Игорь Вереснев, Игорь Минаков

Аборигены галактики

Иди за мной! Мой ум созрел для зла…

Уильям Шекспир «Двенадцатая ночь»

© Минаков И. А., 2017

© Вереснев И. А., 2017

© ООО «Яуза-каталог», 2017

Пролог

2532 год

Планета Медея. Третья экспедиция

Драккар пробирался почти на ощупь. И не было никакой пользы в том, что пятидесятивосьмичасовой световой день Медеи еще продолжался, – туманы в это время года и без того висели непроглядные, а едва машина начала спускаться в долину, и вовсе загустели молоком. Костяшки пальцев Лорда, лежащие на рычагах управления, побелели от напряжения, а на лбу выступили капельки пота. На экран эхолокатора – единственного действенного сейчас органа чувств драккара – он смотрел так пристально, что впору было ввернуть: «Дырку не прогляди!» Однако ни Арамису, ни Марине шутить не хотелось. Темные силуэты деревьев, обломки скал, выплывающие то справа, то слева, занавеси из толстых, в руку человека, лиан – вот и все, что показывал эхолокатор.

Цифры на альтиметре перестали скакать. Лорд вопросительно взглянул на Арамиса.

– Все, мы внизу. Куда дальше? – Друг медлил с ответом, поэтому он уточнил: – Ты уверен, что мы не заблудились?

– Уверен! – огрызнулся Арамис.

Быстро вывел на экран навигатора карту местности, постучал пальцем по желто-алой точке в самой ее середине.

– Вот здесь, согласно информации Балашова, должны быть пещеры. А вот здесь – мы сейчас. Как видишь, координаты совпадают.

Если хорошо приглядеться, точек и в самом деле было две – желтая и алая. И они действительно находились так близко друг от друга, что почти сливались.

Лорд пожал плечами:

– Тогда где пещеры? Нет здесь никаких пещер.

– Да почем ты знаешь?! Мы запросто могли проскочить. В таком-то молоке!

Он отстегнул ремень, начал подниматься из кресла.

– Ты куда? – удивилась Марина.

– Оглядеться. Приборы приборами, но человеческую интуицию никто не отменял.

– Верно, – согласился Лорд. Тоже встал. Заметил, что и девушка отстегивает ремень, отрицательно покачал головой. – Нет, ты останься. Кто-то должен следить за эхолокатором.

– Почему я?!

– Потому что ты – девушка.

– А ты – домостроевец!

Арамис, уже взявшийся за рукоять люка, обернулся, просительно посмотрел на нее.

– Марина, в самом деле, останься, прикрой нас. Нам нужен надежный тыл. Уверенность, что никто внезапно не нападет.

Девушка фыркнула, но больше спорить не стала.

Воздух снаружи машины и в самом деле был густым и каким-то затхлым.

– Фу… – Арамис поспешил увеличить мощность фильтров в респираторе. – Ну и вонь.

Лорд покосился на него. И проверив, что люк плотно закрыт, спросил вполголоса:

– Ты уверен, что это была хорошая идея?

– Какая именно?

– Ты веришь, у них и впрямь могут оказаться зачатки разума?

– Марина считает, что обратное пока не доказано…

– Мнение Марины мне известно. А веришь ли в это ты?

Арамис отвернулся. Ответ был вполне красноречивым. Лорд кивнул.

– Понятно.

– В любом случае, мы должны ее поддержать. Помнишь, как клялись…

– …Один за всех, и все за одного. Конечно, помню. Потому и поехал с вами. Ладно, пошли сходим, поглядим, что в округе делается. Вдруг и правда стойбище.

Он вынул из кобуры станнер, взвесил на руке, примериваясь. Вздохнул. Куда с большим удовольствием Лорд прихватил бы с собой дальнобойный бластер, но боевое оружие хранилось в сейфе под замком, и никогда Лючия Хилес, заместитель руководителя экспедиции по безопасности, не выдала бы его практикантам. Наоборот, такая просьба вызвала бы обоснованные подозрения, и как итог – срыв не совсем законной вылазки. Оставалось довольствоваться табельными станнерами, успокаивая себя тем, что на Медее крупных хищников не водится.

– Пошли, – охотно согласился Арамис. – Разделимся?

– Нет уж. И оружие проверь.

– Я проверял перед выездом.

– Еще раз проверь.

* * *

Вершиной эволюционной пирамиды Медеи были двуногие, живородящие, млекопитающие существа, местный аналог приматов. Почти метрового роста, бесхвостые, более всего они походили на горилл, страдающих лучевой болезнью в последней стадии – безволосая тускло-серая кожа, покрытая шершавыми пятнами-наростами. «Голые обезьяны», – окрестил их старший экзобиолог первой медеанской экспедиции Артемий Балашов, и так это наименование и прижилось. Всеядные от природы, обезьяны все же предпочитали охоту собирательству, отличались свирепостью, по косвенным данным, практиковали каннибализм. А как же они воняли! Даже респираторы не спасали от едкого тошнотворного запаха экскрементов, коими обезьяны метили территорию. Экзобиологи мрачно шутили, что именно голые обезьяны провоняли свою планету насквозь.

И тем не менее у этих существ имелись зачатки социальных отношений. В стаях поддерживалась сложная многоуровневая иерархия, они коллективно воспитывали детенышей, пользовались предъязыком, сочетающим жесты и звуки. Балашов выдвинул гипотезу, что голые обезьяны – переходное звено между примитивными приматами и гоминидами. И что через двести-триста тысяч лет потомки их создадут первую цивилизацию на планете.

Во время второй медеанской экспедиции Балашов собственную теорию и опроверг. Древние стойбища, обнаруженные в центральной части континента, неоспоримо доказывали – голые обезьяны не переходное звено, а тупиковое. За последние десять тысяч лет они стремительно деградировали, их численность и ареал обитания сокращались. Так что если на эволюционном древе Медеи и поспеет когда-нибудь разум, случится это не скоро – через десятки, а то и сотни миллионов лет. И значит, препятствий для колонизации планеты землянами не было.

Третья экспедиция прибыла на Медею решать задачи сугубо прагматичные – составить полный каталог флоры и фауны планеты, ее климатическую карту и карты экосистем. Экспедиция была рассчитана на два с половиной стандартных года – именно столько продолжался медеанский год, – и руководитель ее, Тамара Георгиевна Ставриди, не ожидала никаких неприятностей, тем более чрезвычайных происшествий. Она не знала, что со второй исследовательской сменой нибелунгер «Кассини» доставит на планету тройку друзей, студентов Южно-Уральского университета, будущих экзобиологов и ксенопсихологов, для прохождения месячной полевой практики: Сандро Лордкипанидзе, больше известного как Лорд, Романа Силантьева, гордо именующего себя Арамисом, и Марину Валевскую. У Марины постоянного прозвища не было, как не было деловитой дотошности Лорда и самоуверенности Арамиса. Но именно эта хрупкая девушка с пушистыми, совсем по-детски, ресницами и милыми ямочками на щеках оказалась для Тамары Георгиевны бомбой замедленного действия. Марина Валевская была ярой сторонницей первой гипотезы Балашова и отказывалась принять вторую. Вернее, она жаждала проверить ее самолично, именно для этого и выбрала для практики Медею.

«Бомба рванула» на пятый день пребывания практикантов в исследовательском лагере, когда Силантьеву и Валевской поручили первое самостоятельное задание: установить фотоловушки на пути сезонной миграции орнитоскунсов. Это был подарок фортуны, а не задание! Всего в двух сотнях километров западнее назначенного места находилось одно из обнаруженных Балашовым стойбищ, так называемые Холодные Пещеры.

Идея «чуть-чуть отклониться» почти не обсуждалась. Лишь Сандро напомнил товарищам, что эта выходка весьма негативно скажется на оценке за практику – в лучшем случае. А в худшем – практикантов с позором отошлют на Землю.

– Лорд, не ругай нас, пожалуйста. Ведь никто не узнает. – Марина улыбнулась, и ямочки на ее щеках заиграли. – Мы не будем задерживаться. Только туда и обратно…

Когда она так улыбалась, спорить с ней у Сандро не получалось. А Ромке хотелось, чтобы его лучший друг оказался парсеков эдак за пятьсот от Марины.

– Лорд, тебе в любом случае плохая оценка не грозит, – с деланым равнодушием заметил он. – Если что, попадет только нам с Миледи.

Сандро внимательно посмотрел на него, кивнул.

– Хорошо. Значит, я еду с вами. Попрошу Тамару включить и меня в группу.

Такого поворота Ромка хотел меньше всего и потому резко вскинулся:

– Чем будешь мотивировать просьбу?

– Хотя бы тем, что по вождению малотоннажного планетарного транспорта у меня – «отлично». Не в пример тебе, друг Арамис.

– У меня тоже «отлично», – вновь улыбнулась Марина. – Но я согласна, поедем втроем. Один за всех…

– …и все за одного! – подхватили древний девиз ребята. Сандро бодро и деловито, Роман – с кислой улыбкой. Надежда очутиться наедине с девушкой в маленькой кабине драккара на целых восемь стандарт-часов таяла словно дым. Оставалось утешать себя тем, что мечта Марины наконец-то исполнится, она самолично проверит на прочность гипотезу Балашова.

Однако задача, выглядевшая элементарной на Земле и сравнительно простой в исследовательском лагере, «в поле» оказалась куда сложнее. Все упиралось в злосчастные туманы Медеи. Чем дальше в глубь континента, тем они становились плотнее, непроглядней. Планета словно не желала открывать свои тайны любопытным исследователям-инопланетникам. А уж практикантам – и подавно! Спускаться в долину пришлось исключительно по приборам драккара и скормленной субэл-навигатору карте второй экспедиции. В точности последней Марина теперь сильно сомневалась. И когда ребята выбрались из машины, чтобы провести рекогносцировку, она с тревогой посмотрела на циферблат часов. На спуск в долину ушло в полтора раза больше времени, чем планировалось. А еще предстоял обратный путь. А через полчаса – обязательный сеанс связи с базой, когда нужно будет доложить, что группа прибыла на место. На дежурстве сейчас Габор Надь, и соврать ему она, предположим, сумеет. Но затем на смену заступит Хилес, и следующий доклад делать уже ей. И если к тому времени они в самом деле не расставят ловушки… нет, лучше и не думать об этом! Будь Марина сейчас одна, она бы отважилась задержаться здесь подольше, – в конце концов, на оценке и даже на учебе в университете свет клином не сошелся. Другое дело рисковать репутацией товарищей…

– Мы ищем стойбище еще полчаса, – сообщила девушка пустой кабине. – Если ничего не находим, возвращаемся на маршрут. И придумываем другой способ проверить гипотезу Балашова. Например, попробуем уговорить Тамару отправить исследовательскую группу на поиски стойбища.

Произнесенное вслух обещание подействовало успокаивающе. Марина любила проговаривать самые важные и трудные свои решения. Естественно, когда никто посторонний слышать ее не мог. Хотя накладки иногда случались. Так, впервые услышав тираду Марины перед зеркалом, соседка по комнате в общежитии Лариса Степанова была весьма шокирована и даже немного испугана. Подругами это им стать не помешало, и из числа «посторонних» Лариска-Воробышек в дальнейшем была исключена. Как и мама до этого. Остальные – нет. Перед Лордом она однажды «прокололась». Сандро удивленно посмотрел на нее, но расспрашивать не стал. Ромка-Арамис о странной привычке подруги не ведал, и Марина старалась, чтобы не проведал никогда. Потому что он был не просто другом, а, как говорили в старину, «ее парнем». Во всяком случае, Ромка на это весьма надеялся. А Марина… Марина пока окончательно не решила. С одной стороны, Ромка был ее самым давним и самым верным другом – еще с лицейских времен. Их детская привязанность как-то сама собой переросла в юношескую влюбленность. И Воробушек, сама тайно влюбленная в остроумного, находчивого Арамиса, твердила подруге, что лучшего парня на свете нет. Но, с другой стороны, юность уже оставалась за плечами, впереди ждала взрослая жизнь. И парни с куда более взрослыми взглядами и привычками. Например, такие, как Сандро. Оказывается, это забавно: наблюдать за соперничеством парней, сравнивать их украдкой. И выбирать.

Впрочем, сейчас оставшаяся в полном одиночестве посреди чужого незнакомого мира, Марина была далека от этих мыслей. Особенно когда силуэты парней сначала исчезли с экрана визора, проглоченные ненасытным туманом, а затем и на экране эхолокатора потерялись среди обломков скал. Стало совсем неуютно. Выждав десять минут, она позвала:

– Лорд, что там у вас? Нашли что-нибудь?

– Деревья толстые, старые очень, – тотчас отозвался он. – Скалы. И туман. Больше ничего нет.

– Вы возвращаетесь? Нам лучше не задерживаться.

Лорд промолчал, но две минуты спустя Марина и сама увидела – да, возвращаются. На экране эхолокатора появилась движущаяся точка. Почему-то одна. Девушка хотела спросить, где Арамис, когда увидела и вторую. Ребята подходили к драккару с разных сторон.

– В нашем распоряжении еще минут пятнадцать, – сообщила Марина друзьям. – Можем…

И едва не заверещала от неожиданности. Существо, внезапно вывалившееся из тумана, не имело ничего общего ни с Лордом, ни с Арамисом. Тонкие губы не могли прикрыть ряд слишком крупных, выпирающих вперед зубов, расплющенный, будто вдавленный в череп нос, выпученные глаза без ресниц и бровей, серая, сплошь покрытая наростами-бородавками кожа.

Мгновенный страх и отвращение прошли. Всего лишь голая обезьяна. Мелкая, должно быть, детеныш-подросток. Мальчик. Пришелец с интересом разглядывал драккар, а Марина – пришельца. Так близко голых обезьян Медеи она еще не видела.

Затем из тумана выступила и вторая, покрупнее. Самка. И сразу же сердито рявкнула на мальчишку. Тот совсем по-человечески качнул головой и что-то пискнул.

– Ребята, они здесь! – сообщила Марина, понизив голос, словно обезьяны могли услышать ее сквозь обшивку драккара. – Возвращайтесь, только осторожно, не спугните.

Эфир молчал. Зато обезьяны продолжали «разговор». Несомненно, это был именно разговор, вполне осмысленный. И Марина не выдержала:

– Попробую вступить в контакт, – сказала она то ли безответному радиопередатчику, то ли себе самой. – Они любопытны, это уже хорошо.

Люк драккара она открывала максимально осторожно, но взрослая самка все равно отпрыгнула в туман, едва увидев человека. Подросток тоже сделал шаг назад. Но не убежал.

Марина ступила на землю. Подняла руки, широко расставила пальцы, демонстрируя мирные намерения. Медленно, делая ставку не на смысл, а на интонацию, произнесла:

– Не бойся. Тебе ничего не грозит. Я – друг.

Подросток стоял не двигаясь. Марина не взялась бы сказать, чего больше было в его глазах: страха или любопытства. Сделала шажок к нему, еще. Из тумана жалобно крикнула самка.

«Это же его мама!» – догадалась Марина. Снова повторила:

– Я – друг!

Подросток попятился, но не убежал. Он позволил ей чуть-чуть приблизиться, но дальше сохранял дистанцию, на каждый шажок Марины делая свой. Он словно вел ее куда-то.

Марина оглянулась на силуэт драккара, уже едва различимый в тумане, прошептала:

– Далеко я отходить не буду… Не заблужусь.

И успокоенная, пошла следом за поводырем.

В какой-то миг Марина сообразила, что из тумана вокруг нее выступают уже не стволы деревьев, а стены пещеры. И без того неяркий, дневной свет вдруг потускнел, туман же стал реже. Из него медленно вышла взрослая обезьяна. Сначала Марина решила было, что это мама детеныша, но в следующий миг поняла, что ошиблась. К ней приближался рослый самец. Чуть поодаль двигались его сородичи.

Стая окружила Марину плотным кольцом, полсотни особей, преимущественно самки с детенышами разных возрастов. Они жались за спинами полудюжины самцов. На оскаленных пучеглазых мордах не было и намека на доброжелательность, воняло от обезьян так, что фильтры респиратора не спасали.

«Хотела контакт? Получи!»

Марина удержалась, чтобы не произнести это вслух. Только плечами зябко передернула.

* * *

Сандро и Ромка вход в пещеру так и не нашли.

– Что, возвращаемся? – поинтересовался Лорд. – А то Маринка-Тартинка извелась там вся. Наверное, страшно одной.

– Миледи ничего не боится, – хмуро возразил Арамис. – И ей не нравится, когда ты называешь ее «тартинкой». Еще бы «сардинкой» назвал!

– Ей не нравится, когда вы с Лариской называете ее «миледи», – парировал Лорд. – Между прочим, в «Трех мушкетерах» это отрицательный персонаж. Мог бы почитать классику. Для общего развития.

Ромка отвечать на явно провокационный выпад товарища-соперника не стал. Активировал связь с драккаром:

– Марина, мы возвращаемся. Нет здесь никаких пещер. У тебя все в порядке?

Помолчал, вслушиваясь в эфир, повторил:

– Марина? Ты меня слышишь? – Удивленно покосился на спутника: – Связи с драккаром нет.

– Как нет? – не поверил Сандро: – Марина, ответь! Это Сандро на связи! Марина?!

– Ну, что я говорил?

– В самом деле. Что-то экранирует радиосигнал… Пошли-ка быстрее!

До драккара они добежали за пять минут, непрерывно вызывая Марину. Она не откликнулась, даже когда темный силуэт планетарного катера проступил сквозь туман. Объяснение нашлось, едва они открыли люк: машина была пуста.

– Куда она ушла?! – растерялся Ромка. – Мы же просили ее оставаться здесь. Даже не предупредила!

– Наверное, предупреждала. Не поняла, что мы ее не слышим.

Сандро по праву считался лучшим следопытом на потоке, терять время на пустые разговоры он не стал. Присел, вглядываясь в густую, покрытую капельками влаги траву. Пригнувшись к самой земле, прошел вдоль борта машины, сообщил:

– Здесь была обезьяна. Мелкая, возможно, детеныш… Тартинка ушла с ней.

– Куда?!

– Попробую определить. Ага… Угу… Еще одна обезьяна. Шла сзади, шаг в шаг. Следы затерла. Но…

– Марина! – закричал Ромка во весь голос, не дожидаясь итогов расследования. – Марина, ты где?!

И словно в ответ из тумана раздался отчаянный вопль. Ребята переглянулись. И не сговариваясь, бросились на крик.

* * *

– Не бойтесь. – Марина медленно подняла руки с растопыренными пальцами. – Я не причиню вам вреда.

Обезьяны молчали, таращились на нее, не мигая, и совершенно невозможно было понять, что у них на уме.

«Ну да, мигать они не умеют…»

Марина постаралась вспомнить все, что писал о голых обезьянах профессор Балашов. Вспоминалось почему-то только неприятное. Например, о пристрастии обезьян к сырому мясу. Разумеется, охотились они на орнитоскунсов, мехачей и прочую мелочь, но это потому, что крупные животные на Медее не водились. От девочки, наверное, они тоже не откажутся…

– Я – друг, – неуверенно сообщила Марина обезьянам.

Обезьяны не спорили, но и соглашаться с этим утверждением не спешили.

Наконец рослый самец, должно быть, вожак стаи, сделал маленький шажок вперед. Наклонил уродливую приплюснутую к плечам голову, что-то пробулькал. И медленно потянул лапы, растопырив все шесть пальцев.

– Ты хочешь… – начала Марина.

Низкий, на пределе слышимости, свист оборвал ее. Стоявшая в заднем ряду самка вдруг заверещала, подпрыгнула, перелетела через головы сородичей, рухнула на практикантку, окатив ее с головы до ног чем-то вонючим, теплым и липким. И началось светопреставление.

Вся стая бросилась на нее. Девушку сбили с ног, как минимум дюжина лап прошлась по ней, спотыкаясь, подпрыгивая, пиная под ребра и в живот, втаптывая в каменный пол пещеры. Вытащить из кобуры станнер не было ни времени, ни возможности. Марина едва успевала закрывать руками голову, потом все же вывернулась из-под вопящего, скачущего кома и сразу же ткнулась лицом в разрубленную от плеча до пояса обезьянью тушу. Тоже завизжала, вторя обезьянам, попыталась вскочить… И увидела.

Из тумана на нее надвигалось… Марина не взялась бы обрисовать это. Она запомнила только глаза. Круглые, фасеточные, немигающие. И что-то еще, не отличимое по цвету от тумана. То ли конечность, то ли покрытое твердым хитином щупальце. Глаза пронзали Марину насквозь, от чего голова ее делалась пустой и гулкой. Она больше не слышала вопли обезьян, внимая только стуку собственного сердца.

Затем к ней двинулось щупальце. Конец его был плоским и обоюдоострым словно лезвие, алым от обезьяньей крови. Рука девушки потянулась к кобуре. И остановилась, не желая подчиняться. Марина Валевская поняла, что умрет здесь и сейчас, на чужой планете, в двенадцати световых годах от Земли. И ничего с этим не поделаешь. Затем и эта мысль погасла.

* * *

В пещеру вела узкая и низкая дыра, спрятавшаяся за комлем медеанской секвойи. Арамис сиганул туда первым, не раздумывая.

– Оружие приготовь! – крикнул ему в спину Сандро.

Поздно! Обезьяны выскочили из глубин пещеры так быстро и внезапно, что даже он не успел отреагировать, не то что Ромка. Арамиса взяли в оборот мгновенно. Одна из обезьян прыгнула парню на грудь, вцепилась когтями в комбинезон. Будь тварь крупнее размером, она бы разорвала ему горло. А так – сорвала респиратор, поцарапала лицо. Ромка закричал от боли, закашлялся, задохнувшись смрадом, согнулся в три погибели. И тут же вторая обезьяна оседлала его спину.

Третья и четвертая бросились на Лорда, но с ним подобный номер не прошел. Одной Сандро влепил полновесный разряд прямо в морду, другой саданул рукоятью станнера между глаз, а потом добил выстрелом в темя. Расстрелял в упор тварь, запрыгнувшую Ромке на спину. Ту, что тянулась к горлу друга, ударил башмаком в висок, заставил разжать хватку. И, развернувшись, послал дюжину выстрелов в набегающую толпу.

Больше всего Сандро боялся, что закончится заряд в батарее, поэтому заорал на Ромку:

– Стреляй! Быстро!

Тот послушался. Зажимая одной рукой нос и, не переставая кашлять, другой выцарапал из кобуры оружие, умудрился не уронить, тоже начал стрелять.

Обезьянья стая отхлынула, оставив на полу десяток тел. Сандро поверил было, что на этом все закончилось и противник не рискнет больше атаковать, но тут в глубине пещеры снова дико заверещали, и обезьяны бросились на людей. Теперь они не пытались нападать осмысленно, бежали плотной толпой, все подряд: детеныши, самки с младенцами на руках, беременные. И оставалось одно: стрелять, стрелять, стрелять, утешая себя мыслью, что после разряда станнера, даже максимальной мощности и выпущенного в упор, две трети подстреленных выживет.

Потом все закончилось, проход в глубь пещеры опустел, и лишь на полу громоздилась гора конвульсивно подергивающихся, повизгивающих бесчувственных тел. Ромка еще с полминуты палил в эту гору, пока Сандро не отобрал у него станнер, не поставил на предохранитель и не засунул обратно в кобуру. Только после этого Арамис перевел дух.

– Что… что это было? Почему они на нас напали? Голые обезьяны никогда не нападали на людей!

– Я было решил, что они обезумели от страха. Их на нас словно гнали. Но…

– Но на Медее у них нет естественных врагов! – докончил мысль друга Ромка.

– Теперь есть. Мы, люди. – Лорд вгляделся в темноту пещеры, предложил: – Идем?

Ромка кивнул и громко позвал:

– Марина-а-а!

* * *

Марина очнулась от осторожных прикосновений к щекам и подбородку. Тут же ощутила на губах солоноватый, едкий вкус обезьяньей крови. Брезгливо фыркнула, открыла глаза, села. Перед глазами все плыло, никак не получалось сфокусировать взгляд на лице сидевшего напротив нее человека. Сначала ей показалось, что это Арамис, но он был слишком высок для Арамиса. Потом – что это Лорд, но шириной плеч человек до Лорда явно недотягивал. Потом на миг почудилось, что это и вовсе Лючия Хилес – прилетела спасать незадачливых практикантов. Марина даже головой потрясла и ущипнула себя пребольно, чтобы избавиться от наваждения. Разумеется, человек не имел ничего общего ни с Арамисом, ни с Лордом, ни тем более с заместителем руководителя экспедиции по безопасности. Коричневые с зелеными прожилками глаза его внимательно рассматривали девушку, тонкие длинные пальцы поглаживали выточенный из хитинового панциря какого-то чудища клинок. Незнакомец молчал.

Потом Марина услышала, что ее зовут. Попыталась ответить, но во рту пересохло, и лишь со второго раза получилось выдавить сиплое:

– Я здесь!

* * *

Сандро ворвался в круглую, с низким сводом, залу, готовый палить в любого монстра, угрожающего девушке, но палить оказалось не в кого. Лишь несколько изрубленных обезьяньих трупов валялось на полу, а в дальнем углу пещеры сидели двое: Марина и незнакомец. Под руководством Тамары Георгиевны Ставриди работало почти две тысячи человек, и далеко не со всеми из них Сандро успел познакомиться за пять дней пребывания на Медее. Этого он точно не видел.

– Здравствуйте! – Лорд спрятал станнер. – А вы кто?

Незнакомец не ответил, и Сандро перевел взгляд на девушку. Комбинезон, руки, даже щеки Марины были измазаны кровью.

– Ты ранена?! – Он подался к ней, но Марина поспешно затрясла головой:

– Нет, это не моя кровь, обезьянья… Кажется, этот человек спас мне жизнь…

Она не отводила взгляда от незнакомца, и Сандро вновь открыл рот, чтобы повторить вопрос, но Ромка его опередил, прошептав сдавленно:

– Ребята, это не человек… Это туземец. Абориген Медеи!

– Что? – Сандро изумленно оглянулся на товарища. И вдруг понял, что Арамис прав. Босые, грязные ступни, грубая одежда, явно сшитая из обезьяньей кожи. Да еще этот хитиновый меч… И неподвижное, лишенное эмоций лицо.

Рука Лорда невольно легла на кобуру. А Ромка уже выступил вперед. Поспешил представиться, ткнув себя пальцем в грудь:

– Роман. – Указал на друзей: – Марина, Сандро.

Замер вопросительно.

Туземец помедлил. Затем положил меч на пол, коснулся пальцем своей груди. Выговорил, с явным трудом заставляя гортань издавать непривычные звуки:

– Друкк.

– Тебя зовут Друкк? – уточнила Марина. Тоже обвела всех рукой, называя поочередно: – Марина, Сандро, Роман, Друкк.

Туземец внимательно посмотрел на нее. Произнес, уже гораздо отчетливее:

– Друг.

Поочередно указал на ребят:

– Друг. Друг.

Осторожно коснулся колена девушки:

– Друг.

Поднял руки с широко расставленными пальцами и медленно, старательно выговаривая звуки, по слогам проговорил:

– Не бойся. Тебе ничего не грозит. Я – друг.

Сандро натянуто засмеялся.

– Это такой розыгрыш, да? Пошутить над новичками решили? Если вы «туземец», то откуда вы знаете наш язык? Неправдоподобно для первого контакта. Ведь люди медеанцев никогда не видели и не слышали, а медеанцы людей – и подавно!

Марина неожиданно побледнела, прошептала:

– Ребята, он меня слышал… Он повторил мои слова, которые я обезьянам говорила. Точь-в-точь.

– Но так не бывает! – возмутился Сандро. – Даже нам, чтобы освоить чужой язык, нужно как минимум месяц интенсивного изучения! А тут – за минуты, по нескольким фразам? Не верю!

– Может, это звукоподражание? – с надеждой предположила Марина. Облизнула пересохшие от волнения губы, спросила у туземца: – Ты меня понимаешь? Кто я?

Лицо незнакомца оставалось бесстрастным, как у индейцев из старинных вестернов. Тем не менее он кивнул и отчетливо произнес:

– Марина. Миледи. Тартинка. Друг.

Затем губы его дрогнули, сложились в улыбку, неумелую, скорее похожую на гримасу. Он указал на мертвых обезьян и добавил:

– Хорошая охота!

Часть первая

Благородные дикари

Зима 2572 года

Глава 1

Роман Силантьев. Пурга

Когда Илга позвонила, Силантьев все еще был на седьмой странице введения.

Неделю назад Агентство печатных изданий «Сириус» предложило ему написать книгу о Тестурианском инциденте. Польщенный, вице-секретарь Контакт-Центра предложение принял. Ему давно хотелось рассказать о том, что случилось на планете Тестурия четыре года назад, проанализировать собственные поступки, найти какое-то объяснение тому, что было по сути совершенно необъяснимо. Элементарная добросовестность требовала не упустить ни малейшей подробности, но подробностей оказалось слишком много. Они толпились в памяти, словно просители в присутственном месте, лезли без очереди, отпихивали друг дружку локтями. Нужно было много покоя и сосредоточенности, чтобы расставить их по местам, превратив лавину фактов в стройные, не лишенные изящества аргументы, гипотезы и, чем черт не шутит, доказательства. Строго говоря, Силантьев мог спокойно возложить черновую часть работы на своих референтов, должность позволяла, но он привык делать все сам.

Да и стыдно было бы держать в руках настоящую, пахнущую типографской краской, бумажную книжку, с легендарным логотипом АПИС на обложке, зная, что это лишь компиляция чужого труда. Однако написать книгу оказалось сложнее, чем дать обещание. Силантьев взял отпуск, заперся в родовом поместье Лесная Грива, дабы вдали от деловой суеты упорядочить, привести в систему, выстроить план грандиозного здания будущей книги, но работа не клеилась. Мысли его, привычные мысли старого холостяка, то и дело возвращались к самой красивой женщине Вселенной, помощнице старшего егеря-охотоведа Илге Кайруне. Силантьев не мог не думать о ней, и сосредоточиться на книге ему было нелегко. И вот уже третий день корпел над введением и не мог продвинуться дальше седьмой страницы. А тут еще позвонила она.

Познакомились они прошлой осенью, при довольно странных обстоятельствах.

Все началось с того, что Силантьев заблудился. Заблудился в красивейших местах Южного Урала на живописных берегах реки Инзер. Здесь третий век подряд разводили поликорнов – крупных парнокопытных, чьи предки были вывезены с землеподобной планеты Гаруда в системе Летящей Барнарда. Силантьев отстал от своей туристической группы и нисколько не сожалел об этом. В конце концов, он сотрудник Контакт-Центра, без малого двадцать лет проведший на планетах, несравненно более опасных, чем самые необжитые места на Земле. Оказавшись в одиночестве, Силантьев побрел наугад, куда глаза глядят. Спустя час он наткнулся на стадо, пришедшее на водопой, и замер, пораженный дикой красотой этих животных. В стаде было около двух десятков особей. Разновозрастные самки. Молодые бычки и телочки. Телята по виду от полутора до трех месяцев от роду. И матерый вожак. Вожак не спешил припасть к живительной прохладе речной воды. Горделиво воздев венценосную голову, он принялся озирать окрестности. Его силуэт отчетливо рисовался на фоне вечерней зари, бледно-розовая полоска которой виднелась в седловине гор. Силантьев не мог удержаться. Он выхватил из рюкзака блокнот и карандаш, несколькими штрихами набросал великолепную посадку головы, сложное переплетение роговых отростков, напоминающее корневую систему, примерился бегло зарисовать стадо, сгрудившееся на берегу, как вдруг поликорны его заметили. Заблеяли пугливые самки, тонко заверещал молодняк. В нарастающей панике животные начали пятиться к воде. Вожак стада нервно переступил массивными ногами, шумно выдохнул, опустил губастую морду к прибрежной гальке, влажной от вечерней росы. Силантьев тоже насторожился, но было поздно – взревев, вожак бросился на него. Оглянувшись, вице-секретарь понял, что отступать ему некуда, за спиной оказался высокий, скалистый обрыв. Когда-то Силантьева обучали альпинистским навыкам, но с тех пор прошло немало времени, и он не был уверен, что сможет вытащить свое погрузневшее тело на такую верхотуру, поэтому он просто бросился бежать вдоль реки. Пригнув рогатую голову к земле, матерый самец гнался за незадачливым туристом. Силантьев явственно слышал хруст речной гальки под массивными копытами и, казалось, ощущал жаркое дыхание могучего животного на своем затылке. Пожалуй, между ними оставалось не более пяти метров, когда откуда ни возьмись появилась незнакомая девушка с ружьем наперевес. Припав на одно колено, она выстрелила в поликорна, тут же вскочила, схватила вице-секретаря за руку и поволокла прочь. Они пробежали еще несколько десятков метров, после чего остановились, и посмотрели назад. Вожак темной горой возвышался на светло-серой речной гальке, а стадо скапливалось возле него, оглашая вечерний воздух недоуменным ревом. Опасность миновала. Девушка отпустила руку Силантьева, он с удивлением посмотрел на ружье, на которое она опиралась, как на посох.

– Вы убили этого красавца?!

Незнакомка фыркнула.

– Я стреляла анестезирующей иглой, – сообщила она. – Зарядила первой попавшейся. Если доза оказалась бы недостаточной, поликорн вполне мог бы нагнать нас… Кстати, кто вы такой?! – вдруг накинулась она на него. – Как вас сюда занесло?

Незадачливый турист невольно улыбнулся, разглядывая свою спасительницу, которая оказалась редкостной красавицей. У нее было бледное лицо с чуть выступающими скулами, немного раскосые ярко-синие глаза, резко очерченный подбородок, прямой с едва заметной горбинкой нос. Пшеничные волосы были забраны в толстые, свернутые на затылке косы.

– Меня зовут Роман, – сказал Силантьев. – Роман Витальевич… Простите, я, кажется, совершил глупость…

– Еще какую! – подтвердила незнакомка. – Никто не смеет тревожить поликорнов на водопое, – и добавила тоном ниже: – Даже собарсы.

– Собарсы? – переспросил Силантьев. – Это, кажется, хищники… Нечто среднее между кошачьими и псовыми…

– Да, – откликнулась девушка. – И вам сильно повезло, что вы с ними не повстречались… Кстати, вы мне так и не ответили: кто вы и как здесь оказались? Вы турист? Отстали от группы? Кто ваш проводник?

– Слишком много вопросов, уважаемая спасительница, – сказал Силантьев. – Кстати, вы так и не представились.

– Илга Кайруне. Помощница старшего егеря-охотоведа.

– Ого! – весело удивился вице-секретарь. – Кто же этот счастливчик, у которого столь прелестная помощница?

– Итак, я жду ответа на свои вопросы, – не приняла Илга его тона.

– Да, я турист, друг Илга, – отозвался он. – И действительно отстал от группы…

– Хорошо, вы отстали, – продолжала она допрос, – но как вас занесло в заповедник?! Вы что, не видели предупреждающих знаков?

– Это немного смешная история… Видите ли, я заблудился и, похоже, в самом деле не заметил этих знаков… А ваши… гм… подопечные, собарсы, например, не разбегаются из заповедника? Или, в отличие от меня, они неукоснительно следуют предупреждающим знакам?

– Представьте себе – да!

– Ага, понимаю… Ультразвуковой барьер или что-то в этом роде.

– Именно…

– Знаете, Илга, – сказал Силантьев. – Пожалуй, мне надоело гулять в одиночестве. Да и есть хочется… И от кофе я бы не отказался.

Илга рассмеялась, словно качнулась старинная хрустальная люстра.

– Я знаю, это такой старый туристический анекдот, – сказала помощница старшего егеря-охотоведа. – Пойдемте… У меня неподалеку автограв. До «точки» километра три, мы мигом туда доберемся.

– Вы имеете в виду пункт «Е-17»? – спросил Силантьев. – «Теплый ручей».

– Точно! – откликнулась Илга. – А откуда вы…

– В ста тридцати километрах к северо-западу расположена «Синяя скала», – продолжил демонстрировать осведомленность турист. – А в ста пятидесяти к югу-востоку – «Гулкий бор». А в…

– Считайте, что поразили мое воображение, – перебила его помощница старшего егеря-охотоведа, – но и растравили любопытство. Теперь-то уж вам наверняка придется о себе все рассказать.

Когда серо-голубой «Стерх», курлыкая движками, воспарил над жесткой щетиной леса, Илга решила сделать лишний крюк, чтобы еще раз взглянуть на стадо поликорнов. При таком количестве молодняка им нельзя было надолго оставаться без своего покровителя и вождя. Собарсам ничего не стоило нарушить «водяное перемирие», если они почувствуют, что можно безнаказанно поживиться за чужой счет. «Стерх» появился над рекой, когда стадо уже покидало берег. Впереди гордо вышагивал побежденный, но не сломленный вожак. У Илги отлегло от сердца, и она добавила оборотов.

Автограв мягко опустился на плоскую вершину холма, приспособленную под взлетно-посадочную площадку. Никто не вышел навстречу. Силантьев выпрыгнул из кабины первым и успел галантно подать даме руку.

– Малолюдно у вас, – заметил он.

– Так и должно быть, – откликнулась Илга. – Разгар рабочего дня. В обычной ситуации на «точке», кроме дежурного диспетчера, не должно оставаться ни единой души. Работы у егерей-охотоведов по горло. Марыся Ясенская занимается подсчетом поголовья икраносных мисигов в верховьях Большого Инзера. Артур Тер-Акопян присматривает за субэлами, занятыми заготовкой зимних кормов для поликорновой фермы. А Коля Сапрыкин с утра повел очередную группу туристов к Медовой балке…

– А где же старший егерь-охотовед?

– У него сегодня выходной, – ответила Илга. – А в выходные он занят раскопками.

– Что же он ищет?

– Год назад в карстовых пещерах Медовой балки он обнаружил наскальную живопись. Не слыхали?

– Признаться – нет.

– Ну как же, – сказала Илга с плохо скрываемой иронией. – Мировая сенсация! Представьте себе пещеру, чрезвычайно удобную для проживания наших первобытных предков, и – ничего, ни косточки, ни рубила, ни наконечника. Только рисунок поликорна, отбивающегося от стаи собарсов, который, как уверяют искусствоведы, выполнен со свойственным всем первобытным художникам безыскусным изяществом…

– Как – поликорна! – опешил Силантьев. – Какие могли быть поликорны, тем более собарсы, в каменном веке? Это наверняка чья-то шутка.

– В том-то и дело, что нет, – сказала она. – Радиоуглеродный анализ показал, что изображению не менее десяти тысяч лет… Что тут началось! Несколько месяцев длилось нашествие астроархеологов. И самозваных, и профессионалов. Копали, просвечивали интравизором, едва полтайги не вытоптали, и…

– Ничего, – подхватил вице-секретарь. – Ни звездолета, ни бластера, ни перочинного ножика.

– Угадали, – подтвердила Илга. – Сей артефакт оказался пока единственным… Поиски перенесли в другие края, и наш «Теплый ручей» вновь превратился в самый заурядный егерский пункт, которых на Южном Урале десятки…

– И только старший егерь-охотовед не смирился, – догадался Силантьев.

– Да, только ему неймется…

– Я вижу, вы его недолюбливаете.

Илга улыбнулась, покачала головой. Медные косы вспыхнули в последних лучах заходящего солнца.

– А вот и не угадали, – сказала она. – И очень даже люблю. Томас Кайрус – мой отец.

– Простите…

Илга пожала хрупкими с виду плечами.

В неловком молчании они спустились с холма, пересекли обширный двор, поднялись по скрипучим ступенькам в столовую.

Егерский пункт номер семнадцать окружал деревянный частокол, а некоторые строения внутри напоминали блокгауз, памятный каждому, кто в детстве зачитывался «Островом сокровищ». На фоне этой суровой архитектурной экзотики здание столовой выглядело легкомысленно-сказочным: крылечко с балясинами, крытая тесом крыша, веселенькие изразцы декоративной печи.

Илга показала гостю, где расположена умывальня, а сама принялась хлопотать. Она достала из холодильника фирменное блюдо – заливное из телятины, поколдовала с установкой субмолекулярного синтеза, сооружая крабовый салат и украинский борщ. Вспомнила, что говорилось о кофе, и решила уточнить: какой предпочитает гость? Дверь умывальни была распахнута настежь, Силантьева внутри не было. Не оказалось его и в обеденном зале. Недоумевая, Илга выглянула во двор. Увиденное поразило ее сильнее, чем все странности нежданного гостя вместе взятые.

Роман Витальевич вприпрыжку мчался к взлетно-посадочному холму. На вершине он воровато оглянулся – ни дать ни взять нашкодивший кот – и нырнул в кабину автограва.

– А как же кофе? – пробормотала Илга.

«Стерх» поднимался к тускнеющему небу, но помощница старшего егеря-охотоведа не смотрела ему вслед. Она не могла отвести глаз от большого портрета, с незапамятных времен висевшего в простенке у входа в пункт связи. Конечно, он немного постарел и обрюзг, этот герой ее детских мечтаний, но мужчина, сорок лет назад открывший цивилизацию Медеи, был по-прежнему божественно красив.

– Стой! – закричала Илга, выбегая на крыльцо. – Стой, чудак!

* * *

– Почему вы сбежали?! – с ходу накинулась на него самая красивая женщина Вселенной. – Что за мальчишество!

Силантьев немедленно ощетинился, пробурчав:

– А вы всегда начинаете разговор с допроса?

Видеокомм вице-секретаря поддерживал двусторонний контакт, и поэтому Илга без труда оглядела просторный, но уже слегка захламленный кабинет Силантьева: включенный мыследекодер, смятые листочки распечаток, облатки транквилизаторов.

– Ах, извините, я вам помешала… – проговорила она с иронией.

Силантьев тоже оглядел свой кабинет. Стало тошно. Захотелось на волю, на свежий воздух. В заснеженные просторы Южного Урала, где могучие ели седовласыми богатырями в серебристых шеломах стерегут покой бревенчатого дома, так похожего на сказочный терем.

«К дьяволу, – подумал он. – Майер же сказал: можешь не торопиться. Вот и не буду… Гулять, веселиться с этой золотоволосой нимфой, коль уж она сама позвонила…»

– Вы уже обедали, Илга? – с надеждой спросил он.

– Обедала, – мстительно сообщила она. – И кофе пила… От которого вы тогда так позорно бежали.

– Бежал, каюсь, – пробормотал Силантьев. – Увидел этот дурацкий портрет и сбежал. Испугался, что вы станете смотреть на меня вот такими глазами!

Он показал – какими.

Илга рассмеялась.

– Я и смотрела… – сказала она, – своему автограву вслед…

– Машину я вернул.

– Не вы, а этот жутковатый тип…

– Октавиан-Клавдий… – уточнил Силантьев. – Это, если хотите знать, мой крестник… Да, представьте себе, двухголовый си-гуманоид с шестой планеты в системе Антареса…

– Крестник?! – удивилась красавица. – Удивительно!.. Впрочем, и не удивительно вовсе, зная вашу работу…

– Так, может, поужинаете со мною? – продолжал испытывать судьбу вице-секретарь.

– Я подумаю, друг беглец, – заявила Илга. – Но учтите, вам придется придумать что-нибудь пооригинальнее банального кафе с субэл-официантами…

– Я обязательно что-нибудь придумаю, – с жаром пообещал Силантьев, но облачко объемного изображения Илги уже растаяло.

Силантьев вздохнул и вновь попытался сосредоточиться на введении. Получалось плохо. Звонок Илги окончательно выбил его из творческой колеи. Тогда Силантьев решил ознакомиться с отчетами полевых сотрудников, поступившими на домашний терминал за последние сутки, – отпуск отпуском, но и о работе забывать не след. Сначала он увлекся, но потом поймал себя на том, что то и дело посматривает в окно, по романтичной моде позапрошлого века заключавшее кабинет в единую прозрачную полусферу. Сейчас окно напоминало обзорный «фонарь» туристической субмарины, пелена несущегося снега за ним казалась облаком криля, влекомого подводным течением, стремительно проносящиеся в вышине патрульные глифы – бело-голубыми рыбинами, а плывущие автогравы – раскоряченными, фосфоресцирующими медузами. Большего из-за своего стола Силантьев разглядеть не мог, но хорошо представлял сугробы на замерзшей глади Исети, смутно, сквозь метель, чернеющие скопления голых деревьев да щетинистые пятна и полосы кустарника, растущего вдоль пешеходных дорожек усадебного парка.

Лесную Гриву заметало, словно заполярный Диксон. Субэл-дворники едва успевали расчищать тропинки в парке, огорчая своей нерасторопностью владельца – любителя пеших прогулок. Система подогрева на открытой посадочной площадке не справлялась с растущим как на дрожжах снежным наметом, из-за чего собственный автограв вице-секретаря превратился в сугроб. Хуже было то, что раздвижные дверцы персональной ТЛП-кабины, весьма неудачно расположенной во дворе усадьбы, обледенели и не желали закрываться, из-за чего датчики герметичности блокировали и отправку и прием. Впрочем, маленькие неудобства, причиняемые непогодой, были легко устранимы, но Силантьев не спешил с этим, ему нравилось ощущение отрезанности от большого мира. Сидеть бы так до самого Нового года. Не одному, конечно, а с Илгой. Пригласить ее к себе, в качестве компенсации за позорное бегство? В эту-то берлогу? Представить страшно. Нет, нет, лучше уж подыскать приличное местечко в городе.

