук.

Николай торопился закончить испытания до того, как строители по-настоящему сдадут птичник,— тогда с энергией будет совсем швах, потому что птичник комбинированный, в нем предполагалось и содержать куриц-несушек, и выводить птенцов в инкубаторах, значит, энергия пойдет и на механизацию, и на освещение, и на обогрев.

С отцом, слава богу, стычек больше не было, да, правда, и виделись они мельком и то не каждый день. У отца варились свои крутые и срочные дела — с раннего утра звонил телефон, отец лаялся то с одним начальником, то с другим, то с третьим, частенько уезжал на рассвете, не завтракая, а обедал ли и где — никто не знал. Приезжал затемно, сам темный и пыльный, как степной ковыль,— и качался, как ковыль, от усталости.

В этот раз, заехав за Катей, Николай не застал ее, как обычно, на лавочке. Было уже поздно, в окнах горел свет. Николай зашел в дом. Георгий Сергеевич сидел у печки — босоногий, в нательной рубахе, весь какой-то светлый, явно после бани. Катя, торопливо поздоровавшись, метнулась в комнату собираться. На столе дымилась тарелка, налитая щедро, до ободков, в мисках — ломти хлеба, огородная зелень, банка сметаны — обычный сельский натюрморт.

— Садись, Коля, поешь,— пригласил Георгий Сергеевич, поднимаясь и пожимая Николаю руку.— А то Катюша расстаралась, на пятерых.

— Спасибо, Георгий Сергеевич, только что от стола,— слукавил Николай, хотя ужинал уже часа два назад. Ему не терпелось махануть вместе с Катей на полигон, не терпелось так, что аж палило в груди между ребер.

— Ну как твой «самовар»? — вежливо поинтересовался Георгий Сергеевич.— Не всех еще лягушек потравили?

— Что вы! Лягушки народ живучий, им хоть бы хны.

— А чего ж бабки всполошились? Чуть ли не молебен, я слышал, собираются служить. Попа хотят позвать, деньги собирают. Нынче и поп за так не ходит. Как-то, помню, забрели в церковь, глядим — ценник. Литургия — четвертной, отпевание у гроба — два червонца, крещение — пятнадцать, венчание — червонец. Самое дешевое — повенчаться. Умереть дороже всего. Сколько же батюшка сдерет за крещение твоего «самовара»? Думаю, пять червонцев, как минимум.

— Да, не меньше. С выездом — раз, а во-вторых — физика! Из физики беса гнать куда дороже, чем из людей.

Георгий Сергеевич рассмеялся, похлопал Николая по плечу.

— Физика, физика, м-да...— Глянув краем глаза на дверь, за которой скрылась Катя, Георгий Сергеевич сказал, понизив голос: — Скажи мне, Коля, только честно! У тебя с Катей что, серьезно? Или так...

Николай от растерянности как-то глупо разулыбался и неопределенно пожал плечами.— Ясно,— вздохнул Георгий Сергеевич, и лицо его стало печальным.— Если Катя полюбит, то тут что же, тут ничего не поделаешь, человечек она основательный. Пусть будет счастлива. Но, Коля, прошу тебя, очень прошу... Не сманивай ее в город. Она у меня одна, понимаешь?

Николай кивнул. Георгий Сергеевич крепко стиснул его локоть, прикрякнув, отвернулся, вышел на крыльцо, спустился в огород. Словно почувствовав неладное, выскочила Катя — глазищи тревожные, с болью.

— Что произошло, Коля? А где папа? О чем вы с ним говорили?

— О тебе...

— Да-а? Обо мне? И что же?

— Потом скажу.

— Не-ет, давай сейчас. Говори!

Николай обнял ее, заглянул в глаза. Господи! И за что ему такое счастье! Как мог он столько лет жить и не знать, что есть на свете этот маленький чудный человечек, этот светлячок, ласковая букашка, без которой он уже и не мыслил своей дальнейшей жизни... У него даже перехватило дыхание от нежности и любви к Кате. Они стояли, молча глядя друг другу в глаза, не в силах оторваться, отвести взгляд. На крыльце предупредительно покашлял Георгий Сергеевич.

— Ну, мы поехали,— сказала Катя, когда Георгий Сергеевич вошел в дом.— Ужин и завтрак тебе есть, пожалуйста, папочка, не забывай завтракать, а то ты вечно впроголодь. Прошу тебя!

— Хорошо, хорошо, будет сделано,— как-то виновато пообещал Георгий Сергеевич.

Катя поцеловала его и уже от крыльца помахала рукой:

— Пока!

Георгий Сергеевич стоял с вымученной улыбкой, глаза у него были скорбные, как у большой доброй собаки.

6

У часовенки было пусто — Вадим и Олег, как и договаривались вчера, после обеда ушли в деревню пешком, была пятница — банный день, и ребята решили как следует попариться, смыть недельную грязь. Николай протопил баньку с раннего утра, но помыться удалось только перед ужином — камни хорошо держали тепло, да и бак был велик, водичка поспела в самый раз.

Катя захватила с собой корзинку с припасами — после опытов, среди ночи так хорошо попить чайку и пожевать хлеба со сметаной и с зеленью.

Николай по-быстрому развел костер, заменил фляги: с водой подтащил к костру, пустые кинул в багажник. Потом запустил «самовар», но освещение не стал включать — ночь была светлая, лунная, небо светилось, как огромный рефлектор, и видно было великолепно. Катя поглядывала выжидающе и, когда Николай подошел, нетерпеливо потянулась к нему, обняла за шею, приникла...

...И в палатке было светло — чистые простыни, которые Катя привезла с собой, казались голубыми. Рядом поигрывал приемничек, за палаткой монотонно шумела труба в режиме прогрева. Катя лежала на спине, расслабленно раскинув руки, улыбаясь, с закрытыми глазами. Николай, опершись на локоть, разглядывал ее лицо, травинкой трогал ресницы, брови, касался носа, щек. Катя пофыркивала, смеялась.

— А почему больше не берешь сказки Пушкина? — спросил Николай.

Катя приоткрыла глаз, вздохнула.

— Так...

— А почему раньше брала?

— Так...

— А почему Георгий Сергеевич такой грустный?

— Он добрый.

— Потому и грустный?

— Да.

— Понял. Грустный оттого, что не может дать мне по шее. Так?

— Так.

- А надо бы?

- Наверное...

- Почему?

— Ну как... У тебя же семья, сын... И мне надо бы дать по шее, да?

— Давно пора.

— Вот видишь, значит, я права... Но подожди еще немножко, ладно?

— Хорошо, подожду — немножко. Лет пятьдесят-семьдесят. Да?

— О-о-о! Какими мы будем старенькими! Нет, Колечка, так не пойдет. Не хочу мешать твоему счастью. Я ведь что — одна из многих, да?

— Дурочка-любовница! Милая букашка! Мотылек! Сама виновата, полетела на огонь.

— Ишь какой хитренький! Тебе-то что, помахал ручкой и — привет! А мне?

— А что тебе? Ты же сама говорила, что Георгий Сергеевич хочет перебраться в город. Тем более, мать у него там одна. Вот и будем горожанами. Ты — в институт пойдешь, я — помогать буду...

— Помогать — что?

— Ну вообще, учиться, жить...

— Учиться, жить... Или учиться жить?

— И то и другое.

— А как же?.. Опять я! Давай не будем! А мне действительно хочется на физтех. Как там, девушек берут?

— Ну, таких выдающихся — обязательно!

— Нет, я серьезно. Берут?

— Разумеется. У нас же нет дискриминации. Пожалуйста! Если женщине мало своих природных дел — пожалуйста, иди, вкалывай...

— Ишь как повернул. Так не хочу. Хочу на равных. Меня этот «самовар» твой заколдовал.

— «Самовар», а не автор его?

— Ну, чуть-чуть и автор.

— Самую малость?

— Чуть-чуть.

— Ох, Катерина, получишь у меня пару горячих.

— Надо говорить го-ря-чень-ких — ласково, а не так грубо, как ты.

— Го-ря-чень-ких! Слышишь, «самовар» шумит? Уже го-ря-чень-кий...

— Подожди. Скажи, Коля, зачем люди врут?

— Врут? Ну ясно зачем, по слабости. Чтобы сказать правду, нужна сила. Сильные люди никогда не врут.

— А ты — сильный?

— Во! — Николай согнул руку в локте, напряг мускулы.— Нажми-ка.

— Ого! Ты — сильный, я тебе верю, Коля...— Катя приподнялась на локте, перекинула через плечо косу.— Ты когда в город собираешься?

— Скорее всего, завтра. А что?

Катя задумчиво помолчала, хотела сказать что-то, но, видно, передумала, улыбнулась.

— А вот я — слабачка. Хотела кое-что тебе сказать и — не могу.

Николай подергал ее за косу.

— Ну, ну, давай, а то умру от любопытства. Катька! Говори!

— Нет, Колечка, потом. Вот вернешься из города — тогда.

— У нас будет ребенок? — выпалил Николай, глядя на нее круглыми глазами.— Да?

— Ребенок? — певуче повторила Катя и помотала головой.— Нет, не думаю... А ты хотел бы?

— Конечно! Детей люблю. И Димку своего и твоего-нашего, и всех-всех вообще.

— Ну, насчет «твоего-нашего» не торопись, не обещаю... Мне, Коля, тоже хочется человеком стать, не просто, как ты говоришь, милой букашкой. Вот только как с папой быть? Бросить его одного здесь не могу... Если бы мама была, а так — нет, ни за что!

— У меня тоже проблема, между прочим. Догадываешься?

— Аня? Дима?

— Разумеется. Аня-то что? С Аней как раз проще всего, а вот с Димкой... Ты как, возьмешь меня с Димкой замуж?

— Тебя? С Димкой? — Катя нежно погладила Николая по щеке, прижалась лицом, зашептала: — Коля! Коля! Коля!

— Возьмешь?

— Не знаю... не знаю... не знаю...

— Ох, Катька, измучила ты меня!

— Я? Тебя? Ой-ей-ей! Как это прекрасно — мучить! Ты меня тоже вымучил — всю, всю, всю... А ты надолго в город? — вдруг спросила Катя, поднявшись на колени.

— Ну, не знаю, на день, на два, не больше.

— Возьми меня с собой, к бабушке.

Николай помедлил всего какой-то миг, чуть больше, чем следовало бы, и Катя взмахнула рукой:

— Нет, нет! Не надо.

— Да что ты! Поехали! Это же прекрасно!

— Нет, нeт! Я передумала. Не пора ли за работу?

Она быстро, ловко привела себя в порядок, накинула курточку от комаров, повязала косынку и выскользнула из палатки. Николай выбрался следом за ней.

Газовый факел дрожал, вибрировал над трубой «самовара», словно хвост ракеты, направленной в глубь земли. Дымок от костра тянуло к нижнему концу «самовара», и там, в темноте, у самой земли след его исчезал...

Катя уже стояла в часовенке с журналом в обнимку, ждала, когда начнутся замеры. Николай запустил «самовар» в форсированный режим, труба взревела, струя рванулась вверх, сжалась, засветилась яростным белым светом. Воздух вокруг нее заклубился, потек светящимися валами вниз и в стороны — уже и не воздух, а нечто, начисто лишенное кислорода...

Николай ступенями менял соотношение газа и воздуха в газовой смеси на входе в трубу. Катя по его отмашке списывала в журнал показания приборов. Работа шла все быстрее, быстрее, и вскоре Николай забыл про все на свете, кроме этой ревущей трубы, кроме кранов, манометров, редукторов и тонюсенькой стрелки пирометра, которым измерялась температура струи.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

— Все, что вы рассказали, молодой человек, чрезвычайно интересно, чрезвычайно! Это, знаете ли, выше всех прогнозов. Думаю, не ошибусь, если рискну предсказать вашему «самовару» самый широкий круг заинтересованных сфер. Самый широкий! Но надо закончить испытания. Срочно! В экстренном порядке! Скажите, пожалуйста, какие трудности? Чем могу помочь?

— Трудность одна — перебои с электропитанием.

— Но вы же говорили, у вас отец председатель. Так?

— Да, но там возникли кое-какие обстоятельства. Короче, не хватает мощности подстанции.

— Как я понимаю, ситуация щекотливая?

— Есть немножко. Но если вы поднажмете на райком, а те...

— На вашего отца...

— То дело наверняка пойдет веселее.

— Ну что ж, сегодня же позвоню в обком партии. Думаю, нас поддержат. Ну а теперь давайте подумаем над всей этой чертовщиной. Вы, Николай Иванович, сами-то что думаете по поводу живности? Есть какая-нибудь гипотеза?

— По ходу основного эксперимента мы провели, так сказать, и биологический. Проверили реакцию лягушек, кузнечиков, пауков на разных радиусах от установки и на разных уровнях по высоте. Получается, что максимум воздействия наблюдается у нижнего, всасывающего конца трубы. Никаких излучений не обнаружено. Да и не должно быть!

— Нет, нет, давайте так: одно дело «не обнаружено», другое — «не должно быть». Излучений не обнаружено... Каких излучений? Какими приборами пытались обнаружить?

— Ионизационной камерой и электроскопом. Камера не зафиксировала увеличения числа импульсов. Электроскоп, а мы брали просто две полоски бумаги, эбонитовый пруток и кусок сукна, тоже не показал заметного отклонения. Остается предположить, что при втягивании воздуха в трубу образуется инфразвуковой фронт. Вот этот фронт и угнетает живность. Так я думаю.

— Возможно, возможно. А вы или ваши коллеги ничего подобного не испытывали? Ну, там усталость, сонливость, удушье? Вы же тоже живность.

— Наша живность испытывала только творческий подъем.

— Хм, это хорошо. Я думаю, на лягушек действует все-таки высокочастотное поле генератора вкупе с еще каким-то фактором. Давайте так. Во время работы без особой надобности к нижнему патрубку не приближайтесь. Если такая надобность возникнет, надевайте кислородные маски. Запишите: укомплектовать бригаду кислородными масками. Вы несете ответственность за свою личную безопасность и безопасность людей.

— Но живность ведь не погибает, лишь цепенеет.

— Цепенеет не от хорошей жизни. Это защитная реакция. Испытания проводите только в пределах утвержденной программы. Никаких отклонений, никаких фантазий, никакой отсебятины. При низкой облачности испытания прекращайте и уходите в деревню. Вы ведь знаете, болота являются зонами притяжения атмосферного электричества. Особо подчеркиваю: в те дни, когда идут дожди, тем более с грозами, всякие работы на установке запрещены. Поняли?

— При грозах — да. Но интересно было бы проверить, как влияет атмосферное электричество на прохождение луча. Этих данных еще никто не снимал. Представляете...

— Еще раз повторяю: на данном этапе — только чистое небо. Установка не предназначена для грозовых испытаний.

— Она прекрасно заземлена. По периметру уложены заземлители, и есть іетыре грозоотвода, в том числе на часовне.

— Думаете, разряд выберет именно ваши заземления?

— Конечно! А куда же еще ему деваться?

— Наивные представления. Вы знакомы с опытами на Останкинской телебашне?

— Нет.

— Напрасно. Опыты на телебашне показали, что разряды могут проходить в любую точку башни и из любой точки башни, как сверху вниз, так и снизу вверх. Все зависит от структуры электрического поля вокруг заземленного объекта. В вашем случае положительно заряженное болото притянет через вашу установку отрицательный заряд ближайшей тучи, и пробой произойдет там, где влажность и ионизация окажутся наибольшими, например так: через близстоящее дерево на элемент конструкции или прямо в ваш «самовар». Пути господни неисповедимы — это как раз про молнию.

— Спасибо за информацию, но, мне кажется, вы преувеличиваете риск при таком эксперименте. Почему бы не обсудить варианты? Настоящая наука всегда связана с риском. Разве мы осуждаем Пьера и Марию Кюри или Рихмана?

— Они сталкивались с абсолютно неведомыми явлениями, чего нельзя сказать про наш с вами случай. И потом, были совсем другие времена, они занимались самостийными исследованиями, на свой страх и риск, мы же заведение государственное и обязаны соблюдать существующие нормы и правила. Но не в том только дело! Долгие годы мы наивно полагали, что человек — властелин, покоритель природы, не надо ждать милостей от природы и прочий тому подобный бред. Теперь, наверное, уже самые ретивые покорители поняли, что человек и природа — единая экосистема и разрушать природу — значит разрушать себя. Поэтому сегодня мы не имеем права ломиться в новые сферы без предварительного осторожного обследования. Это вы, надеюсь, понимаете?

— Понимаю, но...

— Опять «но»! Понимаю, но! Согласен, но! Поймите, это тот самый случай, когда не должно быть никаких «но». Ни-ка-ких! Или не говорите, что поняли.

— Вы напрасно сердитесь. Разве вы всегда соглашались с тем, что вам говорили, когда были молоды?

— Дело не в том, сержусь я или не сержусь. Хотя и сержусь! Дело в другом. Я сам люблю эту частицу «но». Без нее ученый не ученый. Она символ сомнения, а сомнение — ключ к двери, за которой путь к истине. Может быть, высокопарно, но это так! Есть вещи абсолютные, выведенные всем опытом многострадального человечества, например, нельзя ради научной истины убивать человека. Это называется «нравственное табу», то есть запрет, как у автомобилистов — «кирпич». Нельзя! Ни при каких видах! А вы говорите «понял, но». Никаких «но» — в этом случае! Ни-ка-ких! Ну, теперь-то поняли?

— Понял.

— Ну, наконец-то. Вот еще что, молодой человек. Мне сказали, что вы хотели бы защищать сразу докторскую. Так ли это?

— Да, так.

— Хм... Прецедентов действительно достаточно в отечественной науке, но, насколько я помню, не было случая, когда сам соискатель ставил бы какие-либо предварительные условия в этом плане. Как правило, люди выходили с кандидатскими, защищались, а уж компетентная комиссия решала — что они наработали. Желание, разумеется, естественное, кому не хочется стать доктором наук?! Но высказывать его вам до защиты — как-то нехорошо. Не от вас должно исходить это предложение, не от вас. Понимаете?

— Но почему? Что же тут криминального?

— Э, батенька, тяжелый случай... Ну, хорошо, попробую объяснить. Предположим, вы лейтенант, выслужили свой срок, вас повышают в чине до старшего лейтенанта. А вы приходите к генералу и заявляете: вы такой хороший служака, что достойны полковника. Как по-вашему, удобно это?

— Сравнение немножко хромает. Это же не служба! Вы, помните, сами говорили: аспирант должен лучше всех понимать значение своей темы. Вот я и пытаюсь выполнить ваше указание.

— Забавно! Примечательный случай... Ну, ладно, друзья мои, время вышло, флажок упал — за дело! А с вами мы еще поговорим — как-нибудь...

2

Пообедав в институтской столовой, Николай поехал домой. Настроение было скверное, а отчего — он и сам не знал.

Ему хотелось тотчас рвануть в Камышинку, но вспомнил, что вчера вечером, когда приехал из деревни, с дачи позвонила Аня и напомнила про дедулин юбилей. Семьдесят пять лет! Дедуля, конечно, интересный человек и денег дал на машину, но его тянуло в деревню — «самовар» сильнее или Катя, он не знал. Он все время думал о Кате и о «самоваре», сердце сжималось от щемящего чувства тревоги, тоски и ждущего его какого-то небывалого счастья — там, где Катя и «самовар» или — «самовар» и Катя... И все же прямо сейчас, с ходу поехать в деревню он не мог, надо было повидать Димку и посидеть со стариками — обижать их он не хотел, они прекрасно относились к нему. К тому же надеялся еще раз поговорить с дедулей насчет докторской, но уже не так наивно, как в прошлый раз.

Времени было еще достаточно, и он заехал домой — перевести дух, помыться и захватить магнитофон, о котором просила Аня. В ванной, раздеваясь перед зеркалом, он вдруг уставился на себя, на свое изображение, завороженный какой-то смутной мыслью и чем-то встревоженный. Как будто из глубины его телесной оболочки вдруг проклюнулся какой-то совсем другой человек и увидел перед собой странного незнакомца — мускулистого, смуглого, с нахальными синими глазами, с лихим черным чубом, с белыми ровными зубами, которыми когда-то, по глупости, выдергивал гвозди. «Кто я? Что я? Зачем?» — подумал он, испытывая пугающую пустоту в себе. Машинально, одной рукой он открыл краны, и шум хлынувшей воды прогнал наваждение.

После душа он достал папочку с документами отца. Бабка давно уже капала на сознание, всю плешь переела этими бумагами. Когда-то, в классе седьмом- восьмом, копался в них, ничего интересного не нашел и с тех пор не заглядывал. А тут вдруг захотелось...

Едва он расположился на тахте, как в дверь постучали, и сквозь щель на него уставилась Лариса. Он кивнул, и Лариса, жеманно поводя плечиками, вплыла в комнату. Высокая и длинноногая, в трехъярусной вычурной юбочке до колен, она казалась балериной, одетой для участия в каком-то эстрадном ревю. Молния на спине никак не застегивалась. Заломив за спину свои красивые тонкие руки, Лариса дергала за поводок, кося на Николая яростно-прекрасными фиолетовыми глазами. Николай отодвинулся, она присела рядом, наклонилась и поцеловала в ухо. От нее шибануло сладкой смесью духов и вина.

— На свидание? — полюбопытствовал Николай.

Лариса закатила глаза, что должно было означать: о, если бы!

— Так плохи твои дела? — засмеялся он.

— Я, можно сказать, в трауре, а ты ничего не замечаешь,— сказала она игриво.

— В трауре?! По кому?

— По соседу своему.

— Хм, но я пока еще жив, милая.

— Для кого-то жив...

Лариса повернула на него пылающий глаз и прищурилась — насмешливо, озорно, вызывающе. Ее ярко накрашенный рот раскрылся, блеснули зубы, она поцокала языком.

— Для кого-то,— повторила многозначительно и засмеялась.— Вадим мне все рассказал, про твои деревенские подвиги, вот!

— Вадим?! Олух царя небесного! Шею ему сверну!

— Но, но, но,— погрозила Лариса,— он мой муж! И шея его мне еще пригодится, тем более сейчас, перед отпуском. Надеюсь, отпустишь? У нас путевки с десятого июля.

— Не отпущу, а уволю! Таких оболтусов еще не знала природа!

— Но он твой друг, вы же вместе учились.

— Это не дает ему права...— Николай хотел сказать «обливать человека грязью», но почему-то не сказал.

Лариса искоса внимательно следила за его лицом.

— Значит, Вадим не врал...— сказала она с грустью.— А я-то думала...

Николай рывком затянул молнию у нее на спине. Лариса чуть помедлила, нехотя, как-то устало поднялась и, вздохнув, отошла к двери. Прислонившись к косяку, она постояла, молча разглядывая Николая, потом сказала:

— Останемся друзьями? Да, Коленька?

Николай невольно осклабился. Да, Лариса имела на него некоторые права: в прошлом году летом, когда Аня с Димкой жили на даче у стариков, а Вадим торчал в институте, случился у них грех, и с тех пор при каждом удобном случае Лариса оставляла дверь приоткрытой, а Николай как бы нечаянно забредал к ней. Теперь даже подумать о чем-то таком было невмоготу.

— Останемся,— сказал он без особого энтузиазма.

— Я тут кое-что достала для Анны,— сказала Лариса сухим, деловым тоном.— Давно как-то был разговор...

Она вышла и вскоре вернулась, помахивая маленькой, бежевого цвета сумочкой на ремешке через плечо.

— Французская! Восемьдесят рэ.

Николай достал деньги, отсчитал, протянул Ларине. Сумочка плюхнулась на тахту рядом с ним. Небрежно зажав деньги между пальцев, она крутнулась на месте, изящно выгнулась, застыла в позе танцующей Кармен — рука с деньгами вскинута над головой, нога поджата, носочек вытянут.

— Чао!

Николай похлопал в ладоши, показывая, как он восхищен. Мысли же его были далеко, он думал о Камышинке, о старом болоте, об оставленном там «самоваре» и о Кате...

Лариса вышла. Николай с облегчением вздохнул, пересел за стол, снова раскрыл папку с бумагами отца. Сверху лежал желтый, стершийся на сгибах листок с еле различимым текстом, написанным коричневыми чернилами от руки.

«НЕП0МНЯЩІЙ РОДСТВА

По Уложенію о наказ, угол, и исправ. бродяга, называющій себя НЕПОМНЯЩИМЪ РОДСТВА или же подъ инымъ каким-либо предлогомъ упорно отказывающійся объявить о своемъ состояній или званій и постоянномъ мЪстЪ жительства или давшій при допросЪ ложное показаніе, присуждается къ отдачЪ въ исправительныя арестантскія отдЬленія на четыре года, послЪ чего, а равно и въ случай негодности къ работамъ въ арестантскихъ отделешяхъ, водворяется въ сибирскихъ или другихъ отдаленныхъ губершяхъ, по усмотрЪшю министерства внутреннихъ дЪлъ. Женщины отдаются въ тюрьму на тотъ же срокъ, а потомъ отправляются на водвореніе въ Сибирь. Сверхъ этого наказанія, за ложное показаніе о своемъ состояній, званій и мЪстЪ жительства бродяги подвергаются еще наказанію розгами от 30—40 ударовъ...»