Силантьев вспомнил предновогодний Екатеринбург. На вьюжных площадях сверкали разноцветными огнями елки. Витрины кафе и ресторанов были разрисованы по давней традиции снежинками и елочными шарами. В вездесущей рекламе Службы Доставки сквозили сказочные мотивы. А на улицах то и дело можно было встретить Деда Мороза, раздающего, в компании Снегурочки, подарки прохожим всех возрастов. Тогда вице-секретарь и сам облачился в синтетическую шубу и стал совершенно неузнаваемым из-за накладной бороды. Ведь в его рабочем календаре значилось посещение Верхнетагильского интерната для детей из неблагополучных миров. Эту часть своей работы он любил особенно – видеть радость на лицах ребятишек, привыкших у себя на родине к голоду, чудовищной антисанитарии, а то и к свисту пуль и грохоту бомбовых разрывов, можно ли придумать лучшую награду для сотрудника Контакт-Центра? Но, увы, после того счастливого дня прошла уже неделя, и пока ничего особенно радостного Роману Витальевичу не предстояло. Разве что Илга сменит гнев на милость и позволит своему не юному поклоннику пригласить самую красивую женщину Вселенной на ужин…

«Надо бы и впрямь придумать что-нибудь оригинальное…»

Мелодичный сигнал служебного информера выдернул Силантьева из трясины меланхолических размышлений. Поведя ладонью над блестящей поверхностью рабочего стола, он активировал видеокомм. Над столом появилось лунообразное личико Фумико. Она руководила пресс-службой Контакт-Центра уже не первый год, но Силантьеву почему-то казалось, что друг Никамура лишь вчера приступила к работе, столько свежести и неподдельного энтузиазма было в ее голосе, порывистых движениях, взгляде. И хотя в Центре работали тысячи людей и сотни инопланетян, никому он не был так рад, как этой нестареющей японке. Внешность Фумико была обманчивой. Неудивительно, что журналисты, впервые имеющие с ней дело, впадали в заблуждение, надеясь вытащить из нее больше сведений, нежели содержали официальные коммюнике. В особо сложных случаях вроде Тестурианского инцидента шквал, именуемый в прессе «широким общественным обсуждением неудачных результатов работы Контакт-Центра», накрывал всех его сотрудников с головой, но друг Никамура виртуозно дозировала информацию, излучая неизменную искренность и дружелюбие. И пока она держала оборону, остальные успевали собраться с мыслями.

– Друг вице-секретарь, – прощебетала Фумико. – Вы просили напомнить о прибытии нибелунгера с Медеи. «Альбатрос» прибывает в Кольцово-4 в семнадцать часов по региональному времени.

– Спасибо, Фумико-сан, – отозвался Силантьев, даже не пытаясь скрыть удовольствия видеть ее. – У меня будет к вам просьба. Пожалуйста, пришлите к моей берлоге какое-нибудь транспортное средство. Боюсь, мне свою «Ласточку» не откопать. А ТЛПэшка что-то барахлит. Не хотелось бы застрять в ней до Нового года…

Руководитель пресс-службы звонко рассмеялась его неуклюжей шутке. Человек, мало знакомый с Фумико Никамура, мог бы заподозрить ее в неискренности, но только не Силантьев.

– Хорошо, друг вице-секретарь, – произнесла она и отключилась.

Вице-секретарь машинально посмотрел на бледный призрак виртуального циферблата: до прибытия «Альбатроса» оставалось чуть больше часа.

Медея…

Когда Силантьев вспоминал о ней и его вдруг одолевала беспричинная тоска, он вызывал из памяти домашнего терминала старую фотографию. В те времена, почти сорок лет назад, в большой моде были снимки, сохраняющие живое дыхание запечатленного мгновения – дуновение ветра, шорох морского прибоя, солнечный зной. Правда, на Медее ветра редкость, морей нет совсем, да и с солнечным зноем не заладилось. Густое облачное марево вечно окутывает, раскинувшийся от полюса до полюса, единственный континент этой сумрачной планеты. Лишь горные хребты, словно гребни дремлющего ящера, пронзают облака, выставляя обледенелые пики не слишком горячим лучам Эпсилон Индейца. Сползающие с вершин ледники питают бесчисленные реки, что грохочут в межгорных котловинах, понемногу теряя силу и расплываясь в бескрайности болотистых низин. На Медее мало солнца, поэтому тепло старого снимка исходит от улыбок. Они тогда часто улыбались, юные, бесшабашные стажеры Контакт-Центра – Ромка, Маринка и Сандро, в просторечии Арамис, Миледи и Лорд. Впрочем, к Маринке прозвище так и не пристало. Не слишком-то галантный Лорд дразнил ее Маринкой-Тартинкой. И она не обижалась, улыбка не сходила с ее счастливого лица. Да они тогда часто улыбались, и когда учились в одном лицее, и когда всех троих приняли на факультет галактической дипломатии, особенно когда их вместе отправили на стажировку на одну планету.

На Медее они тоже поначалу улыбались. А после того, что случилось в Холодных пещерах, улыбаться стали реже, особенно – друг дружке…

И все-таки Силантьев вызывал из голографической памяти домашнего терминала эту фотографию, украдкой от себя самого подносил к ее разноцветным призракам ладонь, чувствуя исходящее от нее тепло…

Хлопнув ладонью по ни в чем не повинной столешнице – старый снимок свернулся в сверкающую точку и исчез, – вице-секретарь решительно поднялся. Рабочее кресло, словно прирученное облако, сиротливо скукожилось. Как всегда, Силантьеву стало его жалко. Он вообще не разделял новомодных веяний в искусстве интерьера. Эмпатическая мебель – это же кошмар! Стол, генерирующий альфа-волны, восстанавливающие работоспособность уставшего от бесконечной цифири отчетов мозга. Кресло, массирующее затекшие седалище и спину, до того, как «сиделец» успевал ощутить застой в сих местах своего, уже не слишком спортивного тела. А в спальне поджидала кровать, баюкающая всякий раз, когда к старому холостяку приходила в гости бессонница…

«Сборище подхалимов, а не мебель…»

Силантьев давно бы изгнал из своего дома всю эту нечисть, но положение обязывало быть на острие прогресса, иначе неудобно перед гостями из других миров.

«А ведь Лорд небось в присутствии этих самых гостей не испытывает ни малейших неудобств, – с внезапным ожесточением подумал Силантьев. – И уж тем паче – угрызений совести. Правда, к нему в гости добровольно не ходят…»

Ох, что-то зря он вспомнил о бывшем друге, только настроение себе испортил. В светлом и чистом мире Земли существует единственное темное, почти непроницаемое пятно, последнее учреждение, окутанное завесой отвратительной секретности, так называемый Карантинный Комитет.

Зябко поеживаясь, словно уже очутился на январской стуже, Силантьев покинул кабинет и вышел на террасу, на ходу протянул руку к гардеробной нише и тут же обрел строгую, почти форменную куртку с капюшоном и подогревом. Мгновение назад куртки этой не существовало вовсе – «эмпатический шкап» соткал ее из коротко живущих полимеров. Стоит швырнуть куртку обратно, и она вновь распадется на молекулы. Просто и эффективно. И нет нужды ни в стирке, ни в глажке, ни в пришивании пуговиц. Против этого новшества Силантьев ничего не имел, ибо с детства терпеть не мог возни с одеждой.

Правда, поговаривают, будто этим нововведением был недоволен сам Верховный Сумматор, что неудивительно – Старик застал еще те времена, когда над изготовлением одежды трудились целые фабрики.

Силантьев невольно усмехнулся, представив недовольного Старика – эту седовласую глыбу, которую за глаза почтительно именовали Человеком-Эльбрусом. Настроение сразу улучшилось. Ведь в отличие от Сандро Лордкипанидзе Верховный Сумматор был милейшим человеком. Особенно когда восхождение социально-экономической кривой на статистических графиках было стремительным и неуклонным. Все знают, что умиротворенность Человека-Эльбруса напрямую зависит от счастья всего человечества.

За окном, сверкая красно-голубыми маячками, опустился патрульный глиф – Фумико, как всегда, безукоризненно выполнила просьбу вице-секретаря. Силантьев подошел к двери, по детской привычке наклонив голову и выставив руки вперед, хотя уровень сопротивляемости силового поля, заполнявшего дверной проем, не превышал силы поверхностного натяжения оболочки мыльного пузыря. Ледяной ветер немедленно швырнул в лицо вице-секретарю пригоршню снежинок, рванул полы куртки, а когда Силантьев повернулся к нему спиной – нахлобучил на голову капюшон. Нырнув в теплый салон, протянул руку к панели управления, чтобы задать маршрут, но понял, что Фумико уже все сделала. Параметры скорости, высоты эшелона, расчетного времени прибытия выстроились зеленой колонкой – совершенно лишняя информация для пассажира, и не думающего брать управление на себя. Впрочем, субэл-пилот из вежливости подождал, а вдруг пассажир все же пожелает задать иные параметры, и не дождавшись, плавно поднял глиф над землей. Пурга, беснующаяся над городом, попыталась навязать воздушному кораблику свою волю, но субэл-пилот мгновенно справился с лишним боковым моментом. Глиф быстро набрал крейсерскую скорость, встроился в заданный программой эшелон и, посрамив зимнюю непогоду, помчался к главному космопорту Екатеринбурга.

Глава 2

Тимур Коршунов. Земля, до востребования

Если смотреть на море вдаль, то оно было зеленым, а если себе под ноги – то синевато-серым и прозрачным. По-настоящему прозрачным, так что сквозь толщу воды видны уходящие вглубь каменные ступени, обвалившиеся стены домов, осколки керамических амфор. А если подняться по крутому склону чуть выше, то и весь утонувший две с половиной тысячи лет назад город можно разглядеть. И разноцветных рыбин, совершающих теперь променад вдоль его набережной. А если пройти еще выше, обогнуть карликовые оливы, невесть как выросшие среди скал, миновать ровную площадку, на которой они всегда оставляли взятый напрокат автограв, то откроется вид на чудную крошечную бухту с удобным пляжиком, устланным бело-черной галькой. Тропинок, чтобы спуститься туда, не было, но Римка знала секрет.

– Ну что, город на месте? – поинтересовался Тимур, оглянувшись через плечо на сестру, цепляющуюся за колючие ветки кустарника.

– Куда он денется! Ай!

– Укололась?

– Так, самую малость. А ты чем занимаешься? О работе думаешь?

– Нет. Камешки в воду бросаю. Считай!

Он выбрал плоский голыш, взвесил на ладони, примериваясь. И резко бросил. Камешек запрыгал по воде, отсчитывая «блинчики».

– Всего-то пять! – снисходительно констатировала Римка.

– Шесть!

– Пусть шесть. Все равно до рекорда далеко.

– У тебя и так не получится.

– Фи, нашел чем хвастаться. Во-первых, я маленькая, а ты большой. Во-вторых, я школьница, а ты старший инспектор Кей-Кей. В-третьих, ты чемпион континента по форсблейдеру, а у меня только второй юношеский.

Тимур смерил сестру взглядом. Не такая уж и маленькая. В отличие от брата, она удалась в отца – долговязая, широкая в кости. Так что в свои тринадцать уступала брату едва полголовы роста. Но остальные доводы были вполне справедливы, и он уже готов был их признать, однако у Римки имелся и еще один, решающий:

– В-четвертых, это еще не факт, что не получится!

Она подошла к воде, тоже выбрала камешек. И наклонившись, ловко запустила его в море. «Блинчики» у нее получились частые и мелкие. Много.

– Шесть, – быстро подсчитал Тимур. – Ого, молодчина!

– Вообще-то семь.

– Нет, последний не засчитывается. Отрыва от воды не было.

– Не придирайся. А то и восемь сделаю.

Сделает, понял Тимур. Сегодня – в «блинчики», а со временем – и во всем остальном. Римма Альбертовна Коршунова себя еще покажет, можно не сомневаться.

– Давай лучше поныряем, – он примирительно попробовал сменить тему.

– Зимой?! Ты что, январь на дворе! Брр… – девочка поежилась, словно и впрямь замерзла.

– Это у вас в Верхнем Тагиле зима, – возразил Тимур, – сугробами все завалило. А здесь – субтропики.

– Все равно вода холодная.

Девочка вдруг вздохнула, отвернулась от моря, посмотрела куда-то вдаль. На север. Тимур понял этот взгляд без слов. Вот уже четыре года у них с сестрой традиция – в последний день каникул делают крюк по дороге в интернат, залетают сюда, на этот тысячу лет уже необитаемый островок у берегов Анатолии. Весной, летом и осенью – искупаться, зимой – просто посидеть у воды, побросать камешки. Каждый раз, погружаясь в соленые воды древнего Средиземноморья, хранящие каменные остовы былых цивилизаций, Коршунов словно растворялся в нескончаемом потоке времени, несущем его все выше, дальше, от первобытных пещер к межзвездным кораблям. Ощущал себя неотъемлемой частицей огромного Человечества, что зародилось некогда на планете Земля, а теперь шагнуло в Галактику, чтобы стать ее… Не властелином, разумеется, не хозяином и повелителем. А кем? На языке вертелось словечко «куратор», но и оно Коршунову отчего-то не пришлось по вкусу.

Что чувствовала здесь сестра, Тимур не знал, на эту тему они ни разу не заговаривали. Но ей на острове нравилось. Она до последнего тянула время, выпрашивала еще полчасика, – посидеть на берегу моря, поболтать со старшим братом, поделиться детскими секретами. Сегодня все было иначе. Должно быть, взрослеет…

– Соскучилась? – спросил Тимур. – По интернату?

– Ага. По Ленке, по Кийре, по Скенечке. И по Росинке тоже.

– По ком, по ком? – Тимур удивленно поднял бровь.

– А я тебе разве не рассказывала? У нас новая смысловица, Утренняя Роса.

– Индианка?

– Конечно!

Вопрос был риторическим. Аборигены Медеи обладали уникальным врожденным даром улавливать смысл фразы, произнесенной на любом незнакомом им языке. Природу феномена земные ксенопсихологи и когнитивисты пока не выяснили, но это ничуть не мешало его использовать. А если вспомнить о педагогических талантах индейцев, то неудивительно, что детские воспитательные учреждения охотно принимали их на работу. Это во-первых. А во-вторых, имя смысловицы говорило само за себя.

– А почему ты ее называешь Росинкой? Не фамильярно ли? Все же она инопланетянка, гостья у нас.

– Конечно, нет! Ее все дети так называют. Даже малыши! Как бы тебе объяснить… – Римма сморщила носик. – Вот ты мой брат, ты классный, с тобой здорово. Но в то же время ты – взрослый. И ты это знаешь, и я.

– Хочешь сказать, всегда существует некоторая дистанция?

– Точно!

– Но твоя Росинка тоже взрослая! Сколько ей лет?

– Она взрослая со взрослыми. А с нами – такая, как мы. Со старшей группой – такая, как они. Даже с малышами может быть как малыш. Если нужно. Понял?

– Нет, – честно признался Тимур. Кивнул на скрывающие автограв кусты над головой: – Так что, полетели?

– Да!

* * *

От острова до ближайшего шлюза автограву лета пятнадцать минут. А там – мгновение, и ты уже в Екатеринбурге. Разумеется, ничего не мешало выбрать местом назначения ТЛП-кабинку в фойе интерната. Но это тоже было данью традиции: последний отрезок пути они проделывали на персональном глифе Тимура, серебристом, с косыми алыми полосами на бортах и синим силуэтом сокола на фюзеляже. В младших классах Римка ужасно гордилась, что ее привозят на такой машине, нос задирала выше некуда.

В Верхнетагильском учебно-развивающем интернате осваивали школьную премудрость, а главное, учились общаться, понимать друг друга, дружить двести восемьдесят шесть детей. Около трети – земляне, остальные – выходцы из миров, на которых действовала программа гуманитарной помощи и культурного обмена и для жителей которых земная атмосфера и климат Среднего Урала были достаточно приемлемыми, разумеется.

Двести пятьдесят лет назад, когда люди встретили в Дальнем Космосе первую разумную расу, горячие головы предложили на рассмотрение Совета Земной Федерации программу «прогрессорства» – ускоренного подтягивания отсталых цивилизаций до уровня земной. Программа скрупулезно изучалась экспертами, долго и публично обсуждалась на разных уровнях. И на счастье, была отвергнута. Невозможно предсказать, какой общественный строй окажется оптимальным для существ, прошедших совершенно иной не только исторический, но даже биологический путь. Возможно, опыт землян окажется для них неприемлемым, а то и вовсе губительным. Никаких попыток исправить, улучшить, заменить «плохих» лидеров на «хороших». Только предотвращение явного геноцида и всепланетарного самоуничтожения. Плюс – гуманитарная помощь всем, кто в ней нуждался. Плюс – предоставление убежища на Земле всем, кто его просил. В первую очередь – детям. Они вырастали в мире, избавленном от ненависти и агрессии, воспитывались земными учителями в земных интернатах, общались со сверстниками из других миров. И навсегда избавлялись от расовых, религиозных, идеологических предрассудков своих родителей, от ксенофобии и непримиримости, от страха перед «чужими», «иными», непохожими. А затем, повзрослев, вернувшись в свои миры, пытались строить жизнь иначе, создавать новые правила, законы, обычаи. И отправляли уже своих детей на Землю. Так, мягко, без спешки, исподволь, без «революционных скачков» и не за одно поколение Земля изменяла молодые цивилизации Галактики. Она попросту помогала другим расам сделать выбор, найти свой путь. Верным он будет или нет, судить смогут только потомки. Главное, чтобы эти потомки у молодых цивилизаций были.

Выбранная стратегия оказалась верной, и даже исключения, такие как Тестурия, подтверждали правила. Разумеется, не все на Земле эту стратегию поддерживали. «Голуби» сокрушались о миллионах жертв, которым суждено погибнуть, пока цивилизация «своим умом» построит общество всеобщего благоденствия. О «выброшенных на свалку истории» столетиях поиска верного пути. «Ястребы» пугали непредвиденными осложнениями и ошибками, грозящими в результате неконтролируемого наплыва беженцев на планету. Но и «голубей», и «ястребов» было ничтожное меньшинство. Потому что уже к началу двадцать шестого века никто не воспринимал цефеян, вогуров или альдебаранцев, окончивших земной интернат, «чужими», «нелюдями». И уж тем более пятнадцатимиллиардному человечеству ничего не стоило переварить полмиллиона мигрантов. Тимур Коршунов, старший инспектор Карантинного Комитета Контакт-Центра, год назад возглавивший вновь созданный евразийский сектор его ракшасского отдела, стратегию Совета Земной Федерации поддерживал полностью. Даже несмотря на Ракшас, к которому он теперь имел самое непосредственное отношение.

…Корпуса интерната возникли посреди заснеженного леса, как всегда, внезапно. Ни одна дорога не вела сюда от города. Неудивительно – вот уж лет двести, как на Земле не существует наземного транспорта, телепорт-каналы заменили сначала пассажирские, а затем и грузовые перевозки. Правда, если внимательно присмотреться, в лесу можно разглядеть накатанные снегоходами лыжни. Но это лишь спортивные и прогулочные трассы, закольцованные вокруг интерната.

На пульте субэл-пилота вспыхнула вопросительная надпись: «Желаете осуществить посадку в ручном или автоматическом режиме?» Тимур посмотрел на восседавшую в пилотском кресле сестру:

– И как?

– Разумеется! – Римка коснулась пальцем ответа «Ручной» и, взявшись за штурвал, повела машину к раскрывшемуся навстречу им лепестками куполу аэродрома.

Сестра все проделала безукоризненно. Тимур только вздохнул с завистью, – в свои тринадцать он только-только осваивал автограв, сесть за штурвал мощного патрульного глифа мог только мечтать. Да, сестра превосходила его во всем. Римма Альбертовна еще покажет, где раки зимуют. Интересно, на каком поприще?

Будто услышав этот невысказанный вопрос, Римка заявила:

– Я тебе не говорила… и папке с мамой тоже не говорила… В общем, я определилась со специализацией.

Тимур хмыкнул:

– Не спеши, у тебя еще целый семестр в запасе.

– Нет, я уже знаю. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Можешь передать родителям, но лучше я им сама скажу, по видеокомму.

– Ага, так, значит. А почему лично не сказала? – Сестра промолчала, потому он задал другой вопрос: – Так кем же ты собираешься стать?

– Трансгенетиком.

– Решила тоже попытаться нас с ракшасами скрестить? – понимающе кивнул Тимур.

– Нет, с ракшасами Ленка и Кийра и без меня справятся. С индейцами.

– С кем?!

Он хотел уточнить, не ослышался ли. Не успел. Глиф мягко опустился на выделенную площадку, и Римка, откинув свою половинку колпака кабины, выпрыгнула наружу. Лепестки купола вернулись на место, на аэродроме климат-установки поддерживали комфортную температуру, так что распаковывать теплую синтоновую курточку не понадобилось.

Тимур тоже выбрался из машины вслед за сестрой, достал сумки из багажного отделения, огляделся. К ним уже спешила воспитательница – симпатичная стройная девушка в бежевом брючном костюме из мягкой замши. Темные волосы ее ниспадали на плечи, колыхались волной при каждом шаге. Полные, красиво очерченные губы улыбались, и светло-карие, почти желтые глаза тоже лучились улыбкой. А когда она подошла ближе, Коршунов оценил и ее рост. Воспитательница возвышалась над сестрой на целую голову, а значит, была выше и его самого.

– Римма, привет! Девочки тебя заждались, скучают. Я тоже.

Незнакомка быстро взглянула на Тимура. Словно подчиняясь этому взгляду, Римка обернулась, принялась знакомить:

– Это Тимур, мой брат.

– Наслышана, наслышана. Вы – самый главный по нашим братьям с Ракшаса?

Девушка протянула руку, и Тимур, поспешно опустив сумку на пол, пожал ее. Рука у девушки была нежная, теплая. Очень уютная.

– Я далеко не самый главный, – скромно поправил он.

– Главный присматривающий, – уточнила девушка. И лукаво улыбнулась.

На это возразить было нечего, потому Коршунов промолчал. А воспитательница, – Тимур вдруг сообразил, что она почему-то не представилась, – обняла сестру за плечи, легонько подтолкнула к двери прозрачного тоннеля, ведущего к жилому корпусу. Сказала:

– Приятно было познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся, друг Тимур.

Это была вежливая форма прощания, потому Коршунов поспешно завертел головой, выискивая субэл-носильщика, чтобы взгромоздить на него объемные увесистые сумки с домашними гостинцами. Однако носильщика в пределах видимости не оказалось. Воспитательница поняла его замешательство. Повесила одну сумку на плечо, две другие взяла в руки и пошла следом за воспитанницей. Плечи ее не сгибались под тяжестью, мышцы не напрягались, походка оставалась легкой, и нежные мягкие руки держали сумки так, словно те были наполнены пухом. Тимур приподнял удивленно бровь. И понял. Это была не землянка. Та самая смысловица Утренняя Роса, Росинка. Медеанка. Она говорила на русском без малейшего акцента, это и ввело его в заблуждение. И ее лицо – слишком человеческое. Коршунову, привыкшему к грубым, будто вытесанным из камня чертам ракшасов, оно показалось более человеческим, чем лица людей. Если бы он встретил эту девушку в толпе, то ни за что не заподозрил бы в ней инопланетянку.

«Как хорошо, что индейцы не пытаются за нами шпионить, – мелькнула глупая мысль. – Они бы раскрыли все наши секреты на раз».

Тимур ожидал, что у двери Римка обернется, помашет ему рукой, – так было всегда. Но не в этот раз. Дождавшись, пока за воспитательницей и воспитанницей закроется дверь, он повернулся к глифу, пробормотал под нос утешительное:

– Взрослеет наша Римма, не интересен ей уже старший брат… Наверное, мальчика себе присмотрела, о нем сейчас все мысли.

И не поверил себе.

* * *

Разбудил Коршунова экстренный вызов. Нашлепку коммуникатора он не снимал, даже когда ложился спать, – служба.

Сейчас комм говорил голосом Влада Самотехи, куратора Старооскольского лагеря:

– Тим, у нас беда. В лагере убийство.

– Кто? – Коршунов рывком сел.

– Бургомистр. И, видимо, весь его гарем. Точной информации у меня пока нет. Десять минут назад мне пришло сообщение от начальника их внутренней милиции.

– А наши наблюдатели что?

– Тревожных сигналов не было. Но ты же знаешь правила! Субэлы не могут приближаться к лагерю ближе чем на тысячу метров, тем более входить в него. Я приказал техникам просмотреть все видеозаписи за последние шесть часов и сразу позвонил тебе. Тим, ну как же так?! Это же Дор Каррохос! Он из первой волны земных ракшасов, лидер Свободных! И ты же знаешь про его дочь? Мы рассчитывали, что он… Как теперь быть? Начинать все заново?

– Не паникуй. Вызывай чрезвычайку, готовь машину, я иду к вам. Встречаемся через десять минут в городском управлении Кей-Кей.

– Тим… ты Лорду не сообщай пока, хорошо? Вдруг ошибка, ложная информация?

Надежды в голосе Самотехи почти не было.

* * *

По правилам, установленным еще до открытия Ракшаса, ТЛП-кабины в лагерях беженцев не устанавливали, – из соображений безопасности. Так что из Старого Оскола вылетели двумя патрульными глифами: группа КЧС – комиссии по чрезвычайным ситуациям, – и оперативники Кей-Кей. Лагерь располагался в десяти километрах к северу от города, на месте старинного металлургического комбината. Экологически вредные производства давным-давно вывели на околоземную орбиту, затем уродливые «памятники» эпохи дикой индустриализации и вовсе сгинули. Так что послужить фундаментом для общежитий и коттеджей городка беженцев стало весьма достойной судьбой для развалин громадного завода.

Тимур понимал, почему командир первой ракшасской экспедиции назвал планету именно так, – древнеиндийские эпосы он тоже почитывал. Однако выбор не одобрял: «Как ты лодку назовешь, так она и поплывет». Жители Ракшаса стояли первыми в ряду генетического человекоподобия и вторыми – в ряду подобия морфологического (вернее, на время первого контакта морфологически они тоже были ближе всех к землянам). Цивилизация Ракшаса почти в точности повторила путь земной, отставая от нее пока лет на пятьсот. Только это был более скорый и оттого более жестокий вариант человеческой истории. Достаточно развитые технологии здесь сочетались с поистине средневековым мракобесием и такими проявлениями взаимной нетерпимости, перед коими джихад и фашизм выглядели детскими шалостями. Вдобавок последние двести лет планета пребывала в состоянии перманентной мировой войны. На счастье, Ракшас ядерного оружия пока не создал. Бактериологическое из-за особенностей излучения местного светила было малоэффективно, зато химическим туземцы пользовались весьма охотно. И здесь уж от полного вымирания ракшасов спасала завидная плодовитость и такие способы увеличения собственной популяции, о которых сотрудники Контакт-Центра предпочитали на Земле не распространяться, дабы не шокировать сограждан.

Все правительства Ракшаса встретили «старших братьев с Великой Небесной Земли» с распростертыми объятиями. И как один заявили, что готовы построить «светлое будущее» незамедлительно, по образу и подобию «небесных братьев», лишь бы те помогли уничтожить всех врагов до последнего ракшаса. И тут же увеличили интенсивность реактивных обстрелов и бомбардировок сопредельных территорий. А беженцев, бросившихся в земные консульства за помощью, оказалось столько, что перевезти их не смог бы и весь флот нибелунгеров, буде он переброшен для обслуживания одного Ракшаса. Руководители Контакт-Центра хватались за головы, посольства и резидентура бились над тем, чтобы теоретические исследования радиоактивного распада не перешли в практическую плоскость. А тем временем ракшасская диаспора на Земле сначала сделалась самой крупной, затем – превзошла численностью все остальные вместе взятые. И продолжала расти. Быстро сообразив, что легально получить вместе с гуманитарной помощью военные технологии «небесных братьев» не получится, правители Ракшаса решили раздобыть их иными, более привычными для себя способами. В ответ на резидентуру землян они начали создавать шпионскую сеть в поселениях беженцев. Вербовали, подкупали или запугивали ученых и оппозиционных лидеров, иммигрировавших на Землю, пытались внедрить своих ставленников в самые, по их мнению, «секретные» структуры. Их психология ничем не отличалась от психологии землян конца прошлого тысячелетия, а потому поступки их легко просчитывались. Но пользы от этого было немного. Потому что никто не знал, что делать с уже двухмиллионной диаспорой ракшасов! Общая стратегия тут не срабатывала. Закаленные суровой реальностью своей альма-матер, они восприняли Землю поистине «землей обетованной», «небесным раем». Они готовы были селиться посреди пустыни Гоби, в Антарктиде или на дне Марианского желоба, лишь бы не возвращаться назад. Да, их дети заканчивали земные интернаты, впитывали иные культурные традиции, терпимость и миролюбие. И оставались на Земле, предпочитая общество людей своим соплеменникам. А те немногие, что отважились вернуться на родную планету, безжалостно «зачищались». Даже в лагерях беженцев они пока что не могли изменить привычного уклада, потому что количество вновь прибывающих все время превосходило число тех, кто родился и вырос на Земле.

Забавно, но подобное положение вещей лило воду на мельницы как «голубей», так и «ястребов». «Голуби» доказывали, что для Ракшаса надо сделать исключение. Вмешаться по-настоящему, навести порядок на планете, сделать ее второй Землей. Да что там! Изменить геном ракшасов, добиться возможности их продуктивного скрещивания с землянами, фактически превратив в еще одну человеческую расу. Благо предпосылки для этого имелись. «Ястребы» вычерчивали диаграммы прироста численности ракшасов на Земле, по одним только им ведомым формулам высчитывали, как скоро два миллиона превратятся в два миллиарда. Совет Земной Федерации трижды принимался за обсуждение ракшасской темы. И каждый раз решение откладывалось в надежде, что так хорошо зарекомендовавшая себя стратегия наконец сработает и проблема рассосется сама собой. Однако насколько оправданными были подобные ожидания, неизвестно. Это земляне старались обходиться с чужими законами, обычаями, традициями предельно корректно. Для ракшасских фундаменталистов законы Земли были лишь досадной помехой на пути к цели. Пока Совет старался ненароком не колонизировать Ракшас, его правители были не против исподволь «колонизировать» Землю. Во многом из-за этого Сандро Лордкипанидзе вынужден был увеличить штат ракшасского отдела Карантинного Комитета втрое. Но людей, чтобы «присматривать» за братьями по разуму, все равно не хватало.

Старооскольский лагерь был приятным исключением. Он даже номинально не подчинялся ни одному ракшасскому правительству, в нем уже не действовали некоторые отвратительные обычаи, и лагерь с каждым годом разрастался, становился все более престижным и желанным обиталищем для покидающих родину беженцев. А его бургомистр – все более важной и уважаемой персоной в земной политике ракшасов. И не только в земной. Контакт-Центр делал ставку на этого циничного и расчетливого, но вместе с тем умного и дальновидного политика. Смерть Дора Каррохоса стала непростительным проколом в деятельности Карантинного Комитета. И самым крупным провалом в карьере Тимура Коршунова.

Глава 3

Роман Силантьев. К сведению встречающих…

В зале прибытия Кольцово-4, как всегда, было многолюдно, но Силантьев сразу различил в говорливой толпе встречающих «своих». Всякий раз, когда с другой планеты прибывал транспорт с мигрантами, представители трех подведомств Контакт-Центра обязаны были присутствовать при стандартной процедуре медосмотра и оформления въездных виз. Силантьева коробили эти формальности. Он считал слишком мелочной для могучей земной цивилизации возню с визами, а дополнительные прививки, после того как несчастные инопланетяне прошли через систему бортовых антивирусных фильтров, унизительной перестраховкой. Силантьев даже обращался с ходатайством об отмене сих первобытных процедур в Совет Земной Федерации, и большинством голосов положительное решение было вынесено, но Старик воспользовался правом вето. Тогда, чтобы хоть как-то компенсировать черствость официальных установлений, вице-секретарь положил себе за правило встречать мигрантов лично. Главы двух других подведомств не были столь сентиментальны, поэтому отправляли в Кольцово-4 помощников. Вот и сейчас они поджидали Силантьева в условленном месте: возле голографической модели «Нибелунга» – первого межзвездного корабля, чье имя собственное давно стало нарицательным для всех гиперсветовиков тяжелого класса.

Первой вице-секретаря заметила Лариса Степанова, сотрудница Санитарного Контроля, миниатюрная, склонная к полноте блондинка.

– Ромка, привет! – воскликнула она, помахав ему пухлой рукой.

Силантьев с удовольствием помахал ей в ответ: Лариска была всего на год младше Марины Валевской и когда-то была ее верным оруженосцем, за что бывший Арамис ей до сих пор был благодарен, но сегодня радость встречи с подругой юных лет омрачало присутствие представителя Карантинного Комитета. Вдвойне было неприятно, что на сей раз им оказался Октавиан-Клавдий – тот самый пресловутый двухголовый си-гуманоид с шестой планеты системы Антареса, который так любезно вернул угнанный вице-секретарем автограв самой красивой женщине Вселенной.

Крестник…

Двадцать лет назад нибелунгер «Кондор», под командованием легендарного капитана Ансельма Гауфа, пришвартовался на Антаресе-VI – пустынной планете, отличающейся от других спутников красного гиганта аномально высоким радиоактивным фоном. Первая же вылазка открыла страшную правду. Исследователи на каждом шагу натыкались на оплавленные адовым жаром руины, заметаемые радиоактивным пеплом пополам со снегом. Здешняя цивилизация покончила с собой наиболее радикальным и устрашающим способом, развязав глобальную термоядерную войну. Гауф немедленно вызвал с Земли спасателей Контакт-Центра. Сто независимых суток зондировали они несчастную планету в поисках выживших, но повезло лишь полевому сотруднику Роману Силантьеву. Именно сей, уже вполне зрелый, муж нашел в руинах одного из бомбоубежищ чудом уцелевшего двухголового младенца.

– Приветствуем тебя, друг Роман! – с высоты своего немалого роста прогудел в два голоса Октавиан-Клавдий. – Как почивалось?

Си-гуманоид, невзирая на сугубо земное воспитание, путался в многообразии форм человеческой вежливости.

– Благодарствую, – пробормотал Силантьев.

Каждый раз, встречаясь со своим «крестником», вице-секретарь упрекал себя в эгоизме, но не мог простить Октавиану-Клавдию, что он – или все-таки они? – выбрал местом работы Карантинный Комитет, или как именовали его в Большой Сети – Кей-Кей. А ведь когда-то этот неблагодарный си-гуманоид подавал большие надежды, был одним из самых блестящих выпускников факультета галактической дипломатии, мог стать не только толковым полевым сотрудником, но и в перспективе полномочным представителем Земли в любом из цивилизованных миров. Увы, вышеупомянутый Октавиан-Клавдий променял дипломатический протокол на сомнительное искусство слежки и ведения допроса. Представить страшно, что чувствуют, например, от природы робкие центавряне, очень похожие на безволосых кенгуру, когда их допрашивает эдакий двухголовый громила. Правда, на планете Центавр-III царит жестокая диктатура, во многом обусловленная экологической катастрофой и экономическим упадком, и уроженцам этого бедствующего мира не привыкать к полицейскому режиму, но каково им сталкиваться с ним здесь, в светлом и чистом мире Земли?!

Впрочем, Силантьев вполне отдавал себе отчет, что перегибает палку. Ни с каким полицейским режимом центавряне на Земле не сталкиваются. Не велось в Кей-Кей никаких допросов. А если и случалась необходимость получить от инопланетян информацию, с ними общались исключительно ксенопсихологи – внимательнейшие и терпеливейшие из всех психологов. Недовольство же вице-секретаря проистекало из того факта, что сверхпредусмотрительный Лорд фактически навязал ему, руководителю Контакт-Центра, одного из «своих людей» в качестве негласного телохранителя, пользуясь фактом эмоциональной привязанности Силантьева к своему «крестнику».

– К сведению встречающих! – мягко перекрыл гул толпы приятный женский голос. – Произвел посадку грузопассажирский лайнер «Альбатрос», совершивший перелет по маршруту: Новая Ниневия, Альдебаран-V, Медея, Марсополис, Кольцово-4. Просьба пройти к причальному доку номер тринадцать.

– Ну что, ребята, – сказала Лариса. – Идемте встречать наших подопечных.

Они неспешно двинулись в кильватере возбужденной толпы, предвкушающей родственные и дружеские объятия и поцелуи. Как всегда, когда Силантьев видел среди людей братьев по разуму, которые, может быть, и отличались от коренных землян обликом, но вряд ли – обуревавшими их в эту минуту эмоциями, он испытывал радостное чувство сопричастности к этой многоязыкой, поликультурной и даже гетерогенной общности мыслящих существ, рожденных под разными солнцами, но нашедших свой дом под одним Солнцем. Силантьев понимал, что необходимо сохранять серьезную мину облеченного властью чиновника, но счастливая улыбка против воли поднимала уголки его губ. Он переглянулся с Ларисой и увидел в ее взгляде понимание. Он даже посмотрел на Октавиана-Клавдия. Невозмутимый, точно субэлектронный автомат, антаресец шагал, заложив длинные, чуть сплющенные, покрытые бурым пушком пальцы за наборный серебряный пояс, с которого могла бы свисать кобура какого-нибудь варварского огнестрельного механизма, буде такие в ходу на Земле. Разумеется, этот затянутый в алый латекс гигант если и заметил восторженную улыбку вице-секретаря, то виду не подал. Кроме бесстрастного осознания долга, на двух его бледных лицах нельзя было разглядеть ничего.

Причальный док номер тринадцать, как все прочие в Кольцово-4, представлял собою остекленную галерею, полукольцом охватывающую обширное пространство, в котором сейчас безраздельно царила пурга. Зимой на Урале смеркается рано, и при небольшом напряжении воображения легко можно было представить, что за стеклом чернота Космоса, вакуум и кометная пыль, взметенная солнечным ветром, тем более что вплывающий в док гигантский корабль и в самом деле только что вернулся из пронизанной метеорными трассами пустоты. Правда, похож он был скорее на ископаемого трилобита, скрывающегося в уютном гроте от безжалостных хищников открытого океана. Сравнение нибелунгера с трилобитом вовсе не было находкой склонного к неуправляемым взрывам воображения Силантьева. У экипажей гиперсветовиков давно была в ходу терминология, почерпнутая из палеонтологических справочников. Переднюю часть корпуса, где располагались рубка и обитаемые отсеки, космопилоты называли цефалоном, среднюю грузовую – тораксом, двигательную кормовую – пигидием. Центральную гравиось именовали рахисом. А боковые гравикомпенсаторы – плеврами. Приходилось Силантьеву также слышать словечки вроде «глабели», «подвижной щеки» и «неподвижной щеки», но соотнести эти термины с какими-то элементами корабельной инфраструктуры ему не позволяло гуманитарное образование.

Полукруглый «головной щит» нибелунгера завис всего в нескольких метрах от вице-секретарского лица. Позади «Альбатроса» медленно сошлись ворота, отсекая причальный док от метели. Со своего места Силантьев хорошо видел, как по сегментированным пластинам левой «плевры» пробегает едва заметная дрожь. Гиперсветовик все еще поддерживался собственным искусственным гравитационным полем. Но вот едва заметно изменилась привычная земная сила тяжести – гравикомпенсаторы «Альбатроса» замерли. Земля окончательно заключила его в свои объятия. Выдвинулись телескопические трубы переходников, чувственно присосались к округлым блямбам шлюзовых люков. Заскользили снизу вверх рубчатые ступени эскалаторов, по которым в галерею должны будут подняться пассажиры, прибывшие этим рейсом. Встречающие обратили жадные взоры к самодвижущимся лестницам, что вот-вот должны были вознести их долгожданных, любимых, родных. К сожалению вице-секретаря, к представителям официальных ведомств вся эта радостная суета не имела ни малейшего отношения. О чем напомнил своим появлением Костя Ситников, сотрудник отделения треклятого Кей-Кей в Кольцово-4, впрочем, улыбчивый и доброжелательный малый.

Костя поздоровался со всеми за руку и повел к единственному эскалатору в галерее, который двигался сверху вниз.

– Сегодня у нас два ниневийца, – принялся докладывать он, – четыре альдебаранца и семнадцать индейцев.

Фамильярное «индейцы» покоробило Силантьева, но он промолчал. В конце концов, индейцами обитателей Медеи называли со времен его молодости. Что вполне оправдано, с одной стороны, тем, что Медея является второй планетой системы Эпсилон Индейца, а с другой – тем, что медеанцы ведут первобытно-общинный образ жизни, во многом сохраняя ему верность даже здесь, на Земле. Да и неэтично было одергивать чужого сотрудника.

– Каков ИД мигрантов? – осведомился Октавиан.

Клавдий в этот момент почему-то воззрился на вице-секретаря, словно отслеживал его реакцию. А может – и отслеживал.

– У гуманоидов с Новой Ниневии примерно по четырнадцать, плюс-минус половина, – начал отвечать Костя. – Альдебаранцы верны себе, у них разброс от шестнадцати до тринадцати с половиной. У мигрантов с Медеи, как обычно – единица.

– Вас понял, – лаконично сообщил Октавиан.

Клавдий перестал буравить Силантьева черными жерлами зрачков и отвернулся.

«Интересно, а каков, с точки зрения Карантинного Комитета, индекс доверия у меня? – угрюмо подумал вице-секретарь и тут же на себя разозлился: – Тьфу, что за чушь лезет в голову сегодня…»

Они сошли с эскалатора и углубились в коридоры с односторонне прозрачными дверями, ведущими в просторные боксы. Там, среди ослепительно-белого оборудования, в окружении субэл-медиков жались на кушетках мигранты из других миров. Силантьев почти безразлично прошел мимо боксов, где проходили обследование и вакцинацию смуглые, коренастые, рыжеволосые ниневийцы и неимоверно худые, напоминающие скорее насекомых из отряда палочников, пришельцы с Альдебарана, и остановился у первого же бокса с индейцем. Если бы не присутствие коллег, вице-секретарь, наверное, ахнул бы и кинулся к двери бокса, за которой невозмутимой скалой возвышался медеанец, коего бывший стажер Третьей комплексной экспедиции в систему Эпсилон Индейца уже не чаял увидеть. Как-то так вышло, что первый представитель цивилизации Медеи, которого Ромка, Сандро и Маринка именовали меж собой не иначе как Спасителем, бесследно растворился в сырых и туманных ущельях Холодных Пещер, едва земляне кинулись к драккару, чтобы оповестить товарищей по экспедиции о своем открытии. Друзья даже пережили минуту отчаяния, опасаясь, что Контакт сорвался, но после первого знакомства с индейцами очень скоро состоялось и второе и третье. Хозяева Медеи вышли из тени. Вовлеченные в суматоху Контакта стажеры не забывали о Спасителе, желая непременно разыскать его, но потом между неразлучными друзьями произошла размолвка. Не сговариваясь, Арамис и Лорд потребовали от Маринки определиться с выбором. И Маринка выбрала. С той минуты у них не осталось воспоминаний, планов и надежд на троих. Поблекло и стало неважным даже ярчайшее приключение в их жизни. И вот это самое приключение во плоти стояло в двух шагах от вице-секретаря Контакт-Центра, словно и не замечая суеты субэлектронных медиков, облепивших медеанца, словно пчелы краюху с медом.

– Если не возражаете, коллеги, – произнес Силантьев, стараясь скрыть волнение, – по завершении необходимых процедур я бы хотел встретиться с нашим гостем лично.

Возражений не последовало, а Костя даже предложил для тет-а-тет с инопланетянином собственный кабинет.

Оставшись в одиночестве, вице-секретарь принялся ходить из угла в угол. Эмпатическая мебель следила за каждым его движением. Кресла у стола то распускались радостно, то разочарованно увядали, когда он проходил мимо. Столешница рабочего стола тщетно пыталась угадать, какую форму следует принять. Эта механическая угодливость непомерно раздражала Силантьева. Он предпочел бы пару грубо сколоченных табуретов и дощатый стол. На раздражение накладывалось волнение, которое вице-секретарь напрасно пытался унять. Спаситель вернулся в его жизнь, будто одним шагом преодолел не только одиннадцать световых лет пространства, но сорок лет жизни.

Ничуть не постарев.

«Узнает ли он меня? – лихорадочно размышлял Силантьев. – Что я ему скажу?.. Добро пожаловать на Землю… Как долетели?.. Спасибо, что выручили Маринку… Бред. Он, может, и не помнит ни о какой Маринке… Что для него спасение земной девчонки – эпизод хорошей охоты, не более… Точнее – ее побочный результат…»

Сквозь проницаемую пленку двери протиснулся сначала Ситников, а затем показался индеец.

Он пристально посмотрел на вице-секретаря, но в кошачьих глазах его не было узнавания.

– Добро пожаловать на Землю, друг! – все-таки произнес заранее заготовленную фразу Силантьев. – Надеюсь, полет был легок.

– Благодарю, друг, – отозвался индеец, приложив правую ладонь к мускулистой коричневой груди, разукрашенной замысловатой татуировкой, – из одежды на медеанце были только кожаные, обшитые бахромой штаны. – Путь мой был выстлан шкурой удава.

– Может, чаю принести? – встрял в разговор Костя.

Вице-секретарь вопросительно взглянул на индейца, но тот жестом отрицания прервал дальнейшее развитие темы, добавив словесной желчи:

– Младшие не вмешиваются в разговор вождей.

«Вождь?.. – подумал Силантьев. – Весьма вероятно…»

– Спасибо, Костя! – обратился он к Ситникову. – Пожалуй, мы обойдемся без чаю…

Сотрудник Кей-Кей улыбнулся, пожал плечами и удалился. В отличие от дверей боксов силовой пузырь, прикрывавший проход в кабинет, был прозрачен изнутри, и вице-секретарь прекрасно видел маячившую за ним фигуру двухголового гиганта.

«Надо все-таки поговорить с Лордом, – подумал Силантьев. – Пусть отзовет своего телохранителя…»

– Мое имя Роман, – обратился он к гостю. – Позволь узнать твое?

– Дарующий Ветер, – назвался инопланетянин.

– Я рад, что ты прибыл в наш мир, – продолжал вице-секретарь. – Пусть отныне он будет и твоим.

– Он будет моим, друг Роман, – согласился индеец.

Прозвучало это настолько серьезно, что Силантьев едва скрыл улыбку.

– Вот кресло, садись, друг, – предложил он.

Инопланетянин с нескрываемым презрением поглядел на с готовностью распустившийся серый бутон кресла. И остался стоять.

– Позволь мне узнать, друг Дарующий Ветер, – сказал тогда вице-секретарь, – почему ты покинул родной мир? Ты подвергался преследованиям? Тебя мучили голод и болезни? Поверь, я имею право спрашивать…

– Ты вождь, – без мельчайшей доли смирения отозвался индеец и продолжил после некоторого раздумья: – Охота была хорошей, и голод не мучил меня. Я не знал болезней с момента воплощения. Преследовать меня не может никто, я – охотник. Мною движет любопытство, друг Роман. Я хочу видеть новые земли.

Силантьев удовлетворенно кивнул. Ответ Дарующего Ветра полностью совпадал с результатами ксенопсихологических исследований, проводимых сотрудниками Контакт-Центра со дня первой миграции обитателей Медеи. Индейцами двигало исключительно любопытство. Может быть, поэтому индекс доверия к ним был равен единице.

– Что же, друг Ветер, ты их увидишь, – произнес он. – Есть ли у тебя какие-нибудь пожелания?

Индеец кивнул и сказал:

– Пусть мне вернут мою куртку… И еще, я хочу подняться наверх.

«Ну и чутье у него! – мысленно восхитился вице-секретарь. – Откуда бы ему знать, что он находится в подземных помещениях?.. Впрочем, для существа, которое не знает иного жилища, кроме своего вигвама, любое ограниченное со всех сторон пространство должно казаться пещерой…»

Он связался по видеокомму с Костей и сообщил о просьбе индейца. Вскоре они, в сопровождении Октавиана-Клавдия, поднялись на одну из опоясывающих галерей здания космовокзала. Силантьев опасался, что Дарующий Ветер замерзнет в своем, довольно легкомысленном для январского холода одеянии, но медеанский вождь отказался от одежды, которую ему любезно предложил «эмпатический шкап». Отлитой из бронзы молчаливой фигурой, долго смотрел Дарующий Ветер в ночную даль – на слитные ряды запорошенных елей, на самоцветную друзу города вдалеке, на небо, расцвеченное огнями пролетающих автогравов и глифов – леденящие струи уральской пурги обтекали его, словно боясь прикоснуться. Наконец вождь улыбнулся и произнес:

– Хорошая охота, друг Роман. Хорошая охота.

Глава 4

Тимур Коршунов. Хашараппа

Лагерь беженцев лежал посреди заснеженной степи серым пятном. Ярко освещенный установленными по периметру прожекторами, он выглядел замызганным и невзрачным по меркам Земли. Аккуратным и уютным по меркам Ракшаса. Двухэтажный дом бургомистра разместился в самом его центре, на пересечении двух широких проспектов. Войти в него или выйти и остаться незамеченным с геостационарного спутника и барражирующих над лагерем круглые сутки субэл-наблюдателей не было никакой возможности.

Крупный, затянутый в кожаный на меху черный плащ милицмен услужливо распахнул дверь перед Коршуновым. Прокаркал:

– Прошу, господин старший инспектор! Господин милицмейстер вас ждут.

По-русски он говорил довольно прилично, сразу ясно – вырос на Земле. В старооскольском лагере таких было много, потому Тимур не удивился. Начальник туземной милиции с помощниками действительно были уже в доме, ждали сотрудников Кей-Кей. Начальник поднялся с кресла, коротко, с достоинством кивнул.

Надежды Самотехи, что информация окажется ложной, не сбылись. Все обитатели дома были мертвы.

Вторая жена бургомистра лежала в передней комнате, в метре от входной двери, босая, в ночной рубахе. Она словно убегала от кого-то в ужасе, пыталась выскочить прочь из дома. Не успела, – короткий арбалетный болт торчал у нее из-под лопатки. Убийца попал прямо в сердце. Профессиональный стрелок. Впрочем, все ракшасы-мужчины, выросшие на родной планете, были профессиональными солдатами.

– Сильный яд, – сообщил туземный лекарь, топтавшийся рядом с милицмейстером. – Убивает быстро и наверняка.

Врач из группы Самотехи присел рядом с мертвой, открыл портативный диагност. Через двадцать секунд сообщил:

– Все верно, яд ракшасской синей жабы. Смерть наступила около получаса назад.

– За последние шесть часов в дом никто не входил и никто не выходил, – возразил Самотеха. – Техники только что закончили обработку видеозаписей.

– Да, дверь была заперта изнутри, – поддержал его милицмейстер. – Нам пришлось взломать.

То, что дверь взломана, Коршунов видел и сам. Примитивно, грубой силой выбиты все замки – и кодовый цифровой, и дактилоскопический, и механическая задвижка. Дор Каррохос заботился о собственной безопасности. Но это его не спасло.

– Мы спешили, – понял его взгляд милицмейстер.

– Если из дому никто не выходил, значит, убийца до сих пор здесь?

– Нет, когда мы пришли, живых в доме не было.

Тимуру осталось только хмыкнуть на такое утверждение.

Частые бомбежки и артобстрелы приучили ракшасов оборудовать спальни на первых этажах домов, – поближе к подвалам и убежищам. Эта традиция настолько закрепилась, что даже те, кто родился и вырос на Земле, не могли от нее отказаться. Дом Дора Каррохоса в этом походил на все прочие. Первой шла спальня старшей жены бургомистра. Женщина умерла в кровати, во сне, – болт торчал у нее из затылка, так что яд оказался избыточным дополнением. Затем была пустая комната с разбросанной постелью – наверняка спальня второй жены. Затем – спальня самого Каррохоса.

Яд синей жабы действует быстро, но не мгновенно. Бургомистр не только успел проснуться, но и бросился на своего убийцу. Он лежал посреди комнаты навзничь, широко раскинув руки. Два болта попали ему в живот, один – в грудь. Конечно, все три раны были смертельны. Но убийца, не доверяя яду, выстрелил еще дважды – в глаза. Стрелял в упор, в уже упавшую, агонизирующую жертву. Вряд ли наемный убийца поступил бы так. С Дором Каррохосом расправился тот, кто его ненавидел. Или те.

Тимур вышел из комнаты, уступив место криминалистам чрезвычайки. Поинтересовался у поджидавшего его в коридоре милицмейстера:

– А откуда вы, собственно, узнали о случившемся?

– Пока убийца стрелял в Дора, младшая жена успела подать сигнал дежурному в милицейский участок, – в углу за кроватью замаскирована тревожная кнопка. Дежурный сразу перезвонил бургомистру, но коммуникатор не отвечал. Тогда он вызвал меня. Мы приехали, вскрыли двери… Остальное вы знаете.

– Младшая жена? И где она?

– Там, где ее застрелили. За кроватью.

Обругав себя за невнимательность, Коршунов быстро вернулся в спальню. В комнате в самом деле было не одно тело, а два. Женщину он не заметил под взбитым в ком громадным толстым одеялом. Она свалилась в узкую щель между кроватью и стеной и застряла там, худенькая, миниатюрная, как ребенок. На запястье вытянутой руки не было еще ни одного кольцевого шрама, обозначающего число рожденных детей. Скрюченные пальцы прочертили ногтями бороздки от едва заметной квадратной кнопки.

Коршунов осторожно убрал одеяло. Видимо, киллеру оно тоже помешало как следует прицелиться: болт застрял в плече жертвы. Если бы не яд, рана была бы не смертельной. Даже легкой для живучих ракшасов.

Скрюченные пальцы едва заметно вздрогнули.

– Она жива! – поспешно крикнул Коршунов. – Жан, сюда!

Врач мгновенно оказался рядом. Приложил к ране диагноста. Нахмурился. Туземный лекарь тоже заглянул в комнату. Возразил:

– Она уже не жива. Нет противоядия.

Врач развел руками:

– Он прав, мы ей ничем не можем помочь. Я вообще удивляюсь, что она до сих пор дышит. Должно бы из-за того, что крупные кровеносные сосуды не задеты, яд медленно распространялся. Если бы ее сразу отправили в больницу, на переливание крови…

У Тимура кулаки сжались сами собой. Он шагнул к милицмейстеру.

– Как скоро после сигнала вы были на месте?

– Около пяти земных минут.

– И вы не заметили, что она жива? Почему вы не доставили ее в больницу?!

– Зачем? Она не представляет ценности.

Он был искренне удивлен. Коршунову захотелось врезать в его квадратную челюсть. Бесполезно, не поймет. Как и большинство из них.

Он вернулся к женщине, осторожно взял ее, уложил на постель. Спросил у врача:

– Вы можете привести ее в сознание?

– Да, но это ее убьет. – Врач встретился взглядом с Коршуновым, смутился: – Извините, старший инспектор, я сказал глупость.

Приложил к шее женщины инъектор. С полминуты ничего не происходило. Затем веки ее дрогнули, поднялись. На Коршунова глянули светло-серые, вполне человеческие глаза.

Он склонился к женщине, заговорил, четко выговаривая слова на языке черных ракшасов, – надеялся, что не ошибся с национальностью:

– Ты видела, кто стрелял? Ты его узнала?

Милицмейстер каркнул себе под нос. У ракшасов это означало смешок. Презрительный.

– Что она может понимать? Это же не человек, женщина!

Милицмейстер пробормотал фразу на языке черных ракшасов, но «женщина» он произнес по-русски, и оттого фраза его прозвучала особенно цинично. В ракшасских языках не было аналога слову «женщина», «мужчина» означало то же самое, что «человек». Положение ракшасок было не многим выше, чем у домашних животных, их удел – заботиться о муже и производить потомство. Наука Ракшаса объясняла такой уклад значительным отставанием особей женского пола в умственном развитии. Земные экзобиологи несколько лет искали причины подобного дисбаланса в геноме туземцев. А нашли ее агенты Кей-Кей. Никакого дисбаланса не было! Младенцы обоего пола рождались с одинаковыми способностями. Но затем всех девочек подвергали «инициации» – операции на головном мозге. Проще говоря, варварской лоботомии. Традиция так прочно укоренилась в культуре и религии, что покончить с освященным тысячелетиями изуверством не удавалось даже на Земле, – ракшасы твердили, что самка тупа от природы, а операция избавляет ее от будущих страданий, от понимания собственной неполноценности. И отправляли в земные интернаты исключительно сыновей. Переубедить их не было никакой возможности. До недавнего времени. Старшая дочь бургомистра Старооскольского лагеря, Кийра Каррохос, инициации не подвергалась, в настоящее время училась в шестом классе Верхнетагильского интерната, была лучшей подругой Риммы Коршуновой и способностями превосходила всех своих соучеников-соплеменников. Через несколько лет девочка обещала стать бомбой, способной взорвать насквозь прогнившую гендерную теорию Ракшаса, их замшелую религию и культуру. Да, причины лично ненавидеть Дора Каррохоса были у многих.

Тимур зло глянул на милицмейстера, и тот предпочел заткнуться. Коршунов вновь склонился к умирающей.

– Твой муж что-то сказал? Дор Каррохос что сказал? Повтори!

Женщина шевельнула губами. Еле слышно прохрипела:

– Хаша-раппа. Хашарап…

Глаза ее остановились, остекленели. В уголках слишком больших, непривычно выпяченных губ выступила алая пена.

– Все, – констатировал врач. – Теперь все.

Тимур и сам это понял. Аккуратно накрыл обнаженное тело одеялом. Задумался. Хашараппа, – нелегальная организация традиционалистов, пытающаяся контролировать жизнь в лагерях беженцев. И одновременно оказывающая услуги по шпионажу для правительства Империи Черных Ракшасов. Впрочем, в Кей-Кей знали, что Хашараппа одновременно работает и на Серых Владетелей, и на Республику Багряного Берега, и на десяток прочих ракшасских государств. Различались ракшасы не цветом кожи и не особенностями вероисповедания, а исключительно геральдическими символами и диалектами языка. Но все это второстепенно. А важно то, что Дор Каррохос никогда не оставил бы ночевать у себя в доме человека, которого не знал бы очень хорошо, кому бы не доверял, как самому себе. Тем более, которого бы подозревал в связях с традиционалистами. Нет, убийцы проникли в дом извне. Но как?! Подобраться незамеченной к дому не смогла бы ни мышь, ни птица… Хотя нет, мышь смогла бы.

Коршунов быстро вышел в коридор, поманил за собой Самотеху. Спросил вполголоса, убедившись, что никого из ракшасов нет рядом:

– Где бомбоубежище?

Куратор лагеря округлил глаза, и Тимуру пришлось объяснить:

– Все богатые ракшасские дома оборудуются собственным «бомбоубежищем» – это традиция. Дом градоначальника строили давно, еще до того, как эту должность занял Дор Каррохос. Значит, здесь обязательно есть «бомбоубежище». Где оно?

Самотеха пожал плечами. Признался:

– Я не знаю. Может быть, у местных спросить?

«Спрашивать у местных» Тимуру хотелось все меньше и меньше. Особенно учитывая то, что милицмейстер хоть и прожил на Земле два десятка лет, но родился и вырос на Ракшасе. Однако выбора не было.

Он вышел в переднюю, где тесной кучкой стояли туземные милицмены. Спросил:

– Где в этом доме бомбоубежище?

Ракшасы молчали, только быстро поглядывали на начальника. Тимуру пришлось повторить вопрос, теперь глядя милицмейстеру в глаза:

– Где бомбоубежище?

– В конец корьедор, – прокаркал тот нехотя по-русски, безбожно коверкая слова. – Двер есть заколочен. Нет пользы. Дор не чтил традиции.

Кулаки вновь зачесались. В Кей-Кей велось досье на всех ракшасских функционеров, в связях с Хашараппой старооскольский милицмейстер уличен не был. Но об убийстве бургомистра он явно не сожалел и вряд ли стал бы ему мешать. Почему Каррахос оставил его на ответственной должности? Тонкая ракшасская политика, не иначе… Черт бы ее побрал.

Коршунов прошел в самый конец коридора. Здесь были спальни младшей жены и гостевые, санузлы, кухня. Торцевая дверь и впрямь выглядела запертой. Тимур внимательно осмотрел ее. Пластик, тонированный под композитную сталь. «Бомбоубежище» было ритуальным, а не реальным.

Он оглянулся, скомандовал:

– Прижмитесь к стене, освободите коридор!

Вынул из кобуры короткоствольный патрульный бластер, взялся за ручку двери. Резко дернул. Дверь распахнулась, как и ожидалось, в лицо дохнуло холодом и затхлостью. Дверь была вскрыта изнутри. Убийцы пытались сделать это аккуратно, тихо, чтобы не разбудить домочадцев. Но что-то пошло не так. Или, может быть, Каррахос не спал, развлекался с молоденькой женой? Как бы то ни было, когда подоспела милиция, преступники были еще близко, их можно было взять по свежим следам! Только никто и не пытался это сделать. Слишком многих устраивала смерть своенравного бургомистра.

– Возьми еще двух людей, и за мной! – приказал Тимур Самотехе.

Включил фонарь, принялся спускаться по крутым ступеням.

«Бомбоубежище» было оборудовано в полном соответствии с традициями: общая комната, заставленная столами и стульями, на стеллажах от пола до потолка – коробки с какими-то консервами, бочонки с водой. Две спальни: малая для хозяина и большая, с двухъярусными кроватями – для жен и детей. И везде – паутина, пыль, плесень. Дор Каррахос в самом деле ни разу сюда не наведывался.

Но Тимура оборудование «бомбоубежища» не интересовало. Главное нашлось в углу большой спальни. В стене под кроватью зияла дыра. Рядом – гора свеженакрошенного щебня и штукатурки. Коршунов присел на корточки, затем и вовсе на четвереньки стал. Посветил в дыру. Тоннель. Старый. Свет мощного фонаря тонул в черной бездне.

Он осторожно заполз в него, ковырнул ногтем стену, понюхал. Тоннель в самом деле был очень старым. Канализационная сеть древнего завода.

– Куда он ведет? – тихо спросил у сунувшегося следом Самотехи.

– Понятия не имею. Я о нем вообще не слышал.

– Плохо. А Хашараппа, получается, слышала. Так кто на самом деле курирует лагерь? А, Влад?

* * *

Почти час оперативники убили, плутая по вонючим темным коридорам. То находили следы прошедших здесь недавно злоумышленников, то вновь теряли. В конце концов Коршунов сдался. Наверняка преступники уже выбрались из этого лабиринта. В Старооскольском лагере у Хашараппы имелся свой резидент и несколько осведомителей, как и во всех остальных. Следовало их задержать и допросить, если они еще не сбежали. А если сбежали – разыскать, задержать и допросить. Земля не Ракшас, здесь затеряться не получится. Но прежде всего следовало поставить в известность Лорда.

Ко времени, когда они вернулись в дом Дора Каррохоса, там уже было пусто: тела увезли, криминалисты чрезвычайки улетели в город, поработать с полученным материалом, милицмейстер расставил вокруг дома охрану и тоже удалился. Коршунова это устраивало. Оставив рядом одного Самотеху, он вызвал начальника Кей-Кей по закрытому каналу. Часть передней тут же провалилась во мрак, став недоступной для внешнего наблюдателя, буде такой объявится.

Против ожидания, Лорд не спал, хоть в Москве только-только забрезжил рассвет.

– Что у нас плохого? – спросил с ходу.

Коршунов доложил.

– Доигрались, – зловеще констатировал Лорд. – Досюсюкались! Расслабились, устроили, понимаешь, песочницу – «блинчики-куличики»! Я разве для того разделил отдел на сектора, чтобы плодить бесполезных функционеров? Дожили! Какие-то инопланетники знают наш мир лучше, чем оперативные сотрудники Карантинного Комитета.

– Этой канализацией триста лет никто не польз… – взялся оправдываться Самотеха. И прикусил язык, наткнувшись на ледяной взгляд Лорда.

– Значит, так, Коршунов. Игру в казаков-разбойников ты заканчиваешь. Хашараппу выкорчевать с корнем, и немедленно. Арестовать всех – главарей, курьеров, резидентов, вербовщиков, боевиков. Вплоть до стукачей!

У Тимура холодный пот на лбу выступил.

– Но это две с половиной тысячи человек только у меня! А еще Африка, Америка…

– Вот две с половиной тысячи и арестуешь. Африканский и американский сектора получат аналогичный приказ.

– Но это неправильно! Мы столько лет работали, чтобы установить над шпионской сетью тотальный контроль. Опасен не тот враг, которого знаешь, а тот, о ком не догадываешься. После арестов Ракшас снова зашлет к нам шпионов, и придется начинать все заново…

– Хватит мне сказки рассказывать! Контролирует он… Вижу, как ты контролируешь. Если к противнику слишком долго проявлять мягкость, он воспримет это как слабость. И начнет наглеть. Пора ставить зарвавшегося наглеца на место! Показать, кто в этом доме хозяин. Чтобы впредь неповадно было.

– Хорошо, арестуем – не проблема. И что потом с ними делать? Принудительную депортацию начнем? Или концлагеря будем строить?

– Что потом – не твоя забота. Позже разберутся, кому положено. А сейчас я не хочу, чтобы, пока ты «контролируешь», фундаменталисты перестреляли всех наших друзей. Все, действуй. Конец связи!

* * *

И все же они не успели. Не могли успеть: в то самое время, когда Лорд отдавал приказ ликвидировать Хашараппу, из ТЛП-кабины Верхнетагильского интерната вышли четверо в черных кожаных плащах – форменной одежде ракшасской милиции. «Троюродные дяди» спешили сообщить Кийре Каррохос о трагической гибели ее отца.

Тимур только-только добрался до своего Екатеринбургского офиса, только-только начал рассылать приказы кураторам лагерей, полевым сотрудникам, «присматривающим» за шпионской сетью, как Лорд снова вышел на связь.

– Ну что, Коршунов, хочешь, «обрадую» тебя таким плохим, по сравнению с которым то, что ты мне сообщил, хорошим покажется?

– Что случилось?

– А сейчас он снова на связь выйдет, и ты сам все увидишь. Подключаю тебя к сеансу.

Ждать долго не пришлось: полминуты – и перед начальником Кей-Кей засветился голографический экран. Тимур с удивлением узнал Зою Ивановну, директора Верхнетагильского интерната. Лицо женщины было белым как мел, губы дрожали.

Затем картинка дрогнула, сместилась – видеокамера меняла ракурс, расширяя панораму. Тимур не сразу понял, что видит – женщина была туго привязана к креслу! Затем в кадр попали дети, пятеро. Они сидели на полу вдоль стены, запястья и лодыжки тоже связаны. Коршунов узнал ниневийку Скен-эннаэ из Римминого класса, остальные были помладше. Все – дети беженцев. И все – девочки.

Затем экран заполнило квадратное лицо ракшаса. Харрот, первый ортодокс среди главарей Хашараппы.

– Я решил дополнить условия, – надменно сообщил он. – Во-первых, вы предоставляете нам большой патрульный глиф. Подчеркиваю – большой, это важно. Во-вторых, обеспечиваете воздушный коридор до космодрома «Кольцово». В-третьих, там должен ждать корабль, который доставит нас на родину. Место высадки я сообщу позже. В-четвертых, вы загрузите на корабль сто единиц тяжелого лучевого вооружения и тысячу комплектов ручных бластеров с резервными батареями. Эти пункты я уже перечислял. Теперь новое. Вы предоставите нам технологию холодного ядерного синтеза…

– Мы не используем ядерный синтез! – резко возразил Лорд.

– Сейчас уже не используете. Ваши современные технологии для нас бесполезны, мы не сможем их воспроизвести. А трехсот-четырехсотлетней давности – почему бы и нет? И последнее – вот список, – лицо исчезло с экрана, уступив место столбикам текста. – Здесь тридцать имен. Этих братьев вы также должны доставить на космодром. Живыми и невредимыми.

Большинство перечисленных в списке Коршунов знал превосходно. Он только что дал приказ об их аресте.

– Если мои требования не будут выполнены, – продолжал Харрот, – я убью заложников. Здесь двести восемьдесят шесть детенышей и сорок восемь нянек. Я уничтожу их всех. Жду тридцать земных минут.

– За тридцать минут мы ничего не успеем! – вскинулся Лорд.

– Жду двадцать минут! Как раз хватит времени, чтобы подогнать сюда глиф. Пока мы будем грузиться, выполните остальное. А это – чтобы вы не подумали, что мои слова – пустая болтовня.

Он поднял руку, и Тимур охнул невольно. Пальцы террориста сжимали патрульный бластер. Но откуда?!

Харрот поднес оружие к лицу Зои Ивановны. Женщина зажмурилась, по щеке ее побежала слезинка.

– Стой! – рявкнул Лорд. – Я согласен. На все условия.

Харрот помедлил. Опустил оружие.

– Хорошо, пусть поживет. Это жест моей доброй воли. Я убью ее через двадцать минут. Если глиф опоздает – буду убивать по одной маленькой самке каждые три минуты, – он повел бластером в сторону девочек. – Медленно. Когда самки кончатся – взорву этот питомник. Если попытаетесь напасть – тоже взорву. Прощай, друг Лорд.

И оскалился самодовольно.

Экран погас, растворился в воздухе. Лорд повернулся к Коршунову.

– Я лечу в интернат! – тут же заявил Тимур.

Лорд не спорил. Только предупредил:

– Без оружия. И ты пальцем не пошевельнешь, что бы там ни увидел. Разбираться с ними будем уже на космодроме, – даже в большой глиф двести восемьдесят шесть детей они не втиснут. Ты, главное, тяни время. Уговаривай, чтобы заложниками с собой они взяли только воспитателей. В крайнем случае – наших, земных ребятишек. И… удачи, Тим!

* * *

Никогда в жизни Коршунов не гнал глиф на такой скорости. В Верхний Тагил он успел за две минуты до установленного Харротом срока. Однако купол аэродрома не спешил раскрываться, впускать машину. В ожидании прошло еще полминуты. Минута. Две. Тимура начал колотить мелкий озноб. Возможно, террористы специально медлят, подстраивают «опоздание»? Потому что им хочется хоть кого-то убить для острастки!

Он набрал номер видеокомма в директорском кабинете. Нет ответа.

Наконец лепестки смилостивились, разошлись. Тимур поспешно опустил машину, заглушил двигатель. Открыл сегмент колпака кабины. И тут же распахнулась дверь коридора. На поле выбежал… нет, не террорист. Голенастая девчонка в синем форменном платье. Римка!

– Тим, это ты?! Здорово! У нас все хорошо! Мы с ними сами справились, без Кей-Кей!

Коршунов быстро огляделся по сторонам. Остановил взгляд на двух прогулочных «Ласточках» в дальнем углу аэродромного поля. Террористы вполне могли притаиться там – раз у них бластеры.

– Римма, быстро залезай в машину, – скомандовал вполголоса.

– Тим, ты чего?! Я же говорю – все хорошо! Ты что, мне не веришь? Ладно, смотри.

Дверь вновь открылась. Тимур напрягся, разглядев массивную черную фигуру. И тут же его челюсть отвисла сама собой.

Харрота волокла, ухватив за отвороты плаща, девушка-воспитательница. Та самая смысловица, Утренняя Роса. Она была одного роста с ракшасом, но заметно тоньше, уже в плечах, легче. Тем не менее труда ей ноша, кажется, не доставляла.

Тимур, опомнившись наконец, выбрался из машины.

– Здравствуй, друг Тимур, – поприветствовала его индианка. – Как я и надеялась, мы снова увиделись.

Она бросила бесчувственное тело ракшаса к ногам Коршунова.

– Что с ним? – спросил Тимур.

– Очнется. Твоему вождю интересно будет его допросить.

– А остальные? Еще трое?

– Бесполезны. Они хотели убить девочку, свою соплеменницу. Пришлось их остановить. Нельзя убивать своих соплеменников.

– Что вы с ними сделали?

Тимур ждал ответа от смысловицы, но Римма ее опередила:

– Мы их убили!

Глава 5

Сандро Лордкипанидзе. Непроницаемое пятно

Ботто, по кличке Пакостник, не боялся этого землянина в строгом, деловом костюме, немолодого, но гибкого и мускулистого, словно горный пард. На Земле-Родине за шпионаж в пользу врагов Империи Ботто без особых разбирательств вставили бы шланг в задний проход, предварительно залепив все остальные отверстия, и накачивали бы водой, покуда у него не лопнули бы глаза. А здесь, в этом чистеньком и чертовски удобном для жизни мире, Пакостнику ничего не грозило. Пожурят, сделают какой-нибудь укольчик и отпустят с богом. Да еще пожалеют, бедненького, сочувственно расспросят, как он дошел до жизни такой. На этот случай у Ботто была наготове трогательная история о голодном детстве, проведенном в Крысиных трущобах; о матери-прачке, руки которой с пятью кольцевыми шрамами на каждом запястье распухали от едкого мыла и холодной воды; об отце, пропивающем все, что ему удавалось украсть, и в пьяном угаре избивающем единственную жену и многочисленных детей, болезненных и тощих; о шайке, в которую пришлось вступить, чтобы выжить и прокормиться, когда мать слегла, а отца зарезали в пьяной драке; о тюрьме на Зловонном острове, где отбывающие уголовное наказание изготавливали химическое оружие для очередной войны, а божедомы варили из насмерть отравленных заключенных мыло. Историю эту Пакостник уже рассказывал сотрудникам ихнего Контакт-Центра там, на Земле-Родине, когда очень хотел убедить их в том, что его, здорового с виду парня, следует немедленно эвакуировать сюда, на Великую Небесную Землю. Тогда получилось, получится и сейчас. Не сошлют же его обратно, это ведь, как они говорят – не хумманно…

Воодушевившись, Ботто развалился в кресле, чутко отзывавшемся на каждое движение, взял со стола стакан с вкуснейшей шипучкой и принялся разглядывать кабинет, куда его привели на допрос. Великая Небесная Земля очень странный мир. У себя дома Пакостник мог с первого взгляда определить статус начальника, в кабинете которого ему довелось оказаться, у большой шишки дорогая мебель, ковер на полу, картины в золотых рамах на стенах, сейф с кодированным замком, пуленепробиваемые стекла на окнах. Роскошное бомбоубежище. И сиськастая наложница во-от с такой задницей, готовая к услугам. А здесь ничего не понять. Этот седой и горбоносый землянин, с умными, зелеными, словно у дикой кошки, глазами, судя по повадкам, занимал не малое положение, а кабинетик имел неказистый. Ну подхалимская мебель, ну так она у всех здесь такая, ну ковер на полу – в детских яслях у них, в резервации, и то подороже будет. Картина только одна. Такой дешевой мазней на Лучезарной Столице украшают бордели. И наложницы что-то не видно. Хотя бабы на Великой Небесной Земле отменные. Только обнаглевшие в край не знают своего места. Кстати, и сейфа у зеленоглазого тоже нет. Где этот хмырь хранит важные документы, не понятно. Правда, с бумагой у них неладно, и хотя лесов вокруг – тысячу лет вали, не перевалишь, все сведения великоземляне хранят на магнитных носителях, что крайне глупо и ненадежно. Да и черт с ними, с бумагами, не его это забота. Может, и хорошо, что нету их. Магнитные записи рано или поздно размагнитятся, и все данные о делишках Ботто исчезнут.

Зеленоглазый перестал прохаживаться вдоль стола, сел в свое кресло, облокотился о столешницу, вперил кошачий взгляд в наглую физиономию задержанного.

– Ну что ж, Ботто, – прокаркал он на наречии Черных, – я вижу, ты пришел в себя после ареста… Пора нам поговорить по душам.

Ракшас немедленно скорчил жалкую физиономию, затянул плаксиво:

– Отпустите меня, господин генерал… Я не сделал ничего плохого. Я всего лишь золотарь… Простите, ассенизатор Старооскольского лагеря. Я ничего не знаю…

Зеленоглазый движением ладони вызвал из небытия объемную картинку, испещренную великоземными письменами, которые Ботто так и не научился понимать.

– Ты не всегда был золотарем, Пакостник, – сказал «господин генерал», и сердце у Ботто ухнуло в пятки – эту кличку на Великой Земле знать не должны были. – В Лучезарной Столице ты начал карьеру рядовым исполнителем окружной гиады, но быстро поднялся до гиад-мастера, – продолжал хозяин «неказистого» кабинета, сверяясь с призрачным текстом перед собой, – главным образом благодаря своей подлости и изворотливости. Сии «отменные» качества неизбежно привели тебя в ряды осведомителей по ведомству милицей-президента Империи, иными словами, ты стал работать против своих, что не могло понравиться твоим коллегам по гиаде. Рано или поздно тебя бы разоблачили, а после твой выпотрошенный труп обнаружили бы подвешенным за ноги на мосту Семи Святителей, что напротив Милицей-президиума. Понимая это, ты сделал следующий шаг, а именно – добровольно завербовался в Имперскую службу разведки, успешно шпионил и в государстве Серых Владетелей, и в Багряном береге. Контрразведкой последнего не менее успешно был перевербован. Следующей ступенькой карьеры стало внедрение в Хашараппу и «эвакуация» на нашу планету.

Зеленоглазый умолк, в упор глядя на съежившегося Пакостника, подавленного подробностями собственной биографии.

– Гошпотин хенерал, – прохрипел он по-русски. – Я фсе стелать… Не фытавайт меня Харрот. Не отсылайт меня Семлю-Ротину… Мне нельзя… Меня растворяйт метленной кислота…

– Это произойдет, если ты попадешь в руки контрразведки Багряного берега, – согласился зеленоглазый. – А если о твоих многочисленных перевертышах узнает Имперская разведка, то тебя просто выдадут гиаде, которая, как я уже сказал, украсит тобою и без того помпезный мост Семи Святителей.

– Гошпотин хенерал…

– Но ничего этого не произойдет, Ботто, если ты сделаешь следующий шаг в своей, не побоюсь этого слова, головокружительной карьере… Очень логичный шаг.

Пакостник вскочил, отчеканив на родном языке:

– Готов служить Великой Небесной Земле!

Зеленоглазый поморщился.

– Ты понял меня, Ботто?

– Разумеется, господин генерал!

– Отныне будешь звать меня Лордом.

– Так точно, мой Лорд!

– Вот это уже лучше… И учти, Пакостник, это должно стать последним перевертышем в твоей карьере. Кей-Кей не гиада и даже не имперская контрразведка, здесь не потерпят предательства. О последствиях ты уже проинформирован.

Ботто, только что переживший ужас близкой и неминуемой смерти, готов был броситься в ноги этому великодушному человеку, лизать его сапоги – которых, впрочем, не было, – преданно служить ему до последнего вздоха. В эту минуту профессиональный предатель и впрямь верил в это. Глава Карантинного Комитета, Сандро Лордкипанидзе, профессор кафедры делинквентной психологии Южно-Уральского университета, видел его насквозь.

– Сейчас ты свободен, Ботто, – снова заговорил Лорд. – Тебя проводят в гостиницу. Отдохнешь. Обдумаешь мои слова. А завтра с тобою начнет работать наш сотрудник. Ступай.

– Благодарю вас, мой Лорд! – прокаркал Ботто, сразу почувствовавший себя важным и незаменимым.

Оставшись в одиночестве, Лорд опустился в кресло и несколько минут сидел, откинувшись на спинку и смежив веки. Посеревшая от испуга физиономия инопланетянина все еще стояла у него перед глазами.

«С каким материалом приходится работать, – подумал глава Кей-Кей, – но куда деваться! Только такие отбросы хоть на что-то способны… Наши боятся испачкаться… Даже для лучших из них, вроде Тимура, все эти эскапады: слежка, погони, вербовка сексотов – не более чем увлекательная игра. Они не понимают, бедные мои «блинчики-куличики», что наступили суровые времена, игрушки закончились, теперь им придется либо браться за дело всерьез, либо уходить из Кей-Кей…»

* * *

Оживился видеокомм. Лорд глянул на определитель. Вздохнул:

«Как же ты не вовремя…»

– Слушаю вас, друг вице-секретарь!

– Привет, Сандро! – откликнулся Силантьев и тут же спросил: – Надеешься за официальностью обращения укрыться от неприятного разговора?

– Ты же знаешь, Арамис, – сказал Лордкипанидзе, – не в моих правилах избегать неприятностей, а тем более – разговоров.

– Отлично! Тогда слушай…

– Ты об изъятии моими людьми функционеров террористической организации с планеты Ракшас? – сказал Лорд, который не любил обороняться, предпочитая наступать.

– Совершенно верно, ваше сиятельство… Раньше такие поступки назывались самоуправством. Решение о депортации инопланетян может быть принято только на Чрезвычайной сессии Совета Земной Федерации. И уж тем более – не через мою голову.

– Заботишься о сохранении лица? – ядовито осведомился глава Кей-Кей.

– Пока что твое ведомство находится в подчинении секретариата Контакт-Центра.

– Пока что – да.

– Что ты хочешь этим сказать?! – взвился вице-секретарь.

Лордкипанидзе вздохнул и сказал примирительно:

– Арамис, давай ближе к делу. У меня очень мало времени.

– Я требую официальных комментариев по поводу акта беспрецедентного полицейского произвола, учиненного в отношении большой группы представителей планеты Ракшас, натурализованных на Земле.

– Повторяю, друг вице-секретарь, – устало произнес Лорд. – Это не просто ракшасы, это опасные преступники, совершившие массовое убийство и захватившие Верхнетагильский интернат. Это во-первых. Во-вторых, они пока не депортированы, а лишь временно изолированы. В трех космопортах, а именно – в Кольцово-4, в Найроби-Сортировочном, а также в имени Кеннеди, готовятся к старту специальные нибелунгеры, на борту которых вышеуказанные лица будут отправлены по домам, разумеется, после принятия решения об их депортации Советом. Большего я тебе сообщить не могу. У тебя все на сегодня, Роман Витальевич?

Но у Романа Витальевича было далеко не все.

Он сообщил, что не понимает, почему Совет терпит дурно пахнущую атмосферу охоты на ведьм, которой обволакивает Контакт-Центр ведомство господина Лордкипанидзе. Откуда эта презумпция виновности в отношении представителей других цивилизаций, в силу объективных причин соглашающихся на сбор сведений о нас? Между прочим, совершенно бесполезных для тамошних держиморд сведений! Руки у этих гестаповцев слишком коротки, чтобы до нас добраться! Ну расскажет какой-нибудь бедолага в застенках инопланетного НКВД о наших достижениях. Подумаешь, беда какая! Нам скрывать нечего. Все, что эти горе-шпионы могут о нас узнать, мы с огромным удовольствием демонстрируем всем желающим во внеземных филиалах Контакт-Центра. Ему, как ксеносоциологу, понятнее логика деятелей любой экстратерральной сигуранцы, нежели некоторых представителей некоторых земных ведомств. Неудивительно, что на каком-нибудь Ракшасе не верят в открытость и дружелюбие, что за этими столь естественными для любого мыслящего существа качествами имперской охранке мерещится тщательно замаскированное коварство. Удивительно, что и у нас находятся люди, склонные подозревать в шпионаже и прочих грехах несчастных беженцев, спасающихся от неминуемой гибели в нашем гостеприимном и чистом мире. Да и не удивительно даже, а возмутительно! Крайне!

Выдохшись, в довершение своей тирады Роман Витальевич сообщил, что вынужден обратиться к Верховному Сумматору лично.

– Всегда у тебя так, Арамис, – проворчал Лордкипанидзе. – Начинаешь с протеста, а кончаешь кляузой.

Вице-секретарь вскипел от негодования и прежде, чем прервать связь, выкрикнул:

– Убери от меня своего соглядатая!

Лорд перевел дух. Проще было допросить пятерых инопланетных шпионов, чем пять минут поговорить с этим ангелочком. Черт его дери! Неужели на седьмом десятке нельзя было поумнеть настолько, чтобы понять, что нельзя тащить на Землю любого, кто поведает более-менее жалостливую историю своей жизни, что всех потенциальных мигрантов нужно тщательно проверять, а для этого расширять сеть собственной агентуры в подконтактных мирах и плотнее сотрудничать с тамошними полицейскими, да и на Земле не спускать с инопланетян глаз. С любых…

Он вдруг понял, что его мучает с того самого момента, когда старший инспектор Коршунов доложил о завершении операции освобождения заложников в Верхнетагильском интернате, и похолодел…

Только этого ему сейчас не хватало!

Он немедленно вызвал Коршунова.

– Докладывай!

– Шеф, Хашараппа зачищена, по крайней мере, в моей сфере ответственности, – доложил старший инспектор. – Харрота привели в чувство. Скоро он будет готов к допросу. Остальные доставлены в Кольцово-4, ожидают отправки. Жду дальнейших приказаний. – Он помолчал и добавил: – Хотя… после разгрома антишпионской сети, которую мы столько лет создавали, не знаю, чем я могу быть теперь полезен…

Внешне оставшись бесстрастным, Лорд мысленно улыбнулся. Ему нравился этот строптивый парень, на самом деле один из лучших оперативников Кей-Кей, уступающий, пожалуй, лишь Октавиану-Клавдию.

– Что ж, благодарю за службу, Тимурчик, – язвительно произнес глава Карантинного Комитета.

– Понимаю, шеф, – смиренно отозвался Коршунов. – Готов понести заслуженное наказание.

Лордкипанидзе кивнул.

– Наказание, не наказание, а вот отдохнуть тебе бы не помешало, – произнес он тоном, в котором было что угодно, кроме заботливости. – На свежем воздухе, поближе к природе… С темы Хашараппы я тебя снимаю. Все свои материалы передашь Двуглавому.

– Вас понял.

– Бывай!

На экране информера выскочило новое сообщение: «Харрот доставлен, шеф». Лорд отозвался: «Иду». Поднялся. Потянулся со хрустом. Подумал:

«Ну уж из этого я вытряхну то, что мне нужно…»

* * *

Харрот-а-Барр Торрос тоже смотрел на главу Кей-Кей без боязни. И не потому, что подобно Ботто рассчитывал на снисхождение, он вообще никого не боялся. Да и не пристало отпрыску одного из древнейших родов Империи Черных Ракшасов трепетать перед существом неизвестного происхождения. Насколько Харрот знал историю этого странного мира, своих аристократов они извели сотни лет назад, а посему врагу не следовало знать, что приставка «а-Барр» к родовому имени означает рождение вне законного брака, то есть от наложницы герцога. Харрот даже не знал, от какой именно. Его воспитывали вместе с остальными многочисленными герцогскими отпрысками, и никому из них высокородный отец не делал предпочтения. Сыновья, рожденные и от законных жен, и от наложниц, по достижении совершеннолетия должны были в кровавом поединке доказывать свое право на герцогский трон. Дрались, как и сотни лет назад, на обоюдоострых клинках. Кровь заливала ристалище. Один за другим уходили сыновья герцога Торроса на равнины Последнего Вздоха. Победитель должен был ждать, покуда подрастут младшие, и драться с ними. И так длилось до самой смерти правящего герцога. Вернее, и после смерти – тоже. Ведь должен был остаться только один. На руках Харрота была кровь четырех его братьев. Оставалось победить еще троих, но… Харрот-а-Барр Торрос не стал искушать удачу. Узнал, что люди Великой Небесной Земли эвакуируют всех, кому грозит опасность физического уничтожения, и бежал.

Оказавшись на Великой Небесной Земле, беглый претендент на герцогский трон был потрясен могуществом этих непостижимо добрых существ. Как и всякий воин, Харрот презирал милосердие, считая его признаком слабости, но чем, чем, а слабостью здесь и не пахло. Воздвигнуть такие города, обуздать стихии, построить машины, способные преодолевать пространство, а поговаривают, что и время – тоже, могли только люди беспредельной силы и воли к победе. Касательно милосердия, Харрот-а-Барр быстро пришел к выводу, что это лишь мимикрия. Притворяются же хамелеонодоны беспомощными, дабы подпустить добычу поближе. Так и великоземляне за внешней открытостью и готовностью помочь скрывают стремление к абсолютной власти над всеми обитаемыми мирами Звездного Круга. Впрочем, недогерцогу было плевать и на притворство здешних людей, и на их тщательно замаскированные амбиции, он намеревался завладеть малой частью их беспредельного могущества, чтобы, вернувшись на Землю-Родину, обрести беспредельное могущество там. В отличие от Ботто, Харрот не ленился. Он прилежно освоил несколько великоземных наречий и взялся за основы физики, химии и материаловедения. Спустя несколько лет он точно знал, что ему нужно вывезти с Великой Небесной Земли. Помимо прилежной учебы, герцогский отпрыск занимался интригами. Его стараниями Хашараппа из кучки болтунов превратилась в настоящую подпольную организацию.

Глядя на зеленоглазого хищника, так непохожего на большинство великоземлян, с которыми Харроту-а-Барра приходилось иметь дело прежде, он лишь остро сожалел, что столь тщательно подготовленная операция сорвалась и повторить ее было невозможно. Несостоявшемуся властелину Земли-Родины, куда ему вскоре предстояло вернуться, оставалось лишь одно. Прийти в Храм Освобождающей Смерти и броситься на Вечно Вращающийся Клинок Бога. А пока пусть этот контрразведчик допрашивает, если хочет, пытает, давит на совесть, хоть кожу живьем снимает, ничего ему потомственный герцог Торрос не скажет. Не на того напал.

– Знаешь, Харрот, – после долгого молчаливого сверления кошачьими глазищами произнес глава Карантинного Комитета, – я не собираюсь вытягивать из тебя омерзительные подробности вашей крысиной возни в Старооскольском лагере. Хотя бы потому, что мне все известно. Мои люди вели вашу Хашараппу с момента ее возникновения. Потому нам и удалось взять всю банду в считаные часы. Правда, не думал я, что у тебя так быстро сдадут нервы и ты бросишься убивать своих соплеменников, а потом и вовсе начнешь угрожать жизни детей. А ведь даже претенденты на трон не убивают своих братьев, покуда они не достигли совершеннолетия, не так ли, Харрот-а-Барр Торрос?

«Прием, конечно, дешевый, – думал Лордкипанидзе, равнодушно наблюдая, как квадратное лицо ракшаса покрывается голубоватыми пятнами, – но всегда срабатывает…»

Скрюченные пальцы Харрота шевелились, будто лапы раздавленного паука. Глава Кей-Кей чувствовал, как этому мерзавцу хочется вцепиться ему в глотку, поэтому нанес последний удар по самолюбию террориста:

– Как же так случилось, Харрот, что ты, прославленный поединщик, не устоял перед девчонкой? Да и твои отборные бойцы – тоже? Заметь, все вы были вооружены нашим «чудо-оружием», с помощью которого собирались дорваться до мирового господства…

– Хватит! – каркнул несостоявшийся герцог всея Ракшаса. Вскочил, но не для того, чтобы кинуться на врага, владеющего невидимым, но неотразимым оружием правды, а потому, что не мог сидеть в предательски уютном, расслабляющем кресле, лукавом, как и весь этот непостижимый мир. – Хватит! Никакая она не девчонка! И не человек! Она – демон!

Тогда глава Кей-Кей тоже поднялся и, глядя сверху вниз на преступника, который вдруг съежился, словно проколотый рыбий пузырь, произнес:

– Благодарю тебя, Харрот-а-Барр Торрос. Это все, что я хотел от тебя узнать. Счастливого возвращения на Землю-Родину!

* * *

Они были совершенно одни в кафе на верхнем этаже здания Карантинного Комитета, что на Воробьевых горах. За окнами кружились снежинки. Окрест, сколько хватало глаз, простиралась залитая огнями ночная Москва. С высоты триста тридцать шестого этажа она казалась драгоценной чашей, полной самоцветов. На фоне льдисто сверкающего хребта Кольцевого Города на далекой окраине затерялись багряные искорки звезд на древних башнях Кремля, но Сандро Лордкипанидзе настолько привык к этому виду, что легко различал пятилучевые рубины в россыпи других «драгоценностей» мировой столицы.

Глава Кей-Кей почти ничего не ел, а лишь с умилением наблюдал, как в две глотки уплетает слегка запоздалый ужин оперативный агент Двуглавый. Впервые за весь сегодняшний рабочий день у Лорда появилась возможность поговорить с нормальным человеком. То, что Октавиан-Клавдий и не человек вовсе, значения не имело. Главное, что он был не только лучшим сотрудником Сандро Лордкипанидзе, но и любимым учеником, который разделял с ним не только тревоги и тяготы службы, но и убеждения. В отличие от тех сотрудников, которых Лорд пренебрежительно именовал «блинчиками-куличиками».

Впрочем, не в правилах главы Кей-Кей было показывать свои истинные чувства, тем более подчиненному, которому намереваешься поручить новое задание. Поэтому, едва антаресец отодвинул от себя последнюю тарелку и осушил два стакана с томатным соком, его начальник не без ехидства осведомился:

– Набил требуху, касатик?

– Благодарствую, – воспользовался Двуглавый позаимствованным у вице-секретаря словечком.

– Тогда поехали…

Лордкипанидзе щелчком подозвал субэл-официанта. Прозрачно-полый, словно целиком дутый из стекла, андроид лихо подкатил на единственном колесике к столику, убрал грязную посуду и ретировался. И вовремя. И сам столик, и сидящие за ним посетители кафе исчезли в молниевом кольце внутренней ТЛП-линии. Через несколько мгновений столик и кресла вернулись. Без посетителей. В свое время многие возражали против строительства зданий, где вместо привычных лифтовых шахт использовались бы вертикальные телепортационные каналы, но этажность сооружений росла столь стремительно, что путешествие даже в электромагнитном лифте стало занимать солидную часть жизни горожан. Потом, когда мода на заоблачные дома-башни прошла, отпала надобность и в ТЛП-лифтах, их стали повсеместно заменять на обычные, но Лордкипанидзе запретил какие-либо масштабные изменения в конструкции здания Кей-Кей.