Круто! Значит, наказывали за то, что человек пытался забыть содеянное им зло, наказывали за беспамятство! Помнить надо все — и добро, и зло! И помнить, и держать ответ!

Странная мысль пришла на ум: вся эта грандиозная пирамида из предков, уходящая своим разросшимся и переплетенным основанием во тьму времени, сотворена природой лишь для того, чтобы вознести его, Николая, на свою вершину. Вот смысл гигантской работы генов, сумма прожитых жизней, плод тяжких трудов, испытаний, лишений, страданий... Сегодня он! А через сто лет — кто?

Николай перелистал несколько листочков с размытым невнятным текстом, расправил бумагу, исписанную каллиграфическим почерком:

«Стоитъ древо злато, а на немъ листвіе златое, под темъ древомъ стоитъ лоханя; прилетаетъ голубъ, листвйціе щиплетъ, да мечетъ въ лоханю: лоханя не полна и листвіе не убываетъ. Толкъ: древо злато — небо, а листвіе — люди, а голубъ — смерть, а лоханя — земля.

Стоитъ градъ, а в градЪ гора стоитъ на четырех холмЪхъ, а верху горы поле чистое, а на полЪ цветы прекрасные, а около ихъ пчелы ярые. Толкъ: Градъ — изба, а гора — столъ, а поле — скатерть, цвЪты — яди различные, а пчелы — люди.

Въ тепломъ царствЪ стоитъ пещера каменная, а въ пещерЪ лютый змій лежитъ, и какъ бываетъ въ царствЪ томъ стужа, змій раскручинится, и начнетъ у него изо рта пламень огненный исходити, и изъ ушей — кудрявъ дымъ метатися, а изъ очей — искры сыплются. Толкъ: теплое царство — изба, а пещера каменная — печь кирпичная, а земля — дрова горятъ изнутри до вечера.

Стоит гора на дву холмЪхъ, среди горы кладязь глубокъ, на верху горы лежатъ два камени самоцветные, а над ними два лютые льва. Толкъ: Гора — человекъ на двухъ ногахъ стоитъ, а каменіе — очи ясныя, а львы лютые — брови черныя, а кладязь — гортань и чрево.

Егда земля начнет горЪти и выгоритъ 1000 лакотъ въ глубину, и не будетъ горъ, а будутъ четыре вЪтры сошлет Богъ: востокъ, сЪверъ, югъ, западъ, и развЪют всю скверну на земли, и будетъ земля чиста, яко дЪвица нескверная, и убЪлится яко трапеза и возопіегь земля къ Богу...»

Какие наивные вещи переписывали в то время люди. И что за охота! Чувствуя неодолимую скуку, он поворошил бумаги — так муторно разбирать их! Душа совсем не жаждала знать о прошлом, о канувших в лету неведомых предках; душа поглощена была сегодняшним, устремлена в завтрашний день. Эка невидаль эти выцветшие, никому не нужные бумажки! Смысла в этих примитивных толкованиях — на грош! Да, пусть и о нем так же будут думать его потомки — пусть! Он их поймет: что-то происходит во Вселенной, время сжимается, жизнь ускоряется, надо делать дело — не до сантиментов! Людей становится все больше — где уж до отдельно взятой личности! Обстоятельствами жизни, системами мировоззрений, условиями экономики люди все круче группируются в какие-то колоссальные блоки, все дальше и дальше расходятся во взглядах на личность, свободу, права и обязанности человека. Нелепо рыться в архивной пыли и пытаться понять, как жили предки. Да и чего там понимать — вот образцы их миропонимания: «гора на дву холмЪхъ» или как там: «стоитъ пещера каменная, въ пещере лютый змій». Чего тут изучать? Примитив!

Он с раздражением отшвырнул папку. Времени еще было больше часа — никогда прежде не испытывал он такой томительной тоски. С полок многоэтажных стеллажей на него смотрели корешки книг — Достоевский, Фолкнер, Чапек, Франс, Лев Толстой, Томас Манн, Диккенс... Читано-перечитано дважды, а некоторые вещи и по три раза, к примеру, Фолкнер. Немотивированная жестокость злодеев-ублюдков, пронзительная беззащитность слабых и отверженных перед немилосердным роком — как все это ничтожно по сравнению с тем, что надвигается на многострадальное человечество! Есть ли у людей ясность на этот счет? И чем могут помочь тут классики? Все-таки, несмотря на весь свой реализм, они оставались романтиками.

Его так и подмывало оставить Аньке записку и махнуть в Камышинку, но... что-то его все же удерживало.

3

Никаких особых торжеств старики не устраивали. Да и не любил дедуля всю эту праздничную торжественную мишуру, не любил пышных речей — дорожил каждым часом. Потому отказался от официальных чествований, согласился лишь на домашний пирог и небольшое застолье из самых близких людей.

К праздничному столу собрались четыре поколения: сам юбиляр Дмитрий Никифорович Оксиюк с женой Калерией Ильиничной, их сын Федор Дмитриевич Оксиюк с женой Ольгой Сергеевной, их дети — Анна и Петр, пришедшие со своими детьми — Димкой и Аленой. Была здесь и жена Петра Нина Викторовна, врач-терапевт, страдающая гипертонией и всегда недовольная жизнью. Из неродственников позвали только соседей по даче — Виктора Евгеньевича Мищерина и его жену Маргариту Трофимовну.

Когда Николай появился у стариков с магнитофоном и букетом цветов, вся честная комцания уже рассаживалась за столом. Аня многозначительно взглянула на часы — Николай подмигнул ей, дескать, все в порядке, не волнуйся. Он установил магнитофон на приставной столик возле старого дерматинового дивана, обнял сидящего за столом Дмитрия Никифоровича, чмокнул в щеку Калерию Ильиничну и, с торжественным видом вручив ей тюльпаны, уселся рядом с Аней.

Димка сложил руки подзорной трубой и, наведя на Николая, сказал в тишине перед первым тостом:

— А у папы ухо красное.

Дмитрий Никифорович, в новой клетчатой ковбойке, тоже сложил руки трубой и, наведя на Димку, прокричал, как матрос, заметивший с мачты землю:

— Братцы! А у Димки глаза разные!

Димка растерянно закрутил глазами, соображая, что сие значит.

— Один — левый, другой — правый,— подсказал Николай, чувствуя, как запылало почему-то левое ухо.

— Нет,— возразил Оксиюк-младший,— один — папин, другой — мамин.

У Николая горели уже оба уха, но притронуться к ним, проверить, с чего это взбрело Димке, что одно из них красное, он не решался: если там осталась Ларисина помада, то шустрый Димка обязательно объявит и об этом...

По знаку юбиляра открыли две бутылки шампанского, быстро наполнили фужеры цветного стекла, и Оксиюк-младший, грузно поднявшись, начал тост:

— Дорогой дедуля! И ты, молоденькая наша бабушка!

— Прабабушка,— поправила Калерия Ильинична с застенчивой улыбкой.

— Нет, бабуля! — выкрикнул Димка.

— Правильно! — поддержала Аня.— Бабуля!

— Минуточку внимания! — призвал всех к порядку Оксиюк-младший.— Никаких прадедушек, никаких прабабушек! Давайте выпьем за двух молодых людей. И — ни слова о юбилее! Да, да, недавно я прочитал одну рукописную книгу, перевод с английского. Некая мадам, врач по профессии, убеждает читающую публику, что можно дожить до ста восьмидесяти и даже до семисот! Все очень просто — надо, прежде всего, не отмечать дни рождения. Вообще не замечать время, не делать никаких зарубок — ни лет, ни месяцев, ни дней! Этак паришь в счастливом эфире, созерцаешь окружающий мир и — без всяких эмоций! Долой эмоции и время! Да здравствуют наши молодые! Горько!

Дедуля поморщился, Калерия Ильинична всплеснула руками, растерянно посмотрела на дедулю и сама, приподнявшись, поцеловала его в щеку. Дедуля чокнулся с ней бокалом шампанского, выпил залпом и принялся за еду. Торжественная часть на этом кончилась, заговорили кто о чем.

— В чем это у тебя ухо? — тихо спросила Аня, придвинувшись вплотную к Николаю.

— В вакуумной мастике,— не моргнув глазом, сказал Николай.— Был в институте, помогал Жоре Сазыкину, кое-как нашли течь, вот и измазался.

Аня подала ему салфетку.

— А разве мастика красная?

— Всех цветов бывает...

Николай вытер на всякий случай оба уха и, скомкав салфетку, положил на краешек стола. Аня тотчас взяла ее и зажала в кулачке.

— Как это ни печально, увеличение продолжительности жизни тормозит прогресс общества,— сказал дедуля, наливая себе еще шампанского.— Старикам свойственна инертность, стремление к стабильности, а более частая смена поколений обеспечивает более эффективное обновление, следовательно — прогресс. Счастье, думаю, где-то посерединке, во всяком случае — в умеренности.

Мищерин, сидевший молча, со вздернутым плечом, перекособочился на другое плечо и, подняв фужер, к которому еще не притрагивался, сказал:

— А моя внучка, Валетка, определила счастье так: это — переносить котят через дорогу, по которой мчится транспорт. Извините за сравнение, но это относится ко всем нам. В этом и есть истинное счастье, остальное — суета сует и томление духа. Тут, сами понимаете, скрыта определенная возможность для неплохого тоста, но я боюсь обидеть весьма солидных людей и потому ограничусь пожеланием здоровья и процветания Дмитрию Никифоровичу и Калерии Ильиничне, а также всем тем, кого они перенесли в свое время через дорогу.

Он чуть пригубил шампанского и отставил фужер с видом, красноречиво говорившим о том, как он не выносит спиртное. Дедуля же, наоборот, выпил с большим удовольствием и потянулся было за добавкой, но Калерия Ильинична шлепнула его по руке, и все засмеялись. Засмеялся й сам дедуля, моложаво блестя вставными великолепными зубами.

— Вы не должны слишком хвалить меня сегодня, а то умру от радости,— сказал он.— Да, да, истории известны такие случаи. Не верите? Извольте. Софокл умер от радости. Папа римской католической церкви, кажется, Лев Десятый — тоже. Я не Софокл и не папа римский, но тоже папа, даже в кубе, а потому ничто «папское» мне не чуждо.

— Браво! — воскликнул Оксиюк-младший.

— Я рад, действительно рад, друзья мои.— Дмитрий Никифорович чуть склонился к Калерии Ильиничне, положил руку ей на плечо.— Помнишь, Лерочка? «И если глупость, даже достигнув того, чего она жаждала, все же никогда не считает, что приобрела достаточно, то мудрость всегда удовлетворена тем, что есть, и никогда не досадует на себя». Помнишь?

Калерия Ильинична, склонив свою изящную седую голову и растроганно улыбаясь, похлопала по лежащей на ее плече руке мужа — конечно, она помнит все, что связано с этой латинской премудростью.

Угощений было много, стол буквально ломился от блюд, но все было простое, без особых ухищрений: селедка с луком, красные помидоры, соленые огурчики, пироги с капустой, грибы соленые и грибы маринованные, брусника с яблоками, колбаса двух сортов, рыбные консервы, икра кабачковая болгарская и болгарские же маринованные помидоры, языки говяжьи на нескольких тарелках. Стояли и разные приправы — горчица, перец, хлеб и чисто сибирское изобретение: красный перец с чесноком и помидорами, пропущенными через мясорубку, — так называемый горлодер.

Оксиюк-младший успевал и есть и говорить, он увлеченно разглагольствовал о прогрессе, детях, преемственности и прочих животрепещущих материях. Есть ли в природе нечто, что обязывает человека быть нравственным или безнравственным? Почему, откуда люди взяли, что быть добрым хорошо, а злым плохо?

И дорастет ли человечество, успеет ли дорасти до швейцеровского благоговения перед жизнью...

— Развитие человечества идет, увы, зигзагообразно, со страшной раскачкой,— говорил он.— Страны, режимы заносит, волны террора захлестывают то один народ, то другой. Обратной связью, возвращающей системы в равновесие, является человеческая кровь. Да, да, кровь! И так продолжается целую вечность! А уже давно пора бы научиться хомо сапиенсу как-то по-другому успокаивать страсти. Коллективным разумом, стремлением ко всеобщему добру...

— Вы считаете, что человек предрасположен к добру? — перебил Николай.

— А ты как считаешь? К злу? — удивился Оксиюк-младший.

— «Природа знать не знает о былом, ей чужды наши призрачные годы», а также — доброта, справедливость, мораль. Природа знает лишь целесообразность и стремление к полной свободе. В этом смысл существования материи вообще и человечества в частности,— выпалил единым духом Николай. Аня пнула его под столом, и довольно больно.

— А ты, Коля, анархист, натуранархист,— уточнил Оксиюк-младший.— Значит, по-твоему, смысл существования человеческого рода в свободе, в жизни без морали, без добродетелей?

— Это в пределе. Когда сознательность достигнет предела.

— Странная философия... Вспомните сенсационную находку кроманьонца без руки. Причем руку он потерял в молодости и прожил после этого еще достаточно долго — об этом свидетельствует заизвестковавшийся конец локтевой кости. Следовательно, долгие годы о нем заботились соплеменники! Доброта в человеке заложена изначально, доброты больше, чем злобы. Никаких сомнений быть не может!

— Но почему же люди без конца воюют и вот уже готовы вообще уничтожить себя? — спросил Николай. Его раздражала манера тестя говорить все время как бы с трибуны, на публику, и хотя понимал, что не потянет сейчас в споре с ним, но изворачивался, искал любую зацепку, чтобы не остаться в долгу, показать, что и он не лыком шит.

— Хо! — воскликнул Оксиюк-младший и раскатисто рассмеялся. Круглое лицо его было красно, глаза сквозь пенсне совсем не были видны, седые волосы ежиком, как у дедули, торчали боевито, по-молодежному.— Я достаточно умен, чтобы понять, что недостаточно умен для ответа на твой вопрос.

Николай покраснел: тесть намерен загнать его в лузу и не стесняется в выражениях! Оксиюк-младший, казалось, совсем не был озабочен, как и на кого действуют его слова, он чувствовал себя в центре внимания, и этого ему было вполне достаточно.

— Впрочем, могу ответить словами Канта. Надеюсь, это подходящий ум для твоего вопроса. Попробую вспомнить дословно, если ошибусь, прошу простить и поправить. «Что касается системы, которая проклинала бы всех,— так, кажется, писал Кант в трактате «Конец всего сущего»,— то она невозможна, поскольку тогда остается непонятным, зачем вообще были созданы люди. Мысль об уничтожении всех указывала бы на явный просчет высшей мудрости: будучи недовольна своим творением, она не нашла никакого иного средства его улучшить, кроме как разрушить его». Вот так!

Кривовато усмехаясь, Николай почесал в затылке.

— Утверждение Канта неубедительно.

Оксиюк-младший, собравшийся было продолжить свой восторженный монолог, вдруг как бы споткнулся обо что-то, рот его открылся, глаза выпучились, он весь затрясся от хохота. Подпрыгивали даже стекла на его носу. Сквозь смех он то и дело повторял, захлебываясь словами: «Канта... неубедительно... Канта неубедительно... Канта! Неубеди...» Николай не намерен был пасовать, хотя Аня больно щипала его под столом.

— Почему же, дорогой мой, неубедительно? — спросил Оксиюк-младший, разглядывая Николая как некое диво, неизвестно откуда взявшееся.— Как это у тебя язык повернулся сказать такое?

Николай решительно отвел Анину руку.

— Утверждение Канта неубедительно, я считаю, потому, что вторая половина его рассуждения, где он говорит, что, дескать, тогда непонятно, зачем вообще были созданы люди,— вот это самое «зачем» не является серьезным основанием. А низачем! Люди созданы были низачем! Тогда и все рассуждение Канта летит.

— Следовательно, по-твоему, получается, что система, которая проклинала бы всех, возможна?!

— Разумеется! В природе это в порядке вещей. Цикл — созидание, цикл — разрушение...

— Вот как! — воскликнул Оксиюк-младший.

— А вы знаете, что такое сингулярность?

— Откуда ж мне знать ваши специфические научные термины,— чуть снисходительно сказал Оксиюк-младший. Он сидел, откинувшись на стуле, лицо его как-то затвердело, глаза округлились, шея напряглась.

— Ну это не совсем специфический термин, но несомненно научный. И вам, профессору, следовало бы его знать,— со смехом сказал Николай.

— Хо-хо-хо,— рассмеялся и Оксиюк-младший, однако глядел уже не с прежним превосходством, а чуть затравленно.

Дедуля ехидно посмеивался, с интересом наблюдая за поединком. Симпатии его, судя по искрящимся глазам, были на стороне Николая — каждую его реплику дедуля сопровождал одобрительным восклицанием. Николай тихо ликовал.

— Хотите, я вам объясню, что такое сингулярность? — спросил он, улыбаясь дедуле.

— Нуте-с, нуте-с,— согласился Оксиюк-младший,— сделай милость, просвети темного профессора.

— Сингулярность — это когда ничего нет и все есть. Вечность и мгновение — одно и то же! Энергия, пространство, вещество, время — все теряет смысл. Все как бы существует и не существует одновременно. Упругое ничто! Точка и бездна. Все возможно и ничего не происходит. Никаких законов, полная свобода! Вот что такое сингулярность.

— И такой абсурд возможен в натуре? — поразился Оксиюк-младший, обращаясь к Мищерину.— Виктор, это что, последний визг вашей науки?

Дедуля захохотал, а Мищерин сморщился, покрутил носом, пробормотал что- то нечленораздельное.

— Не надо понимать это буквально! — не выдержал дедуля.— Сингулярность — выдумка математиков, так им удобнее описывать коллапс.

— Кванты, спин, нейтрино — тоже считались выдумкой математиков, пока американцы в сорок пятом не шарахнули в Аламогордо плутониевого «Толстяка»,— горячо возразил Николай.

Дедуля насупился, помрачнел. Все притихли, ждали, что скажет.

— С твоих позиций легко призвать к погрому науки,— сердито сказал он.— Дескать, умники, за что бы ни взялись, обязательно у них получается то бомба, то пушка, то гиперболоид. Опасная позиция! Наука полезна человечеству прежде всего тем, что создает могучий технический потенциал, который сметает отсталые режимы, гуманизирует все человеческое общество. Объединяет людей. Потому-то я и служу науке. Если бы не было у науки этой стороны, я бы и секунды не работал в ней.

— Да кто же будет спорить, Дмитрий Никифорович! — воскликнул Николай.— Разве я против?

— Ты не против, но и не за, — сурово сказал дедуля.— Ты еще промежду. С некоторых пор ты стал смотреть на науку не как на цель, а как на средство. Ничего, ничего,— успокоил он Калерию Ильиничну, смотревшую на него с неодобрением.— Лучше свой, домашний веник, чем чужой хлыст. Верно, Коля?

Николай сконфуженно опустил голову, покивал в знак согласия.

— А чтоб не было сомнений,— дедуля привстал из-за стола и протянул Николаю свою широкую сильную руку,— держи!

Они пожали друг другу руки — инцидент был исчерпан. Под чай Аня включила магнитофон, и финал торжественного обеда прошел с хохотом — на двух пленках были записаны выступления Михаила Жванецкого и Геннадия Хазанова, то, что не звучало со сцены.

Перед уходом Мищерин отвел Николая в сторону и сказал:

— Заскочите в лабораторию, захватите кислородные маски, не забудьте. Хорошо?

Николай пообещал, и Мищерин ушел. Его жена Маргарита Трофимовна задержалась — вместе с другими женщинами пошла от грядки к грядке, вдоль цветочных клумб, делиться опытом садовода. Николай взял какую-то книгу, спрятался было в беседку, но как ни старался, а текст не шел, смысл слов ускользал. Димка крутился возле деда — опять понавезли мальчишке гору игрушек, и теперь Димка требовал, чтобы дед помог ему справиться с шагающим экскаватором.

Промаявшись час, Николай понял, что не сможет больше находиться здесь, а должен немедленно ехать в Камышинку.

— Хочешь уехать?! — поразилась Аня, когда он сказал ей об этом.

— Не сердись, Анюта, надо,— сказал, стараясь выдержать ее пронзительный взгляд.— Испытания...

— Ну что ж, езжай,— холодно кивнула Аня и, круто повернувшись, пошла в дом.

Николай догнал ее, хотел было обнять, но Аня отшатнулась.

— Нет уж, давай не будем!

Он поднялся к дедуле проститься. Дедуля работал, обложенный книгами, не удивился, хлопнул по плечу:

— Правильно, валяй!

Не стали его задерживать и женщины — для них слово «надо» было законом. И лишь Димка вдруг повис на его шее и разревелся в голос — пришлось вмешиваться бабуле: отцепила мальчонку, пообещала пирожное — Димка утешился, отстал. Путь был открыт, и Николай поехал со смешанным чувством вины, горечи, сожаления, но и — свободы.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

— Катюша, подожди, надо бы поговорить...

— О чем, папа?

— Сядь, на бегу как-то нехорошо...

— Села...

— Ну вот... Посидим, помолчим, друг на друга поглядим. Такая редкость, да? Или торопишься?

— Нет, нет, никуда не тороплюсь.

— А на болото? Или сегодня выходной?

— Николай в городе. Олег спит, они с Вадимом в ночь были, но Вадим уже уехал, у него отпуск...

— Ясно... Катюша, вчера пришел вызов, на областной семинар, выезжать после обеда. Иван Емельянович дает машину до райцентра, а там — райкомовским автобусом. Хочу, чтобы ты поехала со мной. Что?

— Нет, нет, ничего, папа...

— Документы в институт собрала? Наверное, уже пора... Кстати, не забудь справку о работе за прошлый год. Все-таки лето трудилась телятницей — в сельскохозяйственном должны учесть.

— Папочка, пожалуйста, не сердись, но я не хочу в сельскохозяйственный.

— Что? Как ты сказала?

— Ну понимаешь, за это время многое изменилось...

— Что изменилось, Катя?! Ты что, передумала?

— Передумала... Хочу в политехнический...

— В политехнический?! И на какой факультет?

— На физический...

— Вот как! И чем же потом намерена заниматься?

— Физикой...

— Физикой! Катюша, милая моя девочка! О, господи! Какой из тебя физик! Ты наша, деревенская, с каждой травинкой дружишь, все живое к тебе тянется. Ничего не имею против физики, наверное, интересно быть и физиком, но пойми, Катюша, это же редкий случай, когда у человека к чему-то призвание. Большинство мыкается по свету, сами не знают, зачем родились. А ты — у тебя же призвание! Ты просто создана для деревни, для живого — выращивать, холить, обихаживать. У тебя руки волшебные, Катюша! Поверь, не потому желаю привязать тебя к деревне, что сам тут, нет, не-потому, дочка. Я и один могу, ты знаешь...

— Папа!

— Подожди, дай сказать... Пока человек молод, ему кажется, что главное в жизни — любовь, но потом, когда наберется опыту, понимает, главное все же — работа. И вот тут, если он точно выбрал профессию, по душе, он счастлив, ну, скажем проще — доволен, а если не по душе — мается, страдает, хотел бы убежать, да, как говорится, грехи не пускают...

— Папа!

— Подожди. Ты ведь знаешь, как я любил маму, но еще больше я люблю работу, поля, небо, это вечное чудо — хлеб. Мама ревновала к работе, не могла понять, как можно так работать, мы были разные люди. Она ушла. Не осуждаю ее, пусть будет счастлива. Но, доченька, что бы я значил без работы?! Где бы взял силы пережить удар? А было больно, очень больно, ты видела. Я впервые говорю об этом, хочу, чтобы ты еще раз подумала, прежде чем сделать выбор. Не торопись, подумай. Обещаешь?.. Молчишь... Я понимаю. Кажется, понимаю...

— Что ты понимаешь?

— Ну что... Наверное, тут не только физика виновата, но и физик...

— Он — хороший, папа, очень хороший!

— А я что, говорю «плохой»? Хороший! Но вы — разные. Очень разные, Катюша. Ты и сама поймешь, но не сейчас. Сейчас, я понимаю, трудно тебе...

— Мне хорошо, папа! Ой, извини...

— А как же Олег? Ты же с ним дружишь. Вот с ним у тебя больше общего. А, Катюша?

— Олег славный, добрый, но... Не знаю, папочка, ничего не знаю!

— Ну, хорошо, по дороге еще поговорим. Собираешься? Поедешь?

— Да, да. Только, папа, пожалуйста, дай подумать, не настаивай. Сама хочу понять, разобраться, ладно?

— Конечно, сама. Единственное, о чем прошу, не торопись. У Николая семья, ребенок, совсем другая жизнь. Он весь нацелен в науку, парень он с гонором, высокого о себе мнения. Кто ты рядом с ним? Не обижайся, надо трезво смотреть на вещи. Игрушка, забава? Грубо, но так! Думаешь, бросит жену ради тебя? Уверен, что нет. Но если даже и бросит? Ты-то сама как к этому отнесешься? Одобришь? Свои действия... Одобришь того залетного красавчика, что увел нашу мамку? Вот в чем дело, доченька... Понимаешь?

— Д-да, кажется...

— Понимаешь, как это плохо?

— Н-не знаю... Я не виновата, папа...