Вновь обосновавшись в своем кабинете, Лорд немедленно приступил к делу.

– Мы вынуждены прекратить деятельность Харрота и всей его банды, Двуглавый, – сообщил он. – Они зашли слишком далеко и будут немедленно высланы на Землю-Родину.

– Ясно, шеф, – отозвался Октавиан.

Клавдий промолчал, он не любил произносить пустых слов.

– Но Хашараппа – это прежде всего идея, а идею не депортируешь. Верно? – продолжал Лорд. – Однако, как заметил древний мудрец: «Что нельзя уничтожить, нужно возглавить». Для этого дела я подобрал одного ракшаса. Мерзавец, пробы ставить негде. Наследил на Земле-Родине так, что ему стало смертельно противопоказано появляться там.

– Ботто Пакостник! – догадался Клавдий.

Октавиан ограничился было солидным кивком, но тут же спохватился:

– Но он же завалит все дело, шеф!

– Этого я и хочу, – отозвался глава Кей-Кей. – С Хашараппой пора кончать именно как с идеей. Харрот внес порядок и дисциплину. Ботто внесет хаос. Харрот превращал добрых, но нестойких ракшасов в убежденных фанатиков. Ботто привьет им цинизм и двойные стандарты. Благодаря его стараниям Хашараппа дискредитирует себя в глазах мигрантов и прекратит свое существование. Пакостнику только нужно немного помочь.

– Понял вас, шеф, – сказал Октавиан. – Есть ряд действенных методов.

– Азартные игры, проституция, наркотики, – со знанием дела перечислил Клавдий.

– Да, все, что запрещено, – согласился Лорд. – Все, кроме растления детей и убийств.

«Слышал бы нас сейчас Арамис, – мимолетно подумал глава Кей-Кей. – Его бы хватил удар…»

– Я приступаю немедленно, – в два голоса произнес Октавиан-Клавдий.

– Найдешь Ботто в «Галактике». Он там сейчас напивается до поросячьего визга. Приведешь в норму, заставишь работать, – приказал Лордкипанидзе.

Двуглавый поднялся, лязгнув серебряным поясом, как затвором.

– Сядь! – велел его шеф. – Я не закончил…

Антаресец уставился на него в четыре глаза. Будто прицелился.

– Собственно, это службишка, не служба, – продолжал Лорд. – Служба, брат мой, впереди… Вся эта возня с Ботто и Хашараппой будет тебе хорошим прикрытием. Главным твоим заданием по-прежнему остается Аббат, но с небольшой корректировкой. Да, меня все еще интересует его подлинная роль в событиях шестьдесят восьмого года, но еще больше меня интересуют его связи с индейцами. С сегодняшнего дня я должен все знать о контактах Аббата с медеанцами – частота встреч с ними, продолжительность этих встреч и содержание их. Докладывать ежедневно! И не через информер, а лично мне, в этом вот кабинете.

– Да, шеф! – вновь единодушно отозвался Октавиан-Клавдий.

– Вот теперь можешь идти.

– Приятного аппетита, шеф! – невпопад пожелал Двуглавый и ретировался.

В который раз за этот бесконечно долгий день, давно уже переваливший за двадцать четвертый час, Лорд остался один. Он обхватил седую, плохо ухоженную голову костистыми ладонями, разглядывая свое отражение в полированной поверхности рабочего стола. Подумал о доме, где бывал реже, чем полагается отцу и мужу и где все было гораздо сложнее и запутаннее, нежели в самых хитросплетенных комбинациях тайной войны за благополучие человечества.

Семья – вот по-настоящему непроницаемое пятно.

На миг Сандро Лордкипанидзе стало невыразимо тоскливо, но только на миг. Служебный информер, столь же бессонный, как и глава Карантинного Комитета, открыл новое сообщение: «Срочно. Тема «Конкиста». Пакет изучил. Завтра доложу свои соображения. Корунд».

Лорд взглянул на часы. Подумал и отстучал на виртуальной клавиатуре: «Сегодня. В 13.00. Пард.», и задумчиво уставился в неспешно светлеющее окно.

Глава 6

Марина Валевская. Столовая гора

Кофе сегодня отчего-то показался безвкусным. Марина не поленилась, встала, подошла к встроенному в стену шкафчику, взяла банку. «Арабика». Все верно, она ничего не перепутала, машинально готовя напиток. Тогда в чем причина?

Она знала, в чем, хоть признаваться себе не хотелось. Возраст. Нет, с вкусовыми рецепторами ничего не случилось, они работают так же, как и десять, и двадцать, и сорок лет назад. Зрение, слух, обоняние, осязание по-прежнему остры, но былой яркости ощущений нет. Новизны нет. Позавчера Марине Валевской исполнилось шестьдесят.

Разумеется, это далеко не старость, даже не преддверие старости – не в пятнадцатом веке, слава богу, живем. И не в двадцатом. Шестьдесят лет – вершина жизни. Вернее, чуть дальше вершины: по статистике, средний возраст для женщин – девяносто восемь лет. Но в этом «чуть» все дело. Потому как означает оно, что ты уже начала спуск. Все самое значимое в твоей жизни уже случилось – любовь, дети, работа, которой отдаешь душу. Да, впереди, несомненно, ждет много хорошего, важного, интересного и прочая, прочая, прочая. Но окажется ли оно лучше, важнее и интереснее того, что уже довелось испытать? Нет.

Четыре года назад она не была так категорична. Но четыре года назад был жив Георгий. А значит, в ее жизни еще не случилось самого страшного, что может случиться в жизни женщины. Теперь и это – было, она и это пережила, приняла в себя. Теперь она знает все, что может ждать ее впереди. Сколько там осталось? Около сорока? Эти годы тоже надо чем-то занять. А если еще раз родить? Девочку!

Марина улыбнулась такой мысли. Физически это было возможно. Эмоционально – нет.

Она сунула чашечку с почти нетронутым кофе в посудомойку, вернулась к себе в комнату. Села в кресло субэл-имиджмейкера, активировала создание образца. Тут же напротив нее возникло голографическое изображение. Марина придирчиво осмотрела себя, повертев в разные стороны. Что мы наденем? Лучший вариант для поездки на противоположный конец планеты – разумеется, брючный костюм.

Для начала она одела себя в бежевый, с длинными прямыми брюками и приталенным пиджаком. Подумала и перекрасила в серый. Тут же скривилась недовольно, заменила на оливковый, затем – на аквамариновый. Вернула оливковый, полюбовалась, закрепила. Чуть-чуть расклешила брюки, укоротила пиджак. Добавила белую блузку. Пять минут выбирала оттенок и размер жемчужин для ожерелья. Закрепила.

Затем пришла очередь прически. Это самая трудная часть процесса, потому как укоротить волосы и даже удалить их полностью за десять минут легко, но нарастить до нужной длины – гораздо сложнее. Поэтому с волосами Марина решила не экспериментировать. Только подкрасить и уложить. Сегодня она будет платиновой блондинкой. «Седой блондинкой!» – язвительно поправила она себя. И, чего греха таить, это было правдой. Седина появилась после той ночи, когда она узнала о Георгии, и теперь подкрашивание стало обязательной процедурой.

Вслед за прической Марина взялась за макияж. Здесь все по минимуму, благо природный цвет кожи позволяет. Только спрятать под тональным кремом вот эти морщинки вокруг глаз. И эти – в уголках рта. Чуть-чуть теней на веки, чуть-чуть туши на ресницы, мягкую помаду на губы. Закрепить.

Затем Марина заставила своего голографического двойника вытянуть руки, придирчиво изучила маникюр. Немного изменила форму и длину ногтей, задала цвет. Так же поработала с педикюром. Завершающей нотой – духи. Пусть будет аромат океанского бриза, ее любимый. И плевать, что она использует его в девяти случаях из десяти, плевать, что все в Комиссии уже знают это. Она – консерватор. В шестьдесят лет можно позволить себе быть консерватором. Закрепить!

Она повертела двойника снова. Красавица. Сорокалетняя красавица. Пожалуй, даже тридцатипятилетняя красавица, просто консервативная.

Марина взмахнула рукой – «Новый имидж»! Картинка мигнула, двойник вновь предстал в первозданном обнаженном виде. Не останавливаясь, Марина принялась лепить себя. Короткое платье. Нет, еще короче! Разве у нее некрасивые ноги? Красивые. Значит, пусть смотрят. Все, кому нравится. И ярче. А вот здесь – разрез. Плечи открыты. И на все правое плечо от локтя до шеи – объемную татуировку. Например, целующихся драконов. Нет, лучше вогурских грифонов, самца и самку, они разноцветные и так забавно шевелят плавниковыми крыльями при каждом движении. Хорошо. Теперь волосы. Что делать с волосами? Убрать совсем? Нет, выбреем только слева, а справа начешем гребень. И покрасим его… в зеленый? Красный? Ага, в перламутр! Лицо – тональным кремом посветлее. Так его, так! И для контраста – яркие румяна на щеки. Губы – объемной кроваво-красной помадой, реснички нарастим. Интересно, а еще длиннее получится? Ого, получается. Ногти пусть будут черными! И маникюр и педикюр. Или сделаем их разноцветными, как радуга? Да, педикюр будет разноцветный. В Кейптауне лето, можно ходить в открытой обуви, так что оценят.

Она едва не захохотала, рассматривая преобразившегося двойника. Перед ней танцевала красивая, вызывающе-броская девушка. Молоденькая, не старше двадцати. Марина словно заглянула на сорок лет в прошлое. Правда, она никогда не наряжалась так экстравагантно, не было у нее на губах и щеках такого ярко-алого… Только однажды, в Холодных пещерах…

Она передернула плечами от невольного воспоминания. Поспешно взмахнула рукой – «Отменить»! «Вернуть предыдущий имидж».

Перед ней вновь стояла деловая, уверенная в себе дама. Не задерживаясь на ней взглядом, Марина сбросила халат, скомандовала: «Выполнить».

Кресло имиджмейкера ожило. Удлинились подлокотники, обхватили запястья, мягко, но решительно распрямили пальцы. Подножка изогнулась, окутала ступни. Марина привычно ощутила себя спеленатой по рукам и ногам щупальцами инопланетного монстра. Умными, аккуратными щупальцами, совсем не страшными. Сверху опустился колпак визажиста-парикмахера, и она закрыла глаза, чтобы не мешать ему работать. Отдалась приятным ощущениям: теплый ветерок, нежные прикосновения, легкое покалывание кожи.

Имиджмейкер управился за пятнадцать минут. И сам же подвез ее к гардеробной. Осталось подняться, шагнуть в появившуюся в стене комнаты нишу. И, когда платье было готово и выбранное ожерелье украсило шею, посмотреть на себя в зеркало.

Марина-в-зеркале отличалась от голографического образа. Чем-то едва уловимым, но отличалась.

– А давно ли ты копировала себя, красна девица?» – задала она себе язвительный вопрос. Получалось, что не так и давно, года не прошло. – Стареть ты начинаешь, друг Марина, стареть. И ничего с этим не поделаешь. Так что смирись. Доживай, сколько тебе положено.

Она собиралась заказать гардеробу еще и утепленную куртку – дойти до ТЛП-кабинки на проспекте Вернадского. Но теперь выходить на мороз передумала, – до сих пор зябко было от непрошеного воспоминания. В конце концов, такси для того и придумано, чтобы не утруждать себя необязательными мелочами.

На полпути к лифту Марина спохватилась. Вернулась в спальный модуль. Чуть помедлила перед дверью в комнату сына. Легонько стукнула костяшками пальцев.

– Валера, можно к тебе на минутку?

Половину этой минутки пришлось ждать ответ. Наконец из-за двери донеслось:

– Да.

Марина открыла дверь, шагнула в комнату. И невольно поежилась от лютого холода, немедленно впившегося в кожу. Стекло в одном из оконных пролетов отсутствовало, а снаружи – минус двадцать!

– Ты же простудишься! – Она не успела сдержать подсказанный материнским инстинктом возглас.

Валерий не ответил, только губы скривились в презрительной усмешке. Он сидел на полу, поджав ноги, скрестив на груди руки и закрыв глаза. Раздетый, только кожаная повязка на бедрах. Медитирует, «тренирует внутреннюю силу», или как там оно у них называется? Должно быть, представляет себя индейцем. Что ж, это нетрудно, после того, как сын превратил свою спальню в подобие вигвама. Никакой мебели, вообще никаких вещей. Только ужасные маски, костяные и деревянные амулеты, костюмы из кожи и перьев на стенах. Да на полу – шкура уссурийского тигра, собственноручно убитого и освежеванного им прошлым летом. Из-за шкуры вышел очередной скандал… Ох, лучше не вспоминать.

– Ты что-то хотела? – поторопил Валерий.

– Да. Меня срочно отправляют в Кейптаун на три недели. Собственно, я уже ухожу. Сообщи, пожалуйста, отцу, когда он придет.

– Почему ты сама не сообщила?

– Это незапланированная командировка. О том, что экспертизу поручат мне, стало известно только вчера. Поэтому я и не смогла сообщить Лорду. Ты же знаешь, он не терпит, когда звонят ему на работу.

Сказанное было чистой правдой, вчера Лорд ночевать домой не приходил. Как и позавчера. Когда-то, до гибели Георгия, отсутствие отца означало очередное ЧП в Кей-Кей. Теперь стало нормой. Что он, предпочитает спать у себя в рабочем кабинете? Или вообще не нуждается во сне?

– Так что, сообщишь? – спросила она снова.

– Ты можешь оставить ему звуковое письмо.

– Считаешь, это нормальный способ общения в семье?

Валерий молчал.

Их отношения с отцом дали трещину четыре года назад, – после гибели Георгия! – но окончательно испортились, когда Валерий возомнил себя индейцем. А тут еще и Роман влез со своим непрошеным покровительством.

Валерий наконец соизволил открыть глаза. Они у него были такие же, как у отца. И как у Георгия. С каждым годом он все более походил на старшего брата: крепкий, сильный. Широкоплечий и мускулистый. Только характеры у них совершенно разные. Георгий был отзывчивым, добрым мальчиком. И мужчиной таким же стал – надежным, но вместе с тем мягким. А Валерий унаследовал отцовскую твердость. Должно быть, еще и из-за этого они не могут примириться друг с другом. У каждого своя правда. И каждый готов отстаивать ее до последнего вздоха.

– Хорошо, я скажу Лорду, что ты ушла в Кейптаун на три недели. Наведываться будешь?

– Вряд ли. Много работы.

Это был лукавый ответ. Да, работы предстояло немало. Но не в ней причина. Зачем спешить в дом, где тебя не ждут? Где ты уже никому не нужна.

– Еще что-то? – Валерий пристально смотрел на нее снизу вверх. – Я очень занят. Скоро мне предстоит ответственное задание.

«Какое задание?! Ты уже два года нигде не работаешь и не учишься!.. – В священной ярости материнского гнева захотелось выкрикнуть ей. – В бубны колотить?! Вокруг костра скакать?! Зверушек убивать?!»

Марина сдержалась. Какое она имеет право навязывать взрослому парню свои взгляды на жизнь? В любом случае медеанцы не угрожают ее младшему сыну лучевыми пушками и аннигиляторами материи.

Кивнула и вышла, плотно затворив дверь.

Георгий Лордкипанидзе служил вторым пилотом на «Амальгаме». Четыре года назад его не стало. Как и всех, кто был на борту корабля в том злосчастном рейсе на Тестурию. Нет, давайте называть вещи своими именами – его убили! И никто не понес за это наказания. Никакого! Всесильный Карантинный Комитет втянул свое жало куда поглубже и сделал вид, что не заметил циничного убийства сорока восьми человек – безоружных, не помышлявших об агрессии! Контакт-Центр того лучше: принялся убеждать родственников и друзей погибших, что это-де «несчастный случай», «досадное недоразумение». Господин Силантьев лично ее, Марину, убеждал: «Ты же понимаешь, каждая профессия сопряжена с определенными рисками, а профессия космопилота – и подавно! Мы не застрахованы от ошибок…» И прочее бла-бла-бла. Нет, она ни в чем не обвиняла ни Сандро Лордкипанидзе, ни Романа Силантьева. В конце концов, они были виноваты не более, чем остальные пятнадцать миллиардов землян, великодушно простивших «братьям по разуму» ничем не оправданное преступление. Но Арамиса и Лорда она когда-то любила, – сначала одного, потом второго. Они были единственными мужчинами в ее жизни. Они клялись сделать для нее все. И не смогли уберечь ее ребенка, ее первенца, ее любимого сына.

Однажды, посмотрев исторический фильм о Китае двадцатого века, Марина вдруг подумала – а сможет ли она совершить публичное самосожжение в знак протеста? Прийти на площадь перед Тестурианским представительством, облить себя чем-нибудь сильно горючим и поджечь. Тут же отмахнулась от зряшной идеи. Во-первых, умереть от ожогов ей не позволят. Вылечат, нарастят кожу, краше прежнего Маринка-Тартинка станет. Во-вторых, единственное, что она этим продемонстрирует, – собственную истеричность и глупость. Чего доброго, принудительную психологическую реабилитацию заставят пройти, сделают спокойной, как удав. «Компенсируют личную трагедию». Нет уж, не надо. Она, Марина Валевская, не желает ничего забывать. И прощать.

Этими мыслями голова была занята, пока Валевская шла к лифту, пока поднималась на крышу шестидесятиэтажки. Пока летела в такси к шлюз-концентратору «Университет». Даже когда входила в ТЛП-кабинку.

Но в Кейптаунский исследовательский институт физики времени прибыла уже совсем другая Марина Валевская. Не мама, не жена, не уставшая шестидесятилетняя женщина. Старший научный эксперт Особой Комиссии Совета Земной Федерации по оценке перспективности и целесообразности фундаментальных научных исследований.

* * *

В Институте физики времени было на удивление тихо и безлюдно. Марина прошлась по пустынным коридорам, подергала запертые двери лабораторий. На всякий случай сверилась с часами, – может, что-то напутала? Нет, все верно, понедельник, одиннадцать утра. Понимая, как глупо выглядит, крикнула:

– Эй, здесь есть кто живой?

Под высокими сводами коридора разлетелось эхо. И затихло. Ответа не было.

– Очень интересная ситуация, – проговорила она сама себе. – Похоже, наших время-физиков корова языком слизала. Неужто всем институтом в будущее отправились?

– Скорее, в прошлое, – поправили ее сзади.

Марина резко обернулась. В десяти шагах позади нее стоял маленький старичок. Морщинистое лицо, редкий седой пух вокруг лысины, белый халат поверх вязаного джемпера.

«Зачем ему джемпер, лето на улице?» – проскользнула дурацкая мысль.

– Простите, я вас, кажется, напугал?.. Разрешите представиться: Адам Касслер, – старичок поклонился.

– Да уж, умеете вы бесшумно подкрадываться. Так вы и есть директор сего учреждения?

– Имею честь… Хотя теперь уже сомнительную.

– Почему сомнительную? – не поняла Марина. – И где, собственно, ваши сотрудники?

– Ответ на первый вопрос проистекает из второго. У моих сотрудников сегодня важное мероприятие. Простите еще раз, с кем имею честь говорить?

– Марина Валевская, старший эксперт Особой Комиссии.

– Вон оно что… – протянул старичок, грустно разглядывая гостью. – Они решили прислать к нам молодую красавицу. Значит, наша песенка спета.

– Друг Адам, вы говорите какими-то загадками! – постаралась подавить растущее раздражение Марина. – Что все-таки происходит в институте?

– Какие уж тут загадки… Однако почему же мы беседуем посреди коридора? – Директор шагнул к ней, галантно приподнял локоть. – Разрешите проводить вас туда, где еще есть живые люди.

Марина хмыкнула, но позволила взять себя под руку. Они проследовали назад, по уже пройденному ею пути, свернули к лестнице, поднялись на третий этаж, дошли до директорского кабинета. Старичок меж тем рассказывал:

– Вы спрашиваете, почему у нас пусто. Да потому, что молодежь занята более важным делом, чем в лабораториях сидеть, науку вперед двигать. Сегодня большой праздник, им надо обязательно в нем участвовать.

– А я думала, сегодня рабочий день… Это какой-то национальный африканский праздник?

– Не африканский, – индейский. Вернее, «новоиндейский». То ли «Больная Луна», то ли «Солнцестояние». Я не разбираюсь в модных веяниях, я ретроград.

– Какое отношение к индейским праздникам имеет ваш институт?

– Видимо, имеет. Тут, рядом с нами, на Столовой горе, медеанцы лагерь организовали, – на месте бывшего природного парка. Не слыхали? Наша молодежь сначала из любопытства туда наведывалась. А потом и сами начали «в индейцы записываться», один за другим. Самые талантливые, перспективные. В конце концов остались только старые перечницы, такие, как ваш покорный слуга. Ретрограды. Посадить бы нас в хронокапсулу, да и отправить в прошлое. В те времена, когда научный поиск еще что-то значил для людей.

– Хронокапсулу?! – встрепенулась Марина. – Так вы ее сделали?

– Нет, – старичок отмахнулся. – Это я образно. В тупике мы, и выхода не видим. А вы, извините, физик?

– Нет, я конфликтолог.

– Конфликтолог? Тогда вам еще сложнее будет. В той кляузе, что ваше ведомство получило, все правильно написано. За четыре года – никаких прорывов. Да что там прорывов, подвижек значимых нет. Как стойбище под боком появилось, так и все, словно наколдовали. Колдовство ни при чем, разумеется. В другом причина. Я ведь разговаривал со своими учениками, пытался понять. А они отвечают: «Внешняя наука – это замечательно. Но сперва надо собой заняться, внутреннюю силу воспитать. Чтобы человек – это звучало гордо! Чтобы не придатками механизмов, а в самом деле вершиной эволюции быть». И ведь не возразишь, верные слова. Только на душе как-то муторно от их правоты. Если вы понимаете, о чем я говорю.

– Понимаю, – кивнула Марина. Раздражения старичок-директор уже не вызывал, она слушала его внимательно. – У меня сын два года назад магистратуру бросил. «Настоящим индейцем» пытается стать.

– Вон оно что… – старик посмотрел на нее внимательней. – Ну, если вы на нашей стороне… Нет, все равно не справимся. Знаете, что мне Миша Каминский, руководитель лаборатории квантовых состояний времени, заявил? Умница, талантище, между прочим. «Не хочу тратить годы на изобретение перпетуум мобиле». А я не годы, я всю жизнь на мечту путешествовать сквозь время потратил. И ничуть об этом не жалею. Как мне их понять, молодых?

* * *

Три недели экспертизы пролетели как один день. Сначала Марине казалось, что ситуация стандартная – талантливая молодежь подросла, оперилась, готова к самостоятельным исследованиям. А патриархи из институтского руководства «не пущают». Не из-за вредности, разумеется. Просто они и сами на покой уходить пока не хотят. Они и впрямь жизнь на это потратили, вне науки себя не мыслят. Решается такой конфликт исключительно оргвыводами вышестоящей инстанции. Да, жалко. Но ничего не поделаешь – петицию подписали две трети сотрудников института. Адам Касслер сам виноват, что после стольких лет работы оказался в изоляции. Марина разговаривала с каждым из подписавших с глазу на глаз, чтобы убедиться – даже на ассистентов, молодых парней и девушек, никто не давил. Все искренне верили, что старик-директор – камень на пути речного потока. Убрать его, и работа наладится. Оставалось подготовить экспертное заключение, и можно возвращаться в Москву.

Но для того на командировку и выделяют три недели, а не три дня, чтобы не наломать дров в спешке. Когда Марина пожила среди этих людей чуть дольше и смогла взглянуть на работу института изнутри, то поняла – все не так. Адам Касслер продвижению молодых ученых не мешает, скорее наоборот. Заместителю директора института по науке Леппе – сорок два года. Главному математику Шершунову – тридцать шесть! Среди заведующих лабораториями только один – ее, Марины, ровесник, остальные моложе. Да, на административно-хозяйственных должностях сидят «патриархи». Но это синекура, своего рода награда за былые заслуги, практика общепринятая. К реальным научным задачам, решаемым в институте, их деятельность имеет весьма косвенное отношение. Причина застоя была в ином. Возможно, Касслер и в самом деле старая, замшелая запруда. Убрать его, заменить кем-то из молодых несложно. И что получится? Уйдет вода и река обмелеет? Да, в лабораториях составлялись планы и графики исследований, проводились эксперименты. Но скорее для отчетности, а не для конкретного результата. Все это весьма походило на умышленную дискредитацию руководства. То, что внутренний конфликт ударил по репутации всего института, было не виной Касслера, а скорее, его бедой. И Марине захотелось написать совсем иное заключение. Тоже с оргвыводами. Но противоположными тем, на которые рассчитывали инициаторы петиции.

Однако до окончания командировки было все еще далеко, и Валевская продолжила разбирательство. Теперь она наблюдала не за работой лабораторий в целом, а за каждым сотрудником в отдельности. Она слушала разговоры молодых ученых, заглядывала в их глаза. И видела там то, чего быть не должно: скуку и безразличие. Им было неинтересно! Больше того, они считали свою работу ненужной и бесполезной. И означать это могло только одно. Собственно, ответ на первопричину кризиса Марина услышала в свой самый первый день в Кейптауне, просто тогда пропустила его мимо ушей. Теперь вспомнила: «перпетуум мобиле». Хронофизика зашла в системный тупик. Касслер, посвятивший ей всю жизнь, не желал, – да просто не мог! – признать это. Он по-прежнему пытался крутить маховик исследований, не замечая, что машина давно работает на холостом ходу. И ученикам не удавалось переубедить учителя. Отсюда и возникла петиция в Особую Комиссию. Если Касслер уйдет на покой, его преемник быстро и четко докажет, что идея путешествий во времени не имеет практического решения. Теперь Валевская понимала, какое заключение должна написать. И чем это закончится. Три года назад она вот так же собственными руками закрыла сверхглубокую скважину на Огненной Земле. Потому что «…продолжать расходовать колоссальные ресурсы на проходку сквозь мантию нецелесообразно. Теоретическая модель земного ядра полностью соответствует наблюдаемым явлениям. Практическое же подтверждение ее достоверности более эффективно можно получить, изучая обломки землеподобных планет, обнаруженных в Дальнем Космосе». Аминь.

Марина Валевская двадцать три года проработала в Особой Комиссии. Прошла путь от ассистента до старшего эксперта, а потому имела возможность наблюдать, сопоставлять, отмечать тенденции. Они не радовали. С каждым годом все чаще закрывались темы исследований, до того считавшихся перспективными, останавливалась деятельность целых институтов. И самое неприятное – с каждым годом усиливался отток молодых ученых. Они уходили из науки без видимых причин, на взлете карьеры. Вернее, причина была – им становилось неинтересно то, что не сулило немедленной отдачи. Причем отдачи конкретной, ощутимой. Они хотели всего и сейчас. Потому в прикладных науках застоя не было. Трансгенетика, бионика, биохимия, материаловедение, квантовая энергетика чувствовали себя вполне вольготно. А те направления исследований, что помогали делать жизнь человека комфортной и безопасной, и вовсе процветали. Никто пока не пытался дать неприятному явлению официальное объяснение, но Марина его знала.

Юность человечества осталась позади, Адам Касслер и ему подобные – последние реликты той славной и немного наивной эпохи, когда можно было мечтать и стремиться к своей мечте без оглядки. Теперь на смену ей приходит зрелость. А зрелость – это ответственность за каждый поступок, это страх перед последствиями собственных решений, это неуверенность в том, какой путь окажется верным. Потому взрослеть не хочется. Потому всеми силами человечество в целом и каждый индивид в отдельности – пусть не каждый, но многие, слишком многие! – пытается сбежать назад в детство. И как же вовремя подвернулись аборигены Медеи! Разумная человекоподобная раса оказалась наглядной демонстрацией счастливого детства цивилизации, примером для подражания. Да, медеанцы, дикари, едва выбравшиеся из каменного века, и людям никогда уже такими не стать – на счастье! Но поиграть-то «в индейцев» можно! Благо богатый, благоустроенный адамами касслерами мир Земли позволяет такие игры любому. И не нужно тревожиться, бить в колокола: пройдет двадцать, пятьдесят, – да хоть сто лет! – и болезнь переходного возраста останется позади. Человечество научится быть взрослым.

Правда, однажды, когда настроение было совсем уж плохим, пришла другая мысль: а что, если это не взросление, а преждевременное старение? Некая болезнь, вирус, подхваченный земной цивилизацией и не распознанный пресловутым Кей-Кей? А игры в дикарей – первые проявления старческой деменции? «Не пори горячку и не придумывай глупости! – сказала она себе. – Ты же профессионал. Наблюдай, собирай факты. И не спеши делать выводы». Это были правильные слова. Вот только в индейцев заигрался ее собственный сын. И потому оставаться холодным беспристрастным наблюдателем не получалось.

Три недели пролетели как день. И теперь Марина не знала, что должно быть в экспертном заключении. Разумеется, правда. Только чья? Правда Касслера, верящего, что ученые должны работать на будущие поколения, и только потомки смогут понять ценность тех или иных открытий? Правда его учеников, для которых самое важное – «здесь и сейчас», в котором они живут? Или ее, Марины Валевской, правда? Но в чем она? И существует ли вообще абсолютная правда? Как узнать? У кого спросить?

– А ты спроси у тех, кто имеет возможность наблюдать за нами, людьми, со стороны, – посоветовала она себе. – Спроси у индейцев. Спроси, почему люди с таким рвением бросились им подражать. Конечно, дикари ничего не понимают в наших проблемах… Или понимают слишком много?

Идея была неожиданна и оттого интересна. Не придумав ничего лучшего, Марина взяла институтский «Стриж» и отправилась на Столовую гору.

* * *

Гора действительно походила на стол, и белое облако, свисавшее с нее словно бахрома, усиливало сходство. А еще больше она походила на крепостную стену, построенную прадревними великанами! Столовая гора поднималась над побережьем, над бухтой, нависала над городом людей. Она казалась излишней и чужеродной здесь и одновременно была неотъемлемой частью этого места. Гора словно лучилась странной силой. И какая же она была огромная, эта Столовая гора!

Первоначально Марина планировала лететь прямиком в стойбище, но не смогла устоять перед природным чудом света. Переключила «Стриж» на ручное управление, взялась за штурвал и развернула машину влево, повела ее вокруг горы. Вблизи крутые склоны оказались вовсе не такими гладкими и неприступными, какими виделись из окон Института физики времени. За миллионы лет потоки воды промыли в песчанике овраги и ущелья, террасы и уступы, «мох» и «трава» обернулись зарослями кустарников и лесом. Марина разглядела развалины нижней станции канатной дороги, некогда существовавшей здесь. А вон то – должно быть, тропинка, ведущая на плоскую «столешницу».

«Стриж» обогнул очередную «ножку стола», и она невольно ахнула. На крошечной террасе лежало бело-голубое блюдечко «Ласточки». Отчаянный пилот зачем-то посадил прогулочный автограв в совсем не приспособленном для этого месте – отвесная скала сверху, отвесная скала снизу. Искал уединения? Марина покосилась на свисающий сверху белый клок облака – тот удлинялся прямо на глазах, норовя добраться до площадки. Интересно, как этот сумасшедший взлетать собирается?

Затем она разглядела и самого пилота. Человечек сидел рядом с машиной, беззаботно свесив ноги над двухсотметровой пропастью. Увидел «Стрижа», вскочил. И энергично замахал руками.

– Что?! Хочешь, чтобы я приземлилась рядом с тобой? – изумленно переспросила Марина человечка на склоне. Вернее, кабину своего «Стрижа». – Ты и впрямь сумасшедший, но я-то нет!

Она тут же упрекнула себя за нелестный эпитет в адрес незнакомца. Возможно, у человека беда, ему нужна помощь. Нужно срочно сообщать чрезвычайщикам…

Она вновь покосилась на облако. Если оно будет двигаться с такой скоростью, то минут через десять накроет площадку. Чрезвычайка за десять минут от Кейптауна не долетит.

Марина сделал вираж, рассматривая склон. Посадить рядом с четырехместной «Ласточкой» еще и двухместный «Стриж» – задача почти нерешаемая. Почти. Но разве она не была лучшим пилотом малотоннажного планетарного транспорта на потоке, а на пятом курсе едва не выиграла континентальный кубок? Правда, с тех пор минуло почти сорок лет. Но навыки не забываются! Она решительно направила машину вниз.

Человечек стоял и смотрел, как она приземляется. Марина даже гаркнула сердито себе под нос: «Да уйди же ты, не мешай!» Только когда оставалось метров пятьдесят, незнакомец посторонился.

Едва лапы-опоры «Стрижа» коснулись каменистой поверхности, Марина откинула колпак кабины, выпрыгнула из машины:

– Что у вас случилось?!

Незнакомец развел руками.

– Оно поломалось.

Марина окинула его недоумевающим взглядом. Довольно высокий, мускулистый, бронзовый от загара, горбоносый, черноволосый, кареглазый. Кожаные штаны с бахромой, кожаная рубаха. Отчего-то босой.

– А чрезвычайку почему не вызвали? Коммуникатор тоже сломался?

Она прошла к «Ласточке», заглянула в кабину. И едва руками не всплеснула.

– У вас всего лишь завис автопилот! Очень редко, но такое случается. Нужно просто нажать вот эту кнопку… – она дотянулась до оранжевой механической кнопки в углу панели… – и через полминуты все снова заработает.

Подтверждая ее слова, на панели забегали надписи, «Ласточка» ожила.

– Так, и что с коммуникатором? – Марина выпрямилась, обернулась к незнакомцу.

– У меня нет коммуникатора, – признался тот. – Ваши машины меня плохо слушаются. Может быть, они охотятся за мной?

И Марина внезапно сообразила: перед ней не человек! Медеанец. Засмеялась.

– Машины не охотятся, и бояться их не надо. У нас на автогравах даже дети летают, а вам, с вашим-то интеллектом, выучиться ничего не стоит. Но уж если не хотите учиться управлять машинами, то не стоит летать в одиночку. Куда вы так спешили?

– Я летел за тобой, друг Марина.

Марина опешила от неожиданности.

– Откуда вы меня знаете?

– Земные друзья, изучающие время, сказали: «Прилетела женщина, посланная самыми большими вождями. Она очень опасная. Помешает верному пути». Потому я ждал, когда ты прилетишь на Гору Богов. Ты не летела. Я полетел.

– Вы полетели в противоположную сторону, кстати. И что вы собирались делать, когда автограв совершил вынужденную посадку? Сидели и ждали неизвестно чего?

– Известно чего. Я ждал, когда ты спасешь меня. Теперь мы квиты, как у вас принято говорить.

– Мы квиты? Вы понимаете, что означает это слово?

– Да. Сначала я спас тебя, теперь ты спасла меня.

– Хотите сказать, мы уже встречались и вы меня спасли? Когда? Что-то не припоминаю! Я, знаете, не поклонница «игры в индейцев». Уж извините.

– Давно. На моей родине. В Холодных пещерах.

Марина остолбенела. По телу прошел озноб. Потом бросило в жар, да такой, что щеки и уши запунцовели. Понадобилась минута, чтобы она смогла выговорить:

– Это… это ты?! Я не узнала… Не ожидала тебя увидеть здесь, на Земле!

– Я прилетел за тобой.

– За мной? То есть ко мне? Ты прилетел ко мне с Медеи, друг… Ох, прости, не знаю твоего имени…

– Теперь мое имя – Спаситель Земной Женщины. Вы любите короткие имена, поэтому называй меня Спаситель.

– Спаситель… – Марина смутилась. – Понимаешь, у нас это слово имеет неоднозначное значение. Мне…

Тень вдруг легла на ее лицо. Она поспешно взглянула вверх. Облако висело прямо у них над головами, уже закрывая солнце и небо.

– Ого, нам стоит поторопиться. Стартовать на этих игрушках при нулевой видимости – развлечение сомнительное. Автопилотом командовать умеешь? Нет, хватит приключений! Ты полетишь со мной.

Она схватила индейца за руку, потянула к «Стрижу». Тот сделал шаг и вдруг остановился.

– Что-то не так? – удивленно оглянулась на него Марина.

– Так. Хорошая охота.

Марина пожала плечами. Смысл последней фразы она не поняла, но переспрашивать не стала.

Глава 7

Тимур Коршунов. Обряд Узнавания

Входить на территорию Верхнетагильского интерната через кабинку телепорта было непривычно. Тимур хмыкнул, поймав себя на этом ощущении. Что ж, любишь кататься, полюби и саночки возить. Или еще более в тему – не все коту масленица!

Он щелкнул пальцами, подзывая субэл-носильщика, взвалил ему на спину тяжелую сумку с домашними гостинцами, приказал:

– За мной, шагом марш! Понял?

Речевой аппарат в этой модели предусмотрен не был, потому субэл не ответил. Но, разумеется, понял, послушно засеменил следом.

В просторной, благоухающей розами и орхидеями гостиной, где воспитанники поджидали визитеров, Римки не оказалось. Зато на травяной полянке, рядом с экзотическим кустиком, превращенным интернатским садовником в подобие то ли кролика, то ли сурка, лежала и болтала в воздухе босыми пятками Лена Крапивкина. Зеленоволосая и зеленоглазая, она и впрямь соответствовала своей фамилии. Заметила брата подруги, помахала рукой:

– Тим, привет!

– Здравствуй, Зеленая. А Римма где?

– Она побежала на аэродром тебя встречать. Наверное, разминулись?

– Наверное.

Тимур повернулся обратно к двери, но девочка опять его окликнула:

– Тим, сумку оставь! Не бойся, мы Римкины гостинцы не растащим.

Коршунов хотел отшутиться, но «кустик» его опередил, пропел тоненьким голоском:

– Ми ейх тута едать!

Девчонки дружно залились смехом, а Тимуру осталось только головой покачать и отправиться на поиски сестры.

Римма и впрямь ждала его у дверей аэродрома.

– Привет, сестра! – окликнул он ее.

Девочка оглянулась удивленно. Снова посмотрела на летное поле, словно пыталась разглядеть на нем невидимый летательный аппарат.

– Привет. А где твой глиф?

– Нет у меня больше глифа.

Сказал, и сердце кольнуло невольно. Не из-за себя – из-за сестры. Больно было смотреть, как уходит радостная улыбка с ее лица, как задрожали губы. Еще год назад наверняка бы разревелась. Но после случившегося в январе Римма Коршунова стала взрослой. Она только спросила тихо:

– Совсем?

– Совсем. – Тимур поспешил сменить тему: – Мама целую гору подарков тебе передала. Пошли, я сумку в гостиной оставил, за ней ваша Зеленая присматривает. Обещала все съесть.

Римма отмахнулась пренебрежительно.

– Ленка, что ли? Тоже мне, нашел зеленую. Видел бы ты Во-Во-Ка-Во… – ну, Вовку, короче. Она у нас новенькая, но прикольная. Вот она – зеленая. А Ленка просто покрасилась из солидарности.

– Видел я и вашу Во-Во-Во, – кивнул Тимур. – Издали на кустик похожа, правильно?

– Так они обе там?! Тогда точно съедят! Я побежала!

– Стой! Не знаешь, где вашу смысловицу найти можно?

– Росинку? – Римма посмотрела на брата с любопытством и слегка подозрительно. – А зачем она тебе?

– Должен же я поблагодарить ее за спасение сестры и всех остальных!

– А… ну-ну. Думаю, она сейчас в игровой, с малышами возится.

Римма не ошиблась, Утренняя Роса и в самом деле занималась с малышами. Тимур не хотел прерывать урок, потому дожидался его окончания в коридоре. И едва не был сбит с ног вырвавшейся из класса и помчавшейся с воплями и гиканьем на полдник младшей группой – чинного хождения парами в Верхнетагильском интернате не признавали. Коршунов еще постоял, ожидая, что следом за бандой башибузуков выйдет и смысловица, но та медлила. Вспомнив, что следует предпринять Магомеду в подобном случае, Тимур заглянул в комнату.

Утренняя Роса ползала на четвереньках по толстому ворсистому ковру, собирала из детских кубиков замысловатое строение, смахивающее то ли на египетскую пирамиду, то ли на средневековый замок. Она вовсе не играла на публику. Во-первых, потому, что была действительно увлечена занятием – даже кончик языка высунула. А во-вторых, публики, за исключением Коршунова, в комнате не было.

Тимур потоптался у двери, соображая, как лучше сообщить о своем присутствии: кашлянуть или тихонько выйти и постучать в дверь? Однако выбрать не успел: медеанка покосилась на него, чуть повернув голову, и, не поднимаясь с четверенек, произнесла:

– Здравствуй, друг Тимур. Ты ищешь Римму?

– Нет, Римму я нашел. Собственно, я хотел… кхм… поблагодарить за спасение детей… и воспитателей.

– А, понятно, – смысловица двинулась вокруг своего замка, выбирая, куда можно приладить еще один кубик. – Благодари.

Коршунов совсем растерялся.

– Эээ… благодарю. Спасибо!

– Ты не умеешь благодарить. Девять дней назад приходил двухголовый друг-нечеловек из Карантинного Комитета. Он благодарил правильно. Друг Зоя Ивановна собрала всех детей и воспитателей в большой зале, говорила много красивых и приятных слов. Двухголовый нечеловек тоже говорил приятные слова и дал мне специальный значок от ваших Больших Вождей. Называется «орден за мужество». Он хотел мне его приколоть булавкой к одежде, но я не позволила, это табу. Я привязала к значку ленточку и вешаю его на шею. Показать тебе? Или у тебя такой тоже есть?

– У меня такого нет, – признался Коршунов.

– Я бы его тебе подарила, но я знаю ваши обычаи – передаривать подарки нельзя.

Она наконец осталась довольна своим творением. Встала, подошла к Коршунову. Заглянув в глаза, сообщила:

– Я не сразу уловила смысл дарить мне орден за мужество, когда всем известно, что я женщина. Потом поняла: ваши вожди решили, что я поступила с н-братьями с Ракшаса так, как поступил бы мужчина, а не женщина. Женщина должна была ждать, пока придет сильный, смелый мужчина и всех спасет. И ты пришел. Но оказалось, что я выполнила твою работу. Поэтому орден, предназначенный для тебя, достался мне. Логично?

– Ну, отчасти.

– А что тебе сказал вождь? Он удивился, что тебя опередила женщина-индианка?

– Он рассердился, что я не уследил за ракшасами. Так что я больше не «главный присматривающий». Вообще не «присматривающий». Теперь я сам по себе.

Уголки рта индианки поползли вниз.

– О, я не знала, что тебя накажут. Мне очень жаль. Я виновата, прости меня. Я бы не стала поступать как мужчина, и ты бы все сделал сам. Но тогда небратья убили бы девочку Кийру, – ты не успел бы ее спасти. Тогда вина была бы больше, да?

– Ты ни в чем не виновата, это я напортачил, недоглядел. А ты, наоборот, – герой! И пол тут роли не играет.

– Все равно мне жаль. Ты горюешь, что вождь прогнал тебя, – любой горевал бы на твоем месте. Могу я как-то облегчить твое горе?

– Можешь, – Коршунов не стал долго кочевряжиться. – Я хочу наведаться в стойбище, посмотреть какой-нибудь интересный обряд, чтобы немного забыть о своих проблемах. Составишь мне компанию? Мне будет приятно. И познавательно. Ты подскажешь, если я чего-то не пойму.

Глаза смысловицы округлились, даже рот приоткрылся от изумления.

– Ты зовешь меня идти с тобой в медеанское стойбище?!

– Да. А что тут такого?

– Но в этом нет смысла! Ты – землянин, я – медеанка. Это я должна звать тебя в наше стойбище, это мне положено уговаривать тебя пройти обряд. А ты должен вести меня в свои места силы, в театр, например. Это будет логично!

– Главный признак разумного существа – способность поступать нелогично и бессмысленно, – глубокомысленно изрек Коршунов.

Рот индианки вновь изумленно приоткрылся. Она с минуту таращилась на Тимура. Затем недоверчиво переспросила:

– Нелогично и бессмысленно? Ты в самом деле умеешь так поступать? Я думала, это доступно только детям, взрослые утрачивают этот дар.

– Далеко не все.

– О, я тоже хочу это уметь! Ты научишь меня, друг Тимур?

– Запросто.

– Здорово! Да, ты поведешь меня в стойбище смотреть обряд! В самое большое стойбище, в самом главном вашем городе.

– В Москве?

– Да. Вторая суббота после сегодня.

– Договорились! Я зайду за тобой. Во сколько?

– Нелогично и бессмысленно…

Утренняя Роса словно уже не слышала его. Снова присела перед своим замком, критично осмотрела. Осторожно коснулась пальцем кубика в самой серединке. Не ударила, не ткнула – всего лишь дотронулась. Прочное на вид строение рухнуло в одночасье, кубики со стуком рассыпались по ковру. Коршунов охнул от неожиданности, а индианка вскочила, запрыгала, захлопала радостно в ладоши:

– Нелогично и бессмысленно! Нелогично и бессмысленно!

Не понимающий причины восторга Коршунов попятился к двери.

* * *

Февральский вечер в Москве был морозным, даже поземка слегка заметала. Но стоило зайти под оранжевый, расписанный сине-черными орнаментами купол стойбища, и все изменилось. Даже в гардеробе было тепло и влажно. Тимур поспешил помочь Утренней Росе сбросить коротенькую заячью шубку, и пока расстегивал и снимал собственную куртку, успел взмокнуть. Подивился в очередной раз – как медеанцы умудряются не мерзнуть в русские морозы, если у них на родине и зим-то не бывает, времена года разве что плотностью тумана отличаются? Говорят, они и африканский зной переносят лучше любых туарегов. «Внутренняя сила», ага. Нет, имеется в их метаболизме какая-то особенность, ученая братия не до всех секретов докопалась. А собственно, хоть до каких-то докопалась?

Гардероб тускло освещали люминесцентные панели, смахивающие на гнилушки, а дальше было и вовсе темно. Сложенные из камней пирамидки, деревянные столбы-обереги, вигвамы терялись во мраке. Только в самом центре стойбища, на дне широкой ямы с пологими скатами, горели костры. Тимур и Утренняя Роса успели вовремя, – обряд только начинался, в круге костров пока что сидели три пары с повязками на глазах: красной, синей, желтой. Шаман неторопливо прохаживался вокруг них, размеренно бил в большой барабан, висящий у него через плечо на кожаной ленте, вызывал остальных участников обряда. Головной убор из лоскутов кожи и перьев, служащий одновременно и одеждой, скрывал его от макушки до колен. Только мускулистые темно-бронзовые в отсветах костров руки и ноги торчали из-под странного балахона. Куда направлен взгляд шамана, определить было решительно невозможно. Казалось, он наблюдает за всеми одновременно.

Смысловица взяла Тимура за руку, обвела вокруг ямы, села на самой бровке, за спинами других зрителей. Сколько их здесь, Коршунов в темноте не смог подсчитать. Но не менее полутысячи. Московское стойбище действительно было самым большим.

– Обряд Узнавания, – прошептал Тимур на ухо индианке, словно та могла не понять, что за действо готовится. Но знакомый азарт уже захватывал его, и требовалось с кем-то разделить свое состояние. – Мой любимый.

Утренняя Роса не ответила. А из нижнего ряда тем временем поднялась четвертая пара, прошла в круг костров. Шаман выдал победную дробь, а его прислужницы, вся одежда которых ограничивалась двумя широкими кожаными лентами на бедрах и груди да закрывающими лица масками клювастых птиц, завязали вновь подошедшим глаза – белыми повязками – и усадили рядом с прочими. Шаман обошел Жаждущих Узнавания, бесцеремонно пнул одного-другого босой ногой под зад, заставляя сдвинуться теснее, выждал с минуту. И оглушительно громко ударил в барабан. Словно выстрелила древняя пушка, или гром прогремел под куполом стойбища.

Удар барабана был сигналом. Люди в круге костров вытянули вперед руки, касаясь пальцами пальцев друг друга, пытаясь по этим прикосновениям узнать свою пару. Губы плотно сжаты, ни звука нельзя проронить, тем более потрогать ладонь, предплечье, – прислужницы шамана следят строго. Нарушителя – вон из стойбища, навсегда. Навсегда! А над головой – все быстрее и быстрее барабанный грохот, глушит, выбивает прочь ненужные мысли. Не существует больше ни зрения, ни слуха, ни обоняния. Кончики пальцев – единственный орган чувств. Но если вы – истинно пара, его должно хватить.

Парень с желтой повязкой решительно сжал палец девушки с красной. Поднялся, заставляя встать и избранницу, сдернул ленту, не дожидаясь помощи прислужниц. Вздох сочувствия прокатился по рядам зрителей. Лицо парня исказила гримаса досады. Красная повязка тоже снята, девушка растерянно улыбается, пожимает плечами. Но – молчок, ни звука. Неудачники уходят на склон, к зрителям. А их несостоявшиеся пары продолжают искать, тыкать пальцами. Продолжают надеяться. Жестокий обряд, безжалостный.

Барабан бьет все чаще, шаман движется все быстрее. Нельзя терять время, оно не бесконечно! Парень в красной повязке вскакивает, заставляя подняться девушку в синей. Ждет, пока прислужница развяжет узел. Растерянно смотрит на избранницу, на оставшихся в круге. Ищет взглядом свою пару среди зрителей, но костры слепят глаза, не найти. И вдруг он хватает синюю избранницу за руку, тянет к себе, обнимает, целует. Зрители дружно охают. И девушка охает. Но не отстраняется. Они уходят из круга костров, взявшись за руки. Да, и так бывает. Возможно, в следующий раз они придут, как пара, чтобы Узнать друг друга.

Бой барабана превратился в дробь, шаман не идет – бежит между кострами и спинами Жаждущих. Повинуясь ритму, все быстрее, отрывистее движения пальцев, все меньше времени, чтобы ощутить.

Вот «белая» девушка сжала палец «белого» парня. Не медли, ведь у каждого две руки! Поздно. «Желтая» тянет чужого парня за собой, и он подчиняется. Шаман замирает, выдает бесконечно быструю дробь, прислужницы срывают повязки – у всех оставшихся. Барабан замолкает, только в ушах еще стоит его грохот. Обряд закончен. В этот раз истинных пар среди Жаждущих не было.

Тимур перевел дыхание, смахнул капельки влаги со лба. Прошептал спутнице:

– Как это у вас получается – зрителей в таком напряжении держать? Раз двадцать смотрел это представление, знаю прекрасно, что никакой «магии» в нем нет, что «узнавание» – элементарная случайность, а все равно переживаю за пацанов и девчонок.

Утренняя Роса повернула к нему голову, посмотрела внимательно.

– Ты думаешь, что узнавания нет? Что они случайно выбрали друг друга?

– Конечно. Я же считаю количество удач на общее число участников обрядов – отклонение от матожидания в пределах погрешности. Эээ… ты, случайно, не изучала теорию вероятностей?

Медеанка отрицательно покачала головой, отвернулась к кругу костров. Там снова начиналось движение. Прислужницы помогали шаману, одиноко сидящему в центре круга, пить из пузатой деревянной бутыли с длинным узким горлышком. Смотри-ка, оказывается, в его балахоне есть отверстия не только для глаз, но и для рта! – подивился Тимур. И что он пьет, интересно? Вряд ли воду. Скорее, некий тонизирующий напиток. Не исключено, наркотический. На Земле наркотики запрещены, но не для индейцев. Процедуру поения шамана в ходе обряда Коршунов наблюдал впервые и отметил это для себя.

Шаман утолил жажду, взмахнул рукой, прогоняя прислужниц. Встал, перекинул ремень барабана через плечо. Ударил гулко и призывно.

– Второй раунд, – пробормотал Коршунов. – Нет, не получится набрать желающих. После неудачи в первом все остерегаются испытывать судьбу.

Тем не менее первая пара вышла в круг достаточно скоро. Шаман начал бить в барабан быстрее и громче. Минут пять понадобилось ему, чтобы соблазнить вторую.

– На этом и закончится. Больше никто не выйдет. Две пары, а нужно обязательно четыре.

Не один Коршунов сомневался, что второй раунд состоится. Зрители потихоньку разбредались, скаты ямы пустели. Одни потянулись к отмеченному светляками-гнилушками выходу, другие спешили уединиться в вигвамах. Если в начале представления люди сидели чуть ли не впритык друг к другу, то теперь их осталось не более трети. Верхняя часть склона, где устроились Тимур с Утренней Росой, и вовсе опустела. Однако шаман был упрям, не желал сдаваться. Бил, бил, бил в барабан.

Внезапно на противоположном склоне вскочил парень, потянул за собой девушку. Когда они подошли ближе к кострам, Тимур узнал, кто это: неудачники первого раунда, решившие стать парой. Слишком торопятся, а зря. Парень настроен решительно, но на лице девушки явственно читается сомнение.

– Неужто наберет и второй комплект? – подивился Коршунов. – Молодец шаман, настойчивый.

– А давай мы попробуем.

Предложение прозвучало так неожиданно, что Тимур в первый миг не понял, о чем речь.

– Что? – Он уставился на спутницу. – Я думал, обряд предназначен только для землян. Никогда не видел, чтобы медеанцы в нем участвовали.

– Да, – согласилась Утренняя Роса, – для землян. Медеанцы друг друга давно Узнали. Но медеанец и землянин никогда не пробовали Узнать друг друга, потому что это нелогично и бессмысленно. Я хочу совершать нелогичные и бессмысленные поступки.

Тимур фыркнул.

– Ну, пошли. Если это не табу, если тебе можно.

– Для медеанки табу, – с готовностью кивнула Утренняя Роса. – Но ведь все будут думать, что я землянка.

– И шаман? Разве он не признает в тебе свою соотечественницу?

– О да. Шаман признает во мне соотечественницу.

Она встала, взяла Коршунова за руку, потянула за собой. Зрители встретили ее поступок одобрительным гулом, так что отступать было поздно. Тимур прошел в круг между костров, позволил завязать себе глаза, усадить. Не с края, – с обеих сторон от себя он ощущал плечи парней, – и это хорошо, легче будет дотянуться до пальцев всех девушек. Поерзал, старательно задвигаясь поглубже, пока колено не уперлось в ногу сидевшей напротив девушки. Однако пинок по копчику от шамана он все равно заработал, и весьма болезненный. Хотел выругаться себе под нос, но тут оглушительно громко бахнуло над головой, и не оставалось ничего другого, как выставить перед собой ладони с растопыренными пальцами и начинать игру.

В него ткнулись почти сразу – попали не в пальцы, а в ладонь, и тут же отдернули руку. Он повел одной рукой влево, другой вправо, наткнулся ладонью на чьи-то пальцы, еще раз, еще. Касания получались неожиданными и мимолетными, узнать по ним кого-то было бы чудом. Тимур пытался продлить их, почувствовать хоть что-то, но сидящий слева парень мешал, то и дело толкал под локоть. А барабанный бой уже учащался.

Как ни удивительно, но осязание в самом деле начинало заменять и зрение, и слух. Участники испытания приспосабливались быстро и точно находить пальцы друг друга в такт барабанному бою. Тимур закусил губу, стараясь сосредоточиться на ощущениях. Но помогало это по-прежнему плохо. И не только ему, – справа заворочались, поднимаясь, и тут же разочарованный гул долетел от рядов зрителей. Первые неудачники выбыли. Возможно, Утренняя Роса уже вышла из круга? Не проверишь, обряд нельзя прерывать.

Кто-то крепко уцепился за безымянный палец на правой руке, помедлил секунду, потянул, призывая подняться. Медеанка узнала его? Коршунов готов был подчиниться, и будь что будет…

Мизинец на левой дернулся, словно прикоснулся не к человеческой плоти, а к оголенному проводу под небольшим напряжением. Что такое? Судорогой свело от излишнего усердия? Разобраться Коршунов не успел, как не успел и встать – сидящая прямо перед ним девушка толкнула коленкой, поднимаясь. И снова разочарованный гул. Чужие пальцы разжались, испугавшись этого гула.

Теперь их осталось четверо. Но обряд продолжался, значит, у одной из пар шанс сохранился. У которой: желтой, красной, синей? Или у белой? Барабанная дробь убыстрялась, от близких костров взмокла спина, рубаха прилипла к телу, парень слева сопел от напряжения, толкался, беспорядочно махал руками. Но Тимур уже не обращал на это внимания, захваченный магией обряда. Перед ним две девушки – слева и справа. Которая из них Росинка? Он не понял, что впервые мысленно назвал ее ласковым именем, придуманным детьми.

Девушка справа вновь зажала его палец своими. Теперь указательный, но это был тот самый жест. Секунда замешательства… Тимур уверен был, что подчинится. Сейчас они поднимутся с колен и… выдернул палец, освобождаясь. Зажал пальцами левой мизинец другой девушки. Встал.

Барабан смолк. Зрители замерли. И взорвались единым победным воплем. Не выпуская ладонь девушки, Тимур схватился за узел повязки. Наткнулся на пальцы подоспевшей прислужницы, принялся помогать развязывать, но только мешал, конечно. Наконец общими усилиями они справились, белая повязка упала. Утренняя Роса стояла перед ним, и в темных глазах ее светился красный огонь костра.

Прислужницы сняли повязки с последних участников. «Синяя» девушка, дважды пытавшаяся выбрать Коршунова, улыбнулась, развела руками, извиняясь. «Желтый» парень посмотрел исподлобья и неожиданно показал кулак с оттопыренным большим пальцем – извечный жест одобрения. Шаман снял с плеча барабан, отдал прислужницам, ушел прочь. Минута – и в круге костров остались только Тимур и Утренняя Роса. Еще пять – и опустели скаты ямы. Обряд закончился.

Коршунов тоже хотел уходить, но медеанка удержала его:

– Не спеши. Мы должны поблагодарить шамана, за то, что помог нам найти друг друга. Разве ты не знаешь обычай?

Тимур знал, разумеется, но до сих пор находился в некой прострации от неожиданного завершения представления, потому голова плохо соображала.

Девушка снова уселась на землю, приглашая последовать своему примеру. Коршунов сел. Помолчав, спросил:

– Как ты меня узнала?

– Это ты меня узнал.

– Но ты подала знак!

– Нет. Ты очень хотел меня узнать и узнал.

Коршунов не поверил ей. Но еще меньше он верил, что его удачный выбор – случайность, результат статистической вероятности.

Шаман явился минут через десять. Теперь вместо громоздкого одеяния на нем были лишь деревянная маска и набедренная повязка из шкуры какого-то зверя. Мускулистый, приземистый и широкоплечий, бронзовая кожа блестит, натертая благовонными маслами. Коршунову он кого-то напоминал. Кого-то хорошо знакомого.

Утренняя Роса вскочила навстречу шаману. Опережая Тимура, выпалила ритуальную фразу:

– Благодарю тебя, Учитель Мудрости! Благодарю, что помог узнать моего суженого!

– Благодарю тебя, учи… – подхватил Тимур. И был прерван на полуслове:

– Хватит комедию ломать! – Шаман снял маску. – Чем же индейцы не угодили Кей-Кей, что Лорд решил надсмеяться над нашим безобидным обрядом?

Коршунов в самом деле знал этого человека. Лично знакомы они не были, но видел его он много раз.

– Валерий Лордкипанидзе? – на всякий случай переспросил он удивленно.

– А то ты не знаешь, к кому на обряд пришел, друг… Коршунов, верно? – Шаман повернулся к девушке, смерил ее взглядом. Произнес вопросительно: – Тебя я здесь раньше не видел, друг…

Коршунов чуть было не брякнул имя спутницы, представляя ее Валерию, но та опередила. Крепче сжала руку Тимура, улыбнулась:

– Меня зовут Цую. Я не работаю в Карантинном Комитете, я воспитательница детского интерната. Я пришла к Учителю Мудрости, чтобы узнать свою пару.

– Собственно, и я уже не работаю в Карантинном Комитете, – пожал плечами Тимур. – Так что ты зря сердишься, друг Валерий.

– Отчего так? – недоверчиво посмотрел на него Лордкипанидзе.

– Скажем, не оправдал оказанного доверия. Не думаю, что это интересный предмет для разговора.

Валерий постарался сохранить невозмутимость, но уголки рта его поползли вверх.

– Узнаю Лорда. Менять перспективных сотрудников в своем окружении на подхалимов вроде антаресца. Ладно, ладно! Я неверно выразился. Скажем, на людей, преданных его идее. В любом случае, если это не подвох Кей-Кей и вы проходили Обряд узнавания всерьез, я рад, что помог вам проверить чувства.

Коршунов снова дернул плечом, показывая, что обсуждать эту тему не намерен. В свою очередь спросил:

– Я думал, проводить обряды могут только настоящие шаманы, с Медеи?

Лордкипанидзе нахмурился.

– Так и есть. Я пока что не шаман, – ученик. Сегодняшний обряд для меня первый, Учитель Мудрости попросил заменить его. Надеюсь, я хорошо справился с работой?

– Ты хорошо справился, друг Валерий, – кивнула Утренняя Роса.

* * *

Когда они вышли из-под купола стойбища, в Москве уже была ночь. Редко в каких окнах домов-сот еще горел свет, поблекла, сменила яркие тона на пастельные уличная иллюминация, исчезли глифы и автогравы с воздушных магистралей. Жилые кварталы города отходили ко сну.

К ночи мороз усилился. И мело уже не только под ногами – ветер то и дело бросал в лицо горсти колючего февральского снега. После влажного тепла стойбища и жара обрядовых костров Тимур мгновенно замерз, синтоновая куртка с капюшоном и унты не спасали. Радовало, что до ближайшей ТЛП-кабинки метров пятьсот идти, не больше.

Зато Утренняя Роса мороза и ветра будто не замечала. Простоволосая, в легких замшевых сапожках, она даже не потрудилась зашнуровать шубку. И рукавички она не признавала. Да и зачем они ей? Рука Тимура, в которой он сжимал ладонь девушки, была горячей от ее прикосновений.

– Как ты не мерзнешь? – не удержавшись, спросил он.

– Меня греет внутренняя сила, – Утренняя Роса тут же выдала общеизвестный постулат.

– Угу, здорово. Мне бы сейчас хоть крошечку такой силы!

– Если хочешь, я могу разделить свою силу с тобой.

– Конечно, хочу! Холодно же.

Медеанка внимательно посмотрела на него.

– Разделение Силы – сложный обряд, к нему нужно готовиться. Узнавание – это первый шаг. Будут еще три. Если ты не передумаешь.

– Ууу, а я надеялся сейчас согреться. Послушай, почему ты предложила поучаствовать в обряде? Для тебя ведь это не шоу, не игра.

Медеанка ответила не сразу. Минуту они шли молча, прежде чем она сказала:

– Возможно – игра, возможно – нет. Ты не медеанец, значит, все зависит от того, как ты отнесешься к обряду.

Теперь пришла очередь Тимура молчать, думать над ответом.

Но долго медлить он не мог – ТЛП-кабинка была уже близко.

– А если я отнесусь серьезно? Если я в самом деле хочу, чтобы ты стала моей девушкой? Это возможно? Или это нелогично и бессмысленно?

Утренняя Роса замедлила шаг. В метре от кабинки и вовсе остановилась.

– В любом нелогичном и бессмысленном поступке есть скрытые логика и смысл. Я подумаю над твоими словами.

Глава 8

Роман Силантьев. И жар соблазна…

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме…

Илга читала хорошо, нараспев, смежив нервные веки и слегка покачиваясь в старинном кресле-качалке – единственном предмете обстановки, оставшемся от ее прадеда. Силантьев слушал, затаив дыхание, переводя взгляд с лица самой прекрасной женщины Вселенной, чуть озаренного отблесками живого огня, пробивающимися из-за печной дверцы, на окно, к которому слетались снежные хлопья февральского снегопада. И в самом деле – мело. Пурга, начавшаяся еще в декабре, не унималась весь январь, а уж в феврале сам бог велел мести. Силантьев прилетел в егерский пункт номер семнадцать «Теплый ручей» потому, что не мог уже обходиться без Илги. Не видеть ее, не слышать захватывающие дух глубины ее голоса, не касаться золотых кос – стало просто невыносимо. Он сорвался, едва дождавшись окончания рабочего дня, с двумя бутылками шампанского и охапкой бордовых роз, на лепестках которых еще дрожали капли воды – слезы плачущего от любви сердца. Он гнал свою несчастную, послушную «Ласточку» сквозь метельные струи, и субэл-диспетчеры поминутно уговаривали его не рисковать ни собой, ни машиной, а оставить автограв в Александровке или в Маныште и воспользоваться ближайшей ТЛП-кабинкой. И Силантьев воспользовался бы, будь в «Теплом ручье» кабинка, из которой можно было бы выйти.

Он вывалился из пилотского ложемента, утопая по колено в снегу, добрался до бревенчатого терема, взбежал на крыльцо, постучал. Дверь распахнулась сразу. Илга ждала, хотя он и не предупредил о своем прилете. Вручил ей розы, а шампанское сунул слегка удивленному этим вторжением старшему егерю-охотоведу. Томас Кайрус оказался коренастым, ширококостным мужчиной. В его слегка курчавой бороде хватало седины, а в льдисто-голубом взгляде балтийских глаз – ума и доброжелательности. Кайрус, похоже, знал о чувствах дочери к немолодому вице-секретарю Контакт-Центра и, видимо, относился к этому философски. Взвесив на широких, заскорузлых ладонях пузатые бутылки с золотистыми головками, он немедленно ушел в столовую, оставив возлюбленных наедине. Илга молча смотрела на Силантьева, как щитом заслонившись розами, а он не знал, что сказать – горло перехватило. Тогда самая красивая женщина Вселенной взяла инициативу на себя:

– Здравствуй, Арамис! – прошептала она.

Розы полетели в угол, на скамью, поставленную как раз под злополучным портретом. Илга рванулась к Силантьеву. Он подхватил ее, оторвал от пола, прижался холодными губами к ее – теплым и мягким. Время остановилось. И только когда руки, держащие драгоценный груз, устали, Силантьев поставил Илгу на пол. Обретя опору, она обрела и свойственное ей ироническое отношение к миру. Скомандовала:

– Так, друг вице-секретарь. Вы немедленно отправляетесь в комнату наверху. Умываетесь и причесываетесь. А после спускаетесь в столовую, где вас будет ждать скромный товарищеский ужин в вашу честь, от которого вы уже не отвертитесь. На всякий случай, я попрошу Колю Сапрыкина, и он заблокирует движки всех имеющихся на «точке» средств передвижения, и сегодня удрать вам не удастся.

– И не подумаю, моя королева!

– Исполняйте, сударь.

Он помчался исполнять ее повеление, позабыв спросить, какая именно комната наверху ему отведена. Поднявшись по деревянной лестнице, он обнаружил, что на галерею второго этажа выходит несколько дверей, вместо номеров обозначенных именами. Он прошел вдоль них читая: «Томас», «Николай», «Марыся», «Артур»… Свободной комнаты не было. Дверь с именем Илги была приоткрыта. Силантьева окатило жаром. Он бережно, словно массивная деревянная дверь была хрустальной, приоткрыл ее, переступил непривычно высокий порог. Шкура поликорна на полу, трюмо с высоким зеркалом, таившим зеленоватую глубь, массивная деревянная кровать, застланная периной и увенчанная горкой подушек. Рабочий столик, с отложенным рукодельем, занавески на окне. Светелка – иного слова Силантьев подобрать не мог. Он словно перенесся на сотни лет назад и застыл на пороге, очарованный неподдельной основательностью и подлинностью старины. Лишь через несколько минут Силантьев заметил периферийные устройства терминала Большой Сети в красном углу, ползущего по ковру-шкуре субэл-уборщика и большую объемную фотографию с видом на Холодные пещеры, что висела в изголовье кровати.

«Хорошо, что не моя рожа…» – мимолетно подумал он.

Он снял куртку, поискал нишу «эмпатического шкапа», но не нашел, поэтому просто бросил ее на пол. Потом с ужасом поглядел на мокрые пятна растаявшего снега, которые образовались у него под ботинками. Присел на табурет – наконец-то простой, сколоченный человеческими руками табурет! – принялся сдирать обувку. К пятнам на ковре уже подобрался субэл-уборщик, деловито заерзал, зажужжал. От ковра-шкуры начал подниматься пар. Запахло сырой шерстью. Оставшись в одних носках, Силантьев поискал, где бы ему умыться. Трюмо вдруг отъехало в сторону, на мгновение отразив ошеломленную физиономию гостя, открыв вход во вполне современный санузел. Силантьев тщательно умылся, и даже вычистил зубы, а когда вернулся в комнату, уборщик, словно вышколенный пес, принес ему теплые шлепанцы. Надевая их, вице-секретарь открыл для себя нехитрую истину, что счастье можно ощутить даже ногами.

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья…

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал.

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…

Илга читала, и голос ее вплетался в треск поленьев и завывание вьюги, словно был продолжением этих вековечных звуков природы, а не их отрицанием. Егеря, еще минуту назад шумно обсуждавшие свои, мало понятные гостю дела, притихли и слушали как завороженные. Силантьев разомлел и от обильного ужина, и от приготовленного Марысей Ясенской глинтвейна, и от любви. Еще никогда ему не было так хорошо. Эти простые, даже немного грубоватые люди, что собрались в столовой, жили какой-то иной жизнью. Они словно явились из прошлого, когда просторы Земли были еще не обжиты и казались необъятными. Когда тайга, степи, пустыни, джунгли, болота, моря и горы разделяли влюбленных на месяцы, а то и на годы. Когда неизбежность долгой разлуки шла рука об руку со счастьем. Силантьеву нравились эти люди, и ему хотелось забыть все – суету Контакт-Центра, лабиринты галактической дипломатии, торжественную атмосферу заседаний Совета, а главное – немолодого, но чрезвычайно важного чиновника, распоряжающегося людскими и нечеловеческими судьбами, ежедневно, ежеминутно несущего на своих плечах груз громадной ответственности; выбраться из себя самого, как вылезает из старого панциря краб во время линьки, надеть потертую – еще до эмпатической эры – егерскую куртку, взять карабин и отправиться присматривать за собарсами, чтобы не слишком бесчинствовали в заваленных снегом чащобах.

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела…[1]

Ветер швырнул в стекло особенно плотный вьюжный сгусток, будто кто-то снежком кинул. Илга вздрогнула, смолкла. Очарование голоса, читавшего стихи древнего поэта, написанные когда-то почти об этих местах, развеялось. Егеря зашевелились. Артур Тер-Акопян тронул гитарные струны, но петь не стал. Нехитрая мелодия перекатывалась по большой обеденной зале. Угасший общий разговор, будто в него подкинули сухих полешек, вновь занялся, перепархивая суетливыми огоньками с одного края стола до другого. «Мало сена в этом году заготовили, а в прикорме не хватает нужных микроэлементов…» «А почему не хватает? Куда смотрят научники? Мы же их прокламациями забросали…» «Научники в индейцев играют, сейчас это модно…» «Надо их к нам летом выписать, на сенокос…» «Как же, будут они тебе косить. Скажут: а субэлы на что?» «Ну да, субэлы в индейцев не играют…» «Вот именно…» Потел двадцатилитровый самовар, блестя начищенными медалями, украшающими его медные бока. От печных изразцов веяло жаром. Островок тепла и уюта в океане вьюги успешно противостоял натиску снежной бури.

Томас Кайрус не принимал участия в общем разговоре. Он сидел у печи, дымил трубкой, искоса поглядывая на гостя. Силантьеву вдруг стало не по себе от этих поглядываний. Ему инстинктивно хотелось куда-нибудь спрятаться. Он даже решил окликнуть Илгу, но помощница старшего егеря-охотоведа задумчиво смотрела в окно, и тревожить ее было бы бестактно. Тогда Силантьев поднялся и подошел к Томасу. Старший егерь-охотовед, не говоря ни слова, встал и вышел из столовой. Гость воспринял это как приглашение к разговору. Чуть помедлив, он двинулся следом. Томас ждал его в пункте связи – в не слишком просторном помещении, заставленном довольно допотопной аппаратурой. Впрочем, хорошо вписывающейся в общий интерьер «Теплого ручья». Отец Илги уселся на вращающийся табурет – единственное место для сидения здесь. Дурной знак. Разговор предстоял не слишком приятный. Не желая стоять навытяжку перед человеком, который был едва ли его старше, Силантьев прислонился к притолоке, с независимым видом сунув руки в карманы брюк.

– Я не удивлен, что моя дуреха в тебя влюбилась. – Старший егерь-охотовед взял сразу с места в карьер. Силантьев с удивлением понял, что слышит его голос впервые. – Ты у нее в героях с четырнадцати лет… Правда, мне и в голову не приходило, что вы когда-нибудь встретитесь… Где ты, а где она… Ты знаменитость, светило… Большой начальник, как выражались предки. А она, дитя леса, дичок… Илге и трех лет не было, когда погибла Вия, ее матушка. Так что она единственная моя радость…

– Странный какой-то у нас разговор, ты не находишь, друг Томас? – заметил Силантьев. – Илге уже давно не три года, и кажется, она имеет право выбирать, кого… с кем ей связать свою судьбу.

Друг Томас упрямо покачал головой.

– На права ее я не покушаюсь, – возразил он. – Не думай, что я дремучий старый пень, который пытается привязать к себе молоденькую сосенку… Я, к твоему сведению, доктор экологии, член Регионального Совета, автор девяти книг… Но не в этом дело, я о другом толкую… Илга любит эти малообитаемые места. В больших городах ей скучно. Как вы будете жить, когда поженитесь? Ты там, она здесь?

– Мы живем в двадцать шестом веке, друг Томас, – напомнил Силантьев. – Расстояния сейчас не проблема, если ты не в курсе…

– Не язви! – жестко, тоном человека, привычного отдавать команды, потребовал старший егерь-охотовед. – Я говорю не о расстояниях, а о доме. У семьи должен быть свой дом. Вот я и спрашиваю тебя: где вы собираетесь жить?

– У меня под Екатеринбургом целое поместье. Лесная Грива называется. Силантьевы живут в нем с конца двадцать первого века.

– А Кайрусы здесь – с начала двадцать второго! Ну и что?! – вскинулся Томас. – Я вижу, ты никак в толк не возьмешь! Егерская служба – это не просиживание штанов в присутствии. Сюда не прилетают, чтобы оттрубить с десяти до пятнадцати. Здесь всегда найдется работа. Иными словами, егерь живет там, где служит. А если его не устраивает такая жизнь – уходит на более легкие хлеба. Понял теперь, друг вице-секретарь? Моя Илга хоть и девчонка, но потомственный егерь. И не сможет она жить в твоем поместье!

Силантьев, которого уже безмерно раздражал этот нелепый разговор, оттолкнулся плечом от косяка, пробормотав:

– Это мы еще посмотрим.

* * *

«Стерх» летел над ослепительно-белой гладью Большого Инзера. Ночная метель улеглась. В каждой блестке снега отражалось солнце. Голубая тень автограва скользила по изломам свежих сугробов. Справа стояла стена пушистого от инея леса, а слева сыпал алмазными искрами пологий галечный берег. Силантьев вертел головой, любуясь видами, наслаждаясь ощущением безграничного счастья, захлестнувшим его. Даже вчерашний раздражающе-невнятный разговор с отцом Илги не смог ему испортить настроения. Даже утренняя тревога, поднятая субэл-наблюдателями, не нарушила безмятежного спокойствия, поселившегося в душе вице-секретаря с той самой минуты, когда самая красивая женщина Вселенной, без тени кокетливого смущения, просто и ясно, как перед святыней, призналась ему в любви. Вся будущая жизнь представлялась Силантьеву таким вот стремительным полетом над сверкающей равниной, навстречу Солнцу. Занятый собственными переживаниями, он не замечал растущего напряжения в переговорах между пилотами егерских автогравов. «Стерх» снизился на минимальную высоту и снизил скорость до предела.

– След! – выкрикнула Илга, обернувшись к Коле Сапрыкину, который сидел позади Силантьева.

– Вижу! – откликнулся парень. Перед ним появился виртуальный монитор тепловизора. На синем холодном фоне, каким выглядела на мониторе замерзшая река, отчетливо выделялись золотистые цепочки следов, оставленных животными. – Стадо прошло здесь минут тридцать назад…

– Направление?

– Север, северо-восток… Они идут к Медовой балке!

– Не идут, – возразила Илга, показывая куда-то справа от единственного на борту пассажира. – Их гонят…

Силантьев посмотрел в указанном направлении и увидел желто-черный поток, струящийся вдоль стены леса. Впервые он воочию увидел собарсов – хищников, вслед за поликорнами завезенных с Гаруды на Землю.

– Сколько их? – осведомилась Илга.

– Двадцать особей…

– Плохо…

– Почему? – полюбопытствовал Силантьев.

– Два десятка ловчих самцов – это не менее трех десятков самок и щенят-подростков, – пояснил Коля. – Огромное поголовье, которое мы прозевали.

– А разве не все в заповеднике находится под вашим контролем?

– По идее – должно, – вздохнул Сапрыкин, – но собарсы очень скрытные звери… Рождение и воспитание их потомства – настоящее таинство…

– Медовая балка – это система карстовых пещер, – вмешалась Илга. – Там черт ногу сломит, не то что наши недалекие субэл-наблюдатели…

– Ну хорошо, – продолжал любопытствовать вице-секретарь. – Собарсов уродилось слишком много, но ведь вы их наверняка подкармливаете. Неужто они так оголодали, что могут нанести серьезный урон поликорнам?

– Им надоела синтетика, они жаждут бифштекса с кровью… – пробормотал Коля, и Силантьев так и не понял, шутит ли он или говорит всерьез. Стало не до этого.

– Внимание, стадо! – напряженно-высоким голосом объявила Илга.

Силантьев невольно подался вперед.

Поднимая облако снежной пыли, в нескольких десятках метров впереди, тяжелым галопом мчались поликорны. Скорость стада была не очень высока, потому что в его центре двигался молодняк – бычки и телочки, народившиеся весной, – а вокруг, закрывая потомство собственными телами, – взрослые. Даже вице-секретарю, ничего не понимающему в егерском деле, стало ясно, что хищники вот-вот нагонят травоядных и устроят резню. Он крепче стиснул ствол карабина, вспомнив, что взяли его отнюдь не на прогулку.

«Внимание группы «Стерха»! – раздался в кабине голос старшего егеря-охотоведа. – Я вызвал подкрепление с других «точек»… Ваша задача блокировать собарсов с фронта. Мы заходим в тыл. Постараемся отвлечь их на себя. Держитесь!..»

– Вас поняла, «Кондор»! – откликнулась Илга. – Приступаем к выполнению… Иду на посадку, – сообщила она, обращаясь к своей команде. – Мы с Колей берем на себя вожаков – они нападают в лоб. Ты, Рома, контролируешь тех, кто попытается прорваться с флангов… Как понял?

– Стреляю в тех, кто прорывается с флангов.

– Правильно, только делай поправку на ветер…

В другой ситуации Силантьев обиделся бы. Уж чему-чему, а стрельбе его учить не надо. Все-таки за плечами двадцать лет службы полевым сотрудником Контакт-Центра, не фунт изюму. Но на Илгу он обижаться не мог. Понимал, что она нервничает, и не из-за того, что придется преградить путь опасным хищникам, а из-за того, что за спиной у нее будет стоять дилетант с карабином, который еще неизвестно, как себя поведет в экстремальной ситуации. Силантьев почти угадал. Илга корила себя за то, что вовлекла в опасное предприятие этого немолодого, но очень дорогого ей человека. Впрочем, терзаться угрызениями совести времени не осталось. Она решительно бросила автограв в узкий промежуток между хищниками и добычей. «Стерх» мягко опустился на три точки опоры. Разом распахнулись дверцы справа и слева, егеря и примкнувший к ним вице-секретарь выкатились на снег.

Внезапно появившаяся летающая машина и высадившиеся из нее вооруженные люди сбили атакующих собарсов с панталыку. Погоня оказалась сорванной. Вожаки, мчавшиеся впереди, шарахнулись в стороны, а те звери, что следовали в арьергарде, внезапно оказались на переднем крае, на что явно не рассчитывали. Огрызаясь, они попятились, сталкиваясь с теми, кто напирал позади. Вожаки, как и положено, опомнились первыми. Силантьев никогда не видел собарса так близко. Матерый зверюга достигал полутора метров в холке. На загривке топорщилась густая, черная шерсть. Крутолобая голова с круглыми кошачьими ушами пригибалась к земле. Выпуклые желтые глаза с суженными по дневному времени зрачками смотрели в упор. В этих глазах не было ни ярости, ни ненависти, только холодный расчет, словно перед человеком был и не зверь вовсе, а субэлектронный автомат неизвестного назначения.

Правда, в следующее мгновение назначение собарса выяснилось. Хищник резко подался назад, присел на могучих напружиненных лапах и взвился в воздух. Силантьев замешкался. Он не ожидал, что собарс так быстро перейдет к нападению. Выручила бывшего полевого сотрудника, а ныне вице-секретаря Контакт-Центра хорошая реакция. Стрелять было поздно, поэтому он кубарем покатился в снег, пропуская хищника над собой. Мелькнуло светлое, в узкую черную поперечную полоску брюхо. Зверь приземлился через несколько метров позади. Силантьев успел подняться на ноги и с незнакомым мстительным чувством всадил в загривок собарса заряд снотворного. Он не стал дожидаться, когда оно подействует – егеря зарядили карабины патронами с максимальной для этих полукошачьих дозой. Тем более что остальные собарсы уже опомнились и бросились на егерей разом. Илга и Коля встретили их таким плотным огнем, что Силантьеву оставалось лишь отслеживать маневры самых хитроумных из нападающих хищников. В какой-то миг собарсы дрогнули. Они ведь не знали, что выстрелы не убивают. Неподвижные тела распластавшихся на снегу сородичей внушали «уцелевшим» ужас. С жалобным визгливым мяуканьем собарсы повернули назад.

Вице-секретарь с облегчением выдохнул и опустил карабин прикладом к ноге. Ему захотелось выпить. Махнуть полный стакан чего-нибудь крепкого – первый раз в жизни. Он уже хотел поделиться этой весьма ценной мыслью с Сапрыкиным, как вдруг позади раздался тяжелый топот, уже однажды слышанный Силантьевым в этих краях. Он обернулся, догадываясь, что увидит. Многорогие возвращались. Гордо трубил вожак, и все стадо слитной серо-бурой массой перло по истоптанному снегу, прямо на безмятежно спящих хищников, на серебристый от инея автограв, на кучку людей, безоружных против травоядных гигантов, на пути бегства которых, похоже, появилась новая опасность. Силантьев, стараясь не поворачиваться к приближающемуся стаду спиной, отступил к Илге и Коле.

– Что будем делать? – спросил он.

– Когда подойдут ближе, включим ультразвуковую сирену, – отозвался Коля. – Иначе эти копытные потопчут наших котиков…

– Нельзя, – сказала Илга. – Сирена только добавит паники, и тогда они потопчут свой молодняк.

– Что ты тогда предлагаешь?

– Садитесь с Романом в машину и поднимайтесь.

Силантьев не поверил своим ушам.

– Что ты такое говоришь? – пробормотал он. – Я тебя здесь не оставлю!

Илга порывисто обняла его, прошептала на ухо:

– Так надо, любимый, не спорь.

Она резко отстранилась, почти отшвырнула его от себя, прямиком в крепкие руки Сапрыкина. Силантьев попытался вырваться, крикнул: «Да вы с ума сошли!» – но младший егерь держал его цепко.

– Не бузи, Роман, – бурчал он, едва ли не волоком подтаскивая вице-секретаря к «Стерху». – Илга знает, что делает… А мы ей только помеха.

– Но…

– Но мы прикроем ее сверху, – подхватил Сапрыкин. – Я буду держать машину на максимально низкой, а ты держи на мушке вожака… Во-он того, самого нахрапистого…

– Знаю, – буркнул Силантьев, уже успокаиваясь. – Имел удовольствие познакомиться…

– Надо же! – изумился Коля. – И когда же?

«Не рассказала!» – подумал Силантьев, млея от нежности и любви.

– Было дело, – сказал он вслух.

Они поспешно погрузились в автограв. Сапрыкин немедленно поднял его в воздух. Силантьев оставил дверцу открытой, высунул ствол своего карабина.

– Убери эту пукалку! – скомандовал младший егерь. – Возьми вот… – Он сунул вице-секретарю другое ружье, пояснил: – Целься в круп… Серьезного вреда не будет, но пыл этого рогатого красавца поутихнет…

– Боевые? – осведомился Силантьев.

– Откуда! – усмехнулся Коля. – Крупная дробь…

Они барражировали над стадом, неумолимо надвигающимся на помощницу старшего егеря-охотоведа. Силантьев взял дробовик на изготовку, держа вожака на мушке. Ожило радио. Томас Кайрус запрашивал обстановку. Сапрыкин коротко обрисовал ситуацию. И тогда вице-секретарь услышал, как старший егерь-охотовед ругается. Витиевато и непонятно, но весьма энергично. После чего отец Илги сообщил, что «Кондор» проводил отступающих собарсов до самого их логова и теперь на всех парах летит «Стерху» на выручку. Силантьев тем временем наблюдал за Илгой. Самая красивая женщина Вселенной вела себя странно. Она пошла навстречу многорогому стаду. Спокойным, размеренным шагом, даже, кажется, улыбаясь. Силантьев догадался, что Илга намеренно оставила поверженных собарсов у себя за спиной, не желая, чтобы дрыхнущие хищники оказались под копытами громадных быков-поликорнов.

Хрупкая девичья фигурка на чистом полотне заметенной реки. Позади полосатые тушки хищников, впереди наступающие травоядные, которые в эти мгновения были опаснее хищников. В движениях Илги не было ни тени страха. Она остановилась, когда до авангарда стада оставалось не более двадцати метров. Поднесла сложенные рупором ладони ко рту. Из кабины «Стерха» нельзя было услышать, что она произносила в этот «рупор». Подражала ли трубным звукам многорогих или выкрикивала какие-нибудь слова. Силантьев не стал спрашивать у Сапрыкина, он слился со своим дробовиком, сожалея, что тот не заряжен картечью. Как ни странно, но стадо замедлило свой бег, сверху это отчетливо было видно. Видимо, то, что делала сейчас помощница старшего егеря-охотоведа, понравилось этим могучим животным. Илга продолжала держать сложенные ладони у рта, медленно отступая к спящим собарсам.

Стиснутые на цевье дробовика пальцы Силантьева немного ослабили хватку. Поликорны перешли на шаг, их монолитная масса начала расслаиваться на отдельных особей, и только молодняк держался кучно, бдительно охраняемый старшими. Сапрыкин повел автограв на посадку, как вдруг случилось что-то непонятное. Вожак поликорнов вдруг встал на дыбы, затрубил, будто древний локомотив, замолотив громадными копытами в пугающей близости от Илги.

– Стреляй, – выкрикнул Коля.

Силантьев прицелился, но позиция для стрельбы была неудобной. «Стерх» проскочил над взбесившимся поликорном, необъяснимая тревога которого уже передалась его сородичам. Паника в стаде многорогих вскипела с новой силой. Сапрыкин заложил крутой вираж, чтобы вновь выйти на исходную. Силантьев едва не вывалился из автограва, пришлось схватиться за поручень над дверцей. Драгоценное время было упущено. Ловя ходящим ходуном стволом круп вожака, вице-секретарь увидел то, что потом стояло у него перед глазами всю оставшуюся жизнь. Стрелять стало не в кого. Красавец поликорн больше не угрожал жизни помощнице старшего егеря-охотоведа, он лежал на снегу, который быстро пропитывался кровью, хлещущей из рассеченной шейной артерии животного. А рядом, поставив ногу на венценосную голову, красовался… настоящий индеец! Голый по пояс, разрисованный татуировками по смуглому торсу дикарь потрясал хитиновым мечом, столь памятным Силантьеву по Медее. На плоском лице индейца светилось торжество. С бесхитростностью младенца праздновал он победу над четвероногим созданием. Как будто тысячелетия мучительного становления человеческой цивилизации одним рывком были сдернуты с лица Земли.

Интерлог

2556 год

Земля. Закон об охоте

Тропинка была такой узкой, а деревья вдоль нее росли так густо, что Регина Айдаровна то и дело теряла из виду половину своих подопечных. Ей хотелось крикнуть: «Ребята, не убегайте далеко!» Но кричать в лесу не стоит, если ты идешь слушать и смотреть его обитателей. Регина Айдаровна любила эти майские экскурсии, когда лес яркий, живой, голосистый. Когда листва еще не успела запылиться, устать от летнего зноя и все вокруг блистает свежими красками. Когда повседневные заботы отступают на задний план и, кажется, что каждый следующий день будет лучше предыдущего. Доктор биологии, заслуженный орнитолог, вице-президент Малой академии наук, в свободное время она вела занятия с младшей группой Лосиноостровской станции юных натуралистов. Это была не работа даже, а отдых, занятие для души. Пятнадцать учеников, самому младшему – восемь, самой старшей – одиннадцать. Половина записалась в кружок только в этом году, с лесными жителями они знакомы пока исключительно виртуально. Что ж, поглядим, что отложилось в их головах за зиму.

Деревья расступились, и слева от тропинки открылась подходящая поляна. Регина Айдаровна окликнула ушедших вперед мальчишек:

– Ребята, стоп! Делаем привал. Снимаем рюкзачки, садимся в кружок вокруг меня. Слушаем внимательно.

Ученики послушно расселись в высокой ароматной траве. Те, кто занимался в кружке уже второй год, знали, что нужно делать, сразу принялись за работу. Новички смотрели на учительницу вопросительно. Регина Айдаровна объяснила задание:

– Мы с вами сейчас слышим голоса девяти обитателей этого леса. Надо их узнать и перечислить. Не выкрикиваем, не спешим. Кто узнал – называйте, будем считать.

– Соловей! – смуглая кареглазая Дашенька все-таки выкрикнула, и на нее зашикали.

– Неверно, – покачала головой Регина Айдаровна. – Слушаем внимательнее.

– Сорока, – деловито сообщил Миша. – И еще…

– Кукушка! – опередила его Дашенька.

– Правильно. Два. Еще.

– Синички. Чижи! Пеночка, – дети начали перечислять. Многие вертели головами, всматривались в кроны деревьев, пытаясь не только услышать, но и увидеть лесных певцов.

– Ой, кузнечики еще стрекочут! – Дашенька захлопала в ладоши. – Кузнечиков забыли.

Над головами детей прошелестели крылья. Маленький пестрый комок вцепился в ствол ели. Замер на секунду. И тут же сверху посыпалась барабанная дробь.

– Дятел! – Натуралисты дружно вскинули руки, указывая на птицу.

– Правильно, большой пестрый дятел. И он будет десятым в нашем списке. А вы еще не назвали…

«Всссс…» – внезапно просвистело в воздухе. Дробь оборвалась. Пестрый комок сорвался с ели, рухнул в траву. Птичье тельце насквозь пронзала тонкая стрела с алым оперением.

Дети замерли. И лес словно бы насторожился, отгораживаясь от поляны. Притихли кузнечики, глуше стал птичий гомон.

А затем кусты орешника, серпиком охватывающие поляну, раздвинулись, пропуская трех человек. Двое мужчин и девушка. Все в одинаковой одежде – кожаные штаны до колен и короткая кожаная рубаха без рукавов, – все одного роста, бронзовокожие, темноволосые. У каждого на поясе – нож в чехле и колчан со стрелами, в руках – лук. Выражение лиц бесстрастно-сосредоточенное. Регине Айдаровне хватило полминуты, чтобы понять – перед ней не земляне, медеанцы. Индейцы, как их принято теперь называть. Охотники. Охотники?!

Индеец прошел мимо нее, не останавливаясь. Поднял из травы стрелу с нанизанным дятлом, ловко сдернул тушку. Испачканную кровью стрелу спрятал в колчан, добычу стал привязывать за лапки к поясу у себя за спиной. Там уже висели несколько тушек.

Дашенька всхлипнула первой. И разревелась. Другие девочки тоже начали плакать, кто-то громко, в голос, кто-то хныкал, закрывая лицо. Кое-кто из мальчишек не удержался, захлюпал носом. Регина Айдаровна сбросила оцепенение:

– Эй, послушайте! Это не ваша планета, это Земля! У нас нельзя охотиться, тем более на глазах у детей. Немедленно прекратите это делать! Отдайте мне ваше оружие!