— Ничего страшного не произошло, доченька. Пока. Но имей голову на плечах, ты же у меня умница-разумница. Чувства — одно, но надо и голову подключать. Без головы ох как напахать можно. И ему жизнь исковеркать, и себе, и Ане. Так, кажется, зовут его жену?

— Так.

— Она, наверное, любит его. Об этом тоже подумай. Недаром в народе говорят: не делай счастья на чужом несчастье. Нет, нет, я тебя ни в чем не обвиняю! Деточка! Не плачь. Ты как мотылек, приласкал тебя парень, ты и полетела — это естественно, значит, нормальный человечек, сердце влюбчивое. Это хорошо, доченька. Хуже, если бы бездушной была, пеньком березовым. Полетела — это хорошо, но смотри в оба, не обожгись. Огонек-то уж больно горячий. Понимаешь?

— Не знаю, папочка... То вроде понимаю, а то...

— Ну, ну, не плачь, дочка, съездим с тобой к бабушке, по городу пошатаемся, мороженым тебя угощу. Хочешь мороженого?

— Угу...

— Ну и прекрасно. Только успокойся. Давай-ка мы слезы вытрем, чтоб глазки не краснели. Чтоб нос не картошкой пареной... Во-от так.

— Ой, папка, какой ты...

— Ну, собирайся!

— Бегу!

2

Первым делом Николай заехал к Кате. Дом стоял темный, на двери — замочек. Ни записки, ни ключа под ковриком. Озадаченный, Николай покатил к своему дому. В окнах — тоже темень, но едва поднялся на крыльцо, лоб в лоб столкнулся с Олегом — выходил зачем-то во двор.

— Коля?! — отшатнулся брат.— Что так поздно?

— А где Катя?

— Уехала.

— Как уехала?! Куда?

— В город.

— Когда?

— Сегодня.

— Когда сегодня?

— После обеда. Георгий Сергеевич увез. К бабушке. Ну и в институт поступать. В сельскохозяйственный...

Николай чертыхнулся, плюнул с досады. Хватанул кулаком по перильцам — жалобно задребезжали стекла веранды, заскрипели доски крыльца.

— Тихо! — прошипел Олег.— Отца разбудишь. Больше суток не спал, мотался по бригадам.

— Как там «самовар»? Работали сегодня? — отрывисто, сквозь зубы спросил Николай.

— Работали. На полторы тысячи вышли.

— Аномалии засекли?

— Не знаю. Вадим делал замеры. Журналы там, в часовне.

— Отключения были?

— Один раз. Вадим ездил к Пролыгину, вернулся злой. Пролыгин вымогает бутылку.

— Ну, гад, он у меня довымогается! Я ему устрою бутылку!

— Да, Коля, отец запретил мне работать с тобой... И еще предупреждал — как только пустят птичник, «самовар» отключат. Пролыгин говорит, мощности не хватает.

Николай выругался.

— Завтра будет звонок Ташкину из обкома, пусть только попробуют не выполнить указания, я их через Москву достану!

— Да ты что, сбесился?

— Сбесишься тут с вами... Ты тоже хорош, зачем растрепал бабке про лягушек?

— А что? Что тут такого?

— А то! Нужны мне бабкины демонстрации! Еще свистнут что-нибудь или сломают, а мне каждая минута дорога!

— Коля...

— Ну? Чего тебе?

— А ты выяснил, отчего живность Гибнет?

— Не гибнет, а цепенеет. Большая разница!

— Гибнет, Коля. Мы вчера с Вадимом обнаружили. Та гадючка, помнишь? И шесть лягушек, мы им к лапкам ниточки привязывали. Нашли дохлыми. Значит, все-таки от чего-то гибнут, что-то их губит...

Николай помолчал, обдумывая то, что сказал Олег. В стайке тихо возились сонные куры, вздыхала корова. Лысая гора, под которой светилось лунным блеском озеро, шишковатой макушкой тянулась к туче, висевшей черным бегемотом с хвостом, как у крокодила. Над «бегемотом» раскачивалась кривая ущербная луна с ослепительно-ярким краем, словно остро отточенным лезвием.

Николай зажмурился, снова открыл глаза — нет, луна на месте, качается он. Да и немудрено: четыре сотни километров за рулем, почти бессонная ночь...

— Где нашли? — спросил он.

— Недалеко от «самовара», ну, примерно в пятидесяти метрах, в разных направлениях. Пытались удрать, и вот...

— А ты не перепутал? Может, совсем другие лягушки?

— Те! Те, Коля. Ниточки же.

— Может, кошка подавила?

— Какая кошка?

— Любая! Мало ли их бродит. При нас с Катей кошка ошивалась, мяукала.

— Да, у нас тоже мелькала, но если бы она, так лягухи были бы как-то подавлены, закусаны, а этого нет...

Николай хлопнул себя по лбу.

— Тьфу! Кислородные маски забыл. Совсем вылетело. Ладно, как-нибудь обойдемся. Скажи лучше, как мама? Был сегодня?

— С отцом. Он к Ташкину ездил, а потом к маме заскочили. Всего на пять минут.

— Ну и как она?

— Вроде ничего. Получше.

— А обо мне... был разговор?

— Был...

— Ну и что?

— Ничего. Просто мама волнуется.

— Из-за меня?

— Из-за всех нас...

— Ты не крути. Про Катю говорили?

— Говорили...

— Что говорили?

— Ну... Чтоб ты оставил ее в покое! — вдруг закричал Олег.

— Что?!

— Что слышал!

— Ну, братец, ты, смотрю, осмелел, зубки показываешь. Ангелочек!

Николай оттолкнул Олега, сбежал с крыльца — мимо окон, по скрипучим

доскам настила — вон с отцовского двора! Олег кинулся за ним, поймал за куртку.

— Стой! Куда ты, Коля?

Николай крутнулся, резким ударом отбил державшую руку брата, прошипел в белое отшатнувшееся лицо:

— Жучок навозный! Катю захотел! Скотницей, навоз лопатой отбрасывать — это ты ей готовишь? — Он выругался и пошел к машине.

3

Николай включил зажигание, стартер, но двигатель не заводился, видно, слишком выдернул ручку подсоса, пересосал бензина. Пришлось подождать. Олег скрылся в доме. Напротив, через улицу, на лавочке сидела какая-то компания — парни в белых рубашках и, судя по голосам, девицы. Смутно видимый в полумраке, к нему приближался высокий парень. Огонек сигареты то разгорался, когда тот затягивался, то мерк. Николай ждал, поставив ногу на педаль газа и держа левой рукой ключ зажигания. Парень обошел машину, остановился над ним, дыхнул вином и табачным дымом. В руках у него был магнитофон.

— Прокатишь? — нахально спросил.

Теперь Николай различил и лицо парня — это был Петька Клюнин.

— До кладбища могу подбросить,— насмешливо сказал Николай.

Парень повернулся к тем, на лавочке.

— Эй! Слыхали? На кладбище предлагает.

На лавочке захохотали.

— Ничего, да? Между могилок,— продолжал Петька.— Томка, ты как? Согласна между могилок?

— Только на могилке,— захлебываясь от смеха, прокричал какой-то совсем еще желторотый пацан.

— Ты, дубина! — откликнулась девица. И снова — хохот.

— Ну что, поехали? — спросил Николай.— Или слабо?

— Слабо?! Эй! — заорал Петька.— Садись!

На лавочке затеялась возня, парни тянули упирающихся подружек, те повизгивали, отбивались. К ним подбежал Петька, рывком выдернул со скамейки одну за другой трех девиц. С хохотом, с тумаками их кое-как впихнули в кабину. Вслед за ними залезли двое парней. Петька, как предводитель компании, уселся рядом с Николаем.

— Думал, схлестнемся, а ты ничего,— признался Петька, когда Николай тронул с места.

Петька включил магнитофон. Завыла, забренчала, ритмично подстукивая, подбрякивая, какая-то поп-группа. «Лав-лав-лав...» — монотонно повторяли, сменяя друг друга, молодые голоса — то ли женские, то ли мужские. И вдруг, поддавшись новому настроению, Николай заорал, заулюлюкал, залаял: «Лав! Лав! Лав!» Девицы сзади прыснули от смеха. Петька забарабанил по приборной доске, заизвивался, насколько позволяла кабина. И парни, подмятые девицами, подали хриплые, еще неустоявшиеся голоса: «Лав! Лав! Лав!» Девицы прыгали, дергались, раскачивались, вереща от избытка чувств. Кто-то кого-то тискал, щекотал, сзади шла яростная возня, несло винным перегаром, табаком, потом. Какая-то девица обхватила Николая за шею, приникла сзади, пьяно зашептала в самое ухо. Николай отбросил ее руки, высвободился из объятий. Впереди показался темный, без огней, птичник. Машину тряхануло, девицы завизжали, парни под ними заухали филинами. Петька приложил ладони к губам, заорал ишаком.

Обогнув птичник, Николай въехал в рощу. Тут и начиналось кладбище, шла главная аллея, обсаженная по бокам кустами акаций. В этом месте уже давно не хоронили, свет фар выхватывал из темноты то покосившийся крест, то оградку, за которой густой стеной стоял бурьян, то осевшую забытую могилу. Николай развернулся на перекрестке, остановился, выключил свет, опустил стекло — в кабину ворвался свежий ночной воздух, запах зелени, привядшей травы, тлена. Компания притихла, у всех тут кто-нибудь да был — родственник, знакомый или близкий...

Луна отползла от «бегемота», ее ущербный диск холодно сиял в черном небе над серой глыбой птичника. Тонкие белесые облака висели вокруг нее, словно не смея приблизиться. Сторонились лунного света и звезды — возле луны их не было совсем, лишь по краям неба посверкивали мельчайшие искорки.

— Ну так что, слабо? — спросил Николай, глядя на висевшую перед глазами луну.— Кто первый?

— Томка! — приказал Петька.— На выход!

— Не хочу! — капризно прогнусавила она, как бы невзначай поглаживая Николая по затылку.

Петька медленно вылез из кабины, подошел к задней дверце, распахнул и, взяв Томку под мышки, выволок из машины. Затем вытащил и двух других девиц. Парни выскочили сами.

Петька перегнал пленку магнитофона и, взмахивая руками, подкидывая ноги, пошлепывая ладошками по каблукам, пошел, словно собирался сбацать цыганочку.

— В круг! В круг! Все в круг! — выкрикивал он.

Парни и девицы, взявшись за руки, встали кружком в ожидании музыки. «Господи! — вдруг ўжаснулся Николай.— Зачем? Что за бред? Неужели начнут плясать?!» Кто-то распахнул дверцу — близко придвинулись глаза, оскал зубов, распущенные волосы. Томка! Вцепилась в руку, потянула из машины. Он с трудом вылез, распрямился. Оглушительно, на полную громкость заорал магнитофон: «Спасите, спасите, спасите разбитое сердце мое. Спешите, спешите, спешите, скорее найдите ее...» — как бы раскачивая слова, пел мужской голос с сильным акцентом. То ли усталость последних дней, то ли этот ровный лунный свет, то ли ночной кладбищенский воздух и эта музыка так подействовали на него, но внезапно он почувствовал, будто летит куда-то вниз, в какую-то яму, скользит по склону оврага — на самое дно, в зловонную топь, тину и грязь. Летит все быстрее и быстрее, давно надо бы остановиться,.схватиться за что-нибудь, удержаться, но ни кустика, ни камня под рукой — гладкая мелкая осыпь, и все вниз, вниз, вниз...

Томка тянула за собой — вперед, по аллее, где в полумраке мерцали, двигались какие-то тени, огни, расплывчатые фигуры. Ватага приплясывающих привидений вышла из полутьмы аллеи на открытую луговину, и каждая фигура вновь обрела реальные человеческие контуры — не демоны, не духи, а люди шли, взявшись за руки, враскачку, выделывая ногами кренделя. «...Спешите, спешите, спешите...» — горланили они.

Томка висла на руке Николая, давилась от смеха. Компания впереди остановилась возле чего-то небольшого, темного, лежащего на земле и конфигурацией напоминающего дохлую лошадь. Николай с приклеившейся к нему Томкой вышли на луговину. Из рощи на простор, залитый лунным светом, тянулись ровные ряды свежих могил — частью в оградках, но большинство — сиротливо открытые, с деревянными крестами и звездочками на скромных тумбах. Завившие, осыпавшиеся венки усиливали ощущение заброшенности, бедности, сиротской юдоли. То, что издали казалось дохлой лошадью, вблизи было кучей выброшенной земли — рядом зияла черная пасть заготовленной могилы.

— Свежая...— пробормотала Томка.— Кому бы это?

— Андрюха Чиликин рыл,— сказал Петька.— Спьяна лишнюю отрыл...

Николай смотрел в черное зево, разверзшееся у самых ног, и у него кружилась голова. «Значит, я не волен поступать так, как велит рассудок,— подумал он.— Это что-то новое...» Какая-то странная морока удерживала его в этой компании, на этой печальной луговине, и не было сил сделать шаг, уйти, стряхнуть с себя эту мороку. Они стояли молчаливым кружком над свежей могилой, и запах сырой земли манил к себе, усыплял, лишал воли.

— Не завидую тому, кто сюда попадет,— сказал Петька.

Томка хихикнула, смех ее перешел в долгий прерывистый всхлип. Она вдруг опустилась на колени. Парень, стоявший с нею, отпрянул, шарахнулись и другие. Томка ткнулась лицом в земляной холмик и разрыдалась. Николай почувствовал, как зябкий холодок пробежал по спине, вздыбились волосы, но он пересилил страх, склонился над Томкой, пошлепал ее по щеке, встряхнул. Томка поднялась, размазывая слезы и грязь, поплелась, покачиваясь между могил, к роще. Николай махнул остальным и заспешил вслед за Томкой. Через рощу они прошли тихо, пришибленно, пугаюсь малейшего шороха. Быстро загрузились в машину, и Николай резко взял с места.

На развилке он остановился. Притихшая компания вылезла, двинулась пешком в сторону Камышинки. Николай поехал на полигон.

4

Поездка на кладбище настолько взвинтила его, что он решил сейчас же, не откладывая в долгий ящик, проверить, как будет влиять труба на него самого, чтобы не сомневаться и не подвергать риску других.

Подрулив к часовенке, он отомкнул ключиком, который извлек из-под настила, замок на дверях в часовню, включил установку, пульт и, не мешкая, запустил «самовар» в работу. Что-то важное, тяжелое ворочалось в его мозгу, но никак не оформлялось в мысль, и это мучило, тревожило, вызывало досаду. Что- то с ним происходило в последнее время — из ряда вон выходящее. Какие-то мощные силы решили испытать его на прочность. Ха, если бы на прочность! Нет, не на прочность испытывала его судьба, а на что-то другое. Искус был иной... Последние полгода он жил в ожидании каких-то великих событий, в предвкушении крутых поворотов в жизни, и это ощущение связывалось не только с «самоваром»... Если и ожидал его праздник, то какой-то тревожный, если и ожидали великие события, то не только радостные. А сейчас его не отпускало чувство, что нынешней ночью на кладбище узнал о себе нечто важное, может быть, самое главное, а что — не мог понять. Мысль ускользала, едва пытался зацепиться за нее...

Мысли бежали беспорядочно, обрывками. Ему вспомнился сегодняшний разговор у Аниного деда — спор с тестем. Как там у Канта: система, которая проклинала бы всех... невозможна, ибо зачем тогда созданы люди... И еще что-то относительно просчета высшей мудрости... Ага! Канту непонятно, почему высшая мудрость должна уничтожить созданное ею в том случае, если не понравится то, что она создала... Так, кажется? Бред какой-то! Хотя... тут есть над чем подумать, тем более в нынешнее время... Система, которая проклинала бы всех... Такая система может возникнуть, если люди будут инертно следовать догмам, ибо тогда войдут в противоречие с требованием самой природы о непрерывном развитии... Ничто не должно застывать — все должно развиваться... Тупиков нет и быть не может в принципе, наоборот, всегда есть бесчисленное множество вариантов, которым можно следовать, и всякий поворот уже благо по сравнению с застоем... Только не двигаться вспять! Но это же банально!

Мысль его перескочила: а почему отшатнулся от «самовара» Мищерин? Может быть, его смутило то, что подобный аппарат делают американцы... Неужели это? Странно, странно... Но бог с ним, это его личное дело, как говорится, дело совести...

И новый поворот мысли: а все-таки что заставило его проводить испытания здесь, в родной деревне? Только ли сроки? Только ли желание доказать отцу, что не пропал в городе, не деградировал, а стал человеком, да еще каким! Нет, не только это. Главное — в другом: в совести! Совесть повела его в родные края, совесть! Значит, напрасно тычут в него пальцем и шипят: бессовестный, нахал, родных бросил, из гнезда улетел — напрасно! А вот и не бросил, не улетел — вернулся, помнит, хочет прославить родное гнездо, показать людям иную жизнь, настоящую науку...

Но о чем бы ни думал он — о Канте ли, о Мищерине и «самоваре», о родителях и Ане, о несовременной доброте и каком-то сверхпростодушии Катиного отца, о старой бабке и ее причудах,— над всеми этими мыслями билась, парила, существовала самая главная его мысль, сосущее тоскливое беспокойство грызло его — это мысль о Кате. Тоска! Он не находил себе места от тоски. Может быть, и на кладбище занесло его именно поэтому? А действительно, почему? И что все это значило? Нелепость, бред наяву, абсурд, а вот на тебе, по собственной воле ночью с какими-то пьяными идиотами... Кто объяснит, что сие означает? Кто?

Николай перевел установку в форсированный режим. Труба взревела, и пронзительно-белая игла вонзилась в ночное небо. Температура плазмы достигла полторы тысячи градусов — так показывал прибор по свечению газовой струи.

Часовенка, пятачок суши среди старых болот, глушь, первобытность — и эта игла, вонзившаяся в небо, эта созданная его мыслью, его трудом, его руками красота! Чудесная игла — лазер плюс раскаленная плазма — торчит, существует, как существуют эти леса, этот мох, эти рябины и березы! И создал эту красоту, сотворил он, Николай, вопреки всем скептикам, злопыхателям и трусам! Вопреки неразберихе, равнодушию и бесхозяйственности, вопреки тихому сопротивлению кафедры и всем странностям и причудам Мищерина... Три года напряженнейшего труда, поиска, блуждания в потемках, риска, тяжких сомнений, горечи, борьбы со всеми и с самим собой... И вот — игла! Значит, все, что пережил, пока шел к этому полигону на старом болоте, все, что рассчитал и вообразил в уме,— все это сбылось, оказалось правдой, истиной, значит, так оно и есть в природе, он прав, а те, кто сомневался, кто выступал против, кто мешал, оказались не правы. Разве это не величайшая радость в жизни! Разве есть еще что-либо более грандиозное, чем эта минута торжества разума, человеческого упорства и воли!

Он глядел на иглу, думал вроде бы с пафосом, но внутренне был вял, холоден, печален. Да, сделал, да, вот она, игла, но нет Кати, нет человека, который за эти без малого два месяца стал самым близким, самым нужным, самым дорогим... И весь пафос, вся его гордость самим собой, вся фанаберия сгинули, и он остался один на один с растревоженной душой, с недобрыми предчувствиями и страхом...

А собственно, что происходит? Разве он совершил что-нибудь такое, за что стоило бы краснеть и очень уж терзаться угрызениями совести? Обманул Аню? Но, ей-ей, тот холод и порой равнодушие, которые, чувствовал, исходили от нее, не давали ли ему право (и основания!) искать человека, который по-настоящему полюбил бы его, согрел своим чувством? Разве это не право номер один у всего людского рода? Право быть любимым! А уж потом и право любить! По крайней мере, так он считает. Разумеется, возможны и другие варианты, он не спорит, но его больше устраивает этот: право быть любимым. Да, они любили, он — ее, она — его. Было! Но все проходит — мудрость старая и вечная... Ах, все это какие-то досужие мудрствования, он не привык, не та натура! Надо делать дело! Надо двигаться! Вперед, только вперед!

Встряхнувшись, Николай кинулся в часовенку продолжать испытания — последним мощным натиском добить третью серию. Как действовать дальше, как жить — покажет будущее. А теперь — за дело!

Он ступенями менял пропорции воздуха и газа в смеси, мчался в часовенку, списывал показания приборов в два журнала, бежал к баллонам, устанавливал новые составы и смеси и снова — в часовенку. Одному было неудобно, но беготня освободила его от мыслей. И какое это было благо — не думать ни о чем...

После цикла замеров он присел на корточки к самому низу трубы. Вверху ревела струя, а здесь, внизу было вроде бы потише, как будто звук уносило газом ввысь. Лишь шелестел воздух, засасываемый трубой. От резиновых заглушек ныло в ушах, и он вынул их, но пришлось снова вставить — рев был невыносим. На корточках было неудобно, он опустился на колени, прилег возле раструба — и в тот же миг почувствовал какую-то необычную истому, закружилась голова, тяжело забухало в висках и что-то встрепенулось в самой сокровенной глубине. Он рванулся вверх и в сторону, как это делают тюлени, попав на сушу, отпрянул, отполз от конца трубы. С трудом поднявшись на ноги, держась за газовые трубки, доплелся до баллонов и перекрыл газ. Потом сходил в часовенку, выключил установку и в полной темноте добрел до палатки.

Эксперимент был, конечно, рискованный, но зато теперь он убедился в том, что академик был прав: дело не только в звуковых колебаниях, которые исходят от конца трубы, но и в составе воздуха в зоне всасывания... «Ну что ж, кто не рискует, тот не делает открытий»,— подумал он, засыпая...

5

Он проснулся от странных звуков — то ли шепота, то ли воркования голубей. В палатке было жарко и душно. Полог накалился от солнца, значит, уже давно день, опять безоблачно, пора за работу! Высунувшись из палатки, он обомлел: вокруг «самовара» стояли, осыпая его размашистыми крестами, десять или двенадцать старух и посередине — поп! Самый натуральный поп — при бороде и усах, в церковном облачении, с большим крестом и толстой книгой в руках. Шепоток и бормотание издавали старухи, поп тоже что-то бормотал, но почти беззвучно, и размахивал крестом, как бы отгоняя от «самовара» мух. Николай пронзительно свистнул — старухи и поп, как по команде, отпрянули от «самовара», закрестились еще быстрее, истовее. Рядом с батюшкой крестилась бабка Марфа. Из-за малого ее росточка Николай и не приметил ее в первый момент, но теперь, когда старушки передвинулись, она высунулась чуть вперед и как самая смелая держала перед собой небольшую икону. Николай завернул за палатку, там на трех жердинах висел умывальник. Он разделся до пояса, помылся теплой болотной водой. Напился из чайника, стоявшего на кирпичах возле таганка. Тут пекли картошку, заваривали чай, сидели под звездным тихим небом, мечтая, он и Катя. Дураки! Были счастливы, а мечтали о каком-то далеком будущем счастье... Тут, у костра, Катя решила стать физиком, пойти учиться в политехнический. А он все подсмеивался над ее любовью к сказкам Пушкина, над этой маленькой, как он считал, причудой... Господи! Да пусть! Пусть Катя учит наизусть сказки! Пусть бабки и поп обмахивают «самовар» сколько им вздумается! Пусть отец пускает птичник так, как ему удобнее! Пусть мама воюет за справедливость! Пусть Мищерин отлынивает от «самовара» — значит, такова потребность его души! Пусть все делается так, как делается! Своим ходом, без насилия! Какое счастье проснуться на родной земле, вдохнуть чистый воздух, взглянуть в ясное небо, потрогать зеленые листики вечного папоротника, отпустить на волю лягушку, обнять любимую женщину...

Растроганный собственным великодушием, Николай решил угостить старух и попа чаем, разжег костер, налил в чайник воды, поставил на огонь.

— Чайку хотите? — спросил, обращаясь к попу.— Батюшка! Чаю...

Поп лишь покосился в его сторону, губы его шевелились в молитве. Старухи теснее сошлись к нему, стараясь разобрать, что он шепчет. Бабка Марфа строго погрозила Николаю и — пальцем к губам — велела молчать, не сбивать батюшку. Поп, похоже, входил в раж, все реже заглядывал в священное писание, говорил с подъемом, речитативом, голос его вздымался, и «аминь!» слышалось вполне отчетливо. Старушки благостно крестились вслед за ним. Время от времени он поворачивался к часовенке, за ним поворачивались старухи, и все дружно отбивали поясные поклоны. Затем поп и следом старухи снова поворачивались к «самовару» и продолжали творить молитву, которая казалась бесконечной. Уже и вода закипела, и чай в заварнике настоялся, и кружки Николай сполоснул и расставил на сколоченном из досок столе, и хлеб, сахар, печенье разложил кучками, а энтузиазм у попа и старух все еще не иссяк.

И откуда столько слов? — поражался Николай, глядя, как быстро, неистощимо бормочет святой отец, с каким искренним напором крестится, машет крестом и бьет поклоны, поворачиваясь к часовне. Добросовестность, свойственная провинции, подумал Николай. И какая искренняя вера! Нет, свои пятьдесят или сто он сегодня заработал честно. Теперь «самовар» будет угоден богу, и дело пойдет веселее...

Наконец, уже весь в поту, поп отбил последние поклоны часовне, трижды произнес святое «аминь!» и, расслабившись, опустил крест и Библию, которые тут же у него подхватили услужливые старушки, а самого взяли под руки и повели к столу отдыхать.

Николай подтащил к столу еще несколько чурок, широким жестом пригласил усаживаться.

— Бабушка, угощай гостей, — сказал бабке Марфе.

— Спасибо, внучек, дай бог тебе здоровья,— елейным голоском пропела бабка. Темненькие мышиные глазки ее слезились, источали патоку.— Садись, батюшка, передохни,— уже по-хозяйски пригласила она попа.

Батюшка был худой, тщедушный, еще совсем на вид молодой, лет этак тридцати пяти, от силы сорока. За сильными стеклами очков наивно и как-то растерянно таращились глаза, и весь он показался Николаю каким-то пришибленным, смущенным. Ботинки на нем были стоптанные, концы брюк обтрепались. Николаю стало жаль его, и он собственноручно налил ему в свою фарфоровую кружку крепчайшего чаю. Попик перекрестился, взял кружку дрожащими руками, обнял пальцами, как бы согревая их, но, взглянув на чай, деликатно отставил кружку.

— Пейте! Свежий, индийский,— сказал Николай.

Старушки, те, которым хватило посуды, тоже отставили кружки и стаканы — приступать к трапезе раньше батюшки было неловко.

— Благодарю вас,— сказал поп, скорбно опуская глаза,— очень уж крепок. Сердце, аритмия, крепкий не могу. Так вы уж меня извините, Николай Иванович.

— Сердце? — удивился Николай.— Вы же еще молодой. Рано на сердце жаловаться.

— Ну как рано? Уже пятьдесят три, извините, в отцы вам гожусь,— скромно, без вызова сказал поп.

Старухи закивали. Бабка Марфа придвинула батюшке свою кружку, а его подтянула себе, не спуская с попа преданных глаз.

— Так что уже не молод. А ежели учесть те испытания, каковыми наша сельская служба богата, то и никакого удивления не должно быть. Народ, слава богу, у нас добрый, душевный, не оставляет своими заботами и просьбами. Без народа мы давным-давно бы кончилися.

Он посмотрел на чай в кружке, которую придвинула ему бабка Марфа, и, удовлетворенно кивнув, принялся потихоньку отхлебывать. Старушки последовали его примеру. К сахару и хлебу никто не притронулся. Зато Николай наворачивал за обе щеки. Бабка Марфа выложила из корзиночки вареных яиц, несколько луковиц, пучок черемши, краснобокие редиски. Батюшка взял печенюшку — по печенюшке взяли и старухи.

— Благости хотите всемирной,— сказал Николай, хрумкая редиску,— а мир никак не хочет плясать под вашу дудочку. Беснуется...

Бабка Марфа строго зыркнула на него, погрозила. Батюшка укоризненно посмотрел на бабку, сказал:

— Зачем же, мать, пусть Николай Иванович, пусть. Гордыня вас одолевает, Николай Иванович, гордыня.

— Какая гордыня?! — рассмеялся Николай.— Обычная научная работа. Проза жизни: сроки, оформление отчета, защита и прочая канитель.

— Не о внешнем я, не о внешнем! — воскликнул батюшка, вскинув палец.— Вы этот свой прибор поставили, небо тревожите, поди, убеждены, что творите истинное и все вам подвластно. А вот что сказано: «Ибо как земля дана лесу, а море волнам его, так обитающие на земле могут разуметь только то, что на земле; а обитающие на небесах могут разуметь, что на высоте небес». Не о внешнем сказано, а о сути, об истинном, которое скрыто и без благословения всевышнего не откроется любому-каждому по его прихоти.

— Ну почему же по прихоти? — возразил Николай.— Не по прихоти, а после трудов праведных. Разве бог не воздает за труды праведные? Хотя бы прозрением...

— Бог воздает и карает по своему усмотрению, и не нам, ничтожным, знать, что воздания достойно, а что кары,— ответил батюшка. Он улыбнулся, обнажив темные, искрошившиеся передние зубы.— Знаю, знаю, вот, скажете, отсталый деревенский поп проповедует слабость человеческого разума, бессилие перед силами природы. А вот вы, ученый, физик, вот как вы объясните хотя бы это?

Батюшка открыл Библию на заложенной странице и прочел торопливо, сбивчиво, словно боясь, что его перебьют:

— «О знамениях: вот, настанут дни, в которые многие из живущих на земле, обладающие ведением, будут восхищены, и путь истины сокроется, и вселенная оскудеет верою, и умножится неправда, которую теперь ты видишь и о которой издавна слышал. И будет, что страна, которую ты теперь видишь господствущею, подвергнется опустошению. А если Всевышний даст тебе дожить, то увидишь, что после третьей трубы внезапно воссияет среди ночи солнце и луна трижды в день; и с дерева будет капать кровь, камень даст голос свой, и народы поколеблются. Тогда будет царствовать тот, которого живущие на земле не ожидают, и птицы перелетят на другие места. Море Содомское извергнет рыб, будет издавать ночью голос, неведомый для многих; однако же все услышат голос его. Будет смятение во многих местах, часто будет посылаем с неба огонь; дикие звери переменят места свои, и нечистые женщины будут рождать чудовищ. Сладкие воды сделаются солеными, и все друзья ополчатся друг против друга; тогда сокроется ум, и разум удалится в свое хранилище. Многие будут искать его, но не найдут, и умножится на земле неправда и невоздержание. Одна область будет спрашивать другую соседнюю: «не проходила ли по тебе Правда, делающая праведным?» И та скажет: «нет». Люди в то время будут надеяться, и не достигнут желаемого, будут трудиться, и не управятся пути их...» Как вы объясните этот священный текст? Кто мог, не ведая всевышней воли, так провозвестно указать на грехи наши, в которых погрязли ныне живущие человеки и народы? Не светоч ли божественный осветил далеко грядущее на многие века? Не огнь ли святой воспылал в сердце проповедника? Как мне, рабу божьему, уразуметь сии тайны всевышнего?

— Значит, и вы дерзаете? — улыбнулся Николай.— Значит, и вам любопытно неведомое? Чего же идете на поводу у темных старух? Они-то искренне считают этот «самовар» творением рук дьявола. Да, бабушка?

Бабка прямо-таки подскочила, готовая распалиться от благородного негодования на дерзкого внука, но батюшка мягко прикрыл ее руку своей ладонью, и бабка умиротворенно затихла.

— Не дерзаем, боже избавь! — сказал батюшка, подслеповато поглядывая сквозь очки.— Лишь восторгаемся и тщимся уразуметь умом, но принять в душу готовы. А вопросы эти — не сомнения ради, а для ясности толкования.

— Куда уж большая ясность?! Конец света! Это, знаете ли, уже не страшно. Сколько существует человечество, столько его пугают концом света. Были, конечно, концы света, так сказать, местного значения. Рушились империи, гибли кое-какие народы, но люди-то в целом живут и хоть бы хны. Грешат, дерзают, кое-чему учатся, в небо вон вырвались, в космос, в ваши епархии. И ничего! А нашего, русского послевоенного мужика не устрашать надо, а, наоборот, поднимать. К дерзости призывать, а вы — «не нам, ничтожным, знать». Не в ваших интересах, да?

— Уж больно просто понимаете вопросы веры, Николай Иванович,— смиренно произнес батюшка.— Вера не к разуму адресована, а к душе, к душе и к сердцу! Пусть человек разумом дерзает, пусть летает в небесах и к другим планетам, сие доказывает лишь могущество создателя, господа-бога нашего. Пусть в созидании добра ближнему и дальнему неустрашим будет и да поможет ему бог! Но путь душу имеет, смирение в душе. Об ином смирении толкуем, об ином. Взгляните в небо ясной ночью — разве не смутится душа ваша при виде божьей благодати? Не екнет сердце от чувства тонкого, стекающего с небес? Кто же это спосылает вам сии ощущения? Кто? Или, по-вашему, все атомы да молекулы? Одни только взрывы да вспышки...

— Вы спрашиваете или пытаетесь объяснять? — с ехидцей спросил Николай.

Батюшка закатил глаза к небу, кадык в бороденке боевито выпятился вперед, и стал батюшка похож на петуха, который вот-вот закукарекает.

— Объяснять?! Помилуйте, Николай Иванович! То не нам, грешным, знать,— изрек он многозначительно.— Не нам! Вопрошать — и то, как вы заметили, дерзость, а уж объяснять... Ученые высокого ума, не нам чета, и те пасуют, возвращаются к богу.

— Кого вы имеете в виду?

— Да много их! Ну хотя бы Эйнштейн ваш, Павлов, Вернадский...

— Э,— нетерпеливо перебил Николай,— у Эйнштейна бог — относительная фигура, не творец, а дирижер. И потом это же все старички, до нашей эры.

— Есть и нашей.

— Кто?

— Вопрос этот деликатный, Николай Иванович. Побывайте как-нибудь на Новодевичьем кладбище в Москве. Были?

— Нет.

— Побывайте, полезно. И для ума, и для души. Многое поймете, если на то готовность в себе воспитаете...

— Извините, батюшка, за резкость, но человечество значительно дальше ушло бы в своем развитии, если б не отвлекалось на пустые дела, не забивало бы себе голову всякого рода религиями, вообще предрассудками. А то, что стоит на кладбищах, по-моему, результат страха не самих усопших, а тех, кто их хоронил.

— Кощунственные речи произносите, Николай Иванович! Побойтесь! — Батюшка хотел это сказать грозно, пугающе, но получилось как-то пискляво, хлюпко — сорвался голос. Откашлявшись, показывая всем видом, что перехватило горло, он обратился к ждавшим его слова старухам: — Мы-то понимаем, человек несовершенен, слаб, склонен к соблазнам, заблуждениям, греху. Путается в понятиях, страстям подвержен, властолюбив и сластолюбив. И никакие машины, никакие ракеты, никакие ухищрения в науках не дадут ему душевной ясности. Вот о чем подумали бы, Николай Иванович.

— Душевной ясности не было, нет и никогда не будет,— выпалил Николай.— У думающего человека! Душевная ясность бывает у блаженных да у чокнутых, которые тихие. Нормальный человек в наше время — слишком сложное устройство. И вообще мир усложняется, а вы все хлопочете о простоте. Несовместимые вещи. Человек и религии — расходятся: человек топает дальше, вперед и вверх, а религии остаются там, в отложениях прошлых эпох.Не спорю, вряд ли человек сможет существовать без какого-нибудь дурмана, какой-нибудь веры — в существование сингулярности, к примеру, или там, скажем, какой- нибудь «смежной сферы сознания», но наверняка что-нибудь придумает вместо отживших идолов.

Батюшка сидел, понуро ссутулившись и покашливая в кулачок. Старухи совсем осоловели от ожидания, но терпели, молчали, поджав губы. Батюшка потянулся было к кружке с чаем, но передумал. Бабка Марфа услужливо подхватила кружку, подала ему. Он взял, отхлебнул чуток, поставил на место.

— Вы пейте, пейте,— захлопотала бабка Марфа.— Печенюшки берите, хлебец, яичко. Угощения скромные, но от всей души.

— Спасибо, мать, не голоден я, так, чайку только. Да вот беседой насытился.— Батюшка перекрестился, поднял глаза на Николая.— Вы не гневайтесь, что явились к вам без оповещения. Матери пожелали.— Он обвел рукой сидевших старух.— Вам вреда не будет, а для души спокойнее. Все-таки место здесь нечистое, топкое,— поправился он, снова перекрестившись,— часовенка в заброшенности, народу тут всякого пошаталрся, молитвы давно не творили, душегубы встречалися. А иных и болото выталкивало, знать, велик грех был.

Бабка Марфа при этих словах трижды истово перекрестилась и даже поцеловала ручку у батюшки, а он трижды осенил ее скорым мелким крестом.

— Значит, насколько я понимаю,— сказал Николай,— теперь место тут стало намного чище? Так?

— Стало быть, так,— церемонно согласился батюшка.— Чистоту места блюдут люди,— добавил он торопливо.— От грешных дел и дурных мыслей и место портится.

— Но за два-три дня еще не испортится? Сверху мне ничего не грозит? — продолжал дурачиться Николай.

— Все во власти божией,— вздохнув, ответил поп.— Благодарствую. Пора двигаться в обратный путь.

Старушки, все как одна, отставили чай, поднялись вслед за батюшкой, выстроились поодаль тихой кучкой. Бабка Марфа, видно, по предварительному сговору с попом, вынула из-за пазухи жакета пучок травы, передала батюшке, а тот, испросив глазами у Николая разрешения, подошел к «самовару» и повесил пучок на выступающую головку болта.

— Трава зверобоя,— сказал он, перекрестив траву вместе с «самоваром».— Вам не помешает, а душе спокойнее.

— Коля,— прошептала бабка Марфа,— не сымай травку, пусть висит.

— Пусть,— согласился Николай, посмеиваясь.

— Надо б тебе попить зверобою-то,— добавила шепотом старуха.

— Зачем? — тоже шепотом спросил Николай.

— От антихристовых коготков.— Бабка перекрестила его, яростно прошептала: — Храни тебя осподь, береги от напасти, от пропасти, от глаза дурного, от глаза косого. Свят, свят, свят...

Батюшка церемонно поклонился Николаю. Николай тоже склонил голову в церемонном кивке, хотя его разбирал смех.

Не успели старухи во главе с попом повернуться, как из лесу донесся натужный шум приближающейся машины и на поляну выехала черная «Волга» — за рулем Ташкин, рядом с ним — его супруга Алевтина Павловна, на заднем сиденье — Иван Емельянович Александров. Ташкин поставил машину углом к «жигуленку», перегородив выход с поляны. Поп и старухи двинулись было в обход, но Ташкин вылез из кабины и оказался лицом к лицу с попом. Поп со светской вежливостью поклонился и хотел было проскользнуть мимо, однако Ташкин, уступая ему дорогу, отодвинулся именно в ту же сторону, в какую стремился и поп. Они неловко наскочили друг на друга. Поп отпрянул, бормоча извинения и путаясь в рясе, чуть не упал. Ташкин подхватил его под локоть, обвел вокруг себя и от растерянности пожал ему руку. Поп смутился, тоненько засмеялся. Засмеялся и Ташкин — этак добродушно, трясясь всем телом.

— Здрасте,— пролепетал поп, кланяясь и ретируясь задом.

— Здрасте, здрасте,— входя в роль, важно и покровительственно ответствовал Ташкин.

Из «Волги» вслед за ним вылезли Алевтина Павловна и Иван Емельянович — старухи оказались отрезанными от попа, и, хочешь не хочешь, тому пришлось ждать, пока начальство как следует осмотрится и освободит проход.

Тучная и рослая — на целую голову выше Ташкина — Алевтина Павловна была одета в строгое, болотного цвета платье, столь тесное, что пышное тело ее выпирало мощными складками. На шее висела тяжелая золотая цепь, в ушах сверкали крупные бриллианты. Хищно поблескивали каменья на кольцах левой руки. Алевтина Павловна считалась дамой образованной, когда-то работала в культпросвете, руководила районным клубом, недурно пела, принимала залетных гастролеров и многочисленную пишущую братию. Став Ташкиной, углубилась в дела супруга, и за многие полезные решения по району трудящиеся были обязаны именно ей:

— Ага, вот он,— сказал Ташкин, заметив наконец Николая, и направился к нему с вытянутой для пожатия рукой.

Николай тоже вытянул руку, пошел навстречу Ташкину, и они сошлись, как два президента, прибывшие на важные международные переговоры. Ташкин тряс руку Николая — Николай тряс руку Ташкина. Оба излучали улыбки, улыбалась и публика — поп, старухи, Алевтина Павловна и Иван Емельянович.

— Ага, значит, это и есть «самовар»,— сказал Ташкин, выпустив руку Николая и повернувшись к установке.— М-да, солидная штука. А мне, слышь,— обернулся он к супруге,— Шахоткин говорит, дескать, в твоем районе такая игрушка, а ты не видал. И как она работает? — спросил он у Николая.

Николай кивнул и с видом заправского гида принялся объяснять гостям принцип действия и устройство «самовара». Говорил он с подъемом, горячо, увлеченно, и по блестящим глазам Алевтины Павловны догадывался, что смысл речи доходит, более того, возбуждает ответный энтузиазм. Невольные слушатели, поп и старухи, разделенные высокими гостями, терпеливо ждали, переминаясь с ноги на ногу. Проходить перед носом у начальства было бы крайне неучтиво.

— Все очень даже понятно,— улыбаясь золотыми зубами, чуть жеманно сказала Алевтина Павловна и подергала за рукав Ташкина.— Да, Антон Степаныч?

— Понятно, только вот вопрос,— задумчиво, почесывая в затылке, сказал Ташкин.— Вопрос вот какой. Про полости в атмосфере ясно, про луч и безопасность полетов тоже ясно. А вот, скажи, дружище, эти полости что, и в наших воздушных просторах имеются? То есть над нами?

— Разумеется,— ответил Николай и указал на небо.— Возможно, прямо над нами сейчас висит такая полость, а мы ее не видим. Посмотрите, ясное голубое небо, да? А на самом деле — все значительно сложнее. Вот мы с батюшкой,— Николай кивнул на попа,— только что спорили насчет разных небесных дел. Он считает, что наука доказывает могущество создателя. Ну мы, разумеется, думаем по-другому. Так? — обратился он к Алевтине Павловне.— Как вы считаете?

— Наука и создатель? — Алевтина Павловна фыркнула, подергала Ташкина.— Антон Степаныч, ты-то как считаешь? Ты же у нас контрпропаганда.

— Чушь какая-то,— небрежно отмахнулся от вопроса Ташкин.— Наука — производительная сила, вот и вся премудрость. Скажи, пожалуйста,— обратился он снова к Николаю,— а нельзя ли эти полости как-нибудь приспособить, скажем, для нужд обороны? Или в хозяйстве? А? Что скажешь?

Николай сделал вид, будто чрезвычайно озадачился этим предложением, крепко задумался. Ташкин подмигнул супруге, Ивану Емельяновичу.

— Что вам сказать? — начал Николай, поглядывая на Алевтину Павловну.— Мысль, конечно, интересная. Если бы удалось управлять этими полостями...— Он развел руками.— Увы, пока это в области фантастики.

— Позвольте одно замечание? — вдруг придвинулся к ним поп.— В священном писании сказано про вместилище душ, покинувших убиенных...

С выпяченным животом, руки в карманах кожаной куртки, Ташкин хмуро покосился на батюшку — тот стушевался, умолк, на шажок отступил, спрятался за виновато-любезную улыбочку.

— Типичный идеализм,— проворчал Ташкин и махнул Николаю: — Может, покажете в работе ваше чудо-юдо?

— Разумеется,— согласился Николай.— Если электричество не вырубили...

Ташкин покосился на Ивана Емельяновича — тот сказал со смешком:

— У нас все возможно...

Ташкин грозно свел брови к переносице.

— Научные опыты снабжать по первой категории, без перебоев! — и погрозил Ивану Емельяновичу.— Слышал, председатель?

Иван Емельянович, усмехаясь, покивал опущенной головой:

— Научные по первой, полив по первой, соцкультбыт по первой, а что по второй?

Ташкин поморщился, двинулся к «самовару».

— Врубай!

Николай жестами, без лишних слов, перегнал старушек за машину, к попу, начальство поставил чуть сбоку, вручил каждому заглушки для ушей, в пять минут включил и разогнал «самовар», и когда игла, набрав силу и яркость, взревела на полную мощь, врубил форсаж. Рев стал невыносим, старушки и поп в страхе закрыли головы руками, скрючились, словно вот-вот обрушатся на них громы и молнии. Ташкин стоял, загдрав голову, широко расставив ноги, сунув руки в карманы,— каменная глыба, памятник самому себе. Алевтина Павловна глядела на иглу с восторгом, руки сцеплены перед грудью, ноздри раздуваются от полноты чувств, глаза сверкают — богиня Изида в русском варианте. Иван Емельянович глядел сощурясь, чуть боком,— на лице недоверие, возможно ли такое, не подвох ли, не липу ли показывает сын...

Продержав иглу несколько минут, Николай выключил установку и, когда перебегал из часовни к «самовару», заметил, как поп и старушки гуськом, друг за другом поплелись с поляны. Он показал на них Ташкину — секретарь благодушно рассмеялся.

Николай спросил, каковы впечатления. Алевтина Павловна только ахала, закатывала глаза и вскидывала руки к небу. Ташкин растроганно крякал, приятельски похлопывая Николая по плечу и, оборачиваясь к Ивану Емельяновичу, то и дело вскидывал большой палец. Говорить на первых порах, после такого рева, было трудно, уши закладывало, да и сказывалось пережитое волнение. Но и так было ясно, что показ произвел сильное впечатление, помощь Ташкина обеспечена. Именно об этом и сказал Ташкин, когда гости, попрощавшись, направились к машине. Николай подмигнул отцу. Иван Емельянович неопределенно помотал головой, дескать, поживем — увидим. И это разозлило Николая. Не успели гости выехать с поляны, а он уже снова запустил «самовар» в работу — труба взревела, струя взмыла ввысь, в белое пустое небо.

6

На склоне дня, в самый разгар опытов, опять отключилось напряжение. Николай плюнул с досады — вот тебе и поповское благословение! — сел в машину и помчался искать Пролыгина. Проезжая по тракту мимо птичника и кладбищенской рощи, снова вспомнил прошлую ночь, всю эту жуть на кладбище, и его передернуло, столь сочно, зримо, явственно ощутил он звуки, краски и запахи той ночи, увидел черную пасть могилы и кучу земли на бровке. И действительно, кого ждет она? Или правду говорил Клюнин Петька? Впрочем, спьяна может быть все что угодно, не только выроют могилу, но и похоронят живого вместо мертвого...

Он заехал домой. Олег деревянной толкушкой толок в кухне варево для поросенка — от ведра несло распаренными отрубями, вареной картошкой, обратом — такой первобытностью, что Николаю сделалось тошно. Он заглянул за шторку в боковушку — бабка Марфа сладко похрапывала, видно, здорово умаялась во время богоугодного похода на полигон.

— Случаем, не знаешь, кто умер в Камышинке? — как бы между прочим спросил Николай.

— Умер?! — поразился Олег.— Не-ет, не слышал. А что?

— Да так... Болтают разное...

— Что болтают? — насторожился Олег.— Кто?

— Да Петька Клюнин.

— А что?

— Будто могилу вырыли по пьянке, а клиента нет.

— Клиента?! — удивился Олег.— Ты сказал «клиента»?!

— Ну не клиента, покойника,— поправился Николай. Он взял с полки литровую банку простокваши и залпом выпил больше половины. Отдуваясь, пояснил: — Ночью был на кладбище, видел эту самую могилу...

— Ночью?! На кладбище?! Зачем?

— Так, занесло. Захотел доказать себе...

— Что доказать?

— Что не боюсь. Только и всего.— Николай помолчал, обдумывая что-то, наконец спросил: — Случайно, не видел Пролыгина?

Олег сутуло горбился над ведром, опираясь на толкушку, лицо его в сумерках казалось каким-то неестественно бледным, голубым, а глаза — наоборот, вроде бы потемнели и опушенные белобрысыми ресницами походили на косточки разрезанного пополам абрикоса.

— Нет, не видел,— сказал он, принимаясь снова за толкушку.

— Слушай,— помолчав, сказал Николай,— помоги хотя бы сегодня, а то одному неудобно, бегаешь, бегаешь, как бобик.

— А отец? Не боишься? Он же велел мне оформляться на птичник, оператором.

— Оформляйся, я же не против, но это когда еще...

— Завтра.

— Как?! — удивился Николай.— Завтра?

— Оформляться завтра. А на работу — с понедельника. Так, наверное. Вообще-то инкубатор уже готов, сегодня днем опробовали.

— Во сколько?

— Часа в четыре, в пять, не заметил, когда точно.

Николай недовольно покачал головой, значит, выходило, что отключилось не случайно...

— Ну хорошо,— согласился Олег,— сегодня помогу. Отец вернется наверняка поздно, а то и вообще не приедет, заночует где-нибудь в бригаде.

— Значит, договорились? Пока ты тут возишься, займусь Пролыгиным, включу линию и двинем. Хорошо?

— Ладно.

Николай вышел во двор. Шарик покрутился возле ног и принялся с лаем носиться между грядками по огороду. Николай поманил его с собой в машину, и тот запрыгнул в кабину, уселся на сиденье, мордой в окно.

Чиликины скучно сидели на лавочке возле дома — были трезвые, мрачные, убогие: пропито все, что можно пропить, до получки далеко, наняться не к кому, ни свадеб, ни поминок — хуже не бывает. Николай, не выходя из машины, спросил, не знают ли они, где Пролыгин,— окно в его комнате опять было темное, закрытое. Андрей равнодушно отвернулся, Галина похлопала ладонью рядом с собой, приглашая Николая посидеть.

— Чё ты, сосед, зазнался, все мимо да мимо, сел бы, посидел с хорошими людьми,— сказала она.— Или гнушаешься?

— Времени нет рассиживаться. Где Пролыгин? — строго повторил Николай.

— Ах, у вашего превосходительства времени нет, ну так и у нас нету,— съязвила Галина.— А где Пролыгин, знаем, да не скажем. В городе за справки плату берут, между протчим.