Индейцы шли обратно к орешнику, но на последних словах учительницы остановились. Одновременно, как по команде. Девушка-индианка обернулась, смерила Регину Айдаровну взглядом, и та похолодела от безотчетного, иррационального страха. Показалось, что индейцам ничего не стоит перестрелять детей. Всех до единого, как птенчиков…

Внезапно по лицу индианки пробежала то ли тень, то ли мимолетная судорога. И оно преобразилось. Лицо больше не было невозмутимым. Губы тронула примирительная улыбка, в уголках глаз появились добрые морщинки.

Индианка подошла к детям, опустилась на корточки перед самым младшим мальчиком. Протянула руку, ласково погладила его по жестким кудряшкам. Заговорила, и голос ее тоже был добрым и участливым. Регине Айдаровне не раз приходилось слышать речь чужепланетян. Эта говорила по-русски без малейшего акцента.

– Ты почему плачешь, малыш? Тебе жалко птицу?

Мальчик кивнул и захлюпал пуще прежнего, закрыл глаза ладошками. Индианка отвела его руки, промокнула соленые дорожки на щеках тыльной стороной ладони.

– Ты не должен плакать, это неправильно. Птицы и звери созданы для того, чтобы люди на них охотились. Как твое имя?

– Валерик.

– Хорошее имя, звонкое. Имя настоящего охотника. А охотник никогда не плачет, чтобы глаза оставались зоркими.

– Они не охотники, они юннаты! – возмутилась Регина Айдаровна. – Чему вы ребенка учите? У нас на Земле нельзя убивать животных для развлечения!

– Нельзя убивать своих соплеменников, нигде и никогда, – укоризненно поправила ее индианка. Повернулась к детям: – Птицы и звери – не соплеменники нам, они – дичь. Глупо жалеть дичь. Сегодня мы убили здесь пеструю птицу. Но когда мы придем завтра, увидим такую же. Или ту самую? Для нас они одинаковые, значит, мы можем убивать их сколько захотим. Кто мне скажет, для чего мы охотимся?

– Чтобы добыть себе пропитание, – после недолгого раздумья ответил Миша.

– И это тоже, – кивнула индианка. – Но главное: чтобы самим не оказаться дичью. Потому что если ты не охотник, то ты – дичь. Это главный закон на любой планете. Все живые существа делятся на охотников и дичь. Вы хотите быть дичью?

– Нет! – дружно воскликнули мальчишки. Да и несколько девчоночьих голосов вплелись в хор.

– Значит, вы должны стать охотниками. Сильными, ловкими, меткими. Повелителями всех зверей, птиц и рыб на своей планете. – Она внезапно выкинула руку вверх, показывая Валерику на макушку ближайшей сосны: – Смотри, видишь того рыжего зверя?

– Где? Да, это белка!

– Сможешь попасть?

– Но ей же будет больно? – Мальчик растерялся.

– Стреляй метко, чтобы дичь не почувствовала боли и страха. Сделай ее добычей одним выстрелом.

– Он не попадет, он маленький, – возразил Миша.

– Попадет. Я помогу.

Индианка вложила в руки мальчика лук, приобняла за плечи. Удерживая его правую кисть в ладони, натянула тетиву.

– Валерий, не смей этого делать! – закричала Регина Айдаровна.

– Стреляй, – коротко скомандовала индианка.

«Вссс…» – пропела стрела. Рыжий шерстяной ком полетел на землю.

– Ну это уже ни в какие рамки не лезет! – Регина Айдаровна вскочила, шагнула к индейцам. – Кто из вас старший? Назовите имя! Я сообщу в Контакт-Центр о вашей выходке. И кому-то там не поздоровится! Раз они привезли вас на Землю, то должны контролировать, должны обучить нашим правилам и обычаям. Или… или пусть возвращают вас на Медею, в ваши пещеры, к вашим первобытным законам!

Индианка тоже поднялась. Широко улыбнулась. Она была на голову выше заслуженной учительницы, но Регине Айдаровне показалось, что перед ней стоит великан.

– Я – старшая. Мое имя – Утренняя Роса. Слушайте, что я скажу. Земляне пришли в наш мир, не спрашивая разрешения. Хорошо. Старейшины позволили землянам остаться, если те подчинятся нашим правилам. Большие Вожди Земли согласились. Хорошо. Большие Вожди Земли пригласили нас в свой мир. Старейшины дали согласие прийти, если нам оставят наши обычаи. Большие Вожди Земли согласились. Хорошо. Мы пришли в ваш мир. Получается: на Медее – законы Медеи для всех, на Земле – законы Земли для землян, законы Медеи – для нас. Я права, это логично?

Она оглянулась на детей и отрицательно покачала головой.

– Нет, я не права.

Ее спутники уже сидели на траве, поджав ноги, окруженные мальчишками и девчонками. Учили, как правильно держать лук, накладывать стрелу, натягивать тетиву, целиться. Никто из юннатов больше не плакал, даже Дашенька. Она осторожно сжимала в ладони рукоять длинного индейского ножа, с восторгом и ужасом пробовала пальцем его остроту.

Индианка снова посмотрела в глаза учительницы.

– Вашим детям тоже нравятся законы Медеи. Они вырастут и выберут, каким обычаям следовать. Кем становиться – охотниками или дичью.

– Это безумие. Это какое-то безумие! – просипела Регина Айдаровна. – Нет, Контакт-Центром здесь не обойтись. Я обращусь в Совет Земной Федерации! Я доберусь до самого Сумматора, я найду пути, уж поверьте! Я не допущу…

Она вдруг ощутила, как за несколько минут на поляне постарела на много, на очень много лет. Вернее, одряхлела. Весь ее жизненный опыт, знания, мудрость, педагогический авторитет ничего не стоили в светло-карих глазах чужепланетной девчонки.

* * *

В августе 2556 года Совет принял «Закон об охоте», подтверждающий право аборигенов Медеи, гостящих на Земле, охотиться согласно своим обычаям везде, за исключением мест постоянного проживания людей. Также был утвержден перечень животных, которые могут являться объектами охоты. Перечень включал 2437 видов зверей, птиц и рыб.

В январе 2558 года перечень был значительно расширен. В мае того же года была принята поправка к закону, распространяющая его действие и на землян – участников общественного движения «Охотники – друзья индейцев», насчитывавшего к тому времени порядка семи миллионов человек. Для поддержания популяций промысловых животных возобновилась работа клонофабрик, триста лет назад восстановивших земной биоценоз.

На протяжении последующих семи лет экологические, природоохранные организации и общество по защите прав животных двадцать три раза выносили на рассмотрение Совета Земной Федерации необходимость пересмотра и отмены «Закона об охоте». Большинства при голосовании им не удалось набрать ни разу. В октябре 2565 года был проведен всепланетный референдум, раз и навсегда разрешивший этот спор. В пользу охоты. В декабре того же года все ранее существовавшие ограничения были сняты.

Регина Айдаровна Коршунова не дожила до этих, катастрофических для ее мировоззрения событий. Она скоропостижно скончалась от разрыва не распознанной своевременно церебральной аневризмы 9 мая 2556 года.

На следующий день после злополучной экскурсии.

Часть вторая

Хорошая охота

Весна 2572 года

Глава 9

Сандро Лордкипанидзе. Визит к Старику

Ботто Пакостник заблуждался насчет нехватки бумаги на Великой Небесной Земле, просто производство целлюлозы сократилось в разы, когда весь документооборот перешел на цифровой формат. В середине XXI века пришел конец великой эпохе Гутенберга: книги, газеты и журналы почти совсем перестали выпускаться в привычном для десятков поколений виде, но почти столетие спустя бумажная книга возродилась. Благодаря работам целой плеяды блестящих психоэкологов, таких как Элем Кондратьев, Вахтанг Оберидзе, Джон Корбен, Ли Ши, стало очевидно то, что интуитивно постигали еще в самом начале Третьего тысячелетия: бумажная книга наиболее конгруэнтна человеческой психике. Таинственная связь между рукой, перелистывающей страницы, глазами, считывающими с них текст, и психическим здоровьем стала для ученых столь же очевидной, как и связь между рукой, изготавливающей примитивное рубило, и теми участками мозга, которые отвечают за мышление. Возрождению бумажной книги способствовало и расширение контактов с гуманоидными цивилизациями, еще не преодолевшими барьер технологической сингулярности. На Земле стало модно читать инопланетную литературу, как в оригинале, так и в переводах, и вслед за фолиантами, привезенными из других миров, в библиотеках Земли стали появляться книги, напечатанные «Сириусом» – крупнейшим издательством Земли постгутенберговской эры. Однако документы остались исключительно цифровыми. Это было удобно, так как обеспечивало мгновенный доступ к ним всем заинтересованным пользователям. Единственным учреждением, которое не пренебрегало бумажными носителями служебной информации, был Карантинный Комитет Контакт-Центра, где бумагу использовали именно для того, чтобы ограничить доступ к секретным данным.

Будь на то воля Сандро Лордкипанидзе, он бы всю информацию по теме «Конкиста» хранил исключительно на бумаге. Увы, это было невозможно. И если агентам, собирающим оперативные данные, строго-настрого воспрещалось пользоваться диктофонами, мыследекодерами, даже обыкновенными блокноутами, то фонограммы и видеозапись на бумагу не перенесешь. Приходилось идти на компромисс. И все-таки главное – выводы из полученных донесений и других материалов глава Кей-Кей доверял только бумаге. Очередную порцию выводов он кропотливо распечатывал в трех экземплярах, а файлы удалял. Распечатанные экземпляры Лорд раскладывал по трем папкам: для служебного (читай – своего персонального) пользования, для секретного архива и для доклада Старику. Все три папки лежали в сейфе, вскрыть который нельзя было никакими средствами. Кроме самого Лорда, с содержимым папок был знаком только агент под оперативным псевдонимом Корунд. Лорд пошел на это нарушение, им же самим установленных правил, лишь потому, что Корунду отводилась настолько важная роль, что даже сам глава Кей-Кей предпочитал не держать в памяти – насколько. Как и всякий стратег, Лордкипанидзе считал на сто шагов вперед, а те, кому надлежало делать эти шаги на тактическом уровне, не обязаны были знать, куда они их приведут в более-менее отдаленном будущем. Он надеялся, что сегодня это будущее обретет определенные очертания. Верховный Сумматор Совета Земной Федерации внезапно вызвал главу Карантинного Комитета к себе. Какова бы ни была причина вызова, сим счастливым случаем следовало воспользоваться. И потому Лордкипанидзе готовился к разговору самым тщательнейшим образом. Доклад у Старика – испытание почище барокамеры, сурдокамеры и центрифуги вместе взятых. Верховный никогда не принимал решения, если не был убежден в его абсолютной правильности, а убедить его было нелегко. Особенно в тех случаях, когда речь шла об ограничениях чьих-либо прав и свобод. Согласиться на такие ограничения он мог, только если существовала реальная угроза безопасности человечества.

Ровно в шестнадцать часов по московскому времени ТЛП-кабина материализовала Лорда в приемной Верховного Сумматора. Здесь оказалось полно народу. На главу Кей-Кей с любопытством воззрились по меньшей мере десять пар глаз. Люди и инопланетяне чинно восседали вдоль стен на мягких диванах и жестких, причудливой формы, седалищах. В руках, клешнях и щупальцах карманные терминалы Большой Сети и блокноуты. Лица и личины сосредоточенны и одухотворенны. По всему видно, ждут начала совещания у Верховного, готовятся. Как обычно, посетителя встретила секретарь – миниатюрная блондинка, на вид лет тридцати с небольшим, одетая в строгий деловой костюм. Мало кому было известно, что эта привлекательная маленькая женщина – один из последних человекоподобных субэлектронных автоматов, от производства которых человечество отказалось лет двести назад из-за этической неоднозначности использования машин, не только внешне неотличимых от человека, но и во многом схожих с ним внутренне. Однако Старику, личный возраст которого почти совпадал с гарантийным сроком эксплуатации любого субэлектронного автомата, нельзя было запретить иметь в персональных секретарях андроида. Секретаря Верховный Сумматор называл Аселью и относился к человекоподобной машине с отцовской нежностью. Трудно сказать, как относилась к нему Асель. В XXIV столетии, когда субэл-андроидов были миллионы, много спорили о наличии у них души. Старик никогда не сомневался, что у Асель она есть.

– Добрый день, Александр Валерьевич! – приветствовала посетителя секретарь. – Арчибальд Даниилович вас ждет.

– Благодарю вас, сударыня! – отозвался Лордкипанидзе, вручая секретарю заранее припасенную розу.

Ему нравилось смотреть, как пунцовеют щеки Асель от смущения, хотя он прекрасно понимал, что это не кровь приливает к щекам, а лишь изменяется плотность искусственного пигмента в подповерхностном слое псевдокожного покрова. Асель, при желании, могла покраснеть до корней волос, а то и вовсе изменить цвет наружной оболочки, но на глазах у главы Кей-Кей никогда не пользовалась этой возможностью. Впрочем, всех ее возможностей не знал никто – андроиды надолго пережили своих создателей. Да никто и не интересовался. Никто, кроме Сандро Лордкипанидзе, которому такими вещами полагалось интересоваться по должности. К его удивлению, в архивах НИИСУБЭЛ, некогда и разработавшего принципиальную схему человекоподобных автоматов, на сей счет сохранились лишь весьма неполные данные. По инициативе Лорда, в Кей-Кей был создан целый отдел, занимающийся андроидами. Ребята в нем подобрались все как один толковые, и база данных по «соплеменникам» Асель стремительно пополнялась. Сам глава Карантинного Комитета время от времени просматривал сводки, отмечая для себя то, что могло быть использовано в дальнейшей работе. Например, его весьма заинтересовала статистическая справка, из которой следовало, что, по неточным данным, в настоящее время на Земле и во внеземных поселениях продолжало функционировать более миллиона субэлектронных человекоподобных автоматов. Разумеется, Лорд потребовал не только уточнения численности, но и подробной стратиграфии распределения андроидов по континентам и регионам, планетам, а также по роду их деятельности. Интуиция подсказывала Лорду, что когда-нибудь эти данные ему пригодятся.

Держа папку с докладом под мышкой, он прошел в кабинет Верховного Сумматора.

Старик встретил посетителя посреди кабинета. Пожал ему руку. Выглядел Верховный неважно. Обрюзг. Погрузнел. Мешки под глазами. Сеточка вен на щеках.

«Неужто сдает Старик? – с ужасом подумал Лорд. – Не дай бог… Тьфу, тьфу, тьфу…»

– Садись, Сандро, – произнес Верховный. – Разговор будет долгий.

– Насколько долгий? – деликатно осведомился глава Кей-Кей, озираясь на дверь. – У тебя там люди, Арчи… Может, позже?

Старик покачал лысым, веснушчатым черепом. Поди найди сейчас такой. Все молодятся, гоняют имиджмейкеров до седьмого пота.

– Позже я закручусь, – сказал Верховный. – А люди не просто ждут, они ждут нагоняя.

– Что-то серьезное? – спросил Лорд, опускаясь в кресло для посетителей-людей.

– Лукреция. Слыхал о такой планете?

– Кое-что… – скромно отозвался глава Карантинного Комитета, давно уже работавший над созданием агентурной сети на третьей планете системы Кассиопеи.

– Так вот, там наши бравые контактеры проморгали местного Чингисхана. И теперь на Лукреции идет резня. Вроде той, что учинили монголы в «злом городе» Козельске, только хуже…

Лорд сочувственно покивал.

– Да, заботы у тебя, Арчибальд… не позавидуешь…

– Заботы… – откликнулся тот. – И ты мне их только прибавляешь.

– Я могу помочь усмирить лукрецианского Чингисхана, – предложил глава Кей-Кей.

Старик отмахнулся.

– С ним мы и без тебя справимся, – сказал он. – Я уже дал санкцию на разовое применение массового подпорогового внушения.

– Смело! – искренне похвалил Лорд.

– Не льсти, – буркнул Верховный. – И хватит преамбул. Докладывай. Я же знаю, ты не с пустыми руками ко мне пришел.

Глава Карантинного Комитета положил перед собой папку, но открывать не стал. Он знал ее содержимое наизусть.

Старик слушал его не перебивая, лишь изредка с силой потирая широкими, костистыми ладонями лысину, отчего та постепенно приобрела багровый оттенок.

Верховный Сумматор Совета Земной Федерации находился в явном затруднении.

– Мрачную картинку ты нарисовал, друг Сандро, – произнес он, когда Лордкипанидзе прекратил дозволенные речи. – По-твоему, выходит, что такие заслуженные люди, как Лючия Хилес, покойный Артемий Иванович Балашов, милейшая Тамара Георгиевна Ставриди, наконец, вице-секретарь Контакт-Центра, твой друг, Рома Силантьев – враги человечества?

– Это очень большое преувеличение, друг Арчибальд, – ответствовал Лорд. – Я считаю, что они подверглись некому психологическому воздействию, что повлияло на принятие ими ряда важных решений касательно организации массовой миграции инопланетных существ на Землю.

– Кто же произвел это воздействие?

– Пока не знаю, Арчибальд… Недостаточно данных.

– Если следовать твоей логике, – продолжал Верховный, – то и я подвергся такому воздействию! Главная ответственность за эту самую инопланетную миграцию, как ни крути, лежит на мне.

– Нет, друг Арчи, – покачал головой Лорд. – Это допущение, пожалуй, слишком фантастично.

– То-то… – пробурчал Старик. – Ладно, оставь свой манускрипт. Я ознакомлюсь.

Не скрывая разочарования – еще бы, все его радужные надежды рухнули в одночасье! – Лорд через стол протянул папку Верховному. Старик положил ее перед собой, оперся локтями.

– Я тебя слушал, теперь ты послушай меня, – произнес он. – Хочу поручить тебе, Сандро, одно дело… Тебе, потому что поручить мне его больше некому. Нынешний молодняк, – он мотнул лысиной в сторону приемной, – ничего такого не умеет. Здесь требуется не только сноровка, но и опыт, а также умение находить нетривиальные решения.

– Теперь ты мне льстишь, друг Арчибальд, – постарался пошутить глава Кей-Кей.

– Не скромничай, – отозвался Старик. – Надеюсь, ты в форме, Лорд? Не оброс жирком, как некоторые?

Несмотря на шутливый тон, вопрос был более чем серьезный.

– Мне шестьдесят с гаком, реакции уже не те, – сказал Лордкипанидзе, – но мой тренер по форсблейдеру не жалуется. Прекрасно воспитанный молодой человек.

Верховный рассмеялся и вдруг полез в бар слева от стола, извлек оттуда кувшинчик и пару стаканов.

– Тогда немного ниневийского тебе не повредит, – сказал он.

Лорд с удовольствием пригубил холодного, терпкого, отдающего неземными цветами вина.

– Собственно, меня интересует твоя психологическая форма, – продолжал Старик.

– Как поживает твой синдром Гакова – Миллера?

– Благодарю вас, – отозвался глава Кей-Кей хмуро. – Передавал привет…

Верховный протянул через стол длинную руку и легонько потрепал его по плечу.

– Ну-ну… не сердись, дружище, – сказал он. – По долгу службы я послал запрос твоему лечащему врачу. Он утверждает, что ты вполне пригоден к использованию.

– Медицине виднее…

– Не волнуйся, тебе не придется стрелять и сигать через пропасти, – продолжал Старик. – А если возникнет необходимость в таких эскападах, у тебя будет надежный напарник.

– Теперь тебе и впрямь удалось меня заинтриговать, – проговорил Лорд, отставляя стакан.

– Это было предисловие, – произнес Верховный и грустно улыбнулся чему-то. – Тебе что-нибудь говорит имя Адама Касслера?

– Еще бы! – откликнулся глава Кей-Кей. – Гений хронофизики. Кажется, у Особой Комиссии были какие-то вопросы к его кейптаунскому институту… Но я пока не улавливаю связи…

– Уловишь, – пообещал Старик. – Твоя супруга, как всегда, блистательно провела расследование конфликта, возникшего между руководством Института хронофизики и его сотрудниками. Ее выводы и рекомендации Совет полностью удовлетворяют, и тем не менее тебе придется провести собственное расследование. Разумеется, не их академических дрязг…

– Ты полагаешь, друг Арчибальд, что я смогу квалифицированно разобраться в дебрях современных хронофизических проблем?

– У тебя отвратительная привычка перебивать начальство, Сандро, – проворчал Верховный. – Есть подозрение, дорогой, что Касслер и его команда занимаются отнюдь не только хронофизикой.

– Господи… А чем же? Замешивают тесто на крови христианских младенцев?

– Что-то вроде… – без улыбки отозвался Старик, и даже видавшего виды Лорда продрало морозом. – У меня имеются сведения, что Касслер один из главарей наукократов.

– Наукократов?! – переспросил глава Кей-Кей, полагая, что ослышался. – Разве они не вымерли…

– К моему глубокому сожалению, не вымерли, а обрели новую инкарнацию…

Лордкипанидзе приподнял кустистые брови.

– Вот как…

– Да, именно так. Наукократы существуют, действуют, и, по моему предположению, Кейптаунский институт – их нынешнее логово. По сути, реинкарнация пресловутого Центра Чистой Науки, деятельность которого была запрещена еще в 2450 году. О чем имеется соответствующее постановление Совета… Помнишь события 2435-го?

– Детский Апокалипсис?.. Лично, конечно, не помню, но в школе изучал… – отозвался Лорд, все еще не понимая, зачем он понадобился Верховному Сумматору. – Кажется, резко возросла ничем не обусловленная смертность малышни от нескольких месяцев до пяти лет от роду…

– Совершенно верно! – кивнул Старик. – Мы тогда с ног сбились, пытаясь отыскать причину, но единой причины не было. Дети погибали, и все. Кто от чего. Неудивительно, что мы были готовы на что угодно, использовали малейшую возможность спасти обреченных мальков. В ход шли самые отчаянные меры, самые диковинные методики. Родители сходили с ума, врачи хватались за любую соломинку. И вот тогда-то и заявил о себе этот самый ЦЧН… В двух словах не расскажешь… Важно, чтобы их нынешние последователи не взялись за что-нибудь подобное.

– Звучит весьма зловеще, – проговорил Лордкипанидзе. – Я конечно, не имею чести состоять в Особой комиссии, но за это дело возьмусь охотно… Однако мне нужно больше информации.

– Практически все, что тебе следует об этом знать, ты найдешь здесь… – сказал Старик.

Он полез в сейф, справа от стола, и глава Кей-Кей уже испугался, что Верховный вытащит из него такую же папку для бумаг, какую только что сам передал Старику, но тот вынул всего лишь футляр с кристаллозаписью. Лордкипанидзе едва не присвистнул. Кристаллокопирование вышло из употребления как раз в середине прошлого столетия. По счастью, у него был в загашнике вполне рабочий К-ридер.

– Даю тебе сутки на ознакомление с материалами, – сказал он. – Завтра в это же время прошу ко мне. С изложением соображений и готовым планом действий.

– Слушаюсь, друг Арчибальд!

Лорд взял у него футляр и поднялся.

– Погоди, Сандро, не торопись, – остановил его Старик. – Хочу познакомить тебя с твоим напарником. Ведь он должен стать частью твоего плана.

– Продолжаешь интриговать?

Лордкипанидзе с удовольствием опустился в прохладные и мягкие кресельные недра. Все-таки у Верховного в кабинете настоящая добротная мебель, а не эмпатическая, несмотря на общее распространенное мнение, что Старик всегда предпочитает жить на острие прогресса.

– Асель, – сказал Верховный Сумматор в интерком. – Отыщи-ка ты мне Са-аха. Он должен быть где-то в здании.

– Немедленно разыщу, Арчибальд Даниилович, – откликнулась секретарь.

– Сах? – переспросил глава Кей-Кей. – Странное имя.

– Правильнее было бы называть его Са-ах, – сказал Старик. – Хотя и это не настоящее его имя, а, так сказать, оперативный псевдоним.

– Так он?.. – Лорд покрутил указательным пальцем над головой.

– Ригелианец, или ригелианин – никогда не понимал разницы, – отозвался Верховный. – Житель четвертой планеты в системе двойного компонента Б. Высокоразвитая цивилизация второго порядка, на самой границе с третьим. Сложная социальная организация всепланетного уровня. Утонченная культура.

– Прекрасные бойцы, – продолжил Лорд. – Ригелианский форсблейдер не уступает нашему. Приходилось видеть, как дерутся ребятки.

Старик кивнул.

– Наши давние союзники в контактерских делах, – сказал он. – Если я правильно понял, ты не возражаешь?

– Отчего же… Надеюсь, сработаемся. Когда ригелианин прикрывает твою спину, бронежилет не нужен… Так, кажется, гласит контактерская поговорка?

Верховный не успел ответить. Бесшумно растворилась массивная дверь. Ригелианин, он же – ригелианец ввалился в кабинет. Именно ввалился. Иного слова не подберешь. Сила тяжести на родной планете Са-аха почти втрое превышала земную, поэтому урожденные под бело-голубым светочем Галактики, который люди именуют Ногой Ориона, весьма массивные существа.

Лордкипанидзе поднялся навстречу. Руку не протянул, а лишь коснулся ею лба, как принято приветствовать у ригелиан. Ростом Са-ах был не выше его, но из-за общей громоздкости выглядел великаном. К тому же одет он был в черную, долгополую хламиду, перехваченную металлическим чешуйчатым поясом.

«Точно такой же носит Октавиан-Клавдий, – отметил про себя Лорд. – Братство серебряного пояса… Ну-ну…»

Инопланетянин приложил желтоватую, как слоновый бивень, и такую же твердую на вид кисть к высокому белесому лбу и уставился на главу Карантинного Комитета светящимися плошками глаз. Безносый и безгубый лик ригелианина ассоциировался у начитанного в классике Лорда с «мертвяками» – человекоподобными биороботами, которых создала партеногенетическая цивилизация амазонок в «Улитке на склоне». По крайней мере, такими описывали «мертвяков» братья Стругацкие в своем знаменитом романе.

«Однако, если я хочу сотрудничать с этим парнем, – подумал Лордкипанидзе, – эту ассоциацию следует в себе задавить…»

– Познакомьтесь, – будничным тоном произнес Верховный. – Александр Лордкипанидзе, руководитель Карантинного Комитета Контакт-Центра. Послужной список у него огромный, так что перечислять не стану. Са-ах, действующий сотрудник Контакт-Центра. Служба обеспечения безопасности контактерских операций. Гаруда, Медея, Ракшас, Центавр-III. Прошу друг друга любить и жаловать.

Вдобавок к ригелианскому приветствию напарники все-таки обменялись рукопожатиями. Ладонь у ригелианина и впрямь была твердая, словно кость, и горячая, будто уголь. В ней чувствовалась огромная сила.

– Общая ваша задача, друзья, такова, – продолжал Старик. – Выйти на группу Касслера. Вступить в контакт под прикрытием легенды, которую поручено разработать Лордкипанидзе. Далее действовать по обстановке. Более подробный инструктаж завтра, у меня в кабинете. А пока прошу меня извинить.

Новоиспеченные напарники вытянулись в струнку, разве что каблуками не щелкнули. Верховный проводил их до приемной. Попрощался и сказал томящимся в ожидании посетителям:

– Заходите, друзья!

Напарники вошли в лифт. Прозрачная кабинка заскользила вниз. Лорд смотрел в мерцающие круглые глаза ригелианина и думал, о чем бы его спросить. До сих пор Са-ах не произнес ни слова, а главе Кей-Кей хотелось услышать его голос.

– Давно с Ракшаса? – нашелся он.

По гладкому лику инопланетянина пошла рябь. Посередине между глазами и плавной округлостью подбородка образовалась алая щель, будто бритвой полоснули.

– Тридцать земных месяцев назад, – ответил Са-ах.

Слова произносил он четко и правильно, акцент его напоминал скорее о примитивном синтезаторе речи, нежели об особенностях артикуляции существа, привычного к принципиально иной фонетике.

– Ну и как там было, на Ракшасе?

– Жарко, – отозвался Са-ах.

Лорд улыбнулся: столь лаконично и по существу мог ответить только свой брат-контактер. Сработаемся.

Глава 10

Тимур Коршунов. Остров на троих

Личными коммуникаторами медеанцы не пользовались из-за некоего специфического «табу», а позвонить в учительскую и позвать к видеокомму смысловицу Коршунов почему-то стеснялся. Оставалось ждать, когда Утренняя Роса сама соизволит выйти на связь. Не через Римку же, в конце концов, узнавать о ее решении! Но именно Римма позвонила старшему брату. И огорошила:

– Тим, привет! А помнишь ли ты, какой праздник будет на следующей неделе?

– Разумеется. Восьмое марта, Всемирный женский день. Не беспокойся, маме подарок я приготовил. Римме Альбертовне Коршуновой – тоже.

– А Росинке? – Римка подозрительно прищурилась.

– Эээ? – Тимур растерялся.

– Ты что, не собираешься ее поздравлять?

– Вообще-то «всемирный» означает «всеземной». Утренняя Роса – инопланетянка, если ты не забыла. Очень сильно сомневаюсь, что на Медее отмечают подобный праздник.

– Ха! – Девочка презрительно скривила губы. – Росинка сейчас живет не на Медее, а на Земле. И она ничем не отличается от всех остальных воспитательниц интерната. Поэтому мы будем поздравлять ее наравне со всеми. А ты – поступай как знаешь, братец. Может, индейцы для тебя и вовсе не люди, может, ты замаскированный ксенофоб – почем мне знать!

– Стоп, стоп, стоп! – Тимур поспешил дать задний ход. – Не перевирай мои слова. Я с удовольствием поздравлю Утреннею Росу с праздником. Просто не знаю, как она это воспримет, какой смысл найдет в таком поздравлении.

– Правильно воспримет! – отмахнулась Римма. – А что ты ей подаришь? Ладно, не напрягайся. Я уже придумала для Росинки подарок от нас с тобой. Только мне понадобится твоя помощь.

– Без проблем. Что от меня требуется?

– Как обычно – взять напрокат автограв. Я хочу подарить Росинке наш остров. Пусть он будет и ее тоже.

– Эээ? – теперь Тимур не просто растерялся, а рот открыл от удивления.

– Ну, остров, куда мы с тобой летаем после каникул! Покидаем камешки, покажем затонувший город. Представляешь, она ни разу не видела наши древние города! Я уверена, ей понравится.

Тимур помялся.

– Не знаю, не знаю. Насколько мне известно, медеанцы не очень-то интересуются историей. И к тому же, если ты хочешь показать Утренней Росе затонувший город, тебе придется нырять. В холодную воду.

– Тим, ну ты как маленький! А гидрокостюмы для чего придуманы? Как раз для того, чтобы нырять в холодную воду. Еще аргументы имеются?

Тимур развел руками, признавая поражение в споре. Спросил:

– За вами в интернат залететь?

– Не нужно, – отмахнулась сестра. – Глифа у тебя все равно нет. С утра у нас в интернате мероприятие, а в 14.00 по Москве жди нас в Демре.

– Договорились. Как раз я маму успею поздравить. Ты, как я понимаю, домой не заглянешь?

– Некогда. По коммику поздравлю.

* * *

Обычно Римка бахвалилась своей обязательностью – раз сказала «в 14.00», значит, именно в «00» и появится. Но в этот раз Тимуру пришлось подождать на парковке рядом с ТЛП-кабиной. Он раз пять поглядывал на циферблат часов и уж подумывал, не пора ли звонить, искать запропавшую сестрицу, когда полупрозрачная дверь-вертушка вытолкнула опоздавших. Римка явно не поверила прогнозу погоды для Восточного Средиземноморья, потому напялила толстый вязаный свитер, штаны с начесом и ботики. На индианке был неизменный замшевый костюм. Покроя вполне земного, лишь кожаные завязки вместо пуговиц или замочков да выдавленный на плечах и спине узор – замысловато переплетающиеся то ли лианы, то ли щупальца – выдавали, что родом костюм с Медеи. Зато туфли-мокасины без каблуков были вполне земного происхождения. Индейцы не признавали земной одежды, делая исключение лишь для той, что изготавливалась из натуральной кожи, а обувь предпочитали не носить вообще. Лишь самые «продвинутые» и «цивилизованные», как Росинка, снисходили до чего-то самого простенького. Тимур поймал себя на том, что мысленно назвал смысловицу этим именем, и улыбнулся.

– Поздравляю с праздником, дорогие мои женщины! – Он театрально упал на одно колено и вскинул вверх руки. – Желаю, чтобы жизнь ваша была бесконечно долгой и чтобы любовь, счастье и радость переполняли ее! Немножко этой радости я вам сегодня подарю!

– Мы очень надеемся. Спасибо! – Римка хихикнула, подскочила к брату, чмокнула в щеку. Уточнила: – Гидрокостюмы ты не забыл?

– Как я мог! Нет, конечно. Какая же радость без гидрокостюмов?

Он посмотрел на медеанку. Та кивнула.

– Спасибо, друг Тимур. Это хорошее пожелание. Я с радостью принимаю его в дар.

– Эээ… – Коршунов хотел было уточнить смысл сказанного. Но передумал. Встал, пошел рядом с девушками к машине. И, не удержавшись, поинтересовался язвительно:

– Что-то вы припозднились. Никак, на мероприятии задержались?

Шпилька предназначалась Римме, но ответила на нее медеанка:

– Мы никуда не спешим. Ты ведь пожелал нам бесконечную жизнь. Какой смысл спешить?

И улыбнулась так обворожительно, что Коршунов не нашел слов для ответа.

Едва они поравнялись с автогравом, как Римка бросилась к пилотскому месту:

– Чур, я за штурвал! И никаких субэлов!

Тимур не возражал. Лишь открыв полуколпак пассажирского салона и помогая смысловице забраться внутрь, спросил:

– А ты не хочешь попробовать?

Он поддерживал девушку под локоть, потому ощутил едва заметную дрожь, пробежавшую по ее телу.

– Нет, нет, я боюсь вашу технику. Она не хочет меня слушаться.

– Ты, поди, и не пробовала никогда! Это очень легкая в управлении машина.

– Нет.

Утренняя Роса упрямо сжала губы, нахмурилась. Забралась в самый угол салона. Тимуру ничего не оставалось, как и самому запрыгнуть на пассажирское сиденье, захлопнуть колпак. Римка только и ждала этого. Круто бросила «Ласточку» вверх, завернула лихой вираж, помчала к зеленоватой глади моря.

Пальцы смысловицы вдруг легли на руку Тимура, крепко сжали.

– Ты что, в самом деле испугалась? – удивленно посмотрел на нее Тимур. – Не бойся, Римма хорошо пилотирует.

Медеанка помедлила секунду. Затем пальцы ее разжались, и она улыбнулась виновато.

– Уже прошло. Не могу привыкнуть летать внутри ваших машин. Каждый раз представляю, что она меня схватила и уносит в свое гнездовье, чтобы сожрать. Или того хуже.

* * *

Остров уже поджидал их. Римма сделала круг вдоль побережья, опустив «Ласточку» к самой воде и снизив скорость – давала возможность полюбоваться утонувшим городом. Затем повернула в сторону площадки над заветной бухточкой и мягко, вполне профессионально опустила машину на все три лапы-опоры. Обернулась к пассажирам:

– Прибыли! Пошли радостью заправляться!

Пока Тимур выбирался из автограва, помогал Утренней Росе, вынимал из багажника сумки с гидрокостюмами, сестра успела спуститься к берегу, разуться, поболтать ногой в мартовской водичке.

– Прохладная. Я бы даже сказала – холодная! – сообщила.

– Ясное дело, не май, – согласился Тимур. – Сумки лови!

Римма ловко подхватила одну за другой брошенные сверху сумки, вытряхнула содержимое. Стащила через голову свитер, попрыгав на одной ноге, освободилась от штанов. Поторопив догнавших ее наконец спутников: «Чего ждете?» – принялась упаковываться в гидрокостюм. Для нее Тимур выбрал ярко-оранжевый.

Коршунов тоже начал расстегивать рубашку, вполглаза наблюдая, как ловко и быстро Утренняя Роса справляется со шнуровкой на куртке. И замер, сообразив вдруг: а ведь понятия «нательное белье» у медеанцев нет!

Смысловица его настороженный взгляд уловила, посмотрела вопросительно. Повела плечами, освобождаясь от куртки, принялась развязывать шнуровку на штанах. Под верхней одеждой на ней был снежно-белый закрытый купальник. Обнаженными оставались лишь руки, ноги, шея и чуть-чуть спины девушки. Бронзовая кожа контрастировала с белой материей купальника и оттого казалось еще более темной, словно девушка дни напролет проводила в солярии. Медеанцам солярий не требовался, сходный с меланином пигмент избавлял их от необходимости загорать и одновременно – от опасности обгореть на солнце, надежно защищал от ультрафиолетового излучения. Это Коршунов тоже знал прекрасно.

Утренняя Роса отвернулась, аккуратно укладывая одежду на большой плоский голыш, и Тимур заметил у нее на лопатках кончики сине-черной татуировки, скрытой купальником. Кажется, узор повторял тот, что был вытеснен на куртке.

Он взял гидрокостюм, готовый облачиться, и спохватился. Повернулся к девушке:

– Может, помочь? Тебе приходилось плавать в гидрокостюме?

– Не приходилось. Помоги, – кивнула та.

Коршунов отложил свой синий, взял алый, развернул на гальке. Скомандовал:

– Суй левую ногу в левую штанину, правую – в правую. Теперь продевай руки в рукава, а голову – вот сюда. Готово. Застегиваем, – он протянул руку к замочку на спине, и на миг его пальцы коснулись кожи девушки. Легкий электрический укол – как тогда, во время обряда.

Стараясь, чтобы голос не дрогнул, Тимур похвалил:

– Отлично справилась. Маску защелкнешь перед тем, как нырнуть. Это фильтр, высвобождающий растворенный в воде кислород, жабры своего рода. Так что можно находиться под водой сколько угодно.

* * *

Они плавали долго: от рухнувшей во время землетрясения сторожевой башни до античного порта, вдоль набережной, скрытой теперь под пятиметровым слоем воды, над узкими улочками и широкими проспектами, над мраморными колоннами и воротами, ведущими в никуда. Над остатками некогда прекрасных статуй и глиняными черепками. Над каменной мостовой и стенами домов, единственными обитателями которых вот уже две с половиной тысячи лет были мурены, скаты, груперы да морские ерши. Тимур и Утренняя Роса плыли рядом, словно две большие рыбины – синяя и алая, а «рыжая рыбина», самая любопытная и непоседливая, сновала вокруг них, то подплывала, то выныривала на поверхность, то опускалась на самое дно, заглядывая в очередные руины, рискуя застрять между каменными блоками или вовсе быть погребенной под изъеденной временем и соленой водой стеной.

Устала «рыжая рыбина» тоже первой. Махнула рукой в сторону берега, – хватит, мол, наплавались. Из воды они выходили, словно сказочные персонажи – по каменной лестнице, зеленой и скользкой от водорослей. Сняли маски, сели отдохнуть на остатки каменной кладки.

Впрочем, Римка сидела недолго. Отстегнула ласты, вскочила. Потребовала:

– Вы тут сидите и не вставайте. А мне за вот ту стеночку надо. Срочно!

– Беги, беги, если срочно.

Когда Римка исчезла за единственной уцелевшей стеной когда-то двухэтажного особняка, Тимур спросил смысловицу:

– И как тебе понравилась экскурсия по древнему городу? Впечатлилась?

– Познавательно, – с серьезным видом кивнула Утренняя Роса. – Вы уже очень давно умели строить дома из камня.

Коршунов фыркнул:

– А я предупреждал Римку: медеанцы не интересуются историей. Ни своей, ни тем более нашей. У вас в самом деле нет никакой письменности? И даже устных сказаний? Легенд, которые передаются из поколения в поколение?

– Мы не рассказываем друг другу о том, что случилось не с нами. Мы живем здесь и сейчас. Мы смотрим на мир вокруг, радуемся каждому новому дню, охотимся. Как говорят ваши ученые – мы еще слишком дети, чтобы задумываться о прошлом и будущем.

Коршунов вздохнул, развел руками.

– Что ж, угодить не получилось.

Утренняя Роса покачала головой, накрыла его кисть ладонью.

– Ты неверно истолковал смысл моих слов. Город может лежать на дне моря еще тысячи лет, как лежал до этого. Но мне нравится быть здесь и сейчас, на этом острове, с тобой и твоей сестрой. Сегодня хороший день, хороший праздник. Ты подарил мне радость, как обещал.

– Правда? А я все ждал, когда ты спросишь: «Почему специальный женский день есть, а специального мужского – нет?» Все гости Земли об этом спрашивают.

Медеанка улыбнулась сконфуженно.

– И я спрашивала. Когда прилетела на Землю и начала знакомиться с вашими обычаями. Но…

Она не успела закончить фразу. Из-за развалин особняка выскочила Римма, спотыкаясь, оскальзываясь на голышах, побежала к сидевшим.

– Тим! – закричала. На девочке лица не было.

Тимур вскочил навстречу сестре.

– Что случилось?! Ты поранилась? Ушиблась? Где больно?

Римма досадливо замотала головой.

– Не поранилась! Там… дельфин, – махнула она куда-то за стену.

Не требуя дальнейших объяснений, Тимур и себе отстегнул ласты, побежал, куда показывала сестра.

Да, объяснения не требовались, слишком очевидной была картина. Среди обглоданных морем каменных блоков лежал мертвый дельфин. Можно было бы фантазировать, что он ослабел от болезни и его выбросило штормом на берег. Или что он стал жертвой акул… Можно было бы. Если бы не аккуратная круглая дыра в боку – след гарпунного ружья.

Утренняя Роса тоже подошла узнать, что случилось. Римма, увидев ее, насупилась, сжала кулачки, шагнула навстречу. По щекам у нее бежали слезы.

– Зачем было его убивать? Разве вам не на кого больше охотиться? Дельфины – они же почти разумные! И они доверяют людям! Они наши друзья!

Улыбка сошла с лица медеанки. Оно стало непроницаемым и жестким. Как маска древних богов.

– Друзья? Звери не могут быть друзьями. – Утренняя Роса присела перед дельфином на корточки, вставила палец в рану. Холодно и безапелляционно объявила: – Это добыча не моих сородичей, а землян. Мы не пользуемся железным оружием.

– Но… – Римма явно растерялась от такого поворота. – Все равно! Они у вас учатся убивать!

Медеанка выпрямилась, пристально посмотрела на девочку. Произнесла медленно и раздельно:

– Убивать и охотиться – не одно и то же. Мои соплеменники никогда не убивают друг друга. Это не просто табу – мы не умеем этого делать. Я плохо понимаю вашу историю, но кое-что я знаю: еще четыреста лет назад ваши законы разрешали землянам убивать землян. И вы это делали долго, очень долго. Вы сможете обучить этому умению все расы, какие найдете среди звезд. И после этого ты утверждаешь, что мы, так недавно пришедшие на Землю, научили вас убивать? Где логика, где смысл? Ты плачешь по зубастому зверю, но не плачешь по миллионам своих соплеменников. Только потому, что ты не видела их мертвыми, а зверя – видишь. Где логика, где смысл? Этот зверь охотился на рыб и не плакал по своей добыче. Будь он в сто раз крупнее и сильнее, он бы охотился на тебя. И не плакал бы, сумей он тебя добыть. Значит, ты плачешь из-за того, что ты сильнее зверя и можешь его не бояться? Где логика, где смысл?

Римма потупилась, вытерла рукой слезы со щек. Она не знала, что ответить смысловице. Собственно, Тимур тоже не знал.

Он подошел к сестре, погладил ее по голове. Сказал:

– Это все равно был клон. Их выращивают специально для охоты.

Римка с надеждой посмотрела на него. Ей срочно требовался достойный путь к отступлению.

– Правда клон? Откуда ты знаешь?

Ничего он не знал на самом деле! Да и какая разница – естественным или искусственным путем произведен на свет этот дельфин? Для дельфина ее точно не было. Но его мнение людей не интересовало, в этом медеанка права.

– Знаю, – внушительно кивнул Тимур. – Я же в Кей-Кей работал, не забывай.

Римма вздохнула. И кивнула решительно.

– Правильно! Подумаешь, дельфин! Не человек, чего его жалеть. Поплыли лучше в нашу бухту загорать. А то вечер скоро.

Предложение ее никто не оспорил.

* * *

Впрочем, долго загорать не получилось. Только-только они вылезли из воды, освободились от гидрокостюмов, растянулись на прогретых голышах под ласковым весенним солнцем, как Римма вопросила:

– Послушай-ка, друг мужчина, ты что, заманил своих прекрасных женщин на необитаемый остров, чтобы уморить их голодом?

Тимур воззрился на сестру.

– О маленькое прожорливое создание, ты уже успело проголодаться? Я надеялся, что ты пообедало перед экскурсией.

– Я не прожорливая, я молодой растущий организм! – парировала сестра. – А обед ого-го когда был! Время полдника. Или ты не взял ничего пожевать?

– Ох-ти мне. – Тимур поднялся, пошел к едва заметной тропинке, карабкающейся по склону. – Взял, взял. Сейчас будут тебе вкуснейшие сэндвичи: с сыром, с беконом, с курятиной.

– А с тунцом?

– Эээ… рыбных в ассортименте не было.

– Рыбу можно наловить в море, – неожиданно предложила Утренняя Роса. – Мы же видели, ее там много.

– Точно! – обрадовалась Римка. – И запечь на углях! Получится по-настоящему, по-индейски!

Тимур почесал затылок.

– Не хочу вас огорчать, но рыболовного снаряжения у нас с собой нет.

– Зачем снаряжение? – Утренняя Роса подняла перед собой руки с растопыренными пальцами. – Вот снаряжение. Мне нужен лук для охоты на птицу, потому что я не умею летать, и стрела летит вместо меня. Мне нужен меч или копье для охоты на крупного зверя, потому что у меня нет клыков и когтей. Но для охоты на рыбу у меня есть все необходимое.

Римка прыснула:

– Ты хочешь поймать ее голыми руками? Не, не получится. Она верткая и скользкая.

– Я попробую, – медеанка встала и пошла к воде.

– Ты хоть гидрокостюм надень! – крикнул ей вдогонку Тимур.

– Он будет мешать.

И нырнула, тихо и ловко, без всплеска. Словно тюлень.

Римма удивленно посмотрела на брата.

– Почему гидрокостюм мешает? Я думала, он помогает, увеличивает обтекаемость, плавучесть.