— Да ну тебя,— проворчал Андрей, сплевывая через плечо.

— Это тебя ну! — огрызнулась она и опять повернулась к Николаю.— А чё, соколик, бутылку поставишь, скажем, где твой прохиндей. Давай? Поди, в багажнике затырен пузырек...

— Всю совесть пропили! — возмутился Николай.— По делу человек нужен.

— И нам по делу. У нас теперь это самое,— Галина прищелкнула по горлу,— наипервейшее дело. И между протчим, воспитал нас твой папашка.

— Не болтай, грымза! Папашка! Тоже мне девочка, воспитывали ее. Своим умом дошла до веселой жизни.

— А ты не взвивайся, не вели казнить, вели слово молвить,— смиренно ответила Галина.— Мы ведь никакой корысти не ждем, бутылочку ты нам не хочешь ставить, к папаше твоему никаких претензий, не он бы, так другой — везде одна канитель. Вот за местонахождение Пролыгина мог бы и угостить. А? Давай, Коля, по-хорошему. Мы тебе — адресок, ты нам — по стаканчику. Дома- то стоит, поди, портится.

Николай вспомнил, что в серванте в нижнем отсеке действительно стояла бутылка водки, купленная в первый день у Томки, но так вот сразу соглашаться, уступать Чиликиной не хотелось, и он спросил ворчливо:

— А про отца что болтала? Чем он перед вами провинился?

— Да ну,— отмахнулся Андрей.

— Этому все «ну да ну»,— рассмеялась, раскрыв щербатый рот, Галина.— Про отца могу и бесплатно, кушай на здоровье. Хотя чё тут, история обыкновенная. Сагитировал дурочку на ферму дояркой. Летом еще кое-как, а зима пришла, все эти водогреи разморозило, печек нет, холодина, ветер свищет, как на кладбище. Хоть песни пой, хоть волком вой. Бабы и разбежались — кто куда. Одни мы с Тоней Глуховой, две дуры сознательные, как ишачки, вкалываем. И чтоб, значит, не сбежали с фермы, начал папаша твой привозить для сугреву — раз бутылец, два, три, а в четвертый раз мы и сами сообразили. Вдвоем на весь скотный двор — выпьешь с морозу, и вроде веселей, песни орем, коровки да телятки подпевают. Так и перезимовали. А летом Андрюха с армии пришел, мы и заиграли в три горла. Тоня-то уже отпила свое, в могилке. Мы вот с Андрюхой будоражимся еще... И-эх, Колечка, ни в сказке сказать, ни пером описать! Был бы ты человек, ей-богу, давно б уже съездил, привез. Чё тебе на колесах-то, айн- цвай и здесь. А, Коля?

— А скажешь, где Пролыгин?

— Чтоб мне с этого места ни шагу! — поклялась Галина и подтолкнула Чиликина. Тот кивнул, но вяло, видно, не надеясь на удачу.

Николай завел двигатель и, круто развернувшись, помчался к дому. Бутылка была на месте. Ни слова не говоря удивленному Олегу, Николай сунул водку в карман и выбежал из дому. Шарик гавкал в закрытой машине. Красное рыхлое солнце низко висело над темными лесными просторами. Из низины, где был пруд, расползался туман. По главной улице, поднимая пыль, вольно брело стадо — коровы, овцы, бычки. Пастух — мальчишка на лошади — устало помахивал веткой. Был он в тельняшке, сидел на потнике, босые ноги болтались в стороны, сапоги висели за спиной, надетые ушками на кнутовище. Бич волочился вслед за ним по земле. Пробежали две собаки, вывалив языки,— скотина разбредалась по дворам, собачек она уже не интересовала, они свое дело сделали — довели. Значит, вот-вот появится и Зорька. Николай переждал, пока стадо миновало машину. Зорька подошла к калитке, почесалась боком о столбик, замычала, роняя слюну. Шарик нетерпеливо заскулил, затявкал, видно, испытывая хозяйскую потребность загнать корову во двор. Николай рассмеялся, выпустил Шарика из машины, и он деловито затрусил к Зорьке, разразился свирепым лаем. Зорька взглянула, мотнула рогами, ткнулась лбом в калитку и вошла во двор. Шарик кинулся следом, погнал Зорьку в стайку. Эта бесхитростная сценка вдруг пронзила Николая гармонией жизни, естественностью и целесообразностью всего, что он только что наблюдал, как будто раньше ничего подобного никогда не видел. Как просто и естественно! И как красиво! О каком «проклятии» писал Кант?! Проклятие там, в городах и в заморских странах, а здесь — тишь, гладь и божья благодать.... Однако с бутылкой в кармане садиться в машину было неловко, и он, вытащив поллитровку из кармана, кинул ее на сиденье.

Чиликины ждали, вытянув шеи, от нетерпения у них пересыхало во рту, и они то и дело облизывались, как коты на рыбу. Николай не стал их томить, отдал бутылку — Галина поцеловала Николая в щеку, потом чмокнула в донышко бутылку и, подмигнув Чиликину, оживленно заговорила:

— Андрюха, живем! Я ж тебе говорила, Колька — человек. Слухай меня, не пропадешь. Та-ак,— она наморщила лобик, присобрала жидкие волосенки под косынку пыльного цвета, прикусила губу, задумалась.— Андрюха, скажи, у кого может пастись Пролыга?

Андрей тоже усиленно морщился — соображал.

— Однако у Альбинки,— неуверенно сказал он и, глянув на жену, кивнул: — Ага, у ей. Она с утра баню топила, вчерась в Горячино была, с сумками вернулась. Значит, у ей.

— А не у Томки? — усомнилась Галина.— У Томки родичи в Кузелево уехали, одна, стерва, гужуется. Правда, Петька Клюнин с ней вертелся, но, может, уже отлип. Ты так,— повернулась она к Николаю,— сперва к Альбинке заедь, это, знаешь, по Пролетарской, за магазином, левый дом. А если у ней нет, тогда — к Томке. Это через три дома от Маникиных, на той же стороне. Найдешь?

— Найду. Ладно, спасибо, поехал.

Чиликины не мешкая отправились домой, а Николай поехал на поиски Пролыгина.

Альбинка, дородная бабища размерами под стать Пролыгину, разоралась на всю улицу, когда Николай подозвал ее к калитке и спросил о Пролыгине. Видно, монтер крепко насолил хозяйственной Альбине: ирод, бандит, проходимец, вонючка, сундук и прочие крепкие словечки тяжкими каменьями полетели в голову бедного Пролыгина. Николай, не дожидаясь, пока и ему отвалится за компанию, быстренько развернулся и* покатил в обратную сторону, где жила Томка.

В доме свет не горел, но из раскрытого окна доносились голоса — женский и басовитый Пролыгина.

— Герман! — позвал Николай.— Взгляни, кое-что важное.

В темном окне возникла встрепанная физиономия, голые плечи — Пролыгин. Рядом высунулась полуодетая Томка — белое в сумерках лицо, крашеный черный рот, тонкие ломкие руки.

Пролыгин кивнул и прохрипел:

— Ну чего?

— Опять вырубил?

— «Самовар» твой? Не-ет, не касался.

— А кто?

— Птичник, должно быть.

— Надо включить, работа стоит, хоть стреляйся.

Пролыгин почесал в затылке, промычал что-то, исчез внутри дома, вскоре вышел в майке и брюках.

— Не серчай, Коля, но я тут ни при чем, истинный крест! — побожился Пролыгин.— Хочешь, ключ тебе дам от подстанции, включи свою линию, но аккуратно. Есть?

Он протянул Николаю ключ, передавая, чуть задержал руку, спросил, понизив голос:

— Пятерки до зимы не найдется?

Николай порылся в бумажнике, достал пятерку, дал — Пролыгин выпустил ключ. Опять купля-продажа, подумал, усаживаясь в машину.

— Под ковриком ключ оставишь,— прокричал Пролыгин.

— Ладно,— откликнулся Николай и поехал к своему дому.

Возле Чиликиных он притормозил, вышел из машины. Окно ярко горело, Чиликины сидели друг против друга за столом, бутылка была ополовинена, настроение у супругов резко шло вверх. Буба пронзительно глядел с голубого плаката.

— Эй, Андрюха! — крикнул Николай в окно.

Чиликин оторопело привскочил, сунулся в окно, икнул.

— Кто там? — спросил радостно, громко.

— Я, Николай. Уже хорошо?

— Ага,— рассмеялся Чиликин и снова икнул.— О, твою в сапог, икота напала, кто-то поминает.

— Ты вот что скажи...— Николай помедлил.— Это ты вырыл могилу?

— Ага,— бодро сказал Чиликин.— Я.

— Кому?

— Шумаков дедок отходил, они и заказали.

— Ну и... как дедок?

— А напрасно. Поторопились. Дедок оклемался, уже на заваленку выполз, папирёску курит, стопочку вчерась принял — за мое почтение.— Чиликин засмеялся дробненько, хихикающим смешком.— Теперь могилка в запасе, дожидается.

— Да что за люди! — вскипел Николай.— Разве можно так? Человек жив, а ему могилу роют.

— Ха, однако,— важно произнес Чиликин.— Это ж я просил. Им-то все одно, когда, а нас с Галкой приперло, пришли, уговорили, аванец получили, вот и жили до тебя, до твоей бутылки.

Николай сел в машину, в сердцах хлопнул дверцей, рванул с места. Недавнего чувства гармонии, красоты, целесообразности мира как не бывало. Опять натянуло на душу муть, и даже во рту стало склизко, как от прогорклого масла. Возле дома его ждал Олег, маячил в белой рубашке. Молча сел рядом с Николаем. Николай включил фары, дальний свет, в их лучах далеко впереди показалась одинокая фигурка. По асфальту шла в их сторону, торопилась какая-то девушка, яркий свет слепил ее, и она прикрывалась ладошкой. Катя?! Николай переключил на ближний, и девушка исчезла, словно ее и не было, снова включил дальний — девушка шла, склонив голову, как при сильном ветре. Это походило на оптический фокус, на обман зрения:' щелчок и — есть Катя, еще щелчок и — тьма-тьмущая деревенской улицы. А фонари не включены, потому что Пролыгин у Томки...

— Вернулась! — вдруг закричал Олег, и трудно было понять, чего в его голосе было больше, радости или огорчения.

Путаясь в ремнях, рывками Николай вылез из машины, кинулся навстречу Кате. Они сошлись в лучах света, ослепленные, счастливые, ничего не боясь и никого не стесняясь. Николай обнял ее, прижался лицом к ее лицу. Какими-то приятными духами пахло от нее, и вместо косы была вполне современная городская прическа, не короткая и не длинная, в самый раз. И губы были чуть-чуть подкрашены...

— А я в политехнический подала, на физтех,— объявила она, осторожно высвобождаясь из объятий.— Документы приняли!

— Катя... Катя... Катя... Поможешь сегодня?

— А кто там в машине?

— Олег. Собирались на полигон, но сейчас скажу ему...

— Не надо, Коля! Неловко...

— Стой здесь!

Николай вернулся к машине.

— Олежек, не сердись, мне Катя поможет сегодня, ладно?

Олег молча глядел перед собой, в клубящуюся даль, где терялись в ночной мути лучи света. На глазах его наворачивались слезы. Николай взял было его за руку, но Олег вырвался, распахнул дверцу и скрылся в темноте. Дверца так и осталась открытой. Николай подъехал к Кате, развернулся — дверца по инерции захлопнулась. Катя села на заднее сиденье, и они помчались на полигон.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

— Алло! Это Камышинка? Телефон Александровых?

— Да.

— Кто это? Олег?

— Да.

— Здравствуй, Олег. Это Аня звонит. Из города.

— Здравствуйте.

— А Николай дома?

— Нет.

— Ты один?

— Нет, бабушка дома.

— Я получила твою телеграмму. Скажи, пожалуйста, что происходит? Только давай сразу договоримся: разговор между нами, я тебя не выдаю, а ты — меня. Договорились?

— А чё мне выдавать? Я вам написал, смотрите...

— Ты тут пишешь «срочно приезжайте помочь Николаю не наделать глупостей, он ничего не знает». Как это понимать? Какие глупости? Можешь объяснить?.. Что же ты молчишь? Что с Николаем? Он здоров?

— Здоров.

— И опыты идут успешно?

— Успешно. Даже слишком!

— Вот как? Ты ему помогаешь?

— Нет.

— А кто же?

— Катя помогает.

— Катя?

— Да.

— Какая Катя?

— Куницына. Мы с ней учились в одном классе.

— Хорошая девушка?

— Катя?!

— Да, Катя.

— Да она... вообще!

— Умная?

— Очень! Хотя... не знаю!

— А красивая? Тебе нравится?

— Не знаю!

— А что ты знаешь?

— Ничего я не знаю! Написал вам — приезжайте! И все! Если хотите, конечно.

— По-нят-но. Ну хорошо. Спасибо, Олег.

— Так вы приедете?

— Не знаю, надо подумать. Если бы ты сказал...

— Я не фискал. Больше ничего не скажу.

— Ладно. До свидания, Олег. Передай привет всем. Впрочем, не надо. Пока!

— Пока.

2

Телеграмму она получила днем — ездила в город за отпускными, заскочила домой кое за какими вещами, и тут как раз принесли. Она сразу же позвонила в деревню, поговорила с Олегом, но ясности этот разговор не дал. Надо было на что-то решаться — ехать в Камышинку или ждать новых вестей?

Соседей дома не было — собирались на юг, в отпуск, Лариса крутилась последние дни как заводная. Красота требовала жертв, но жертвами оказывались они сами, Лариса и Вадим, потому что ради этой «красоты» Лариса не знала ни сна, ни отдыха.

Аня прибралась в квартире, приняла душ, заварила крепкого кофе, села за стол, задумалась...

Димочке шесть лет, скоро в школу. Уже седьмой год как они живут с Николаем — седьмой год! — а она только сейчас пытается разобраться, что он за человек... Задумалась и не знает, что сказать себе самой, собственному сердцу. Конечно, Колька и сейчас не безразличен ей, даже временами кажется, что любит его так же пылко, как в те зимние дни. Да разве не за что любить Николая? Конечно, есть! И не только за внешность... Может быть, она вообще еще не знает, что такое любовь? Иной раз испытывает какое-то щемящее чувство — как его назвать? — нечто вроде жалости, но и не совсем жалость, скорее сосущую грусть, когда они в разлуке. Любовь ли это — кто знает? Другие, перед тем как пожениться, долго встречаются, переписываются, а у них получилось все довольно быстро. Смешно... Николай учился на первом курсе, она — на втором. Познакомились в библиотеке, оказались за одним столом, Николай готовился к зачету по математике, она — по физике. Задачу, над которой он бился второй день, она решила в один миг и... поразила его воображение. Они стали встречаться в библиотеке — кто приходил раньше, занимал для другого место. А через неделю напросился в гости — за книгой.

Пришел под вечер, в субботу. Мороз был такой, что городской транспорт, как и водится в Сибири при сильных морозах, на две трети вышел из строя. Николай больше часа прождал на остановке в легких ботиночках, чуть не отморозил пальцы. Мама заохала, засуетилась, она же детский врач в поликлинике, великая гуманистка! Разогрели чай, папаша позволил для согрева по рюмке коньяку, затеялся общий разговор о деревенских делах, в которых папа был полный профан, но тем не менее судил горячо и с апломбом. Николай держался свободно, даже, как показалось ей, слишком, однако всем было интересно, весело с новым знакомым, и в конце концов, когда хватились, что уже поздно, мама постелила ему на диване в столовой, из которой дверь вела в ее отдельную комнату. Он и воспользовался моментом — прокрался на цыпочках, юркнул под одеяло и — не пищать! И потом, позднее, когда уже поженились, эта его напористость, эти его внезапные порывы, которых она и боялась и желала, стали для нее привычными, необходимыми. Ей казалось, что так и только так и бывает между любящими супругами: он диктует, он «нападает», он ведет, она покорно ждет, не смея проявлять инициативу...

Конечно, не все было гладко в течение этих шести лет, всякое бывало — и ссоры, и обиды, и долгие, тянущиеся неделями размолвки, и мучительные разговоры по поводу того, кто и что должен делать по дому, кому сидеть с Димкой, кому мыть посуду, чистить картошку, бегать в молочную кухню, стирать и гладить пеленки... Были и ссоры между Николаем и матерью, тихие стычки с отцом — в основном из-за бесцеремонной манеры Николая брать книги тестя. Особенно стыдно бывало, когда у дедули собирались зубры-интеллектуалы, заводили умные разговоры, а Николай нахально встревал, нередко нес ахинею, спорил, потешая деликатных старичков. Она сердилась, возмущалась, давала себе слово, что вот вернется домой и выскажет все, что о нем думает. Но приходили домой, она принималась стыдить его за поведение в гостях, а он с каким-то всякий раз обезоруживающим ее упорством, не обращая внимания на ее настроение, затевал борьбу, как молодой игривый медведь, и в конце концов добивался своего.

Что это было — любовь или нечто другое? Любил ли он ее, любила ли она его? Но что значат эти вопросы, зачем они? В чем утвердят или от чего отвратят? В душе у нее был сумбур, а ей так хотелось ясности...

Аня подтянула лежавшую с краю открытую папку с документами, которые привез Николай из деревни,— что-то он о них обмолвился, как-то пренебрежительно. Просмотрев первые листочки, она заинтересовалась документом на плотной, пожелтевшей от времени бумаге. Слева в углу был отпечатан казенный штамп:

«КАНЦЕЛЯРІЯ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ПО ПРИНЯТІЮ ПРОШЕНІЙ НА ВЫСОЧАЙШЕЕ ИМЯ ПРИНОСИМЫХЪ. 2 ДЕЛОПРОИЗВОДСТВО. 2 СТОЛЪ. «21» Декабря 1893 г. № 30884».

Справа шел текст, частично выписанный от руки, частично набранный типографским способом:

«Состоящій въ запасЪ армій рядовой Егоръ Непомняіцій СИМЪ ИЗВЕЩАЕТСЯ, ЧТО ПО ВСЕПОДДАНЪЙШЕМУ ДОКЛАДУ МОЕМУ его ПРОШЕНІЯ, ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОРЪ, въ 17 день сего Декабря, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ СОИЗВОЛИЛЪ на разрЪшеше ему, Непомнящему, съ семействомъ, именоваться впредь по фамйлій «Александровъ», КАКОВОЕ МОНАРШЕЕ СОИЗВОЛЕН1Е ОБЪЯВЛЕНО МНОЮ, НЫНЪ ЖЕ, ЗА № 30884, Министру Финансовъ КЪ ИСПОЛНЕНІЮ.

ГЛАВНОУПРАВЛЯЮЩ1Й, ЕГЕРМЕЙСТЕРЪ НАЧАЛЬНИКЪ КАНЦЕЛЯРІИ».

Витиеватые закорючки завершали документ. Значит, сын бродяги Егор обращался к императору Александру за высочайшим соизволением, подумала Аня. Крепко же его допекало, но что? Она развернула еще один документ, совсем истончившийся, потертый по углам, с выцветшими, еле различимыми знаками. Это была копия, переписанная от руки не больно-то сильным грамотеем.

«По указу Его Величества Государя Императора Александра Николаевича Самодержца Всероссийского и прочая, и прочая, и прочая.

Объявитель сего служивший в Кузнецкой Инвалидной команде подведомственной Сибирскому Линейному № 2-му батальону рядовой Семен Игнатьев сын Непомнящий. Имеет три Высочайше установленные нашивки на левом рукаве полукафтана. От роду ему ныне 50 л., исповедания православного, приметами росту 2 арш. З^3/4 верш., лицом темен, глаза белые, нос обыкновенный, волосы на голове и бровях черные. В службу вступил как из формулярного его списка видно за бродяжество показывающий себя Псковской Губернии рекрутом. В походах не бывал, а получил единовременно на обзаведение дома всего от казны денег 14 руб. 28 1/2 коп в 1845 году. В домовых отпусках в 1852 году с 1-го Декабря на 4 мца был и на срок явился. В штрафах был по приговору Томского Губернского Суда с отдачею в военную службу из высланных из России за бродяжество без наказания. Русской грамоты читать и писать не умеет и мастерства не знает. Ныне рядовой Непомнящий на основании Правила Высочайше установленного 15 Мая 1856 года как выслуживший уже определенный 25-тилетний срок, от военной службы оставлен и отпущен по положению на собственное пропитание где жить пожелает, во всяком Городе, уезде или на прежнем жительстве у своих родственников, а в С. П. Петербурге и Москве только в таком случае ежели будет иметь возможность к содержанию себя какими либо постоянными занятиями вообще положительными способами. Во время жительства на родине или где изберет таковое сможет он заниматься всякого рода мастерством по собственному его избранию, на общем основании с прочими обывателями, он обязан вести себя честно и добропорядочно, одеваться благопристойно, бороду брить, по миру не ходить, от всяких законам противных поступков воздерживаться, и как гражданскому так и местному Начальству повиноваться и никому никаких оскорблений не делать под опасением наказания по силе Государственных узаконений. Ежели рядовым Непомнящим по отставке прижиты будут дети мужеского пола и он не будет иметь постоянного водворения в казенном селении или на отведенных казенных землях, то всех его детей нигде в ревизию не писать, подушный оклад не полагать и в отставную службу или в другия звания ни в каком случае не определять, под опасением неминуемого по законам ответствия. По достижению ими узаконенного возраста обязан он, Непомнящий, без всякой утайки непременно по истечении положенных лет представить их туда куда приказано будет местным Начальством обязанным иметь за этим строгое наблюдение...»

Далее, едва разобравшись в тексте, писанном сплошь, без знаков препинания, Аня поняла, что речь шла о правах рядового Непомнящего и его детей и о тех скромных привилегиях, которые должны ему оказываться при определении им своего местожительства. Завершалась бумага кратким постановлением:

«Томская Палата сим удостоверяет, что рядовой Семен Игнатьев Непомнящий по постановлению Палаты 26 октября за № 3401 причислен для одного счета с начала 1873 г. в крестьянское звание дер. Камышинка. Декабря 7 дня 1872 года.

Подлинная за надлежащим подписом.

С подлинным верна: И. д. Полицейскаго Надзирателя...»

Да, бумаги, конечно, впечатляли. От темного бродяги, сунутого после двадцатипятилетней царской службы в глухую деревеньку, до его праправнука, избранного председателем колхоза, дистанция гигантская. А еще больше — до аспиранта физического факультета, дерзнувшего в той же самой деревеньке прожечь атмосферу сложнейшим прибором собственного изготовления! Как тут не восхититься! Однако восторгов почему-то не было — уже который день томила сердце смутная тревога, старые бумаги сделали ее еще более размытой, неясной...

Ей вдруг почему,-то показалось, что если бы прямо сейчас, после этих бумаг, взглянуть на Николая, посмотреть ему в глаза, то узнала бы о нем что-то очень важное, может быть, даже главное...

Звякнули входные замки — вернулись Лариса и Вадим, судя по голосам, в очень веселом настроении. Они то и дело спохватывались, что говорят слишком громко, шикали друг на друга, прыскали от смеха, но тут же забывались, хохотали и начинали возбужденно переговариваться, как на базарной площади. Потом Лариса долго болтала с кем-то по телефону — аппарат стоял в коридоре. Наконец раздались шаги, и в дверь постучали. Аня поморщилась — так уютно сидела, забравшись с ногами в вертящееся кресло,— вылезла, открыла дверь, впустила Ларису, жестом пригласила проходить, садиться. Лариса замотала головой. Мелко завитые обесцвеченные лохмы напоминали белый шар одуванчика, вообще голова казалась уродливо громадной и круглой, как у игрушечного болванчика. От нее пахло вином и табаком.

— Ну, как сумка? Само то? — спросила она.

— Сумка? — удивилась Аня.— Какая?

— Французская, бежевая, через плечо. А разве Коля не сказал?

— Нет, не сказал.

— Ох, значит, выдала его,— засмеялась Лариса.— Сюрприз тебе готовит. К дню рождения, да?

Аня пожала плечами — не больно-то баловал ее Николай такими сюрпризами, как поженились, так в перманентных долгах — из одних в другие, скорее себе сюрприз сделает...

— Ты поищи, спрятал где-нибудь,— сказала Лариса и, зевнув, помахала поднятой ладошкой.— Пока! Завтра летим, а дел еще — пропасть!

Она качнулась, пьяно хихикнула, у двери обернулась:

— Сумка — мечта! Анни Жирардо с такой ходит! Тебе в самый раз, ты и похожа на Анни Жирардо.

Закрыв за ней дверь, Аня постояла в задумчивости, как бы прислушиваясь к себе. Уютно горела настольная лампа, в пятне света лежали старинные бумаги, раскрытая «Иностранка», журнал с романом Гора Видала,— взяла почитать у родителей. Два книжных шкафа и самодельный стеллаж — книг у них было изрядно, казалось бы, чего еще не хватает, но ведь... пусто, холодно в душе, не радует муж, порой какое-то беспричинное раздражение вызывает сын, прохладные отношения и с матерью, которая буквально готова пластаться ради нее, ради ее счастья и благополучия. Пожалуй, только старики наиболее близкие для нее люди, особенно дедуля — внешне суровый, но очень добрый, все понимающий, умный и потому деликатный. Единственный верный и надежный друг.

Она повернулась, намереваясь выйти в коридор и позвонить на дачу, узнать, как там Димочка, но взгляд ее уперся в зеркало трельяжа, и из сумеречного угла на нее глянуло бледное опавшее лицо — «французский овал», как определила бы Лариса, скромная прическа, светлые волосы, одно ухо скрыто прядью, ка другом тускло поблескивает сережка с маленькой жемчужинкой. Рот, пожалуй, жестковат, губы слишком сжаты, и темные жилки на шее, зато подбородочек точеный, тонкий, с чуть заметной ямочкой. Никакой косметики! Серое личико серой мышки... Фу! Аня потуже запахнула полы халатика, повернулась перед зеркалом — зато фигурка! Ничуть не хуже, чем у Ларисы, во всяком случае, коэффициент стройности заметно выше! А грудь, хотя и кормила Димку, осталась в норме, не разбарабанило. До «мисс Россия» ей, конечно, далеко, но и обзывать себя серой мышкой это, прямо скажем, самоуничижение... И вдруг ее обожгло — сумка! Где же сумка? Почему Колька ни словом не обмолвился?! Обычно в тех редких случаях, когда что-то покупал ей, не мог выдержать и часа, выкладывал, а тут уехал, не сказав... Странно, очень странно...

Она обыскала платяной шкаф, заглянула в ящики стола, в тумбы с постельным бельем — сумки нигде не было. Ее уже интересовала не столько сама по себе сумка, сколько Николай — это уже был реальный сигнал какого-то бедствия! Какого — не знала, но предчувствовала... И вдруг поняла — сумочка к телеграмма как-то между собой связаны. И сразу пришло решение — ехать! Главное теперь — придумать версию, чтобы не перепугать мать и бабулю. Она позвонила на дачу, сказала первое, что пришло на ум: начальница мадам Ксения срочно вылетает в Красноярск на зональный семинар по вычислительной технике, просит два-три дня побыть вместо нее в институте...

Она рано легла спать, рано встала и первым автобусом выехала в деревню.

3

В Камышинку она приехала перед обедом. Старый бренчащий автобус устало покатил дальше, по наезженному кольцу глубинки, и она пошла разыскивать дом председателя.

Вообще-то в деревнях приходилось бывать, когда училась в институте и от вычислительного центра каждую осень посылали на уборку картошки, на тока, даже как-то целый месяц работала дояркой. Вначале, когда только поженились, Николай звал ее в деревню, к родным, упрашивал, обижался, но все как-то не получалось — то Димочка болел, то отпуск не давали летом, то путевка подворачивалась на юг. А после того, как родители Николая гостили у них лет пять назад, и сам Николай поостыл в своих призывах. Видно, не больио-то и хотели видеть ее там, в глуши, видно, в первый и единственный их приезд в город не удалось/ей проявить достаточно теплоты. Родители вдруг заторопились обратно — вместо запланированной недели побыли всего один день.

Теперь пожаловала сама, без приглашения, как снег на голову, и потому отчаянно трусила, но старалась не подавать виду. Шла не торопясь, по кромке асфальта, поглядывая по сторонам, здороваясь на всякий случай с редкими встречными. Одета была в светлый летний костюм, кофточку-разлетайку и узкие брюки — нынче в деревне никакими нарядами не удивишь, сравнялись с городом, а кое в чем и превзошли: в городе не выедешь на велосипеде, скажем, в шортах и бюстгальтере, а здесь — пожалуйста: катит какая-то упитанная красотка, телеса трясутся, вся потная, а ей — хоть бы хны!

Дом председателя отыскался быстро. Да и не велика премудрость найти: через пять домов от конторы, считай, в самом центре деревни. Шаги сами собой замедлились, и сердце зачастило, но Аня не дала себе послабления, толкнула калитку, вошла во двор. С ленивым лаем выбежал Шарик. Из дома прицыкнули на него, и он тотчас улегся в тень, высунув язык.

На крыльце стояла, опираясь на клюку, бабка Марфа. Была она босая, с распущенными седыми космами, вялая. Аня поздоровалась, бабка хмуро оглядела ее с головы до ног, степенно кивнула, приняв за уполномоченную. Для нее все, кто приезжал к Ивану Емельяновичу, были уполномоченными.

— А я к вам в гости,— сказала Аня, улыбаясь как можно приветливее.

— Вижу,— проворчала бабка не очень-то дружелюбно.

— Я — Аня, из города, Колина... жена,— добавила Аня, чуть споткнувшись на слове «жена».

Бабка выпрямилась, насколько позволял горб, подобралась, лик — старушечий, но глаза — молодки — так и впились в Аню.

— Ах, это Анечка,— сладенько пропела она,— ну, входи, входи, деточка.

Она посторонилась, согнулась больше, чем следовало, будто не Аня приехала издалека, а она — бедная, несчастная странница. Аня с любопытством разглядывала старушку и не спешила входить в дом — темная внутренность его почему-то пугала ее.

— А мы только нонче о тебе говорили с Олежкой,— сказала бабка, переступая босыми ногами. Видно, полуденное солнце здорово накалило крыльцо.— Он сказывал, будто ты собиралась, но сумлевалися, а ты вот она, лебедь-пава.

— Ну вы скажете,— смутилась Аня.

— Ага, краси-ивая, не то что на карточке, ей-богу! — Бабка мотнула перед лицом щепоткой, перекрестилась.— Притомилась? Сомлела?

— Ничего, ничего, спасибо.

— А ты сымай туфлики, дай ножкам волю, нонче сушь стоит, земля горячая, не простынешь.

Аня скинула босоножки, прошлась по траве возле крыльца. Две курицы, лежавшие в пыли у плетня, встрепенулись, тревожно квокнули, но, видя, что им никто не угрожает, снова смежили веки.

— Разве у вас всего две курочки? — спросила Аня.

— Девять несушек и крикуна сдали на эту, как ее, птицехвабрику. Председателя нашего уже совсем заклевали, чтоб им там всем пусто было! — сердито сказала бабка. И пояснила: — Им что куры, что камни эти, лишь бы счет. А курочка, она ж к хозяйке привыкшая, к рукам одним, к голосу. А их швыряют туда- сюда и хотят, чтоб неслись как на масленицу. Ты так, налегке? — вдруг удивилась она, словно впервые разглядев как следует Аню.

— А я ненадолго.— И Аня выложила тщательно продуманный вариант: — За машиной. Срочно потребовали зачем-то в милицию, какой-то переучет или проверка, пришли вчера, целая комиссия, где машина? В деревне, говорю, муж по доверенности ездит. Они: срочно представьте, иначе — штраф. Ну я подумала, зачем нарываться на неприятности, съезжу, отгоню машину, а потом Коля приедет и снова будет ездить. Правильно?

— Чем штраф платить, конечно,— согласилась старуха.

— Хотела с Колей посоветоваться, вчера звонила, но Олег сказал, что Коля все время на испытаниях...

— Ой, да мы уж и забыли, каков он,— всплеснула руками бабка Марфа.— С раннего утречка как укатит, так иной раз и с ночевой, ага, там и ночует. Место тамо-ка дурное, поганое, болота, топи, комарье. Хорошо, Олежек с ним, да Катенька, дай бог им здоровья! А то бы как сыч на болоте, со своей этой игрушкой. Вы с ним свидитесь, будет чё на меня плести, не слушайте,— бабка почему-то перешла на «вы» и всем обликом, глазами построжала, сделалась официальной.— Так народ схотел, люди. И батюшка с горячинской церкви, когда освятил место и самоё, эту штуку, сказал, не помешает. Нечистой силы убавится, напасти, глядишь, стороной обойдут. Кто не верует, тому вроде все одно, а на самом деле — так! Николай-то наш и то признал: чище, говорит, стало, меньше зуда, звук тоньше, хрипов меньше. Хрипота-то, она оттэдова шла, прости меня грешную! Свят, свят, свят! — Бабка торопливо перекрестилась, пристукнула палкой.— Напрасно он науку свою тамо-ка затеял, ох, напрасно. Но вы, молодые, нонче все наперед знаете. Чё ни скажи, вам известно и смех наготове. Надерзить, обсмеять — это мастера. А о душе подумать, своей, собственной,— на это ума не хватает. Душа-то есть! Али ты тоже такая, передовая?

Аня засмеялась, но не обидно, а мягко, понимающе. Старуха вздохнула, покачала головой.

— Ну, бог с вами, живите, как знаете. Нам-то чё, недолго уже осталось коптить. Вот,— бабка Марфа указала на дремавших куриц,— малых этих жалко, уйдем мы, старые, а их и погладить некому будет, все только хватать да хрясть. Ох-хо-хо. Молочка-то хошь парного? Или кваску с погребу?

— Кваску бы,— попросила Аня. Старуха ей нравилась, и чувствовала она себя уже не так неуверенно, как полчаса назад.

Бабка Марфа спустилась с крыльца, пошла в дровяник. Там на земле стояла крынка, прикрытая круглой фанеркой. Бабка указала Ане на крынку — самой наклоняться трудно — дескать, бери и пей. Аня напилась — квас был острый, холодный, чуть сладковатый.

— Олег утром доставал, еще не должон нагреться.

— Ой, спасибо, бабушка! Просто замечательный квас! — похвалила Аня.— А где же Олег? С Николаем?

— Олежек у мамки, в больницу поехал, проведать.

— А скоро вернется?

— Должно скоро. Утром поехал, как встал, так и поехал. Обычно к обеду возвращается.

— А как Татьяна Сидоровна? Как она себя чувствует?

Бабка полоснула ее косым взглядом.

— Чувствует как чувствует,— отрезала хмуро.— Мало ей достается? Говорила ей: не пропущай все скрозь сердце, обороняйся, нет, не может. Вот и перегрузила. Ваня мой тоже бык хороший — на ём пашут, а он других бодает, кто поближе с ним, родных и бодает. Жисть у нас тут, пожалуй, похлеще, чем в городе. Там людей как камней, в случае чего — юрк, и нет тебя, ищи-свищи. А тут куда? В тайгу? В болото? В поле чистое? Вот люди и дубасятся друг об дружку, и чем больней, тем милей. Мало своих забот, еще и с городу подбрасывают непотребщину всякую, пьянь да рвань. Как лето, так от голодранцев стонем, огнем все кругом горит, выйти страшно, того и гляди, пырнут или по башке гвозданут. И все к председателю. А где председатель? А в поле! А где его жинка? А вот она. Ну, тогда и разбирайся. И доразбиралася...

— Но Олег говорил, что вроде бы получше, вроде бы домой скоро.

— Она-то рвется, а врачиха ее на привязи дёржит. И правда, хорошая попалась, душевная врачиха-то, чуть чего, сама бегит, на машине, а то и на лошадке прикатит: как тут моя больная? Соблюдает? А больная — хвост трубой и прискоками по деревне, везде нужна, без ее ни тпру ни ну. В меня, чё ли? Во как у нас! Невестка в свекруху пошла.

Бабка тоненько засмеялась, прикрыв ладошкой щербатый рот.

— Мы с ей душа в душу. Редко, да? Но вот и так быват. Таперя жду не дождуся, когда отпустят. Хозяйство все же, коровка, поросенок, Шарик с Рыжиком да вот две хохлушечки-старушки. Не дала тронуть, мои любимицы. Снесутся и сами придут, скажут. Добрая птица, умная. Не то что некоторые девки из нонешних...

Аня украдкой взглянула на часы, и это не укрылось от бабкиных острых глаз.

— Уже и спешишь? — огорчилась старуха.— Только-только разговорились.

— Нет, нет,— успокоила ее Аня,— это привычка. Я на вычислительной машине работаю, там время расписано по минутам. А сейчас совсем не спешу.

— А глаза неспокойные, глаза-то спешат,— проницательно глядя на нее, сказала старуха.— Говори уж, пока одни. Чё прилетела? За Колькой? Так?

Аня оторопела в первый момент, но собралась, справилась со смущением, не отвела взгляд.

— Нет, нет, что вы! С Колей у нас все нормально. Я из-за машины, правда!

— Ой ли? Старого воробья на мякине не проведешь.

— Нет, нет,— упорствовала Аня, чувствуя, как лицо заливает горячая краска.— Если вы Катю имеете в виду, так Коля мне все рассказал. Ничего между ними нет, то есть, у него к ней...

Старуха не спускала с нее цепкого взгляда, в глазах тлела усмешечка, дескать, мели, Емеля, твоя неделя. Аня даже вспотела, но откровенничать со старухой уже не могла, вдруг возник какой-то барьер, перешагнуть через который было невозможно. Видно, старуха почувствовала это, глаза ее потухли, с рассеянным равнодушием скользнули по гостье в последний раз, и бабка Марфа, кряхтя, уплелась в дом, даже не пригласив с собой Аню.

Аня выпила еще квасу, огляделась. Огород, колодец, баня, стайка с кучей навоза, сарай с сеновалом, поленница, прикрытая от дождя обломками шифера, две несчастные курицы, дремлющая собачка — как все это бедно, скучно, уныло! И это Колькино родное гнездо... Ей стало жалко Николая, себя, Димку, эту убогую старушку, этих несчастных куриц... И если бы бабка Марфа снова завела разговор, наверное, пошла бы на откровенность, облегчила бы душу. Но в доме было тихо, никаких звуков — должно быть, бабка обиделась, залезла на свою печку и лежит там, как злой дух, домовой...

Не зная, что делать, как быть, она присела на ступеньку крыльца, пригорюнилась. «Анна!» — донеслось из дома. Звала старуха. Аня встрепенулась, подхватив сумку с коробкой конфет, заспешила в дом.

Бабка Марфа накрывала на стол. Двигалась тихо, ловко, шустро — только что казалась немощной старухой, а тут чуть ли не вприпрыжку.

— Садись-ка, поешь с дорожки, а то на пусто брюхо и душа глуха.

Бабка вытянула ухватом из черного зева печи чугунок, поставила на стол, на закопченную круглую фанерку, за ним вылезла из печи огромная черная сковорода, прикрытая тазиком. С краев из-под тазика жировито поблескивали разомлевшие оладьи. На столе уже ожидали миски со сметаной, зеленью, топленым маслом, медом. В чугунке, когда бабка сняла крышку, оказалась тушеная картошка с мясом. Бабка хитро приморгнула, легким скользом метнулась в угол, вынула из подвесного шкафа граненые стаканчики, бутыль с мутной жидкостью, поставила на стол, села напротив Ани, разлила из бутыли по стаканчикам.

— Ну вот, со свиданьицем! — Бабка потянулась чокнуться. Аня замотала было головой, но бабка сунула ей в руку стаканчик, пристукнула своим и, не дожидаясь, выпила залпом.

Аня вдохнула сладкий бражный дух — а была не была! — и выпила все до дна.

— Ты уж не взыщи за угощение,— сказала старуха, по-своему поняв гримасы, которые строила гостья.— Живем скромно. Сын — председатель, зарабатывает хорошо, а ничего такого нету, как в городе. Кушай что бог послал.

Аня кое-как перевела дух — бражка была крепкая, шибанула в глаза, в нос, жаром прокатилась до самого нутра. Бабка наложила ей целую гору картошки, щедро зацепила ложкой сметаны, Аня удивлялась сама себе — давно не ела с таким аппетитом. Бабка заткнула бутыль пробкой и унесла в шкафчик.

— Бражка пьяная, больше не дам, а то ты у меня, девка, песни запоешь,— сказала смеясь.— Мне так и стаканчика много, в пляс пойду, на всю деревню.

Она раскраснелась, глаза блестели. Аня смеялась, уплетала оладьи с медом, в шутку ругала городскую жизнь, всерьез хвалила деревенскую.

— Ври больше,— говорила бабка, довольная, что гостья разговорилась,— то- то всех так и тянет в город. Одне старухи по деревням сидят, как пауки по углам. А девок как медом манит — самые ленивые да глупые и те в город подались, а уж огоньки-светики все там. Вот и Катя собирается, в этот, как его, в институт поступает...

Аня чуть не подавилась от столь резкого поворота в разговоре. Бабка усмехнулась, погрозила ей.

— Жуй да глотай, отвечать — потом. Я, девка, жисть прожила, мне ничё не надо говорить, все вижу сама. Тебя, к примеру, малых наших, Олежку. Оне пыхтят, царапаются, молчат, а мне и безо всяких слов видно, кто чем дышит. Вот ты — приехала Николая выручать. И правильно! Правильно, Анна. Потому как Катя ему не пара, ему такая, как ты, нужна. Он парень шальной, ты твердая, знаешь, чего хочешь, а Катя — что? Птенчик неоперившийся, пушочек — куда ветер дунет, туда и несет. Об себе, об жизни еще никаких понятий, одне глупости в голове. А сердчишко чистое, хорошее* доброе. Мужика вести надо, твердость надо иметь, а она что? Будет как две щепочки водоворотом крутить. У них нонче хмель, прямо тебе скажу, можешь и уколоться больней больного. Но ты стерпи. Хмель пройдет, оне и разбегутся. Не пара, она ему, и он — ей. А ты пережди, перетерпи. Знаю, не просто, но ты же мать, терпи ради мальчика, ради Димочки, правнучка моего. Зло на зло — не много ума надо. Распустил себя и давай круши. А сдержать, пересилить злобу — вот и воздастся за терпение, за страдание твое.

Бабка умолкла. Склонив набок голову, уставилась задумчивым взглядом в одну точку — ее черные, натруженные, припухшие в суставах пальцы мяли, теребили край скатерки. В порыве теплоты и признательности Аня накрыла ее руку своей, благодарно сжала. Бабка прикрякнула, смахнула слезу.

— Так вы советуете вообще не трогать его сейчас? — спросила Аня.

— Чё я могу советовать? — уклончиво ответила старуха.— Как сердце насоветует, так и поступай.

Аня отвела взгляд, задумалась. Сердце... Опять те же муки: какие голоса звучат — сердца ли, разума ли? А может, вообще все это наваждение? Эта деревня, бабка, две дремлющие в пыли курицы... Какой во всем этом смысл? Почему все это вторглось в ее жизнь? Разве о таком мечталось ей теплыми домашними вечерами в недавней юности за книгами Ромена Ролана, Гюго, Фейхтвангера? Неужели вся жизнь будет состоять из подобных путаных загадок? Загадки раздражают ее, ей нужна ясность, четкость во всем — как в любимой математике... Да, она поступит так, как советует бабка: сдержит себя, перетерпит, не будет затевать скандала, пусть эта мимолетная связь останется случайным эпизодом... Это и есть голос разума! И как сразу стало легко — гора с плеч!

— Спасибо вам, бабушка, растроганно сказала она, еще и еще пожимая руку бабки Марфы.— Давайте помою посуду.

— Погодь, милая, куда бежишь? — заволновалась старуха.— Чайку попьем, вареньицем угощу. Вареньице голубичное да черничное, сами собирали и варили сами. Колька-то, поди, привозил, понравилось?

— О, варенье — мечта! И то и другое.

Бабка сноровисто обернулась с чаем. Все у нее было наготовлено, чай заварен — травяной, из листьев смородины, брусники, зверобоя. Пряный ароматный дух так и повалил от чайника. Чай пили молча, расслабленно, варенье брали понемногу, на кончик ложечки, чтобы не сбивать вкус чая. Аня еще более укрепилась в мысли — не надо трогать Николая, пусть все идет своим чередом...

Бабка Марфа налила в тазик горячей воды и принялась мыть посуду. Аня пыталась ей помочь, но бабка не подпустила ее и близко, велела идти гулять, спать — куда хочет. И правда, Аня не прочь была вздремнуть хотя бы час. Бабка указала ей на диванчик Олега в маленькой комнате, и едва Аня прилегла, как на улице возле окна затормозила машина, раздались голоса. Аня приподнялась, выглянула в окно. Николай и миловидная смуглая девушка направлялись к дому. У девушки через плечо висела бежевая сумка... Первая мысль, мелькнувшая у Ани,— через окно и куда глаза глядят, но что-то удержало ее на месте. Когда голоса зазвучали уже в горнице, за тонкой занавеской, она вышла из комнатки и наткнулась на взгляд Николая. Рот его расползся в нелепой улыбке, глаза вытаращились, как на чудо, он нервно засмеялся, кинулся к ней, вытянув руки. Она чуть отодвинулась, с брезгливой гримасой выставила ладони — не прикасайся! И, словно покончив с ним разом, перевела взгляд на Катю. Катя стояла бледная, сжимая ремешок моднейшей сумки, не спуская с Ани темных глаз — испуганных, виноватых и в то же время каких-то удивленных, дерзких. Или так быстро менялось их выражение?

— Здравствуйте,— тихо сказала Катя.

Аня чуть кивнула и повернулась к Николаю, так и стоявшему с опущенными руками.

— Дедушке срочно нужна машина,— сказала она, полностью овладев собой.— Дай ключи, я поеду. Дай! — повторила настойчиво.

Николай протянул ключи, она взяла, подошла к бабке Марфе, поцеловала ее в висок, погладила по круто вздыбленной спине и, захватив сумку с документами, вышла из дому. На крыльце она вспомнила про конфеты, выложила их на перильце и неторопливо пошла к машине. Вставила ключ зажигания — бензина хватит до города,— включила стартер. Калитка с треском распахнулась и выбежал Николай.

— Аня! Постой! — закричал он, взмахивая руками.— Анька!

Она рванула с места, резко крутанула рулем. Машина выскочила на асфальт, помчалась, набирая скорость. Николай стоял возле дома со вздернутыми руками, словно взывал о помощи.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

— Ну что, батя, опять тебе в ножки кланяюсь. Пролыгин отключил установку, сижу, загораю.

— Ничего, ничего, позагорай малость. Вот птичник наберет ход, тогда и включим. Делай какие-нибудь другие работы.

— В том-то и беда, что не могу! Я ведь тебе уже объяснял. Неужели трудно понять?! Мне не веришь, поверь академику, обкому. Тебе Ташкин давал указание?

— Ташкин? Он мне сто раз на день дает указания. Уже и запамятовал.

— Ну, из обкома должны были позвонить насчет моих опытов, чтобы не выключали.

— Ах, насчет твоих опытов... Ну звонили. И Ташкин говорил — только что? Думаешь, каждый приказ надо выполнять?

— То есть как?! Вам же обком приказал!

— Обком... У обкома слишком много забот, а мы, которые отвечаем, должны шурупить, что к чему, какое дело главное — для нас! Если всех будем слушать, то знаешь, как в той поговорке: всем кивать, не успеешь шляпу сымать.

— Как же так, батя? Обнадежил, я поверил, а что получается?

— Ничего не попишешь, у нас производство, как говорится, в первую голову. Опыты подождут, а вот людям ждать никак нельзя — трижды в день брюхо требует.

— Снова заладил! Какой ты!

— Какой? Ты меня не зли, Николай, а то вообще никаких разговоров! Понял?

— Ну и что прикажешь? Сворачиваться и — в город?

— Не горячись, говорю, подожди малость. Дай с птичником разобраться.

— Ну и сколько ждать?

— Не знаю, недельку-другую.

— Ого! Да ты что?! Нет, так не пойдет! В обком буду обращаться.

— А хоть в ЦК! С меня не за твои опыты спросят, а за хлеб, за мясо, за молоко, за птицу. И что я отвечу? Извините, сын опыты ставил, у него наука, физика! Мне, знаешь, такую физику пропишут — будешь только почесываться. И правильно сделают! Нынче не те времена. Это раньше на деревню смотрели как на третий сорт, а жизнь заставила переменить стекла. Нынче, кажись, поняли — если только брать и ничего не давать, так и брать не с кого будет. А то привыкли — все дай да дай! И у тебя такое настроение. Обидно, сын! Уж ты-то мог бы понять отца родного!

— Ишь как поворачиваешь... А если бы не сын родной, а чужой человек у тебя просил? Дал бы энергию?

— Сын не сын — без разницы. Я про дело толкую, что для колхоза важнее! Хочешь, чтоб я был хорошим отцом и плохим председателем? А мне с людьми жить, в глаза им глядеть, работу спрашивать. Так что не обессудь, не могу, Коля, ублажать тебя за счет колхоза. Не могу! Народ и так едва шевелится, по норам тянут, а если еще и я буду так же, куда уж дальше?!

— А ты что, батя, действительно веришь, что можно наладить хозяйство?

— Насчет «верю» ты с попом-батюшкой еще потолкуй, а у меня другое слово в ходу: знаю, можно наладить, знаю!

— А как же с норной болезнью? Все по норам тянут, сам говорил...

— Тянут, верно. Пока! Пока нет уверенности, что колхоз обеспечит. А как только уверенность будет, перестанут тащить. Это — с гарантией! У других так, и у нас так же будет. Общественные закрома это тебе не личные норки. Да и на виду тут все живут, у кого норы переполнены, сразу бросается в глаза. Совесть-то у народа еще не вся пропита, есть еще совесть, могут отличить, каким путем нажито добро — честно или нет.

— Общая нора вместо личных нор... Ты к честности призываешь, ну так честно тебе скажу. Ты своей идеей всеобщей сытости отгородился от всех других не менее важных дел. И в конце концов воспитаешь таких куркулей- общественников, которым плевать будет на весь остальной мир! Зароются в свои коллективные поля и — не трожь! Дай им их центнеры, пуды, проценты, а что там за пределами происходит, их не касается. Такое уже было, испробовано — и в Югославии, и у нас кое-где.