– Я тоже так думал.

Первую ставридку Утренняя Роса поймала быстро – Тимур только успел сходить к автограву и принести контейнер с сэндвичами, а рыбина в полторы ладони размером уже трепыхалась на гальке. Римка сидела рядом и боязливо трогала ее пальцем.

– Она съедобная? – спросила у подошедшего брата.

– Вполне. Да, видимо, от «индейского пикника» нам не отвертеться. Что ж, иди собирай топляк для костра. А я буду рыбу чистить.

Он вынул из контейнера складной нож, выщелкнул лезвие.

– Две!

Утренняя Роса всплыла так же бесшумно, как и нырнула. Взмахнула рукой, серебристая искра блеснула в воздухе, и к ногам Римки шмякнулась вторая ставридка, чуть больше первой.

– Сейчас третью поймаю!

– Да хватит нам двух! – крикнул в ответ Тимур. Но голова медеанки уже снова исчезла под водой.

Римма посмотрела ей вслед, перевела взгляд на брата, на нож в его руке. И решительно объявила:

– Нет, это ты иди дрова собирать. А я буду рыбу чистить.

– А ты умеешь? – усомнился Тимур.

– Теоретически да. А практически – надо учиться. Чтобы стать настоящим охотником. Как Росинка.

Тимур хмыкнул, протянул нож.

– Ну учись. Только не поранься.

В их бухточке выброшенного зимними штормами топляка оказалось слишком мало для приличного костра, так что пришлось отправиться на поиски вдоль берега. Когда Коршунов приволок наконец толстую, выбеленную временем и морской солью дровеняку, то застал следующую картину: обезглавленные и выпотрошенные ставридки лежали рядом с контейнером, а Римма с ножом в руке, перемазанная с головы до ног рыбной чешуей и слизью, стояла по колено в воде, пристально вглядываясь в зеленовато-синюю гладь.

– Что-то случилось? – насторожился Тимур.

Девочка обернулась к нему, ответила вопросом на вопрос:

– Сколько индейцы могут под водой пробыть?

Тимур озадаченно пожал плечами.

– Что, она долго не выныривала?

– Как ты ушел, так и не выныривала.

Тимур прикинул. Получалось минут пятнадцать. А то и дольше.

– Ты, наверное, не заметила, – предположил он. – Ты же рыбу чистила.

– Не выныривала! – упрямо качнула головой Римма. И спросила жалобным голоском: – Может, с Росинкой что-то случилось? Может, ее спасать надо?

Тимур не ответил. Отволок дровеняку к намеченному под костер месту, подошел к сестре, стал рядом. На самом деле он не знал, как правильно поступить. Ждать? Надевать гидрокостюм и нырять на поиски? Пытаться спасать под водой существо, способное ловить рыбу голыми руками? Или сразу вызывать чрезвычайку? Или не чрезвычайку…

– Ну что ты стоишь? – Римма схватила его за руку. – Делай что-нибудь!

– Три!

Утренняя Роса вынырнула метрах в десяти от того места, где они стояли. Подняла над головой рыбину. Тимур охнул невольно. В этой было килограммов пять веса, не меньше. Отливающая синевой, с острыми серповидными плавниками и тонким хвостовым стеблем, она извивалась в руках девушки, пытаясь освободиться. Но тонкие, изящные пальцы держали не хуже стальных зажимов.

– Ух ты! – изумилась Римка. – Это что, акула?

– Нет, это тунец.

– Тунец?! Настоящий? Который вкусный, в сэндвичах?

Утренняя Роса сделала шаг, другой, третий, вышла из воды по пояс. Швырнула рыбину на берег. Тунец не желал смириться с ролью добычи. Извиваясь всем телом, он попытался вернуться в родную стихию. Но медеанка стала у него на пути. Подхватила увесистый голыш, коротко, без размаха, приложила рыбину по голове. Голова хрустнула. Опомнившись, Римка бросилась на подмогу. Завизжав от восторга, всадила лезвие ножа в светло-серое рыбье брюхо. Тимур отвернулся, чтобы не видеть индейскую вакханалию.

* * *

«Молодой растущий организм» запросто усвоил и сэндвичи, и запеченные на углях ставридки, и нарезанного ломтиками и тоже запеченного тунца. Впрочем, медеанка не отставала от своей воспитанницы, так что Тимуру достались лишь два сырных сэндвича и один тунцовый ломтик. Указывать на подобную вопиющую несправедливость он не стал, лишь порадовался завидному аппетиту девушек.

– Все-таки, как ты… чам… чам… его смогла поймать… чам… чам… голыми руками? – поинтересовалась Римка, не переставая уплетать добычу за обе щеки.

– Нелогичный вопрос… чам… чам… – тоже с набитым ртом ответила медеанка. – Странно, почему земляне… чам… чам… не могут.

Она наконец проглотила кусок, вытерла жирные губы рукой, нимало не заботясь о правилах этикета. Пояснила свой ответ:

– Вы говорите: «Человек – царь природы». Хорошо, правильно. Но царь – это властелин, повелитель. Нужно не только называть себя повелителем, но быть им.

– Стоп, стоп, стоп! – поспешил возразить Тимур. – Во-первых, «Человек – царь природы» – выражение образное. Во-вторых… как бы объяснить… О! «Человек полетит, опираясь не на силу своих мускулов, а на силу своего разума». Чтобы повелевать, не обязательно иметь самые большие зубы и самые острые когти. Гораздо важнее то, что вот здесь, – он постучал себя пальцем по виску. – Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула медеанка. – Вы опираетесь на силу своих машин, а не на свою собственную. Но что станет с вами, когда она закончится?

Вопрос оказался таким неожиданным, что на минуту вокруг догорающего костра повисла тишина. Нарушила ее Римма:

– Да, Тим, что с нами будет, если машины вдруг перестанут работать? Например, электричество исчезнет? Как мы будем добывать себе пищу, защищаться от хищников?

Тимур фыркнул негодующе:

– Двойка вам по физике, Римма Альбертовна! Технический прогресс – это объективная реальность, а не фокус какой-то. Работа машин и механизмов основана на фундаментальных законах Вселенной. И они в ближайшие миллиарды лет отменяться не собираются.

Ни сестра, ни медеанка на это утверждение ничего не возразили. Но неприятный осадок после такого поворота в разговоре остался.

Пока они ловили и чистили рыбу, жгли костер, запекали, полдничали, солнце успело закатиться за скалы над западным утесом. А когда дрова прогорели окончательно, превратились в кучку тлеющих углей, стало понятно, что еще далеко не лето. Римма сначала натянула свитер, потом надела штаны, потом и обулась. Тимур тоже набросил рубаху на плечи. И только Утренняя Роса сидела как ни в чем не бывало.

Сэндвичи и рыба незаметно закончились. Потом и темы для разговоров исчерпались. Ночь, наползающая с востока, зажгла первые звезды. Полная луна, пока еще бледная, готовилась залить и берег бухточки, и море до самого горизонта серебристым холодным светом, словно огромный всепланетный фонарь.

Римма встала, потянулась, расправляя плечи. Побрела к подножию склона.

– Уже улетаем? – окликнул ее Тимур.

– Не, вы можете сидеть, звезды считать, если вам не холодно. А я пойду туда, где тепло и светло, книжку почитаю.

Захрустели, зашуршали камешки под ее ботиками, посыпались вниз, сдвинутые со своего места, и фигурка девочки растворилась в полумраке. Тимур посмотрел на медеанку. Утренняя Роса разглядывала небо, в уголках ее губ пряталась улыбка.

Сидеть так и молчать было глупо, но и умные темы для разговора в голову не лезли. Поэтому Тимур сказал:

– Эпсилон Индейца отсюда не видно. Это солнце твоего мира.

Девушка ничего не ответила, только плечами пожала едва заметно.

– Не мерзнешь в мокром купальнике? – не выдержав, спросил у нее Коршунов.

– Нет. Ты же знаешь, медеанцы не страдают от столь ничтожного изменения температуры окружающей среды, – тут же ответила девушка. Внимательно посмотрела на Тимура. Улыбка ее стала шире. – Но в твоих словах скрыт и другой смысл. Да, если ты сядешь ближе, нам будет теплее.

Коршунов придвинулся к ней. Поколебавшись, обнял за плечи. Почему-то рука ощутила не влажную ткань купальника, а тепло живой кожи. На миг он усомнился: возможно, и нет никакого купальника? Возможно, он нарисован на теле боди-краской с голографическим эффектом? Тимур постарался отогнать глупую фантазию. На его глазах медеанка надевала гидрокостюм, так что же ей мешает носить купальник? Она сама сказала, что это не табу. Однако надеть и носить не одно и то же…

– В прошлую нашу встречу ты задал вопрос, – голос девушки прервал его размышления. – Я отвечаю: «да».

Признание прозвучало так неожиданно, что Коршунов растерялся. Уточнил неуверенно:

– В смысле…

– Я твоя девушка.

Утренняя Роса смотрела на него не отрываясь. Ее лицо было так близко: темно-карие глаза, нос с красивой горбинкой, остро очерченный подбородок, жесткая челка на высоком лбу… и губы. Тимур знал, что должен сделать. Склонился еще ближе, притянул девушку к себе. Коснулся губами губ.

Признаться, он ожидал уловить в этом поцелуе нечто неземное: пряный аромат, таинственный трепет, вкус звездных морей. Ничего этого не было. Он целовал неумелые, напряженные губы подростка.

Он не заметил, как шевельнулись, обретая на миг объем, вытатуированные на спине медеанки ленты.

Глава 11

Марина Валевская. Быть индейцем

Впервые за все время работы в Особой Комиссии Марина отступила от истины, составляя экспертное заключение. Потому что не могла, не имела права быть объективной. Быть объективной означало не просто отправить старика Касслера на заслуженный отдых. Это значило отправить в небытие Кейптаунский институт, а вместе с ним и всю темпоральную физику. Марина пошла на умышленный подлог: сместила акценты с гносеологических проблем на межличностные. В итоге заключение попало в Этический Комитет, известный своим консерватизмом. Факт травли старого ученого был зафиксирован, двое ее организаторов лишились должностей и степеней «за поступки, несовместимые со званием ученого», что автоматически означало конец их научной карьеры. Еще пятеро самых активных подписантов получили этическое порицание, что тоже не способствовало росту авторитета. Касслеру предписано было больше внимания уделять подбору кадров.

Марина понимала, что без последствий для нее этот демарш не останется. Она ожидала звонка, а то и визита от Леппе – теперь уже бывшего заместителя по науке – или от Шершунова – теперь бывшего главного математика. Однако позвонила ей Ванесса Куваева, руководящая лабораторией темпорального воздействия на биологические объекты. Куваевой в «списке Валевской» не было, хотя она тоже числилась «настоящим индейцем». Марина сама не понимала, почему вычеркнула ее из чистового варианта заключения. Возможно, пожалела огненнокудрую красавицу, сумевшую к двадцати шести годам защитить две докторские диссертации – по биологии и физике.

– Здравствуй, друг Марина, – приветственная фраза далась Куваевой с трудом. Щеки ее пылали, глаза сверкали молниями. – Интересно, какой запах у иудиных сребреников?

Валевская закусила губу.

– Добрый день, друг Ванесса. Я не понимаю, о чем ты. Я эксперт и написала заключение, как посчитала нужным.

– Но почему?! Ты же была в стойбище, говорила со Спасителем. Ты сидела рядом с нами, была одной из нас! Я так думала… А потом – нож в спину. Что плохого мы тебе сделали, за что ты нас возненавидела? Лишь за то, что нам нравится быть индейцами? За то, что мы хотим жить здесь и сейчас, а не в каком-то ненужном прошлом или неизвестном будущем? Ладно, разберемся…

Куваева отвернулась, готовая разорвать коннект, и тут Марина неожиданно для себя спросила:

– Ванесса, что для тебя означает «быть индейцем»?

Рыжеволосая снова посмотрела на нее. Не просто посмотрела – смерила взглядом. Скривила в усмешке полные сочные губы.

– Бесполезно объяснять. Ты не поймешь.

– Почему я не пойму?

– Потому что ты такая же, как Касслер и ему подобные. Ты – старуха! Вот и доживай свои дни, – и отключилась.

Слова ударили словно пощечина. Щеки вспыхнули огнем, на глаза навернулись слезы. Захотелось немедленно перенабрать Куваеву и наговорить ей кучу гнусностей. А еще сильнее – бежать к зеркалу, выискивать новые морщинки вокруг глаз.

– Я не старуха! – крикнула она сама себе, благо стены кабинетов Особой Комиссии глушили любой звук. – Мне всего лишь шестьдесят! Это не возраст!

«А Куваевой – двадцать шесть! – парировал злой голосок в голове. – Для нее ты старуха, бабушка почти. И для других тоже. Даже для Лорда. Поэтому он не хочет больше спать с тобой в одной постели».

Она никуда не позвонила и не побежала. Сидела за письменным столом, закрыв глаза, и медленно, с расстановкой дышала. Успокаивалась. А потом позвонила в секретариат и попросила отпуск на две недели. Ей его дали охотно – кейптаунская командировка получилась нелегкой.

* * *

С Валерием она решила поговорить в тот же вечер, благо он был дома. И благо – Лорда дома не было.

Дверь в спальню сына оказалась не заперта.

– Валера, можно мне войти? Мне нужно поговорить с тобой. Это очень важно.

Нет ответа. Марина решилась заглянуть внутрь.

Сын спал, хоть час был еще не поздний. Полностью обнаженный, он вытянулся во весь рост на тигриной шкуре. Красивый, сильный, как эллинский бог. Вернее, как индеец.

Нагота взрослого сына смутила Марину, но она все же решилась войти. Слишком редко он ночевал в родительском доме, стойбище становилось для него домом. Кто знает, вдруг сегодня он спит последний раз в этих стенах?

Она присела, тронула Валерия за руку.

– Можно с тобой поговорить?

Он раскрыл глаза, быстро, как зверь, возвращаясь в явь. Сел.

– Говори, я слушаю.

Марина потупилась.

– Ты хоть набрось на себя что-то.

Губы парня дрогнули в усмешке. Он прикрыл чресла тигриной лапой, осведомился язвительно:

– Так достаточно? Или облачиться во фрак?

– Достаточно.

– Смешно. Ты видела меня голым миллионы раз. Ты носила меня на руках, мыла, кормила грудью. Да что там – когда-то я был частью твоего тела, ты выносила и родила меня! А теперь тебе стыдно на меня посмотреть. Что изменилось? Это ведь я, тот самый Валерик, твой сын. Какая разница, что мне теперь не четыре годика, а двадцать четыре? Вы смеетесь над табу и обрядами медеанцев, а сами навыдумывали сотни собственных «табу» и условностей. Причем совершенно бессмысленных, нелогичных и нефункциональных. Чем же вы тогда лучше индейцев?

– Валерий, а что для тебя означает «быть индейцем»? – проигнорировав колкости, Марина перешла к самому важному.

Парень задумался. Ответил, четко выговаривая слова:

– Быть индейцем – значит быть свободным.

– Свободным от обязанностей?

– И это тоже. Свободным от условностей замшелой социальной системы, от иллюзии «благ технического прогресса», от необходимости к чему-то стремиться, за чем-то гнаться, строить какое-то там будущее.

– Вы хотите быть свободными от будущего? – недоверчиво переспросила Марина.

– Да, в конце концов! Что мы о нем знаем? Каким оно должно быть и каким будет на самом деле? И главное – для чего оно нам, если нас в нем уже не будет? Пусть о нем беспокоятся те, для кого оно окажется настоящим. Аборигены Медеи свободны от порока этой «глобальной ответственности». Они показывают нам пример иного пути, способ жить здесь и сейчас. Способ отказаться от ненужного хлама, который люди тысячи лет волокут за собой.

– Они дикари! – возразила Марина. – Они не могут служить примером, так как их цивилизация пока в зародыше и не успела накопить «тысячелетний хлам». Который мы называем опытом.

Валерий пристально посмотрел на нее. Помолчал. Спросил тихо:

– Ты и правда в это веришь?

* * *

Что же они такое на самом деле – индейцы? Не подражатели, подобные Валерию, Ванессе и миллионам других. Настоящие аборигены Медеи, те, кто прибыли на Землю гостями, большими любопытными детьми, учениками и внезапно превратились в Учителей Мудрости. Марине жизненно необходим был ответ на этот вопрос. В чем их сила? Что стоит за красочными обрядами? Какие тайны они предпочитают скрывать?

Почти неделю Валевская просидела в библиотеке Совета Земной Федерации. Здесь хранилась вся информация Контакт-Центра: и общедоступная, какую можно запросить с домашнего терминала Большой Сети, и ограниченно доступная, за которой требовалось обращаться в специализированные библиотеки. И та, что помечена грифом «Для служебного пользования. Необходим особый доступ». Преимущество должности старшего эксперта Особой Комиссии – наличие такого особого доступа. Информации в библиотеке было много. Очень много. Катастрофически много.

Аборигены планеты Медея, общеупотребительное название – «индейцы». Самоназвание неизвестно. Общая численность неизвестна. Приблизительная оценка – не более 100 тысяч. Гуманоиды. Морфологическое подобие – 99,9 %. Средний уровень когнитивного развития – 163 балла по 100-балльной земной шкале. Средний уровень обучаемости – 248 баллов по 100-балльной шкале. Уровень обучаемости языкам оценить не представляется возможным – предел не выявлен. Общественный строй – первобытно-общинный, отдельные черты матриархата. Государственный строй – племенной союз под управлением Старейшин. Письменность – отсутствует. Языки – неизвестны, возможно, язык жестов. В присутствии людей общаются на земных языках.

Первый контакт, 2532 г.: Марина Валевская, Роман Силантьев, Александр Лордкипанидзе. Признан успешным. В том же году установлены официальные отношения со Старейшинами: Тамара Ставриди, Лючия Хилес. Начинается изучение медеанцев, налаживаются контакты: Артемий Балашов, Тамара Ставриди.

В 2547 г. первая группа медеанцев прибывает на Землю в качестве гостей. Попытки организовать подобие дипломатического представительства Медеи не увенчались успехом. Вместо этого создается сеть стойбищ. С середины 50-х годов наблюдается резкий рост интереса к культуре медеанцев. На фоне этого роста расширяется сеть стойбищ. К настоящему времени их насчитывается 26. Стойбища привязаны к крупным городским агломерациям. Стойбища используются в основном для отправления туземных обрядов, постоянно проживает в них менее 5 % от находящихся на Земле медеанцев. Всего с 2547 г. нашу планету посетили 1612 туземцев. В настоящее время на Земле гостят 835 медеанцев.

Почти неделю Марина потратила, чтобы понять – ничего нового она не узнает. При таком обилии сведений полезной информации ноль. Кажется, сотрудники Контакт-Центра просто фиксировали в своих отчетах те сведения, которые сами медеанцы им любезно предоставляли, не удосуживаясь проверять их достоверность. Как же, индекс доверия – единица! И совершенно непонятно, как полторы тысячи дикарей умудрились так основательно изменить мировоззрение десятков, а может, уже и сотен миллионов молодых землян. А если не пугаться обвинения в паранойе и ставить вопрос совсем остро, то как дикари смогли заставить усомниться в собственном превосходстве представителей цивилизации, обогнавшей их на многие тысячелетия? Обогнавших? «Ты и правда в это веришь?»

– Да что же вы такое?! Зачем вы на самом деле явились к нам на Землю? – спросила Марина у голографического экрана, пестрящего строками бесполезных документов. Спросила у пустоты читальной кабинки библиотеки Совета Земной Федерации. И, подумав, добавила совсем уж параноидальное: – Зачем вы нашли нас во Вселенной?

Самая обширная библиотека Земли не могла ответить на эти вопросы. Но не все знания хранятся в библиотеках. Валевская вернулась к самым первым документам выборки, к контакту, перечитала их заново. И попыталась восстановить собственные воспоминания. Ничего не вышло, как не выходило и прежде. Вспоминались только глаза, надвигающиеся из темноты. Глаза, не вошедшие в официальные отчеты, потому что не соответствовало их описание ни одному живому существу, обитающему на Медее. Глаза, объявленные галлюцинацией в условиях сильного стресса. А потом – трупы изрубленных обезьян и человек в кожаной одежде, оказавшийся нечеловеком.

Марина улетела с Медеи неделю спустя после событий в Холодных пещерах и никогда больше туда не возвращалась. И на Земле не общалась ни с одним медеанцем – до встречи со Спасителем на Столовой горе. Но другие ведь общались! Изучали, наблюдали. Может быть, они знают – да хотя бы догадываются, подозревают! – больше, чем есть в документах Контакт-Центра? К сожалению, профессор Балашов умер семь лет назад, а Лючия Хилес слишком далеко – руководит городком ученых на Медее. Но зато бабушка Ставриди на Земле! Рядом – сотня шагов до ТЛП-кабинки.

* * *

Середина марта в Москве – еще зима. Но на Южном берегу Крыма весна была в самом разгаре. Марина почувствовала это, едва вышла из кабинки. Поспешно сбросила капюшон, стянула перчатки, расстегнула куртку. Пожалела, что одета так тепло. Но кто же мог знать, не в Кейптаун собиралась! А здесь, оказывается, яркое солнце, синее небо, зеленая трава, радужный ковер первоцветов на клумбах, пальмы. И… о, не может быть! Цветущие деревья!

– Это миндаль цветет, – объяснила, заметив ее удивление, идущая навстречу девушка в медицинском халате. – Красиво, правда? А вон там, видите, кусты в желтеньких цветочках? Это кизил.

– Красиво, – признала Марина. – А вы не подскажете, где у вас первый корпус?

– Да вон же он! Видите, крыша краснеет за кедровой рощей? Можно идти здесь, по серпантину, а можно за грязелечебницей повернуть налево и спускаться по лестнице. Как вам удобнее. Вы кого-то из родственников проведать пришли?

– Знакомую. Может быть, вы знаете – Тамара Георгиевна Ставриди?

– Конечно, знаю, она у нас уже четыре года живет! – Лицо девушки омрачилось: – Последний месяц слабенькая совсем стала, из комнаты не выходит, с кровати почти не поднимается. Но с памятью у нее все в порядке. Знаете, старики иногда забывают. Молодость свою помнят отлично, а вчерашний день забывают.

Тамара Георгиевна Ставриди обитала в комнате цокольного этажа. Удобно для пожилого человека – открыл балконную дверь, а за ней не балкон, а терраса, парковые дорожки, лестница, ведущая к набережной и санаторскому пляжу. Вот только Тамара Георгиевна давно уже по этой лестнице не спускалась. Она полулежала в кровати, опершись на подушку, странно маленькая в своей лазорево-желтой пижаме, словно съежившаяся, усохшая. Некогда темно-каштановая пышная копна волос превратилась в реденький седой ежик, кожа поблекла, натянулась на скулах, нос заострился.

Какая же она старая! – с ужасом поняла Марина. Кажется, никогда в жизни она не видела таких старых людей.

– Здравствуйте, Тамара Георгиевна! Как вы себя чувствуете? Вы меня узнали?

Глаза старухи пристально уставились на нее, и Марина поспешила подсказать:

– Я Марина Валевская. Я проходила стажировку у вас на Медее.

– Марина! Конечно, конечно! Ой, как я рада, что ты пришла! – губы старухи дрогнули, расплылись в подобии улыбки, обнажив ровные, крепкие, только пожелтевшие от времени зубы. Наверняка улыбка была искренней, но лучше бы она не улыбалась. – Сколько же лет мы не виделись? Да ты присаживайся! Прости, что лежа тебя принимаю. Ноги ослабли. Совсем дряхлая стала, пора на свалку.

– Что вы такое говорите! Вы…

– Пора, пора. Вот в мае до сотни дотяну, и хватит. Зажилась.

Марина прошла в комнату, взяла стул, подвинула ближе к кровати. Села.

– А я о тебе слышала, – голос Ставриди звучал чуть надтреснуто, но был по-прежнему зычным, «командирским». – Что ты в Совете работаешь, эксперт… Наверное, занята очень, не проведывала ни разу бабку? А вот Ромочка заходит, молодец. Славный мальчик. Жалко, что у вас с ним не получилось. Он мне всегда больше нравился, чем твой Сандро…

Ставриди замолчала. Может быть, устала, может, давала гостье возможность высказаться. Марина медлила, не зная, как подступить к вопросу, который ее интересовал. Пауза затягивалась. Нарушила ее опять старуха:

– Марина, подай, пожалуйста, водички. Если тебе не трудно.

Стакан с водой стоял на тумбочке у изголовья кровати. Валевская послушно взяла его, поднесла к губам старухи. Та схватила ее руку своими, словно боялась, что гостья уронит или передумает, жадно начала пить. Прикосновения старческих ладоней были неприятны, Марина едва дождалась, когда это закончится.

Наконец старуха перевела дыхание.

– Спасибо. Ну, спрашивай. Ты же что-то хотела спросить, не просто так пришла?

– Да, – Марина вернула стакан на место, потупилась. – Тамара Георгиевна, может быть, вы… Вы помните того медеанца, что спас меня? Оказывается, его имя теперь Спаситель Земной Женщины… И он прилетел на Землю, ко мне. Зачем, я не понимаю?

Ставриди молчала, ждала продолжения. Тогда Марина спросила:

– А вы встречались с ним на Медее? Он приходил в поселок?

Старуха помедлила, вспоминая. Ответила:

– Нет. При мне нет.

– Но с другими медеанцами вы же много общались? Даже со Старейшинами.

– Нет, со Старейшинами не довелось. К себе в стойбище они допускали только Лючию. Может быть, потому что она похожа на них? Те, что приходили к нам в поселок, кого мы отправляли на Землю, были простыми охотниками. Хотя, может, кто-то из них на самом деле Старейшина? Я не знаю.

– А что вы о них вообще думаете? Кто они такие?

– Медеанцы? Говорят, они люди, как и мы. Коэффициент подобия…

– Нет, нет, я знаю официальную версию. Но может быть, вы заметили в них что-то особенное? Что-то, чего нет в отчетах Контакт-Центра?

Марине показалось, что в глазах Ставриди мелькнул страх. Старуха покосилась на стакан, словно собиралась просить опять наполнить его и подать. Не попросила. Призналась:

– Я вела дневник все годы работы на Медее. Записывала, что видела и что думала, чувствовала. А четыре года назад, когда перебралась сюда и времени свободного много появилось, взялась перечитывать. И поняла вдруг, чего раньше не понимала: они менялись! На наших глазах менялись, а мы не видели.

– Кто, индейцы?

– Да какие они индейцы! Индианку я одну за всю жизнь встречала – Лючию. А эти… Не знаю, кто они. Они приходили в поселок, слушали нас, разговаривали с нами. И менялись. А потом полетели на Землю. И стали людьми.

– Вы хотите сказать…

Но старуха еще не закончила рассказ:

– Я испугалась, честно говоря. Позвонила Ромочке, попросила его прийти. Отдала ему свой дневник. Он вернул его мне через неделю. И попросил никому ничего не говорить. Мол, Тестурия, люди и так обеспокоены, нельзя вносить смуту в умы. Вот я и молчу.

Марина облизнула пересохшие губы. Захотелось и самой выпить полный стакан воды.

– А мне вы можете дать почитать свой дневник?

– Дам. А то вдруг не доживу, пока Ромочка решится правду сказать. – Ставриди повернула голову, глаза ее забегали, шаря по комнате: – Где же он у меня… где я его спрятала…

Она виновато посмотрела на Марину.

– Забыла. Но я найду! Ты приходи завтра или послезавтра. Вот отлежусь немного и поищу. Я обязательно найду, ты не сомневайся!

В дверь тихо, но настойчиво постучали. Приоткрыли. В комнату заглянула девушка, встреченная в санаторском парке.

– Извините, Тамаре Георгиевне пора на процедуры.

– Да, да, – Валевская вскочила со стула. – Конечно! Я завтра приду, обязательно!

Уже в дверях она сообразила, что забыла попрощаться. Обернулась:

– До свидания, Тамара Георгиевна!

Ставриди не ответила. Она не отрывала взгляда от приветливой медсестры. И Марине вновь почудился страх в ее глазах.

* * *

Теперь в парке было многолюдно, отдыхающие высыпали на предобеденный моцион. Они радушно улыбались Марине, приветливо кивали, здоровались. Не потому, что кто-то знал ее. Они радовались увидеть новое молодое лицо. Столетние старики. Девяностолетние старики. Возможно, попадались и восьмидесятилетние, преждевременно одряхлевшие. И сразу стало понятно, что это не обычный санаторий. Последнее обиталище, последний дом для тех, у кого жизнь превратилась в прошлое, а будущее сжалось до нескольких лет или месяцев. Марина вдруг с ужасом сообразила, что тогда на Медее Тамара Ставриди была ровесницей ее нынешней. Представила себя – поседевшая, сморщенная, прикованная к постели. Солнце, зелень лужаек, цветущий миндаль – она больше не видела ничего этого. Прочь, прочь из страшного места! «Для чего нам будущее, если нас в нем уже не будет?» Через сорок лет и ее уже не будет?! Это ведь меньше, чем она прожила, чем она помнит!

Возле ТЛП-кабинки сидел на земле, скрестив ноги, человек в коротких кожаных штанах и куртке. Нечеловек.

– Ты?! – растерялась Валевская. – Как ты меня нашел?

– Искал и нашел. – Спаситель встал, шагнул навстречу. Протянул руку: – Уйдем отсюда. Плохое место, пахнет смертью.

Марина закусила губу.

– А вы что делаете со своими стариками? Бросаете в пропасть? Или скармливаете голым обезьянам?

– У нас нет стариков. Есть только Старейшины.

– А, ну да. Таинственные Старейшины, которых никто никогда не видел.

– Ты видела. Видишь. Я – Старейшина.

– Даже так. И сколько же тебе лет, «старейшина»? Если честно, без той лапши, что вы вешаете на уши Контакт-Центру?

– В этом воплощении я прожил шестьсот двадцать семь земных лет, – лицо Спасителя оставалось бесстрастным.

– Ого-го! А всего? Во всех «воплощениях»?

– Чуть больше трехсот миллионов. Восемьсот шестьдесят шесть тысяч триста восемнадцать жизней. Я помню их все.

– Что? – Марина натянуто засмеялась. – Это невозможно! Это миф, понимаешь?

– Мифом вы называете то, что уже знаете, но еще не постигли?

– Мифом мы называем то, чего нет, что сами придумали!

– Вы очень молодая и наивная раса, если верите, что способны придумать то, чего нет. Друг Валерий и друг Ванесса сказали, ты хочешь знать, как это – «быть индейцем»? Пошли, ты узнаешь.

– Нет, не от тебя! – Марина попятилась. – Хватит с меня сказочек!

– Если ты не будешь задавать вопросы, я не буду на них отвечать. Ты сама все увидишь, сама почувствуешь и поймешь.

Он крепко взял ее за руку и повел к кабинке.

* * *

На Столовой горе царил зной начала осени. Но стоило зайти под купол стойбища, и все изменилось: сырость, прохлада. Туман, подсвеченный багровыми отблесками живого огня. Спаситель заставил Марину подняться по каменным ступеням на какую-то стену. Здесь уже стояли люди, она узнала их: сотрудники института, подписанты из «списка Валевской». Физики встретили ее хмурыми взглядами, но никто не проронил ни слова. А Марина поклялась себе не задавать вопросов медеанцу, потому тоже молчала. Затем Спаситель ушел, и спрашивать стало не у кого.

Толстая, сложенная из дикого камня стена в три метра высотой и семь длиной оказалась стороной квадрата. Противоположная стена была такой же – толстой, с ровной верхней гранью. Зато боковые выглядели куда тоньше, с зазубренными, изломанными кромками, пройти по которым не представлялось никакой возможности. Внутри сооружения поднимались каменные столбы. Они были на метр ниже стены. Пятнадцать штук, гладкие, прямые с плоскими торцами. Марина невольно попыталась понять принцип их расположения, но ничего из этого не вышло – они торчали совершенно хаотично.

Между столбами пылали костры, именно их отсветы Валевская увидела, ступив под свод стойбища. Дров в костры навалили щедро, и, видимо, в боковых стенах имелась система поддува, обеспечивающая непрерывное поступление кислорода. Так что языки пламени взлетали чуть ли не до верхушек столбов, и даже до Марины доходил жар.

На противоположной стене появился Спаситель. Он вел за руку обнаженную женщину. Широкая кожаная повязка закрывала большую часть ее лица. Гордая осанка, прямые плечи, высокая полная грудь, круто очерченные бедра, длинные ноги, – по копне огненных, как пламя костров, волос Марина узнала Куваеву.

Медеанец развернул девушку лицом к кострам, подтолкнул легонько. Куваева послушно спрыгнула на первый, примыкающий к стене столб. Замерла, словно прислушиваясь к треску костров. Марина опешила: она что, хочет с завязанными глазами перейти через пылающую яму по каменным столбам?! Но это невозможно!

– Вправо на два часа, широкий шаг! – вдруг громко скомандовал стоявший первым в шеренге зрителей Эйген Леппе.

Куваева послушно вытянула в сторону правую ногу.

– Немного правее! – поспешно подсказал Леппе. – Давай!

Девушка быстро перенесла центр тяжести на правую ногу, взмахнула руками, восстанавливая равновесие. И вот она уже на втором столбе. Площади торца как раз хватало на две человеческие ступни.

– Влево на одиннадцать тридцать, шаг чуть шире нормального, – следующим в шеренге зрителей стоял Каминский.

Валевская поняла, в чем заключалось испытание. Столбы были расположены так, что всегда можно перешагнуть на соседний, главное, выбрать правильно. Куваева столбы не видела, ей оставалось довериться глазомеру и точности команд зрителей.

– Влево на одиннадцать! Широкий шаг! Еще шире! Еще! Шагай!

Девушка шагнула на четвертый столб и тут же поднялась на цыпочки. Этот столб костры окружали со всех сторон. «Он же раскаленный!» – сообразила Валевская. Не высота, не такая уж и страшная, была испытанием, а пламя. Пламя, превратившее крошечные каменные площадки в раскаленные сковородки. Пламя, хватающее за лодыжки при каждом шаге. Пламя, готовое сожрать, стоит допустить ошибку. Марина попробовала представить, что случится, если девушка промахнется и рухнет в костер. На трехметровую стену ей не вскарабкаться, на гладкие горячие столбы – тоже вряд ли. В каменном квадрате нет ни дверей, ни окон, из адской печи не сбежать. Единственная надежда – зрители. Если не будут медлить, если успеют вытащить раньше, чем несчастная изжарится заживо. Но лучше пусть не ошибаются!

– Прямо, большой шаг! Да! – крикнул стоявший рядом с Мариной бывший главный математик института Шершунов.

Куваева добралась до самой середины печи и затанцевала, поджимая то одну ногу, то другую, прикрывая живот и грудь руками. Ох, как же там жарко, наверное! Нельзя там долго оставаться, нужно бежать дальше, пока подошвы ног не покрылись волдырями, пока она еще может бежать!

Марина обернулась к зрителям, – чего они медлят?! И встретила ответные взгляды, ждущие, нетерпеливые. Холодный озноб прошиб, несмотря на близость костров. Да ведь это не представление, не игра – это обряд! Здесь нет зрителей, все – участники. От каждого зависит жизнь девушки, исполняющей смертельный танец на обжигающих камнях, каждый на миг становится ее глазами, ее частью. И теперь очередь Марины Валевской…

– Вправо, на… полвторого, – произнесла она несмело, – нормальный шаг.

Ванесса узнала ее голос, вздрогнула от неожиданности. Спаситель не предупредил? Почему?

Куваева приподняла правую ногу, неуверенно и медленно отвела в сторону, не спеша сделать шаг. Не доверяет? Но в такой позе долго не устоишь.

– Дальше, – поторопила Марина. – Шире шагни.

Куваева вернулась в прежнюю позу, поспешно поджала левую ногу. Марине показалось, что кожа на подошве дымится.

– Вправо, на полвторого нормальный шаг! Быстро! – гаркнула она.

Куваева снова вздрогнула, поменяла ноги, повторила движение. И это нормальный шаг, с такими-то ногами?!

– Шире, шире шаг!

Ванесса решилась, бросила тяжесть тела на правую ногу, словно прыгнула с вышки. Только внизу не ласковая вода, а жгучее пламя.

Марина вдруг поняла, что ступня девушки попадает на самый край площадки, что она не удержится, упадет. И поздно что-то менять, переделывать. Остается только закрыть глаза и заорать от ужаса.

Она заставила себя смотреть.

Правая ступня Ванессы стала надежно и крепко. И тут же к ней присоединилась левая.

– Влево на одиннадцать тридцать большой шаг! – не давая передышки, скомандовал Шершунов. Да и какая передышка на сковороде?

Леппе досталась самая простая команда:

– Стой, подними руки вверх! Хватайся за меня!

Он присел, рывком выдернул на стену добравшуюся до последнего столба девушку, подхватил на руки. Понес к лестнице. Следом потянулись и остальные. Обряд закончился.

У подножия лестницы Леппе остановился. Видимо, Ванесса все же обожгла ноги, потому он продолжал держать ее на руках. И каждый, спустившись со стены, останавливался возле них на несколько секунд. Ванесса улыбалась, гладила друзей по руке или плечу, подставляла щеку для поцелуя, благодарила. Она не стеснялась своей наготы, и нагота ее не выглядела вызывающей. Здесь и сейчас она была естественна и оправданна. Наоборот, вызывающим показалось бы вечернее платье или деловой костюм.

Марина спускалась последней. Она хотела пройти мимо, но Куваева вскинула руку, перехватила. Обняла за шею, заставила приблизиться. Пахло от нее потом и дымом костра. А еще – радостью победы. Их первой общей победы. И запах этот был приятен.

– Спасибо, – шепнула Ванесса насмешливо, прижалась на миг щекой к щеке. – Добро пожаловать в племя.

Откуда-то сзади подошел Спаситель. Молча принял из рук Леппе его ношу, повернулся, не проронив ни слова, понес к большому вигваму. Куваева обвила его рукой за шею, прильнула к плечу.

– Сестра! – Леппе тронул Марину за локоть, заставив вздрогнуть. – У нас сегодня праздник. Мы надеемся, ты разделишь его с нами.

– А Ванесса? Кажется, она обожгла ноги, ей нужна медицинская помощь.

Леппе покачал головой:

– Не беспокойся. Сестра Ванесса прошла обряд, теперь она женщина Учителя. Он сумеет о ней позаботиться. Уже вечером она будет плясать на празднике.

Марина вновь бросила взгляд на вигвам, скрывший Учителя и ученицу. И ощутила, как в сердце кольнула ревность. И зависть.

* * *

В Крым Марина вернулась на следующий день. Все же в марте погода здесь переменчива. От вчерашнего солнца не осталось и следа, небо застилали серые тучи, то и дело роняющие мелкие холодные капли. Потому гуляющих в парке не было, и московская куртка с капюшоном не казалась такой уж неуместной.

Никого не встретив по дороге, Марина быстро добежала до корпуса. Подошла к столику дежурной, сообщила:

– Я к Тамаре Георгиевне Ставриди. Она знает, она меня ждет.

Женщина посмотрела на нее с сочувствием.

– Тамара Георгиевна умерла сегодня ночью. Соболезную.

– Что?! – Валевскую словно ушатом холодной воды окатило. – Но я же вчера была у нее! Что с ней случилось?

– Старость, – дежурная пожала плечами. – От этой болезни лекарства пока не придумали. Она легко умерла, во сне. Вечером уснула, а утром Аллочка заглянула к ней в палату, а она уже все, отошла.

Марина облизнула пересохшие губы. Вспомнилось: «… в мае до сотни дотяну, и хватит». Не дотянула, значит.

– Послушайте, а ее вещи где? Она должна была передать мне дневник.

Дежурная снова пожала плечами:

– Человек из Карантинного Комитета приходил. Ну, не человек, – двухголовый такой. Все вещи забрал. Так что у них спрашивайте.

Больше в санатории делать было нечего. Валевская повернулась, вышла из фойе, спустилась с террасы, побрела по серпантину вверх, к центральным воротам и ТЛП-кабине. До дневника Ставриди ей теперь не добраться, Кей-Кей никогда не выпускает проглоченную добычу. Что ж, придется разбираться самой. Изнутри, раз теперь и она часть племени.

Марина не обернулась ни разу. Потому не видела, что с балкона третьего этажа ее провожает взглядом медсестра Аллочка. А если бы и увидела, не придала бы значения. Мало кто называл приветливую девушку, работающую в санатории для людей пожилого возраста с того самого дня, как здесь поселилась Тамара Георгиевна Ставриди, полным именем. Алая Ночь. А кожаная куртка и короткие кожаные штаны под запахнутым белым халатом незаметны.

Глава 12

Октавиан-Клавдий. Дневник пожилой женщины

Темнота, холод и голод – вот и все воспоминания, которые Октавиан-Клавдий сохранил о мире, где он родился. Он не помнил ни своей си-матери, ни своего си-отца. Все, что Двуглавый знал об Антаресе-VI, было почерпнуто им из реконструкций, сделанных астроархеологами, на основе раскопок в радиоактивных руинах, некогда величественных городов когда-то цветущей планеты. Поэтому все, что называлось у людей Родиной, для Октавиана-Клавдия было связано только с Землей. Он прекрасно понимал, что обречен до конца дней своих остаться единственным представителем своей расы, хотя время от времени тот или иной генно-инженерный центр предлагал ему создать клона – то есть абсолютно идентичного в биологическом смысле брата-близнеца. Октавиан-Клавдий неизменно отказывался. Люди – добрые, отзывчивые существа, но они не понимают всех нюансов бинарной психики двухголовых существ, которые в одном теле совмещают два характера, две души, два темперамента. В этом смысле – антаресец, даже единственный во всей Вселенной, никогда не бывает одинок. Не был Октавиан-Клавдий еще и потому одинок, что с того самого момента, когда диковинное одноглавое существо в защитном скафандре обнаружило его в подвале, в ворохе пропитанного мочой изгаженного калом тряпья, у крохотного антаресца появилась одна большая семья. Пожалуй, самые искушенные в познании инопланетных душ земные ксенопсихологи проглядели главное качество Двуглавого – способность ощущать свое родство со всеми живущими во Вселенной.

Эта способность и привела Октавиана-Клавдия сначала на факультет галактической дипломатии Южно-Уральского университета, а потом, как ни парадоксально, – в Карантинный Комитет Контакт-Центра. Двуглавый прекрасно знал, что его «крестный» недоволен выбором «крестника», но, проанализировав все сферы внешнеполитической деятельности, где он мог бы приложить свои знания и энергию, антаресец пришел к выводу, что точнее всего его личным устремлениям соответствует именно Кей-Кей. Великий человек, вице-секретарь Контакт-Центра Роман Витальевич Силантьев, в силу мягкости характера не мог допустить, что не все мыслящие существа Галактики стремятся к добру, даже после того, как им со всей убедительностью была продемонстрирована вся его благодетельная мощь. Что таких существ – многие тысячи. Что они готовы пойти на любые гнусности и преступления, лишь бы разрушить эту мощь, превратить ее источник в глобальное пожарище, в гигантское радиоактивное пепелище, подобно некогда прекрасной шестой планете в системе Антареса. Октавиан-Клавдий не хотел, чтобы его второй дом тоже стал холодной, пронизанной убийственным излучением, пустыней. Поэтому, окончив университет, он пришел к Александру Валерьевичу Лордкипанидзе и заявил, что хотел бы работать именно в его Комитете. «Служить», – поправил его Лорд.

За три года службы в Кей-Кей Двуглавый в совершенстве овладел азами оперативной работы, назубок знал законодательство, регулирующее пребывание инопланетных мигрантов на Земле, проявил недюжинные лингвистические способности. «Одна голова хорошо, а две лучше», – шутили в отделе, но никто из людей не подозревал – насколько лучше. Получив новое задание, Октавиан-Клавдий принялся за исполнение с удвоенным энтузиазмом. Более рассудительный Октавиан занялся Аббатом. Клавдий, склонный к решительным действиям, – Ботто. Самой собой, Двуглавый не разрывался на две половины. В процессе работы с Ботто Октавиан мысленно отрабатывал тему Аббата. А когда Октавиан активизировался с Аббатом, Клавдий обдумывал дальнейшие действия с Ботто. С последним вообще хлопот не было. Лорд оказался прав. Не успев восстановить разгромленную Кей-Кей Хашараппу, Пакостник сразу разложил ее. Во время контактов со своим куратором Ботто охотно демонстрировал свои достижения. В Старооскольском лагере уже вовсю действовало подпольное казино – играли на слитки технического золота, которого можно было получить за пределами резервации ракшасов сколько угодно, но большинство мигрантов понятия не имело об этом. Сходки активистов Хашараппы проходили в публичном доме, организованном, разумеется, самим Ботто. Кроме того, Пакостнику удалось наладить производство алкоголя и легких наркотиков – благо химлаборатория была организована еще его предшественником Харротом. Осведомители Двуглавого, из числа ракшасов, подтверждали эти сведения.

С Аббатом все было гораздо сложнее. Его нельзя было вызвать на конспиративную явку и потребовать отчета. С ним приходилось вести тонкую игру, ведь, заподозри Аббат внимание Кей-Кей к своей персоне, вся операция окажется сорванной. Поднимется скандал, весть о котором обязательно дойдет до Совета, и разрабатываемый контрагент окажется плотно огражден авторитетом закона о неприкосновенности личности, а Лорд устроит проштрафившемуся оперативнику такую головомойку, что мало не покажется. Двойную. Приходилось постепенно опутывать Аббата сетью непрямой слежки, собирать информацию в открытых источниках, опрашивать сотрудников контрагента под разными благовидными предлогами. Несомненной удачей Октавиана-Клавдия в разработке Аббата стало получение информации о существовании дневника Тамары Георгиевны Ставриди, сорок лет назад руководившей Третьей экспедицией на Медею. Первая начальница Аббата на ниве контактерской деятельности. Вряд ли в дневнике было что-нибудь о нынешних его контактах с индейцами, да и в задание Двуглавого не входило подробное изучение биографии подопечного, но Октавиан был дотошным оперативником, а Клавдий ему в этом не препятствовал, да и не мог. Тем более что вскоре выяснилось, что контактировал ныне Аббат с индейцами довольно редко, а вот их миграции на Землю способствовал весьма активно. Впрочем, не он один. Половина членов Совета Земной Федерации этому способствовала, включая Верховного Сумматора. Вопросы эмиграции представителей других разумных рас Галактики на третью планету Солнечной системы вызывали в земном правительстве порою яростные споры, но когда речь заходила об индейцах, официальные лица были на редкость единодушны. Будь у медеанцев контрразведка, впору было бы заподозрить членов Мирового Совета, включая Верховного, в шпионаже в пользу Медеи, но воображение Октавиана-Клавдия было не настолько развитым. Да и не входило в его обязанности делать выводы такого масштаба. Все, что он узнал, Двуглавый сообщил в очередном докладе своему шефу. Не сообщил лишь о дневнике Ставриди, решив сначала ознакомиться с ним лично. И это было его первой ошибкой.