— Ну-ка, ну-ка, разберемся по порядку. Во-первых, насчет сытости. Это что же, по-твоему, сытость вредна для народа? По-твоему, чем голоднее, тем лучше?

— Не совсем так, но в принципе сытый человек — не работник, это закон.

— Да посмотри, что у нас в магазинах! Соль, спички, водка! О какой сытости говоришь?

— Но не вечно же так будет! И потом, одно дело — в магазинах и другое — дома. Никто же не пухнет от голода.

— Не пухнут, но и не обжираются. Масло, мясо, молоко — по талонам! Это в наших-то богатейших краях, которые считались житницей Сибири! Заграничный хлеб жуем — позор!

— А кто в этом виноват?

— Кто? Дед Пихто! Командиров многовато, а слово «хозяин» ругательным сделали. Пятнадцать лет после кукурузы одними орденами занимались, пузо тешили да целовались на весь мир. Вот и получили! Нет, ты меня не перебивай. Я сказал, во-первых. А во-вторых, насчет куркулей. Говоришь, нет дела до всего остального мира? Это не так. Хлебопашец, работающий не только для себя, не огорожен от мира. Вот ежели бы он только для себя, тогда — верно. А если кормит других, то никаких стен нет и быть не может. Человек трудится, сдает продукты, накапливает добро — стране, другим людям. Разве это плохо? Конечно, крестьянин-труженик живет замкнутой жизнью, книг не читает, в клуб редко ходит, заумных споров не ведет, но он же кормилец, не захребетник! Вообще давно хотел сказать тебе... Я не больно-то силен в грамоте и в науках, но по жизни знаю. Надо все время видеть перед собой и ту светлую мечту, за которую бились и полегли тысячи и тысячи людей. И совсем неглупых людей. Хороших людей! И пока что лучше этой мечты люди ничего не придумали. Так? Или я отстал? Может, уже придумали? Тогда скажи, просвети. Что? Молчишь? Нечего сказать?

— Ну ты такой козырь выложил — хоть стой, хоть падай. Мы же о киловаттах для моей установки, а не о всем человечестве...

— И я — о киловаттах. Только о каких? О народных! Народ все видит, все подмечает. Молчит, терпит, но — сколько можно! Ты сбежал в город, девки бегут, как крысы с корабля, мужики бегут, здоровые, работящие, честные,— кто останется? Ханыги? Пьянь подзаборная? Что ж тогда станется с землей, с милой нашей родиной, с природой? Они ж, гады, все продадут, пропьют, искурочат!

— Скажи, пожалуйста, вот ты такой сознательный, агитируешь за светлое будущее, а что ж ты все крутишь, хитришь, лавируешь, на словах соглашаешься, на деле — нет? Говоришь одно, делаешь другое. Еще пацаном был, поражался: как же, думаю, так можно? В телефон говоришь «да, да, да», а отошел от телефона — фигу показываешь. А? Батя? Как это так у тебя получается?

— Ты что, дундук? Такие вопросы задаешь? Это с умным можно спорить, воевать, а с дураками — только соглашаться. Это тебе ясно?

— Но Ташкин разве дурак?

— Ташкин не дурак, но зачастую всего лишь передатчик чужих команд. Ему дали указание, он не спорит, передает дальше. Начинаешь спорить с ним, он посылает на три буквы и — прав! Спорь, но не с ним. А с кем? Кумекаешь? Куда это я полезу спорить, когда каждый час горит, света белого не видишь! Вот и говоришь: будет сделано! Это, по-твоему, не честно, а по-моему, честнее, чем забрасывать дела и ездить за тридевять земель качать права. Хотя есть и такие любители. Но их народ не уважает, долго не задерживаются, кочуют из одного кресла в другое, и везде от них стараются избавиться.

— Значит, борьба у нас не в почете? В почете лицедейство?

— Не знаю, что и где в почете, а у меня теперь в почете здравый смысл, так я тебе скажу. А борцы твои пускай на арене в цирке выступают. Сколько нашего брата, кто возникал в свое время, повыдуло сквозняками — и до войны, и в военную годину, и после. Хватит головой стены прошибать — за правое дело бьешься, а тебе шьют прямо противоположное: выступаешь против линии, показываешь политическую незрелость, саботируешь решения... А еще так бывает: начинаешь спорить, ломиться, требовать, а на тебя глядят оловянными глазами: «Ты что, умнее всех? Или больше всех надо?» Нет, не умнее, нет, не больше всех надо. И — затыкаешься. Вот так, товарищ ученый...

— Чудак ты, батя, сам себе противоречишь... Ну ладно, мы оба с тобой такие теоретики, что лучше не надо. Другое хочу тебе сказать. У меня друзья в городе, по институту, ну ни одного нет, чтобы отцы были вроде тебя. Всеми силами стремятся помочь своим детям, в город устраивали, на работе подсаживают, вообще опекают. Хотят, чтобы дети жили по-человечески, если самим не удалось. А ты... Так и норовишь палки в колеса... Впрочем, хватит об этом. Кое-какого успеха я все же добился, правда?

— Да, успеха ты добился, вижу. При машине, с женой не промахнулся, со шмутками нет проблем. И на любовном фронте — сплошные победы. Только, друг любезный, вот что хочу тебе сказать... Гордыня тебя точит. И в науке твоей — не дело — гордыня движет. Видали, заявился народ удивить, до неба дует, живность травит, в машине разъезжает. Только дутье-то твое пустое, воздух гоняешь туда-сюда, лягух тревожишь. Наука потому и зовется наукой, что должна защищать природу, с умом подходить, а твоя — не наука, а выкобенивание!

— Ну, знаешь ли! Позволь другим судить, какой я наукой занимаюсь. А насчет успеха, неуспеха и прочих высоких материй, давай не будем. Поучать может тот, у кого совесть чиста...

— Как? Как ты сказал?

— У кого совесть чиста!

— А у меня, что же, выходит, не чиста?!

— Ну не знаю... Ташкин, говоришь, передатчик чужих команд, а ты, значит, кто? Рапортователь? Бу сделано! Догоним по молоку? Бу сделано! И — Чиликиных споил. Птицефабрику досрочно? Бу сделано! И — пятьсот яиц липовых сдал. От твоей «мудрости» мать болеет, она-то как раз и не может врать, святой человек. Так что, батя, все у тебя было — и рапорты, и крутеж, и подарки налево и направо, и пили у нас будь здоров! Так что не тебе меня упрекать, не тебе!

— Ох, как злость в тебе сидит! Значит, помнишь, как по морде получил? Не забыл и не простил. Ну и я не забыл. И больней всего не то, что ты мне дал сдачи, а то, что я первый руку поднял. Вот из-за этого и боль — прямо сердце жжет! Жалею, ох как жалею, что не сдержался, дал волю рукам. А надо, надо сдерживаться. И от зла, и от добра. Иной раз кажется, что добро людям делаешь, а им это в обиду, не надо... Ты вот про Чиликиных вспомнил... А дело-то было чистое, не так, как ты думаешь. Они там двое остались, Галка с Тоней Глуховой, а зима, морозы, метели, ни пройти, ни проехать, на тракторе только и добирались. Да, возил водку и сам пил с ними. А что было делать? Как спасать стадо? Скотина беззащитная, живые души, телятки малые — да разве мы изверги, чтоб животину морить голодом. Конечно, можешь возразить: а люди хуже? Но люди-то разумные, с понятиями, я же не спился! Да и другие потом тоже не раз отсиживались на ферме, и ничего. Нет, Коля, не спаивал я их, никакого черного умысла не имел, хотел поддержать, помочь девчонкам, чтобы не ушли, не бросили стадо заживо среди зимней стужи. Не вина, а беда, но, как видно, теперь уже и вина! Вот как добро оборачивается...

— Значит, надо было удержаться от добра?

— Надо было скотину на мясо пустить, вот что надо было сделать! Если уж на то пошло.

— А как же колхозное стадо?

— Новое б завели. Да что ты соль на рану! Ты что, садист? Я же признал свою вину — какого хрена!

— Не серчай, батя, разговор путаный, но все-таки дай слово, что включишь мою линию. Ведь не в бирюльки играю, действительно важную установку испытываю.

— Ишь, почуял слабину и — в наступление. Не дави, Коля, бесполезно. Пока птичник не даст продукт, никаких разговоров. «Самовар» твой подождет. Все! Некогда! Иди гуляй.

2

Солнце палило немилосердно. Уже который день вдали за полями взбухали белесые тучи да порой посверкивало, но грозы шли стороной — тяжесть зноя не ослабевала, казалось, и ночью.

Превозмогая вялость, Иван Емельянович вышел на крыльцо — пахнуло жаром, как от раскаленной сковороды. Картофельная ботва в огороде побурела, листья свернулись, зелень на грядках поникла, завяла. Воды в колодцах едва хватало на еду людям да на пойло скотине. Самые старые старики не помнили такого знойного лета, всё сдвинулось в природе после разлива гэсовского моря: возле воды — сушь, вёсны — холодные, зимы — насморочные, болота — пересыхают...

Хорошо бы сейчас куда-нибудь в тенечек, в сумрачную прохладу или на холодную быстрину реки, только где все эти благодати? Да и недосуг: утром, пока они с Куницыным мотались по полям, маневрировали дождевальными установками, на птичнике появился Шахоткин и в одночасье увел своих людей. Работы оставалось недели на две, часть клеточных батарей уже действовала, собранные по миру несушки дали первый приплод, однако до полного пуска было еще далеко. Иван Емельянович сгоряча взялся было за телефон, но Палькин и Маникина, оказавшиеся к тому часу в конторе, посоветовали не драть горло на проволочные разговоры, а поехать в райцентр и выяснить все, как говорится, глядя прямо в глаза. Так и порешили. По дороге в райцентр Иван Емельянович завернул на птичник — получить свежее впечатление для разговора с начальством. Картина была безотрадная: часть птиц уже сидела по клеткам, часть паслась во временном загоне, системы пометоудаления и вентиляции не действовали, две женщины, приставленные к птицам, лопатами и скребками пытались собирать помет в кучи и вытаскивать носилками — вонь, грязь, антисанитария, того и гляди вспыхнет эпидемия. Зоотехник Кытманова тут же вручила Ивану Емельяновичу пространную докладную — в таких условиях птицу содержать нельзя, это не птичник, а лагерь смерти, и если в ближайшие день-два положение не изменится, то она, Кытманова, будет жаловаться в обком партии или подаст заявление об уходе. Иван Емельянович сунул докладную в «дипломат» (приглянулся-таки Колькин подарок!) и покатил в райцентр.

Райцентр был затянут пылью, как дымом. Потоки машин, ослабевающие лишь на короткие ночные часы, двигались по разбитым дорогам во всех направлениях. В Горячино узлом сходились «пути-перепутья» районной глубинки: к паромной переправе, на элеваторы, в леспромхозы, на базовые склады геологов, к заготовителям, на ремзавод и «Сельхозтехнику», в потребкооперацию и прочие крупные и мелкие районные ведомства и конторы, без которых, как считалось в области, деревенскому человеку никак не прожить.

Кусты в палисадниках, тополя и березы были серые от пыли, поникшие, измученные многодневным зноем и засухой. Такие же серые стояли двухэтажные бараки старой постройки, серыми, мутными от пыли были стекла в их окнах, серыми были вывески магазинов, обвисшие лозунги и флаги, не снятые после майских праздников. Серые лежали под кустами собаки. И лишь на площади, где располагались власти, клуб, ресторан и кинотеатр, пробивались сквозь пыль живые краски зеленых газонов — тут время от времени прокатывалась единственная на весь район поливальная машина.

Загнав «газик» в тень, Иван Емельянович направился в райком. Еще из Камышинки он дозвонился до Риты, секретарши Ташкина, и она по секрету сообщила, что Ташкин будет после обеда всего на полчаса, а потом — ищи-свищи. Рита почему-то благоволила к Ивану Емельяновичу, и именно через нее он узнал, кто накатал в народный контроль насчет птичника — это был старик Михеев, пенсионер, которому Иван Емельянович в прошлом году не позволил продать дом горожанам под дачу.

Ташкин был на месте, принял хмуро, как важный начальник. Значит, смекнул Иван Емельянович, дела его выправились...

— Да, знаю, Шахоткин поднялся с птичника,— сказал Ташкин, исподлобья поглядывая на Ивана Емельяновича.— В отличие от некоторых, Шахоткин держит меня в курсе.

— Что же получается, Антон Степанович,— начал было Иван Емельянович, но Ташкин умерил его пыл:

— Не надо дебатов. Выполняем установку на ускорение. Хватит, понимаешь, распыляться на мелочевку, хватит! Будем работать по-новому. Концентрация сил на главных объектах. Вот сделаем мясо-молочный комплекс в Горячино, потом — механизированный ток в Кузелево. Там — реконструкция хлебозавода, котельная, а уж потом — твои куры.

— Но, Антон Степанович! — взмолился Иван Емельянович.— С твоего же благословения начали, кур собрали по дворам, теперь сидят по клеткам, люди возмущаются...

— И правильно! Правильно возмущаются. Колхоз должен брать посильные задачи. Посильные! А ты втянул райком в авантюру. Без серьезных расчетов, без обоснований, это, знаешь ли, партизанщина. И с этим будем решительно бороться. Запомни!

— Подожди, подожди,— оторопел Иван Емельянович.— Как, с кем, почему бороться? Ни черта не понял. Давно ли сам говорил, что птичник в районных обязательствах... и вроде как бы надо отчитываться... Опять же народный контроль...

Ташкин поморщился, отбросил карандаш, навалился широкой грудью на стол. В зеленовато-пепельных глазах его стояло каменное спокойствие.

— Еще раз, для непонятливых. По всей стране идет перестройка стиля и методов. Мы заблуждались, нас поправили. Товарищ Колтышева уже не зав отделом, а в областном управлении. Перед нами поставили новые задачи — ориентация на ускорение, следовательно, на концентрацию, организацию РАПО и прямых связей. Понял? Или газет не читаешь?

Иван Емельянович проглотил горький ком, на зубах заскрипела пыль.

— Но по-человечески-то, Антон! — с болью выкрикнул он.

— По-человечески! — передразнил Ташкин.

Резко поднявшись, он подошел к окну, захлопнул форточку, в кабинете стало потише, плюхнулся в кресло, вытер платком лицо. Откинувшись на спинку, положил руки на стол, сцепил пальцы. Был он в рубашке с короткими рукавами, без галстука, ворот распахнут. Руки молотобойца, могучая шея, выпуклая грудь, большая голова с просторным лбом и носом-блямбой — все в нем было крупно, мощно, здорово. Пахать бы ему на «Кировце», а не сидеть в кабинете...

— Да, по-человечески! — разозлясь, повторил Иван Емельянович.— Не нравится тебе по-человечески, привык по-иному.

— А ты не задирайся,— помрачнел и Ташкин.— Видали мы таких задир. Ты по делу пришел, по делу и говори. Времени нет.

— А ты не гони. Видно, обошлось с птичником, с досрочностью, вот и забронзовел опять.

— Ты зачем пришел? Меня разозлить или дело сделать? — Ташкин презрительно усмехнулся.— Ну что за люди! Никакого понятия о тактике, о подходе. Прешь, как на телеге через пашню, а между прочим, есть дороги. По-человечески, как ты говоришь.

— Память у тебя короткая, Антон Степанович, вот что я тебе скажу! — Иван Емельянович вытер пот со лба, пальцы его вздрагивали.— Ты когда приезжал ко мне? Сто, двести лет назад? Когда просил, чтоб я взял липовые яйца на себя? Когда давал слово, что Шахоткин закончит птичник? Было это или нет? Совесть- то у тебя есть, или как?

— Все у меня есть — и совесть, и душа, и сердце, и печенка с селезенкой. Вот только времени нет на досужие разговоры. Птичник твой нынче — тьфу! Говорил тебе, какие задачи выдвинуты жизнью? Или ты глухой? Что ты уперся в свой птичник? На совесть нажимаешь... Да я тебе тоже могу кое-что припомнить, как ты кормил райком обещаниями, как мозги пудрил со сроками и показателями. Если б все это собрать да преподнести соответствующим образом, давно бы вылетел из партии и с поста. Так что молись на Ташкина да помалкивай.

Иван Емельянович вскочил, с маху ударил кулаком по столу.

— Вот тебе — помалкивать! — Он сунул Ташкину фигу.— Вот! Выгонишь с поста — твоя воля, но из партии — вот! Скорее ты вылетишь с твоими замашками.

— Сядь! — рявкнул Ташкин.— Сядь, прижми хвост!

Тяжело дыша и свирепо вращая глазами, Иван Емельянович опустился в кресло, налил в стакан воды, выпил, плюнул с досады — вода была теплая, несвежая, пахнущая пылью, затхлая.

— Что плюешься? Другой нет, пьем ту же, что и народ,— сказал Ташкин.— И вообще, Ваня, давай не будем дергать друг дружку. Нам вместе держаться надо, а не царапаться.

— Заговорил, вместе держаться...— переводя дух, пробормотал Иван Емельянович.

— Психопат ты, вот что я тебе скажу. Себя не бережешь, других пощади. Ты что мне тут истерику закатываешь? Мне целыми днями с людьми работать, без передыху, а ты меня под ребро...

— Еще и стыдит. Послушай, кто кого должен стыдить?

— Ну ладно, ладно,— примирительно проворчал Ташкин.— Был бы коньяк, мировую выпили бы, но — не держу, времена не те...

Ташкин вздохнул, отвел глаза. Грузно ссутулившись, он долго глядел в окно, на поливальную машину, с гудением кружившую на центральном пятачке возле райкома. По его крупному, дубленому ветром и солнцем лицу пролегли горькие складки, глаза глядели устало, с тоской.

— Что тебе сказать, Ваня? — заговорил сипло, чуть слышно.— Не больше тебя знаю... Надо перестраиваться, а как? Нас же приучили быть погонялами, от меня требовали только урожай. А теперь нужно переквалифицироваться. В кого? В воспитателя детского сада? Мы же привыкли решать. Как решим, так и будет. Теперь подмечают: Ташкин, не так работаешь, надо перестраиваться. Я отвечаю: хорошо, согласен, буду перестраиваться. Но как? Говорят, ты должен вскрывать недостатки, искать новые формы работы с людьми. Хорошо, говорю, буду вскрывать, буду искать новые формы. А чего их вскрывать, недостатки? Чего вскрывать, когда они у меня вот тут все, как на ладони! Я им этими недостатками уже всю плешь переел — и в письменном, и в устном виде. Еще тридцать лет назад! Избавляйтесь, говорят, от инертных работников. А где они, неинертные? Куда ни посмотрю, такая все плесень! Клешнями держатся друг за дружку, цепями любви и дружбы...

— Сам развел это болото,— заметил Иван Емельянович, ткнув пальцем в Ташкина.— Сам все хотел решать, вот и подбирал угодливых да услужливых.

— Да брось ты! — сморщился Ташкин.— Я с тобой по душам... А ты-то сам каков? Ершистый больно, что ли? Такой же, как все. Ия — такой же. Дело не в нас с тобой — дело в чем-то другом... Понимаю, нехорошо так говорить, но раз уже начал... Сколько можно трепыхаться? Ну год, два, ну пять, от силы, а потом? Потом — суп с котом. Если те, кто по должности и по ответственности не хотят шевелить мозгами, не хотят слышать твои вопли, то что прикажете делать тем, кто может только исполнять или подавать в отставку? В отставку подавать у нас не принято, считается проявлением слабости. Раз подашь, и больше не дадут. Значит, выполнять? А как? Любой ценой! Как хочешь, так и выполняй! Вот тут и весь корень... Круг замыкается... Говорят, дай право решать хозяйственнику, раскрывай инициативу-масс и тэ дэ и тэ пэ. А.мы тогда на что? Сидеть, бумажки перебирать? Кивать с умным видом? У нас все же, прямо скажем, реальная власть. Реальная!

— Людьми надо заниматься, Антон Степанович, а вы хозяйственников подменяете, командовать хотите,— хмуро сказал Иван Емельянович.— Людьми! Да глядеть, чтоб планами да машинами человека не задавить. А то мы действительно давим друг дружку, все жилы вытягиваем, и все как в прорву — ни людям ни себе. Нельзя же годами работать без результатов, годами биться головой в наши казенные стены. Ты говоришь, чем заниматься? А жилье? А благоустройство? А культура? А медицина?! У меня Таня в больнице — поверишь, простыней нет! Пришлось свои привезти. Некому больного перевернуть...

— Хитер бобер! Власть хочешь у нас отобрать, в профсоюзы превратить...

— Во! В этом все и дело! С вас, с аппаратчиков, надо начинать перестройку. Чтоб не начальники надутые сидели, а нормальные люди. А то так привыкли командовать, что давно уже не говорите, а вещаете, не ходите, а ступаете, не смотрите, а взираете. Власть вас портит, власть!

— Тоже мне теоретик! — зло расхохотался Ташкин.

— Да! Теоретик! Любой честный толковый хозяйственник больше теоретик, чем все институты вместе взятые. На собственной шкуре потому что.

— Вас, доморощенных академиков, послушать, так вообще партию надо распустить.— Ташкин по-бычьи уставился на Ивана Емельяновича.— Расчирикались... Не слишком ли много вам дали воли? Газетчики, смотрю, уже совсем распоясались, никаких авторитетов! Теперь и вы туда же, свободы захотелось...

— Не свободы, а правды! — запальчиво сказал Иван Емельянович.— Страну уважать, тебя уважать, себя уважать — вот чего захотелось!

— Страну, тебя, себя,— со злостью передразнил Ташкин. Он вдруг заскрипел зубами, на скулах заходили желваки, но переборол вспышку, сказал миролюбиво: — Это все слова, а надо делать дело. И не кому-то, а нам с тобой. Как на гармошке, играть кадрами нельзя, Ваня. Человек не должен чувствовать себя временщиком, работа не забегаловка. Другое дело требовать! Если сидит пеньтюх, дремлет, мух считает — долой! Нужны работники. Вот, к примеру, Шахоткин. Это же мотор! Но какой мотор? Хитрый! К нему полезный привод нужен, и не спускать глаз, иначе на себя начнет крутить, в свою пользу. Верно?

Иван Емельянович усмехнулся. Умел, умел Ташкин вывернуться из любого разговора.

— Ну так как с Шахоткиным? — вроде вспомнил Иван Емельянович.— Когда птичник закончит?

— Закончит, Ваня, закончит. Потерпи малость, Прошу. Я прошу. Лады?

— Ох, режешь ты меня, Антон, просто под корень,— вздохнул Иван Емельянович, и тоном и всем видом давая понять секретарю, как трудно согласиться с его просьбой.

Скривившись, Ташкин покосился на окно, за которым гудела поливальная машина, снял трубку, набрал номер.

— Анна Михайловна, дай команду, пусть водовозка съездит к детскому садику, польет там клумбы, вообще двор, а то утюжит тут у начальства. Сам сообразить не может. И возле больницы пусть польет, а то пылища... Добро? Ну есть.

Ташкин поднялся из-за стола, протянул руку Ивану Емельяновичу.

— Давай валяй, мне через двадцать минут выступать перед вояками, а ты все мысли разогнал.

3

Два года назад, в первый, блаженный месяц аспирантуры, когда казалось, что впереди уйма времени и можно спокойно посидеть над литературой, повитать мыслями и вообще покейфовать, руководитель темы Виктор Евгеньевич Мищерин вернул его на грешную землю убийственно точным расчетом, на листочке из блокнота четырьмя пунктами распял, как на кресте: лабораторная модель — полгода, лабораторные испытания — полгода, опытный образец — полгода, полевые испытания — полгода. «Самое главное,— поучал Мищерин,— сразу же вогнать себя в задачу...»

Вгонять себя в задачу было не просто, но необходимо, и Николай научился. Сначала это было очень трудно, как бывает трудно заставить себя бегать по утрам, потом стало проще: небольшое усилие и — настроился на ту работу, которая сейчас важнее всего. Потом стал таким же способом расправляться вообще с любыми, не только научными, но и житейскими задачами. И вот сейчас, после сумбурного и нервного разговора с отцом, лежал на раскладушке в комнате Олега и обдумывал ситуацию, возникшую из-за «самовара».

Ему мешали всплески эмоций, острые уколы самолюбия от резких отцовских слов; он был уязвлен и тем, что Аня отобрала машину, по сути, на виду у всей деревни, потому что бабка, страдавшая недержанием секретов, тотчас поделилась со своими скамеечными подружками, а те, уж будьте спокойны, донесли новость до каждого дома. Тревожно было за Катю: как повернутся их отношения после испытаний, сумеет ли он забыть ее, если она первая порвет с ним? С трудом глушил он все эти важные, но в данный момент мешающие сосредоточиться чувства и возвращал себя в главную задачу: как быстрее закончить испытания установки. И получалось так: первое — любым способом обеспечить «самовар» энергией; второе — уговорить Олега и Катю подежурить с ним еще каких-то две-три недели; третье — организовать демонтаж и вывозку «самовара» в город. Наибольшая трудность, как он предполагал, будет с энергией. Отец строго-настрого запретил Пролыгину включать «самоварную» линию, пока не пройдет засушливая полоса и пока не пустят на полную мощность птичник. Слабенькие трансформаторы на подстанции не «тянули», поэтому и приходилось маневрировать — отключать то насосы, то освещение поселка, то «самовар». Выход заключался в том, чтобы на время вывести из строя какую-нибудь нагрузку, то есть... птичник! Наименьшее зло...Но как?

Он поднялся с раскладушки, надел штаны, натянул цветную майку, вышел на кухню. У окна Олег сутулился над книгой. Поднял и тотчас отвел глаза. Бабка гремела ведрами во дворе — вечные заботы о пропитании «братьев наших меньших». Николай остановился у стола — собирался поговорить с Олегом об одном, но ускользающие глаза брата толкнули его на другое...

— Слушай-ка, брательник, ты что это не глядишь на меня? — спросил он, опершись на край стола и не спуская цепкого взгляда с Олега.

— Почему не гляжу? — вяло откликнулся Олег.— Гляжу.

— Нет, не глядишь. Бабка сказала, что это ты вызвал Аньку. Так?

— Ну так. Ну и что? — не поднимая глаз от книги, сказал Олег.

— А тебе не кажется, что это не по-братски — нафискалил и глазки в пол. А? За это по шее полагается.

— Ну бей,— равнодушно сказал Олег.

— Надо бы, но у меня к тебе другое дело. Раз провинился, должен исправляться. Надо срочно кончать испытания. Поможешь?

— Не,— покачал головой Олег.

— Почему?

— Не хочу.

— Просто так или из принципиальных соображений?

— Я согласен с отцом. Поля и птичник — важнее. А твой «самовар» подождет.

— Умник! Ты же восторгался «самоваром»! Плясал вокруг него!

— Не плясал, не ври. На вредность проверял — это было.

— Проверял, а потом — растрепался. Опять нафискалил!

— Нет, не фискалил, а сказал, чтоб люди знали.

— А какое имеешь право? Тебя кто уполномочил?

— А ты? У тебя какое право травить нашу живность?

Николая передернуло.

— Хо! Тебя не спросил! Ты что тут, милиционером?

— Я здесь живу!

— А я? Я уже здесь не живу? Это дом не мой — только твой?! Поля, леса, болото — все твое? Не мое?

— Не кричи на меня, иначе просто уйду.

Олег отложил книгу, это были рассказы Чехова, встал и впервые за весь разговор посмотрел Николаю прямо в глаза.

— И прошу тебя, Коля, не трогай больше Катю.

— И Катю не трогай! И Катя твоя?!

— Да, моя. Я ее люблю.

— А она тебя?

— Полюбит.

— Ты так уверен?

— Да, уверен.

— Она поступает в институт, скоро ты ее не увидишь! — прокричал Николай.— Она будет физиком, как и я! И никогда не вернется в это болото.

— Да? — с вызовом спросил Олег.

— Да! — выкрикнул Николай.

Олег снял со спинки стула сумочку — ту, бежевую, подаренную Николаем Кате — и протянул Николаю.

— Вот, возьми, Катя вернула вчера вечером, забыл тебе сказать.

Николай вырвал сумочку, отшвырнул. Он надвигался на брата со стиснутыми

кулаками. Олег отступал к двери, держа руки перед грудью, ладошками вместе.

— Ты! Тихоня! Зануда вежливенькая! — орал Николай, размахивая кулаками.— Про любовь толкует. А знаешь, что такое любить?! Я ее люблю! Я! Понял! А ты? Кур золотушных разводи! Поросят! В навозе своем!

Пятясь, Олег запнулся о порог, повалился, ударился плечом об косяк, упал на руку. Из рассеченной ладони потекла кровь. Чертыхнувшись, Николай проскочил на крыльцо, в густой полуденный зной, на самый солнцепек, и — через двор — в обожженно-обморочную тишину деревенской улицы.

Не замечая изнуряющей духоты, он быстро направился к дому Кати. Шаги его были упруги и легки, он все еще кипел от возмущения. Олег вызывал в нем сложное чувство. Вот как, оказывается, может все поворачиваться в жизни! Как сложно, вычурно, дико!

Распаляя себя, он все убыстрял и убыстрял шаги, пока не перешел на бег. Сзади раздался шум нагоняющей машины, он обернулся — самосвал, голубоносый ЗИЛ. Николай вскинул руку. Машина со скрежетом затормозила, из кабины высунулся черный от пыли и солнца Петька Клюнин. Николай забрался в кабину. Вся задняя стенка и потолок были оклеены полуголыми красотками — рекламными картинками от импортных колготок. Петька был до пояса гол, грязная рубашка комом лежала на сиденье. Магнитофон, привязанный к приборной панели, исторгал во всю мощь нечто невнятное, лающее, заезженное. Николай нажал клавишу — какофония прекратилась.

— Слушай, Петро, подбрось до болота,— попросил Николай.

— Комаров гонять? — осклабился Петька. От него пахнуло вином.

— Ага. Вот так надо!

— А трёху дашь?

— Дам.

Петька без лишних слов тронулся было с места, намереваясь развернуться на узкой дороге, но Николай остановил его маневр.

— Нет, нет, сначала — за Катей.

— О! — Петька присвистнул.— С бабой?! Тогда дороже. Две трёхи.

— Ладно, уговорил.

— Денежки вперед!

Николай вынул бумажник, достал деньги, сунул под ремешок магнитофона. Петька подмигнул и, давнув на газ, понесся вперед, к дому, где жила Катя. В кузове громыхали какие-то ящики, шкивы, патрубки, лопаты. Возле ее дома он лихо тормознул, развернулся, настойчиво посигналил. Катя выглянула в окно — Николай помахал ей из кабины, выпрыгнул на землю. Он думал, что она тотчас выйдет, но она почему-то не торопилась. Пришлось ему пойти за ней...

Они чуть не столкнулись в полутемных и тесных сенях. Он обнял ее, кроху, глядевшую скорбными темными глазищами, испуганную, робкую, милую, желанную. Но Катя вывернулась, упрямо отвела его руки и не позволила поцеловать себя.

— Катюша, ты что? Что это с тобой?

— Ничего... скоро папа придет; а у меня ничего не готово... Ты извини, Коля...

— Олег отказался помогать на полигоне,— пожаловался он с искренней обидой.— По-моему, это предательство с его стороны. Осталось каких-то два десятка замеров... Катюша, надеюсь, ты-то не бросишь... науку в трудную минуту?

Катя молчала, опустив голову.

— Что произошло, Катя? — спросил он.

— А ты не догадываешься?

— Из-за Ани? Напрасно...

Катя молчала. Наверное, надо было сказать еще что-то, очень важное, но слов нужных, тех, единственных, не находилось, и Николай повторил:

— Напрасно, Катя.

— Может быть. Но не могу, Коля, не могу,— сказала она с мукой в голосе и отвернулась.

С улицы донеслись сигналы самосвала. Катя посмотрела недоуменно, виновато, в глазах ее стояли слезы.

— Тебя? — спросила она.

— Да. Поможешь? Всего-то неделю, Катя...

Она кивнула. Он обнял ее, принялся целовать. Она тихо засмеялась, губы ее оживали.

— Иду сейчас,— сказала шепотом.

Он вышел на улицу. Петька уже развернулся и стоял возле калитки. Плечи его блестели от пота, шалые глаза глядели тупо, смурно, сигарета в крупных оскаленных зубах торчала, как на плакате «Двести сигарет убивают лошадь...»

— Подождем немного,— сказал Николай.

Петька показал на часы:

— Лавочку прикроют.

— Обернешься.

— А может, сгоняю? Пока барышня наводит глянец...

— Успеешь.

Петька зевнул, лениво поскреб грудь.

— Парит. Не иначе гроза будет. О! Погромыхивает. Точно, гроза будет.

Николай обливался потом, в висках стучало. Грозы, обходившие Камышинку

стороной, похоже, придвинулись вплотную. Над лесом набухала иссиня-черная туча. Воздух был неподвижен, тяжел. Давило. И даже пыль от проезжающих машин, казалось, не в силах была вздыматься над иссушенной землей.

Катя вышла в платьице с крылышками и босоножках. В одной руке сумка с продуктами, на другой — синенький легкий плащик. Волосы подобраны косынкой — по правилам техники безопасности. Николай помог сесть в кабину, следом забрался сам. Петька рванул с места в карьер. Но только разогнался, на дорогу выскочил — руки в стороны, глаза дикие — Олег. Петька ударил по тормозам — машину занесло, Олега окутало пылью. И тотчас его голова показалась возле кабины, с боку, где сидел Николай. Распахнулась дверца — Олег потянулся к Кате:

— Вылазь!

Катя отпрянула, Николай крикнул Петьке:

— Жарь!

— Стой! — заорал Олег и вскочил на подножку.

— Оставь меня в покое! Слышишь? — сказала Катя.

Олег все норовил поймать ее руку, но Катя не давалась, отбрасывала его тонкую цепкую кисть. Николай двумя руками столкнул Олега с подножки — тот упал в придорожную пыль. Николай хлопнул дверцей, Петька давнул на газ, и машина с ревом понеслась по пустынной улице.

Перед клубом на обочине стоял синий «жигуленок», бородатый парень, размахивая канистрой, подавал знак, что нужен бензин. Петька затормозил, съехал на обочину. Парень с канистрой подбежал к кабине — Николаю видны были его просительные глаза да кудлатая шевелюра.

— Выручи, друг,— обратился парень и для большей убедительности побарабанил по пустой канистре.— Расчет — по международному курсу.

— Стой тут, жди, через двадцать минут буду,— сказал Петька и, покрутив возле виска, добавил: — Ты чё, чокнутый, с канистрой носишься? У нас тоже ГАИ есть. Скройся!

Парень ошалело закивал и исчез из поля зрения. Петька выехал на дорогу, презрительно сплюнул через левое плечо, проворчал:

— Охламон! Выставился! Сейчас пенсионеры озверели, запишут номера, актик в ОБХСС и — привет!

Впереди показался магазин, Петька начал было притормаживать, но Николай махнул «на проход», и Петька со злостью дал газу.

Николай соображал, как же все-таки обесточить птичник. Они поехали за околицу, промчались мимо птичника — замелькали столбы линии, идущей от подстанции к птичнику. И каждый столб посылал Николаю немой сигнал — думай, думай, думай!

А вот и подстанция. Николай жестом велел Петьке свернуть к воротам. Ключ оказался под ковриком, и Николаю не пришлось взламывать шкафы. Первым делом он обесточил линию к птичнику — поворотом рукоятки пускателя. И тут его осенило: спичкой заклинить якорь пускового реле! Он не курил — спички нашлись у Петьки. Реле надежно заклинилось — чтобы отыскать спичку, пришлось бы изрядно повозиться... Затем он включил линию к «самовару», закрыл шкафы, ключик положил под коврик и — в машину.

Петька домчал их до полигона за семь минут. Как сумасшедший крутанулся на поляне перед часовенкой, вздыбил машину жесткими тормозами. «Счастливо развлекаться!» — прокричал на прощание и газанул так, что колеса яростной пробуксовкой швырнули комья подсохшего дерна.

Часовенка, «самовар» под навесом, палатка с оранжевым верхом, сарай — все было на месте и все казалось каким-то иным, странным, похожим на театральные декорации. Черное небо висело неестественно низко, было тяжелым, давящим. Окружающий поляну лес как-то мрачно придвинулся со всех сторон и многозначительно пошумливал, словно там, в сумеречной его глубине расхаживал кто-то огромный, шелестел листвой, ломал сухие ветки. И не было слышно трещоточников — все мелкое попряталось, притихло в ожидании чего-то страшного, неумолимо надвигающегося...

Николай и Катя стояли друг возле друга в какой-то истоме, настороженном ожидании, что вот-вот появится тот, кто бродит там, в лесной чаще. Николай взял у Кати сумку, поставил на землю. Шум затих, и это как бы разрешило все их сомнения. Катя, вздохнув, прислонилась к нему, подняла лицо, ждущие глаза. Николай обнял ее, но Катя вырвалась, отступила, умоляюще глядя на него и прижав руки к груди.

— Нет, нет, прошу тебя,— быстро сказала она, отступая еще дальше.

— Ну как хочешь,— Николай пошел к часовне.

— Коля! — позвала она.

Николай остановился. Катя, склонив голову* медленно-медленно подошла к нему, вскинула руки ему на шею, прижалась.

— Я совсем без гордости, да? — сказала она.

Николай подхватил ее на руки, понес в палатку... Потом они долго лежали молча, и Катя нежно водила травинкой по его груди, по бровям, трогала губы.

— Хочу, чтобы мы были вместе... Всегда. Понимаешь? — сказал Николай.— Потому что... Потому что... Я, Катя, очень люблю тебя...

Катя прилегла на подушку, подложила под щеку сложенные ладони. Николай склонился к ней — она улыбалась. Он погладил ее по щеке, поцеловал.

— Ну, что молчишь? — спросил тихо, на ухо.

— Не знаю, Коля,— ответила она тоже шепотом.— Ничего я не знаю.

Яркая вспышка осветила палатку — страшный трескучий грохот обвалом

раскатился над поляной. Придерживая край простыни, Катя встала на колени. Николай тоже поднялся, с тревогой прислушался.

— Гроза,— прошептала Катя. В полутьме палатки едва различимы были черты ее лица, лишь глаза, расширенные, маслянисто-черные, да руки, прижатые к подбородку, выдавали ее страх.Собрав одежду, Николай выбрался из палатки. Тьма еще более сгустилась, в воздухе что-то потрескивало, пахло озоном. Он оделся, перебежал под навес. Долгожданная прохлада, поднявшийся ветер взбадривали, настраивали на работу.

— Катя! На выход! — прокричал, пробегая мимо палатки.

Катя быстро оделась, вышла на поляну. Николай крутился возле «самовара», дверь в часовенку была распахнута, внутренность освещена. Сильный порыв ветра вздул брезентовый полог, зашумели верхушки деревьев. Резко похолодало. Катя сполоснула лицо и руки под умывальником, стряхивая капли, побежала в часовенку, вытерлась полотенцем, висевшим на ее персональном гвоздике.

Николай открыл газ, труба засипела, наверху вспыхнуло пламя, язык вытянулся, заострился, начал сворачиваться жгутами. Гудение перешло в рев, игла рванулась ввысь, к тучам, ползущим сплошной черной массой. Температура в игле нарастала, Николай следил по прибору, установленному тут же под навесом. Пучки бабкиной травы зверобоя раскачивало ветром. Краем глаза он видел и Катю, стоявшую у пульта с журналом в обнимку. Ее донимали комары, она то и дело отмахивалась от них, переступая с ноги на ногу, потирала одну ногу другой, встряхивала головой. «Босиком?!» — удивился он, но рев трубы, последовательность операций захватили его, и он весь ушел в испытания, в управление иглой, разгорающейся все ярче и делающейся все тоньше и острее. Катя следила за ним, ждала отмашки.

Новый шквал ветра с дождем пронесся над поляной. Капли дождя, летевшие на раскаленную струю газа, взрывались у ее краев, превращались в пар — вокруг иглы возник светящийся ореол, словно она исторгала из своего нутра какую-то оболочку, которая тотчас расходилась тончайшим туманом. Катя вскинула руку, показывая на иглу. Николай выглянул из-за полога, схватился за голову, присел от изумления. Чувство восторга, полета, прорыва к чему-то неведомому, дикому охватило его. Катя сорвалась с места, подбежала вплотную, прокричала, склонившись к самому уху:

— Гроза! Не боишься? Можно?

Он сграбастал ее, вместе с журналом, поднял, закружил, бегом отнес в часовенку, поставил перед пультом.

— Мы — боги, Катька! Не бойся! Прорвемся сквозь тучи! — прокричал он и кинулся назад.

Игла ревела, грохотала, заглушая порывы ветра и шум дождя. Николай поднял руку, скосил глаза на часовенку — Катя застыла в ожидании сигнала, готовая по его отмашке засечь взглядом расположение сразу шести стрелок на контрольном пульте. «Раз!» — и пошел первый отсчет... Николай точным рывком добавил газа в струе и — «Раз!» — второй отсчет... «Раз!» — третий... «Раз!» — четвертый...

Небо разломилось на куски — игла уперлась в узел разлома, белое пламя скользнуло между серыми кусками разорванных туч, вспыхнули нежные сполохи, и вдруг толстые лапы струящегося огня впились мощными когтями в башенку часовни, в угол сарая и черный бак висевшего на столбе трансформатора. Ярчайшая пелена скрыла внутренность часовни, кольцо деревьев, палатку и саму поляну. Наступил мрак, который, казалось, стал растягиваться, сухо трещать под действием рвущегося изнутри света, и вдруг снова вспыхнуло, огненные шары взметнулись ввысь, заклубился то ли дым, то ли пар, с чудовищной силой треснуло, ахнуло, заскрежетало и пошло грохотать, ухать, стонать по всей округе...

Николай очнулся от острой боли в ноге. Сильно пахло озоном, газом и чем-то паленым. На месте развороченного «самовара» клубились искореженные обломки. Оглушенный и ослепленный, Николай лежал, подвернув под себя руку, обрывки брезента свешивались к самому его лицу и смрадно чадили. Он перевернулся на бок, отбросил брезент, приподнялся на руках, сел. Боль в левой ноге утихла. Попробовал опереться на нее — держала, значит, просто ушиб. И тут только почувствовал, что идет дождь, холодный проливной дождь, настоящий ливень. Перед глазами плясали яркие огни. Постепенно сквозь стену дождя он с трудом различил часовенку и черный проем двери...

Опершись рукой о мокрую землю, он вглядывался в черный прямоугольник — вглядывался и ждал, ловил каждый ціорох, каждый звук, но черный дверной проем хранил мрак и неподвижность.

Он вскочил, кинулся в часовню, поскользнулся на мокрых досках настила, упал. Попытался подняться — ноги разъезжались, скользили, и он все падал, падал, падал. Встав на четвереньки, он вполз в часовню и ощупью двинулся в полном мраке. Руки его наткнулись на что-то мягкое и теплое — Катя! Он осторожно нащупал ее лицо, склонился ухом к груди, но шум собственного сердца заглушал все остальные звуки. Тогда он повел ладонью по ее руке и в страхе замер — ее пальцы, сведенные, как птичьи когти, были твердыми и холодными.

Ему показалось, будто рядом с ним кто-то закричал — хрипло, страшно, сдавленно. Еще и еще раз он услышал собственный крик — ответом ему был лишь монотонный шум дождя. Он притронулся к Кате, погладил ее лицо — ни стона, ни дыхания, ни малейшего движения.

— Катя! — закричал он и принялся трясти ее.— Катя! Слышишь? Я сейчас, Катя, подожди, я скоро!

Он выбежал из часовни и бросился напрямую через пересохшее болото. Ему казалось, так быстрее доберется до деревни. Он бежал, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в чавкающие густой трясиной ямины. Какие-то огни вспыхивали над болотом — то тут, то там, словно кто-то специально включал газовые фонарики, чтобы показывать ему путь. Переводя дыхание, он остановился, оглянулся — такие же огни вспыхивали и сзади и по бокам. Все болото как бы мерцало, взрывалось тихими нежными вспышками — будто какая-то ночная сила прорывалась наружу из мрачных болотных глубин. А ведь бабка говорила ему об этих огнях...

Увязая по колено, он выбрался наконец на твердь, побежал сквозь заросли ивняка. Ветки больно хлестали по лицу, по рукам. Временами приходилось протискиваться, как сквозь решетку,— он падал, валился боком, подминал тяжестью кусты, на карачках вползал в узкие проходы, скользкие от мокрой глины и прошлогодних листьев. Вконец измученный, обессиленный, он вышел в поле — далеко впереди темнела роща. Место казалось незнакомым, странным. Пошатываясь, он пошел через поле. Травы, поникшие от многодневной жары, жесткими, как спутавшаяся проволока, сплетениями лежали у самой земли, цепляясь за ноги, мешали идти.

Гроза уползала к черному зловещему горизонту. Взблески молний освещали округу, грохотали раскаты грома. Дождь перестал, ветер утих, и влага, обильно павшая на иссушенную землю, поднималась густым туманом. В разрывах между тучами высыпали звезды. Небо открывалось все шире и шире. Поле было затянуто туманом, уже и роща едва виднелась в ночной мути, и Николай снова побежал, боясь заблудиться на этом бескрайнем плоском пространстве.

Вдруг впереди в тумане чуть различимо обозначились какие-то странные контуры — не то ограда, не то перильца. Николай споткнулся обо что-то, внезапно возникшее под ногами, неуклюже повалился на колени, поехал руками по мокрой глине, удержался локтями, повис над ямой вниз головой. Руки нашарили опору, противоположный земляной край. Он уперся в него обеими руками, сполз боком с земляного холмика, о который споткнулся и на котором лежал животом, и в тот же миг его взяла оторопь: он догадался, что висит над разверстой могилой. Дергаясь всем телом, он попытался было вползти обратно на холмик, но едва отпускал руки от противоположного края, как его неумолимо влекло вниз, в черный зев под ним. Оттолкнувшись изо всех сил, он крутнулся на боку, улегся вдоль ямы и тихо-тихо пополз по узкой полосе между холмиком и зевом. Поднявшись, он опрометью кинулся по дорожке между могильными рядами.

У ворот черного приземистого корпуса, приткнувшись передком к кладбищенской ограде, неуклюже стоял самосвал. Николай подбежал, открыл дверцу. В кабине на сиденье лежал человек — лошадиные зубы в сонном оскале, голова в бараньих завитушках, женский профиль на оголившемся плече — Петька Клюнин! Николай подергал его за ногу — Петька невнятно замычал, от него несло сивухой. Николай влез на подножку, встряхнул Петьку, посадил, принялся растирать уши, бить по щекам — все было тщетно, Петька лишь мычал, не в силах расклеить слипшиеся веки. Николай снял с его руки цепочку с ключом от замка зажигания, вытянул Петьку наружу, отволок к воротам, а сам забрался в кабину, включил стартер. Двигатель завелся и сразу же заглох, и сколько Николай ни гонял стартер, больше не заводился. Николай включил подсветку приборов — стрелка указателя бензина устойчиво лежала за нулем, бак был пуст. Николай вывалился из кабины, припадая на левую ногу, поплелся по дороге.

Деревня казалась нежилой — темень, тишина, пустые улицы. Лишь кое-где в окнах тускло светились огоньки — керосиновые лампы да свечи. Ни одной машины не встретилось ему, не видно было машин и на улицах. «Залегли по норам, куркули!» — с ненавистью подумал Николай, прикидывая, где, у кого сейчас можно раздобыть транспорт. И где тот бородач, который высосал весь бензин у Петьки?

Возле дома стоял отцовский «газик», пятнистый, заляпанный грязью. Светилось лишь окошко в маленькой комнате — у Олега. Наверняка отец спит...

Но отец не спал — сидел за столом в полутьме кухни, опустив голову на руки. Тарелки с нетронутой едой стояли перед ним.

— Беда, отец! — прохрипел Николай с порога.

Отец встрепенулся, растер лицо, глаза.

— Что? Что случилось?

— Молния, там, на болоте, Катя лежит, срочно...

Отец хватил кулаком по столу — звякнула посуда, что-то упало на пол, покатилось. Из комнаты выскочил Олег.

— Быстро! Плащ, аптечка в машине. Бегом! — скомандовал отец и первым выскочил из дома.

Николай сорвал с вешалки широкий брезентовый плащ, метнулся следом за отцом. Вслед за ним побежал Олег.

Отец гнал рывками, то разгонял машину до звона, то отпускал вольно катиться под уклон дороги. И снова как бы спохватывался, рывком давил на газ, машина дергалась, неслась, как вздрюченная лошадь.

Николая бил мелкий озноб, дрожали руки, он то и дело зевал и не мог вздохнуть полной грудью. Ныли плечи, ободранные руки, левая нога. Голова болталась от тряски, дорога перед глазами виляла — время и окружающее входило в него прерывисто, порциями, словно по азбуке Морзе.

В свете фар вдруг возникла из мрака какая-то дверь, проем — черная пустота... Он вздрогнул, до слуха долетел звук хлопнувшей дверцы. Огромная тень мелькнула перед носом машины, свет отразился от чьей-то спины — она вписалась в черный проем и странно рухнула, сложилась сама собой, как гармошка... Он перекатил отяжелевшие глаза — за стеклом рядом с ним корчилось в гримасах чье-то знакомое лицо, открывался и закрывался оскаленный рот... Из черного проема, разрастаясь до чудовищных размеров, выдвинулась спина, повернулась — руки держали что-то завернутое в брезентовый плащ... Ярко-белое лицо Олега, ужас в застывших глазах — лицо и глаза проплыли в световом пятне и скрылись во мраке... Опять черный пустой проем, захлопнулись дверцы — заглох мотор, стало тихо. В свете фар заклубился туман — тонкие причудливые колокола, плавно кружась, подымались вверх и, покачиваясь, уплывали во мрак... Сзади доносилось тоненькое поскуливание — там, скорчившись на коленях между спинками и сиденьем, плакал Олег...

1983-1986

Content

Николаев Геннадий Философович Заброшенный полигон