Ночью от добровольного агента, работающего в Партенитском санатории для людей преклонного возраста, пришла шифровка. Раскодировав ее, Октавиан-Клавдий, как говорится, испытал смешанные чувства. Текст шифровки гласил: «13 марта санаторий посетила М. С. Валевская. Контактировала с Т. Г. Ставриди. Предположительно, речь шла о дневнике Т. Г. Ставриди. 14 марта Т. Г. Ставриди умерла. Причина – остановка дыхания вследствие тяжелого приступа астмы. Медбрат». Упоминание имени Марины Сергеевны Валевской в связи с делом Аббата могло насторожить и более опытного оперативника. Еще бы! Супруга самого Лорда интересовалась дневником Ставриди. Но более опытный оперативник немедленно бы доложил о своем открытии шефу, а Двуглавый этого не сделал. И это стало его второй ошибкой. Третьей ошибкой было то, что Октавиан-Клавдий не предупредил никого в Кей-Кей о своем решении нанести визит в Партенитский санаторий. Грубо говоря, это было нарушение обязательной процедуры.

Для поездки в эту юдоль скорбей Двуглавый решил одеться как можно скромнее. Алый комбинезон, которым он щеголял в Кольцово-4, выглядел бы слишком вызывающе в месте, где пожилые люди готовятся отойти в вечность. Гардеробная ниша в квартире Октавиана-Клавдия была настроена им самим, и бинарная психика хозяина не сбивала ее с толку. Двуглавый мгновенно обрел костюм, отдаленно напоминающий тройку, вроде той, что неизменно носил на службе Сандро Лордкипанидзе. Выглядело солидно, вызывало уважение. Вот только серебряный наборный пояс с ним не наденешь. Глава Кей-Кей был близок к догадке – инопланетяне, служащие в Контакт-Центре, Карантинном Комитете и КЧС, нередко носили такие пояса. От кого из них пошла такая мода, не знал никто. На ком-то увидел Октавиан-Клавдий, кто-то увидел на нем. И пошло, поехало. Так спонтанно возникло братство серебряного пояса – отличительный признак внеземного существа, посвятившего свою жизнь безопасности и спокойствию человечества Земли. Отправляясь в одно из самых спокойных мест на третьей от Солнца планете, Двуглавый не надел серебряного пояса, и это стало его четвертой ошибкой. Хотя с лихвой хватило бы и трех.

* * *

Ялтинский шлюз-концентратор выпустил очередную группу воздушных транспортных средств. По большей части это были разноцветные туристические автогравы – в Крыму, невзирая на раннюю весну, потихоньку набирал силу курортный сезон – поэтому хищные очертания патрульного глифа поневоле притягивали взоры. Октавиан-Клавдий помахал рукой двум симпатичным мулаткам в серебристом «Стриже», покачал крыльями и бросил свою машину вдоль городской набережной, заложил вираж над ослепительно-синей гладью моря, поднялся повыше, нацелясь на горбатую спину Аю-Дага. Через полчаса глиф Двуглавого приземлился на посадочной площадке санатория. До корпуса, где еще недавно жила Тамара Ставриди, он добирался не спеша. Для прогулок пожилых обитателей было рановато, поэтому Октавиана-Клавдия провожали взглядами лишь пустоглазые статуи, скрывающиеся в зарослях туи. Разумеется, необыкновенный гость не остался без внимания и персонала. На пороге корпуса под черепичной крышей его встретил субэл-охранник. Солнце, пробивающееся через хвою кипарисов, сверкало на его внушительном углепластиковом тулове.

– Доброе утро, друг! – мелодично приветствовал он посетителя. – Соблаговолите представиться!

Вместо ответа Двуглавый продемонстрировал жетон сотрудника Кей-Кей.

– Простите, друг, не могли бы вы сообщить о цели своего визита?

– Служебное задание, – снизошел до ответа Октавиан. Клавдий молча осматривал охранника с головы до ног, привычно оценивая боевые возможности потенциального противника. – Проводи меня к старшей сестре.

– Прошу следовать за мной, – сухо отозвался субэлектронный автомат, неоправданно для своего функционального назначения чувствительный к интонации собеседника.

Он предупредительно отворил дверь, пропуская посетителя перед собой. Едва Двуглавый очутился в гулком, прохладном холле, как навстречу ему вышла рослая, моложавая женщина, в безупречно белоснежном халате – в Партенитском санатории свято блюли вековые традиции гигиены, испокон веку свойственной профилактически-лечебным учреждениям. Женщина не удивилась двухголовому посетителю. На Земле давно привыкли к инопланетянам, да и в свое время Большая Сеть и другие средства массовой информации немало внимания уделили судьбе найденыша с планеты Антарес-VI. Можно сказать, что когда-то Октавиан-Клавдий был знаком едва ли не каждому жителю голубой планеты.

– Здравствуйте! – сказала женщина. – Я старшая медсестра первого корпуса. Чем могу быть полезна?

– Пожалуйста! – как обычно, невпопад отозвался Двуглавый и вновь продемонстрировал жетон. – Я сотрудник Карантинного Комитета. Хотел бы осмотреть вещи покойной Тамары Георгиевны Ставриди.

– Карантинного Комитета? – переспросила старшая сестра. – Никогда о таком не слыхала… Впрочем, извольте. Хотя какие могут быть вещи у одинокой женщины почти столетнего возраста… Пойдемте в сестринскую, я попрошу, чтобы туда принесли.

В сестринской было много белизны и свежести. Старшая усадила гостя в широкое кожаное кресло со слегка потрескавшейся обивкой, предложила холодного лимонаду. Гость не отказался. Позвонила по внутреннему видеокомму. Попросила принести вещи Ставриди. Вздохнула по-бабьи, проговорила:

– Жалко их, бабушек и дедушек наших… Знаете ли, старики у нас не сварливые обычно, не склочные. К своему положению относятся с юмором, хотя прекрасно знают, зачем их сюда привозят. Некоторые по несколько лет живут. Привыкаешь к ним, родными становятся. Скучаешь по ним даже во время отпуска… А вот как умирают… Невозможно привыкнуть к этому. Я вот думаю иногда, ну хорошо, не могут наши ученые отыскать секрет пресловутого сверхдолголетия, не дается им он… Так, может, где на других планетах он известен, а? Что у вас там… – неопределенный кивок головой, – насчет этого слышно?..

– Пока ничего конкретного, – проговорил Октавиан. А менее чуткий Клавдий иронично осклабился.

Вошла совсем юная темнокожая сестричка, стрельнула карими глазками в сторону загадочного посетителя, выложила на стол непрозрачный пакет.

– Спасибо, Джоан! – сказала старшая. – Ты свободна.

Девушка исчезла, а ее начальница лично вскрыла принесенный пакет и выложила перед Двуглавым его содержимое. Октавиан-Клавдий поднялся, перебрал нехитрый скарб. Пуховая шаль. Старенький К-ридер. Золотое колечко с турмалином. Томик Льва Толстого, выпущенный еще триста лет назад. Странный медальон на серебряной цепочке. Двуглавый озадаченно повертел его в пальцах. Скорее всего, это был пожелтевший клык какого-то животного. И наконец, толстая тетрадь в оранжевом пластиковом переплете. Октавиан-Клавдий открыл ее, перелистал. Страницы ее были густо исписаны чернилами разного цвета. Дневник.

– Если позволите, я заберу все это, – сказал Двуглавый.

– Да, конечно, – кивнула старшая. – Родных у Тамары Георгиевны нет, выходит, и передать некому…

– Счастливой дороги! – опять промахнулся Октавиан, складывая вещи покойной обратно в пакет.

Старшая медсестра не стала его провожать, зато в коридоре маялся субэл-охранник. Конвоируемый им, Двуглавый проследовал к выходу, где едва не столкнулся с еще одной сестричкой – хорошо сложенной, загорелой девушкой, которая пристально, без тени смущения посмотрела на него.

– Алла! – окликнула загорелую темнокожая Джоан. – Тебя Антонина Берсеньевна ищет.

– Иду! – откликнулась загорелая, еще раз ожгла двухголового гостя взглядом и убежала.

* * *

Когда Двуглавый подошел к посадочной площадке, его ждал сюрприз. Часть обшивки его глифа была снята, и в недрах двигателя азартно копался многорукий, как индийский Шива, субэл-механик.

– Что случилось? – осведомился Клавдий тоном, не обещающим самоуправцу ничего хорошего.

Из-за плеча механика поднялся искусственный глаз на оптоволоконном стебельке и воззрился на Двуглавого.

– Ну?!

– Был вызван для проведения планового технического обслуживания, – четко доложил субэлектронный автомат.

– Кем?

– Вами!

– Чепуха!

– Заказ поступил в одиннадцать часов ноль ноль минут, – уточнил субэл.

Октавиан-Клавдий машинально посмотрел на хронометр, встроенный в служебный браслет: 11.15. Следовательно, когда некто вызывал механика, он, оперативный сотрудник Кей-Кей, рылся в чужих вещах. Спорить с автоматом было бессмысленно, поэтому Клавдий просто спросил:

– Когда закончишь?

– Через тридцать минут. Плюс-минус пять, – отозвался субэл. – Требуется отцентрировать гироскоп поворота. С неисправным гироскопом поворота эксплуатация транспортного средства строго воспрещена. Могу вызвать вам такси.

– И вам не хворать, – пробормотал Клавдий. А Октавиан добавил: – Сам вызову, если понадобится.

Двуглавый сунул пакет под мышку и направился вверх по серпантину, к выходу из санатория. Оказавшись за воротами, он не торопясь зашагал по Фрунзенскому шоссе в сторону поселкового центра. Мартовское солнце ласково пригревало. Ветерок едва шевелил жесткими листьями пальм, растущих под окнами уютных двух-трехэтажных вилл. Время шло к обеду, и Октавиан-Клавдий вспомнил, что еще не завтракал. Он добрался до Партенитской улицы и зашел в маленькое кафе, похожее на бутон недораскрывшегося стеклянного лотоса. Напротив была стоянка для автогравов напрокат. А чуть поодаль – павильон общественного телепорта. Можно было воспользоваться и тем, и другим. ТЛП-кабина могла доставить его в Москву, все еще скованную ранневесенними морозами, в считаные мгновения, но Двуглавому хотелось еще немного побыть в мире, где много солнца и блескучего моря. Октавиан-Клавдий очень не любил зиму. Сделав заказ, он, чтобы скоротать время, достал из пакета тетрадь, положил на стол перед собой, начал читать. Вернее, начал читать Октавиан, а Клавдий тем временем смотрел сквозь гнутую, стеклянную стену. Он видел, как из ТЛП-павильона вышли двое. Судя по кожаной одежде, татуировкам и зачехленным лукам за спиной – индейцы. Медеанцы или их земные подражатели – не разобрать. Индейцы сошли с тротуара и уселись, поджав ноги, прямо на траве.

– Ты только послушай, что она пишет! – обратился к нему Октавиан. Клавдий кивнул, не спуская с индейцев глаз. Его что-то в них настораживало. – «Тема… – Это надо полагать, Артемий Балашов. – …предложил провести глубокое сканирование системы карстовых пустот в юго-западной части медеанского континента, так называемых Холодных пещер. Предложение поддержали. Сканирование проводили с помощью орбитального интроскопа. Выяснилось, что Холодные пещеры – лишь верхний уровень более обширной системы пустот, расположенных на глубине до трехсот метров. Лючия обратилась к Старейшинам, чтобы те дали лучших охотников, которые могли бы стать нашими проводниками в исследовании этих пустот. Старейшины отказали, сославшись на табу. Но самое странное, что и Лючия, после общения с ними, стала горячей противницей изучения этих пустот. Она даже настояла на прекращении интроскопирования. Не понимаю ее, если честно…»

– А может, она испугалась? – предположил Клавдий.

– Кто?

– Лючия Хилес…

– Не смеши… Вспомни ее личное дело! «Развитое чувство долга. Предельная ответственность. Склонность к волевым решениям. Бескомпромиссность»… Не каждому, знаешь ли, дается такая характеристика.

– Не знаю… – пробормотал Клавдий. – Ведь она ходила к этим Старейшинам совершенно одна. Без оружия. Через сырой, холодный лес…

– Вижу, ты сегодня склонен к поэтическим преувеличениям…

– Отнюдь… Пропали!

– Кто пропал? – удивился Октавиан.

– Парочка индейцев… Они только что сидели на траве у ТЛПэшки и куда-то сгинули… Не нравится мне это…

– Перестань… Просто у тебя сегодня плохое настроение.

– Скорее – дурное предчувствие… Знаешь, Октавиан, давай двигать отсюда… Наверное, этот горе-механик уже починил нашу птичку… Только вот что… я бы не стал эту тетрадку с собой возить. Мало ли…

– Что ты предлагаешь?

– Сдать на хранение в местное отделение, с пометкой: «Тема «Конкиста». Передать лично шефу, в случае…»…

– В случае чего?

– Все, пошли!

– А обед?

– В столовке Кей-Кей поедим.

– Ладно, если ты настаиваешь… Ох, не нравится мне твое настроение, Клавдий…

* * *

Лифт поднял их на верхнюю смотровую площадку. Вид на море их не интересовал, они повернулись к нему спиной, перелезли через старый бетонный забор и очутились на склоне Медведь-горы, густо заросшем диким кизилом, шиповником и орешником. Едва заметная тропа вела в заросли, и они стали быстро по ней подниматься. И вскоре оказались возле развалин древней христианской церкви, воздвигнутой еще в начале Второго тысячелетия.

– Это место силы! – торжественно сообщил старший индеец.

Младший немедленно опустился на колени, положил перед собой колчан и лук, наклонился, простирая руки, ладонями вверх, над головой. Старший бесстрастно за ним наблюдал.

– Достаточно! – наконец сказал он. – Теперь твоим рукам хватит мощи, глазу меткости, а духу крепости, чтобы поразить дичь.

– А кто будет моей дичью, Учитель?

– Птица, которую нельзя съесть…

– Ты говоришь об автограве? Глифе?

– Да. О летающей машине.

– Но нельзя стрелять по автогравам, – возразил младший. – За такую охоту по головке не погладят.

– Не волнуйся, в машине не будет человека.

– Понял, она будет идти на субэл-управлении.

– Хватит высеивать слова по ветру! – отрезал старший. – Поднимемся выше. Там будет открытое место, откуда удобно стрелять.

Он быстро пошел вперед, и младший едва поспевал за ним. Ему все еще казалось, что не придется стрелять в автограв, что это какое-то иносказание, аллегория, за которой кроется глубокий смысл, который до него пока не доходит… Ведь бессмысленно палить из лука по автограву, тем более по глифу! Теоретически попасть можно, но что сделает стрела с костяным наконечником керамопластовому корпусу, способному выдерживать удар в несколько тонн на квадратный сантиметр? Иное дело – стрелять по живой птице! Младший даже зажмурился от удовольствия, вспоминая недавнюю охоту в лесах Новой Гвинеи. Свист индейских стрел. Яркое оперение райских птиц, среди темно-зеленой листвы. Трепещущие в агонии тушки в густом подлеске. Волнение. Азарт. Упоение пролитой кровью.

Поляна открылась внезапно. Покатая, выжженная солнцем поверхность скатывалась к многометровому обрыву, под которым бесновались волны.

– Вот он! – выкрикнул старший индеец, указывая на патрульный глиф, появившийся над поляной. – Стреляй!

Младший хотел возразить, что это наверняка кто-то из чрезвычайщиков летит по вызову, что стрелять по патрульной машине – даже не шалость, а гораздо хуже, но незримая рука стиснула ему горло, а чужая воля заставила поднять лук с натянутой до предела тетивой и прицелиться в единственное в «неживой птице» уязвимое место. Освобожденная тетива отозвалась басовой струной, взвизгнула выпущенная стрела, хрупкий костяной наконечник впился в сверхчуткий датчик гравитационного горизонта, вынесенный на консоли сразу за блистером пилотской кабины. Глиф перестал «понимать», где земная, а где небесная твердь, и, к несчастью, могучие двигатели погнали его – к земной.

Старший индеец полюбовался фонтаном воды, взбитым к небесам, рухнувшим у подножия Аю-Дага глифом, и с удовлетворением произнес:

– Хорошая охота, мой мальчик!

Глава 13

Тимур Коршунов. Вишневое вино

Март пролетел незаметно, начался апрель. В отличие от Коршунова, «вольного стрелка» и полновластного хозяина своего времени, Утренняя Роса обязанностями в интернате не манкировала, скорее наоборот, работала за двоих. А интернат – это тебе не гимназия, половина детей-землян и две трети неземлян оставались в его стенах и на субботу, и на воскресенье. И если воспитатели работали посменно, то смысловица была единственной и незаменимой. Медеанку такой расклад устраивал полностью, кажется, она воспринимала свою работу одной нескончаемой игрой, «она такая, как мы» – теперь Тимур понимал, какой смысл сестра вкладывала в эту фразу. В итоге их свидания случались куда реже, чем ему хотелось. И всегда были внезапными. Первое время Тимур пытался связаться с Утренней Росой через Римму, но смысловица каждый раз оказывалась слишком занятой, чтобы взять коммуникатор. А когда Коршунов, набравшись наглости, являлся в интернат самолично, лишь улыбалась, и на вопрос, когда она освободится, отвечала коротко: «Я не знаю».

В конце концов Тимур смирился и стал терпеливо ждать, пока девушка сама ему позвонит. Дождавшись, тут же мчался за ней, и они отправлялись «в земные места силы» – в концертные залы Москвы, Нью-Йорка, Милана, Берлина. От начала и до конца представления девушка сидела, не шелохнувшись, почти не дыша. Казалось, она не только смотрит и слушает, но и впитывает ауру места. Коршунову дозволялось держать ее за руку. И рука эта в процессе театрального действа становилась то холодной, как лед, то горячей, как пламя, то мягкой и податливой, то твердой, словно хитиновый панцирь. Было странно и жутковато ощущать это.

После представления они шли туда, где тепло, – ближе к экватору. Выбирали ночной, вечерний или утренний парк, находили укромное место и – целовались. Да, целоваться Утренняя Роса не умела, – у Тимура был достаточный опыт в таких делах, чтобы сравнивать. Но ученицей она была прилежной. Пожалуй, специалисты Контакт-Центра не преувеличивали: в обучаемости медеанцы действительно превосходили землян. В поцелуях появилось все, чего Тимур ждал в первый раз, – и пряный аромат, и таинственный трепет, и вкус звездных морей, – и многое сверх того. Такое, что голова начинала кружиться, а время останавливало свой бег.

Потом Утренняя Роса отстранялась, пристально смотрела в глаза. Объявляла: «Нам пора возвращаться». – «Нет, не пора!» – каждый раз хотелось возразить Коршунову. – «У нас еще много всего впереди!» Он бы так и поступил – удержал, настоял, – будь Роса обычной, земной девушкой. Но она не была земной девушкой, и Тимур лишь вздыхал, соглашаясь. У медеанцев свои табу, свои обычаи и правила отношений, о которых он пока ничего не знает. Черт возьми, никто не знает, ни один напыщенный индюк из Контакт-Центра!

В последнюю субботу апреля Коршунов хотел повести смысловицу в парижскую Опера Гранье. Но вышло иначе.

Утренняя Роса не дожидалась его, как обычно, в гостевой интерната, а встретила прямо на выходе из кабинки. Взяла за руки, сжала крепко. И неожиданно объявила:

– Сегодня будет праздник.

– Какой праздник? – опешил Тимур.

– День рождения Утренней Росы. И я тебя приглашаю в гости. Это ведь правильно? У землян есть такой обычай – приглашать друзей в гости, чтобы праздновать день рождения.

– Да, все верно, – согласился Коршунов. – Спасибо за приглашение. Что ж, веди.

Он уже собирался идти к жилым коттеджам интерната, но девушка его удержала.

– Нет, я плохо передала смысл. «В гости» – означает в медеанский дом, в стойбище.

– Ага, понял. – Тимур лихорадочно старался разобраться в ситуации. – Ты приглашаешь меня в стойбище. В Москву, как в прошлый раз?

– Нет, мы идем в дом на Горе Богов. Вы называете ее «Столовая гора».

Воистину, сегодня был вечер сюрпризов!

– Почему именно туда?

– Там центр силы.

* * *

Бывать в Кейптауне Коршунову прежде не доводилось. Но заблудиться он не боялся – рядом со станцией проката автогравов для туристов обязательно ставят ТЛП-кабинку. Столица Южно-Африканского федерального округа исключением не была, даже спрашивать дорогу у местных не пришлось, – заведение с надписями кириллицей, латиницей, арабской вязью и китайскими иероглифами Тимур увидел уже сквозь стеклянную дверь кабины. А когда вышел наружу, убедился, что не ошибся. Рядом с конторой имелась и аэронавигационная вышка, и летное поле с доброй сотней «ласточек», «стрижей» и многоместных «кондоров». Ну а дальше было совсем легко – маршрут на главную достопримечательность округа субэл-пилот знал прекрасно.

Впрочем, чтобы найти Столовую гору, субэл не требовался. Она видна была с любой точки города, неожиданно огромная, подпирающая небеса. Гора Богов, центр силы. Чьей, интересно?

Стойбище на плоской вершине тоже искать не пришлось. Время в Кейптауне запаздывало на три часа по сравнению с верхнетагильским, потому солнце только-только коснулось вод Атлантического океана, сумерки не успели погасить краски, растворить мир в своей серости.

Купол стойбища был раза в три меньше московского. Сине-алые разводы орнамента казались черно-багровыми в лучах заходящего солнца. Краска зловеще блестела, не успев выцвести, поблекнуть от времени, – стойбище возвели недавно. Четыре года назад, – услужливо подсказала память, – спустя месяц после Тестурианского инцидента. «Наши медеанские друзья решили перенести «столицу»?» – тотчас нашлось объяснение. Дурацкое, скорее всего.

Медеанка выпрыгнула из автограва первой, едва Коршунов посадил машину и поднял полуколпаки кабины. Быстро, почти бегом, направилась ко входу. Тимур тоже выбрался. Огляделся.

Осенний ветер холодил лицо, пригибал к земле стебли травы. Поодаль на каменной россыпи замерла полудюжина забавных круглоухих зверьков в бурых шубках. Черные глазки-бусинки внимательно следили за пришельцами. Тимур взмахом руки поприветствовал аборигенов горы и направился к стойбищу.

Под куполом стоял привычный туман. Сумерки здесь уже наступили, но гнилушки-светильники еще не зажглись. В отличие от восьмимиллионного Кейптауна, раскинувшегося на пять тысяч квадратных километров, заблудиться в стойбище было легко и просто. Коршунов и заблудился бы, если б Роса не взяла его за руку и не потянула уверенно за собой. Они прошли мимо ряда деревянных столбов с черепами львов, павианов и степных рысей, прошли мимо каменной стены с ведущей наверх лестницей.

– А почему здесь пусто? – не удержавшись, спросил Тимур. – Мы ни одного человека не встретили.

– На свой день рождения Утренняя Роса не приглашала ни одного человека, кроме тебя.

Медеанка вела его к маленькому белому вигваму, чистому, без всяких орнаментов. «Белый, как ее купальник!» – пришла в голову неожиданная ассоциация. Девушка откинула полог, пропустила гостя внутрь. Вошла следом. Тщательно зашнуровала вход. Легкий озноб пробежал по спине Тимура от этих приготовлений. Кажется, он догадывался, зачем они. И боялся поверить в правильность догадки.

Озноб прошел, и сразу стало жарко – в очаге посреди вигвама горел огонь. Потрескивали дрова, к отверстию в своде тянулся ароматный дымок, отсветы пламени перекрашивали белое полотно в кроваво-красное. Земля вокруг очага была устлана звериными шкурами. Больше в вигваме ничего не было.

– И что мы будем делать? – глупо спросил Коршунов.

Девушка подошла к нему вплотную. Взяла за нижний край толстовки, потянула вверх. Чувствуя, как по телу вновь побежали мурашки, Тимур покорно поднял руки. А когда толстовка упала на пол, и сам потянулся к шнуровке на груди девушки. Однако Утренняя Роса остановила его, заставила опустить руки. Расстегнула ремень, присела, чтобы стащить брюки, разуть. Белье она тоже с него сняла. Затем выпрямилась, отступила. Тимур стоял перед девушкой голый, было немного неловко и в то же время приятно ощущать на себе ее взгляд.

Она не притрагивалась к шнуровке, Коршунов мог поклясться в этом. Просто повела плечами, бедрами – и одежда будто стекла к ее ногам. В этот раз под курткой и штанами на ней не было ничего. Только сине-черные ленты татуировки обнимали бока, заплетались тугими жгутами на животе, обхватывали, словно две когтистые лапы неведомого чудовища, маленький круглый пупок.

Утренняя Роса перешагнула ком одежды, вновь подступила к Тимуру вплотную. Он ощутил жар ее тела, руки, обвивающие шею, поцелуй ее губ на губах. А в следующий миг – что он опрокидывается, валится на спину.

Упасть Роса не позволила. Удержала, бережно, словно младенца, уложила на шкуры, придавила тяжестью своего тела. Тимур попытался обнять ее, но она вновь не позволила. Распластала его руки, накрыла ладонью глаза, заставляя опустить веки.

– Это обряд? – срывающимся голосом спросил Коршунов.

– Да. Твой второй шаг.

– А где шаман?

– Сегодня я твой шаман.

Она все хотела сделать сама. Она словно изучала его тело своим. Уровень обучаемости медеанцев в два с половиной раза выше, чем у землян? Ложь! В тысячу раз.

Это было медленно и молниеносно одновременно. Это было нежно и яростно, страшно и сладко, это было… Коршунов понимал, что не сможет воспроизвести свои ощущения даже под глубоким гипнозом. Но это было. Он был частью ее, а она – частью его. А вместе они были одним целым.

Потом они лежали рядом, вытянувшись на мягких шкурах. Утренняя Роса смотрела на успевшее почернеть отверстие в потолке вигвама, а Тимур – на нее. Гладил пальцами упругую грудь с маленьким твердым соском, плоский живот, бедра. И думал о совершенно невероятном совпадении: существо, чье ДНК отличается от человеческого сильнее, чем у арахноидов Тестурии, внешне, оказывается, неотличимо от человека. И к черту теорию морфологического подобия, – мол, в сходных условиях эволюция приводит к сходным результатам. Планет, не менее сходных с Землей, чем Медея, люди нашли сотни. Но нигде они не встречали своих двойников. Официальная наука утверждает, что коэффициент морфологического подобия для их рас – 99,9 %. А что там, в этой одной десятой процента, если разобраться? Кожа у медеанцев идеально гладкая и прочная, им не так-то просто поцарапаться или уколоться. У них не бывает пигментных родинок, волосы растут исключительно на голове. Они не умеют плакать, хоть слезные железы функционируют, как у людей. Более устойчивы к изменениям температуры. Также имеется ряд отличий, признанных спорными. И чертова уйма на первый взгляд незаметных, о которых Контакт-Центр не знает ничего. Палец Тимура обвел идеально круглый пупок девушки. Слишком идеальный, чтобы поверить, что это всего лишь рубец после удаления пуповины.

– Значит, у вас это происходит так… – прошептала Утренняя Роса.

– А у вас? – удивился Тимур. – Разве не так?

Девушка не ответила.

– Твое тело не отличается от тел земных девушек, – настаивал Коршунов. – Наши мужчины устроены так же, как ваши. Значит, и в… эээ… процессе соития не может быть существенных различий. Логично?

Девушка вновь не ответила. Вместо этого повернулась к Тимуру, попросила:

– Можно, я буду называть тебя Тим, как Римма?

– Можно. А я тебя буду называть Росинка.

– Лучше Росянка.

Коршунов закашлялся от неожиданности.

– Эээ… Вообще-то это не одно и то же. Росянка – это…

– Я знаю смысл слова и видела существо, которое так называют. Но мне нравится звучание. Оно мягкое, нежное. Пусть этим именем меня будешь называть только ты.

– Ну… хорошо. – Тимур пожал плечами. – Если тебе нравится, буду называть. Моя Росянка.

Он осторожно коснулся губами ее груди.

– Да. Я твоя Росянка.

Она притянула его к себе, и они снова стали одним целым. Теперь она позволила себя обнимать.

Потом они вновь лежали рядом в сгустившихся сумерках вигвама – дрова в очаге прогорели, и только малиново-алые угли подсвечивали темноту.

– А что означает твоя татуировка? – спросил Тимур. – Страшноватая она, честно говоря.

– Это тотем, – помедлив, ответила девушка. – Чем взрослее человек, тем больше его тотем. И страшнее, ты прав.

– Угу, значит, ты взрослая… У тебя сегодня в самом деле день рождения?

– Да. Сегодня день рождения Утренней Росы.

– И сколько ей лет, если не секрет?

– Если я скажу, что Утренней Росе тридцать земных лет, тебя это устроит?

– То есть ты моя ровесница? Да, вполне… устроило бы. Но не забывай, я работал в Кей-Кей. И после инцидента в интернате, естественно, навел о тебе справки. Ты прилетела на Землю в сорок седьмом году, с первой группой медеанцев. Двадцать пять лет прожила на нашей планете, большей частью работала смысловицей в детских учреждениях. За все это время ты навестила родину всего дважды – в пятьдесят шестом, накануне принятия Закона об охоте, и в шестьдесят восьмом – сразу после Тестурианского инцидента. Я смотрел голографии, ты ничуть не изменилась за последние двадцать пять лет. А еще, согласно отчетам Ставриди, первое упоминание об охотнице по имени Утренняя Роса относится к апрелю сорок второго года, – ты прилетала в поселок с Лючией Хилес. Ровно тридцать лет назад. Твоих голографий того периода нет, но я очень сомневаюсь, что Хилес похитила в стойбище новорожденного младенца.

В вигваме повисла тишина. Минута прошла, прежде чем медеанка произнесла:

– Ты так много обо мне знаешь. И все еще хочешь, чтобы я была твоей девушкой?

– Хочу, чтобы ты была моей женщиной, всегда. Моей женой. Для этого нужно пройти еще один обряд?

– Да. Обряд на крови.

– Эээ? – Коршунов даже приподнялся, уставившись на медеанку.

– Мы должны охотиться вместе. И вместе убить зверя.

– Всего лишь! – Тимур успокоенно опустился на шкуры. – Я готов. Только у нас, землян, тоже имеется обряд на этот случай. Жених должен познакомить невесту с родителями и получить согласие. Как ты к этому относишься?

Утренняя Роса медлила с ответом, размышляя. Наконец согласилась:

– Да. Это правильный обряд. Я постараюсь пройти его.

* * *

Вишневый сад утопал в белой пене, наполнял воздух густым ароматом, тысячеголосо гудел пчелиными ордами. Сад спешил жить, праздновал очередную победу над зимними стужами, сад радовался яркому майскому солнцу, синему небу, теплу. И пчелы радовались богатой сладкой добыче, и радовались вернувшиеся в свои гнезда скворцы, и ветерок, залетающий из оставшейся за калиткой степи, радовался. Даже гравий хрустел под ногами радостно. И Тимур радовался – что рядом с ним идет, крепко взяв за руку, неземная девушка со странным именем Росянка. Таинственная и любимая.

Слева басовито гавкнули. Здоровенный черно-рыжий пес, потомок медаленосных немецких овчарок и не знающих родства двортерьеров, выскочил на дорожку. Узнал молодого хозяина, завилял хвостом.

– Джек! Псина ты моя хорошая! – Тимур присел, протянул руки.

Джек тут же подскочил к нему, радостно заскулил, лизнул ладонь, попытался ткнуться черным холодным носом в щеку, был остановлен, обнят за шею.

– Джек, знакомься, это Росянка… эээ… для тебя – Роса. Она друг. – Коршунов поспешил успокоить девушку: – Он не укусит, только обнюхает, чтобы запомнить.

Однако обнюхивать гостью Джек не спешил. Издали потянул носом воздух, посмотрел на хозяина. Еще разок лизнул пальцы. И, высвободившись из объятий, унесся обратно в сад по своим собачьим делам.

– Обычно он слово «друг» с первого раза понимает, – пояснил Тимур, выпрямившись и отряхивая ладони. – Сегодня какая-то вожжа под хвост попала.

Девушка развела руками:

– Наверное, он индейцев никогда не нюхал.

– Это уж точно.

Они прошли еще немного, туда, где посыпанная розовым гравием дорожка сворачивала под прямым углом направо. Здесь сад расступался, открывая аккуратный двухэтажный домик с балкончиками, мансардой и небольшой террасой.

– Это ваше родовое стойбище… то есть поместье? – поинтересовалась Утренняя Роса.

– Угу, поместье, можно и так сказать. Родовое – это точно. Коршуновы в Приазовье и Луганских степях не знаю даже, сколько веков живут. Пошли, пошли, они нас уже увидели!

И правда, навстречу им из-за дома шел высокий крепкий мужчина. Черные кудрявые волосы его были чуть тронуты сединой на висках. И борода была такой же двухцветной, черно-седой. Довершали красочный портрет карие глаза, густые брови и орлиный нос. Одет он был по-домашнему – мягкие вельветовые брюки и клетчатая рубашка с закатанными по локти рукавами.

– Мать, где ты там?! – крикнул он, проходя мимо крыльца. – Гости уже прибыли!

Дверь в дом тотчас распахнулась, выпустив небольшую худенькую женщину в ярко-зеленом фартуке поверх серого платьица. Светлые волосы ее были завязаны в тугой пучок.

– Ну здравствуй, сынку! – Мужчина подошел к Тимуру, крепко пожал руку, затем и обнял за плечи.

– Тимушка! – Женщина подбежала следом, обвила шею сына руками, прижалась к груди. Они были так не похожи друг на друга, но Тимур умудрился унаследовать им обоим: от отца взял черты лица, от мамы – телосложение и волосы.

– Знакомьтесь! – Тимур чуть отстранился, повернулся к спутнице. – Утренняя Роса, моя невеста. Альберт Ринатович, Елена Олеговна, мои папа и мама. Прошу любить и жаловать.

– Здравствуйте, – робко проговорила медеанка.

– Кхм… – Альберт Ринатович прокашлялся вместо ответа.

– Здравствуйте, – Елена Олеговна не удержала вздох. – Очень приятно. Тимур, что же ты не предупредил, что вы уже летите? Я и стол не накрыла!

– Мама, успеешь накрыть. Я пока Росе дом покажу.

– Конечно, конечно, проходите. – Уже на пороге она окликнула сына: – Тимушка, а накрывать-то где? В зале или как обычно?

– Как обычно, мама, как обычно: на террасе. Пусть гостья на сад полюбуется.

В доме Коршунов вновь взял девушку за руку, повел сквозь анфиладу комнат, объясняя:

– Это – гостиная, мама ее «залом» называет. Там – кухня, она же столовая, там – родительская спальня, там – ванная, там – «удобства», это… О!

Он остановился перед стеной, сплошь увешанной портретами:

– Это наш «иконостас». Дедушки, бабушки, прабабушки, прадедушки… – Тимур ткнул пальцем в большую голографию с группой людей: – Помнишь, я тебе о бабушке Регине рассказывал? Вот она посередине. Рядом отец, мама, дядя Давид, дядя Марсель, тетя Лилия… в общем, все наше большое племя Коршуновых. Пошли на второй этаж, я тебе свои «апартаменты» покажу.

Ему пришлось дважды повторить приглашение. Утренняя Роса пристально вглядывалась в лицо пожилой женщины на голографии.

На середине лестницы медеанка внезапно остановилась.

– Скрипит!

– Ступенька? Еще бы! Дом-то старый, двести лет почти. Еще мой прапрапрадед строил.

– Двести лет – старый, – тихо повторила Утренняя Роса.

На втором этаже знакомство с домом продолжилось:

– Там – кабинет отца, там – мамина мастерская, это Римкина комната. А вот это – моя. – Тимур открыл дверь, приглашая войти. – Здесь мое детство и прошло. Видишь, все по-старинному, отец эмпатические изыски не признает. Говорит: «То для городских квартир баловство. А в деревенском доме все должно быть крепко, основательно».

В комнате и в самом деле мебель была основательная: массивная деревянная кровать, деревянный письменный стол, два стула, комод. Единственные уступки технологическому прогрессу – гардеробный шкаф в углу, коробка терминала Большой Сети на столе да кассеты с кристаллофильмами на стеллажах.

Там же, на стеллажах, выстроились в ряд, поблескивая любовно начищенными боками, бронзовые, серебряные, золотые кубки. Рядом с ними висели медали на разноцветных лентах.

– Это мои «значки», – сконфуженно сообщил Коршунов. – Я с шести лет форсблейдером занимаюсь. «Спортивный мальчик».

– Ты сильный, – признала Утренняя Роса.

– Угу. Помню, как ты этого «сильного» на обе лопатки уложила. В вигваме. Кстати, меня все время подмывает спросить: почему вигвам был белым, без орнамента? Потому, что я не медеанец?

– Да. У тебя нет тотема.

– Тотема или татуировки? Татуировку могу сделать. Хочешь?

Коршунов подошел к окну, тоже деревенскому, основательному, распахнул створку, разом впустив в комнату аромат цветущей вишни, пчелиный гул и пересвист скворцов. Вслушался. Откуда-то издалека, должно быть из леса за Северским Донцом, доносилось мерное кукование.

– О, кукушка! Первый раз в этом году слышу. Кукушка-кукушка, сколько мне лет жить?

– Что? – не поняла медеанка. – Что ты спросил?

Тимур обернулся, удивленно посмотрел на нее. Пояснил:

– У нас детская присказка такая: услышишь кукушку – спроси, сколько лет жить осталось. – Он вновь повернулся к окну, вслушался: – Эх, вспугнули! Ага, снова закуковала.

Утренняя Роса подошла к нему, стала рядом.

– Я тоже хочу спросить. Кукушка, сколько мне жить осталось?

Кукушка за рекой умолкла. Коршунов засмеялся:

– Ну, тогда все в порядке! Умрем в один день!

Девушка его шутку не поддержала.

Несколько минут они стояли возле окна молча. Потом Тимур, решившись, коснулся губами виска Росы. Она медленно повернула голову, подставляя под поцелуй губы. Позволила обнять себя, подвести к кровати, усадить. Не прерывая поцелуй, Тимур нашел шнуровку ее куртки, попытался распутать. Но хитрые узелки не поддавались, а девушка не приходила на помощь. Потом из-за окна донесся голос матери:

– Тимур, спускайтесь! Все уже на столе!

На столе и впрямь было все. Он буквально ломился от яств, а Елена Олеговна никак не могла успокоиться, хлопотала вокруг, норовя пристроить еще одну тарелочку, еще один судочек. Тимур слегка пожалел, что предупредил о визите загодя. Небось мать три дня готовилась.

– У нас не как в ресторане, – оправдывалась Елена Олеговна. – Все блюда сразу на стол ставим – и горячее, и закуски. Ешь, кому что хочется. Тимушка, ты что не ухаживаешь за гостьей, в тарелку не накладываешь? Вот картошечка, отбивные, колбаски домашние, голубцы. Вот салатик рыбный. А это мясной. Грибочки, соленья домашние: огурчики, помидорчики, патиссоны. Аджичка крепкая. А вам все наше кушать можно?

– Да, спасибо, я всеядная. – Роса стискивала в кулаках нож и вилку, словно щит под натиском превосходящих сил противника.

– А вот скажи, сын, – Альберт Ринатович, не обращая внимания на замешательство молодежи, нагребал себе на тарелку всего и побольше, – это как понимать: люди и индейцы теперь жениться промеж собой начали? Что-то я не слыхал о таком.

– Так мы первыми будем! – делано улыбнулся Тимур.

– В экспериментаторы, значит, податься решил. Похвально, похвально. И как оно, удачно экспериментируется? Не, вы не подумайте чего плохого, это я исключительно из научного интереса спрашиваю.

– Альберт! – Елена Олеговна всплеснула руками. – Ну что ты несешь? Лучше вино наливай, выпьем за знакомство.

Альберт Ринатович не возражал, разлил по хрустальным стаканчикам рубиновый напиток.

– Ну, за знакомство, значит.

Роса подняла стакан, как все, но на жидкость в нем посмотрела с сомнением. Тимур пояснил:

– Вишневое вино. Отец делает по собственному рецепту. Секрет фирмы!

Пила девушка тоже как все – небольшими глотками, смакуя букет. Поставила опустевший стакан, принялась за отбивную. Но долго закусывать Альберт Ринатович не позволил, снова разлил вино.

– Теперь давайте не чокаясь. Бабушку Регину помянем. Сегодня как раз годовщина.

Утренняя Роса послушно выпила. И третий стакан, и четвертый. Она старалась изо всех сил «пройти обряд» – улыбалась, отвечала на вопросы, пробовала разносолы со всех тарелок. Но Тимур буквально кожей ощущал, как она напряжена. И едва обед закончился, первым засобирался:

– Мама, отец, спасибо большое за угощение! Но нам, пожалуй, пора.

– Как? – изумилась Елена Олеговна. – Вы уже улетаете? Я думала, вы у нас заночуете…

– Нет-нет, не получится. Росе в интернат нужно сегодня вернуться. Без нее там как без рук.

– Понятное дело, – пробурчал Альберт Ринатович, – без них теперь никуда. И как только мы обходились?

Он даже не встал из-за стола, до машины гостей провожала одна Елена Олеговна. У калитки расцеловала сына на прощание. И его избранницу поцеловала в щеку, – осторожно, словно выполняла необходимую, но не очень приятную процедуру.

Джек тоже не подбежал. Обернувшись, Тимур увидел, что пес стоит посреди дорожки, тоскливо смотрит вслед молодому хозяину.

* * *

Едва автограв поднялся в воздух, Коршунов попытался исправить гнетущее впечатление:

– Извини, не ожидал я такой встречи. Ты не подумай, мои родители не ксенофобы. Просто они…

– Они правильно меня встретили! – неожиданно заявила девушка. – И твои родители, и твой зверь.

Тимур удивленно воззрился на нее. И заметил, что лицо у медеанки бледнеет, а зрачки странно расширены. Она шумно втянула воздух и вдруг ухватилась за шнуровку на груди, начала развязывать. Пальцы у нее дрожали.

– Ты что делаешь? – изумился Коршунов.

– Что было в том напитке? – вопросом на вопрос ответила Утренняя Роса.

– В вине? Этиловый спирт. Алкоголь, немного.

– Алкоголь не должен был так действовать, – пальцы наконец справились со шнуровкой, медеанка распахнула куртку. Грудь ее вздымалась и опускалась быстрыми рывками, кожа и в самом деле побледнела. Татуировка на животе и вовсе выцвела.

– Ты раньше пила спиртное? – происходящее нравилось Тимуру все меньше и меньше.

– Нет, но это не важно, – другие пили. Это неправильный эффект, непредусмотренный. Ферменты не справляются.

– Тебе плохо? – теперь Коршунов встревожился по-настоящему. – Я вызываю чрезвычайку…

– Нет! Наоборот, мне хорошо. Они меня не видят, совсем! Как будто я человек!

– Кто тебя не видит?

Вместо ответа Утренняя Роса ткнула пальцем в вырастающие на горизонте хрустальные призмы Луганска:

– Мы можем не лететь туда? Железная птица может отвезти меня прямо в интернат?

– В принципе, можно. Но так добираться долго получится.

– Долго? Сколько? Сто лет? Тысячу?

– Скажешь такое. Часа три, четыре.

– Всего миг… Ладно, пусть хоть миг. Летим! Железная птица хорошая, она меня в самом деле проглотила.

Коршунов пожал плечами и развернул автограв на 180 градусов.

Весь путь до Верхнего Тагила прошел в молчании. Утренняя Роса сидела с закрытыми глазами, то ли дремала, то ли размышляла о чем-то. И Тимур не решался с ней заговорить.

Только когда внизу начались отроги Уральских гор, медеанка встрепенулась. Открыла глаза, привела в порядок одежду. Кожа ее возвращала бронзовый цвет.

– Я не прошла обряд? – спросила. – Я не понравилась твоим родителям.

– Почему не понравилась? – заспорил Тимур. – Просто они…

– …хотели, чтобы ты выбрал земную женщину, – закончила за него Утренняя Роса. – И продолжил с ней свой род.

– Ну… это правда, – признал Коршунов. – В этом отношении мои родители консерваторы. Считают, что семья без детей – не семья. Но мы ведь можем усыновить ребенка! Из тебя получится идеальная мама. Возьмем сироту с Ракшаса или… А на Медее есть сироты? Вы никогда не говорите о своих детях, никому их не показываете. Это табу?

– Табу. Для чужих.

– Угу. Значит, мы, земляне, для вас чужие.

– Скоро нет.

* * *

Среди ночи Коршунова разбудил звонок интеркома. Зевая, он выбрался из-под одеяла. Спросил:

– Кто там?

– Твоя Росянка.

Ответ застал Тимура врасплох. В его холостяцкой берлоге медеанка не бывала ни разу. Собственно, он и не приглашал, стеснялся. Это ведь не театр, не филармония, не «место силы», в конце концов. Потому визита не ожидал. В такое время – и подавно.

Он метнулся было к гардеробной нише. И махнул рукой – к черту условности! Вышел в коридор, в чем спал, скомандовал входной двери:

– Впустить.

Девушка шагнула в квартиру, заявила с порога, не обращая внимания на неглиже хозяина:

– Старейшины изменили правила. Следующий обряд нужно проходить по земным обычаям.

– Охотиться по нашим обычаям? – растерялся Коршунов. – Но у нас лет триста никто не охотился… пока вы не прилетели.

– Нет, ты не понял смысл! Ты должен познакомиться с моими сородичами, охотиться вместе с ними. И получить согласие моего… отца.

– Это как? – спросонок голова плохо соображала.

– Через десять дней ваш звездный корабль улетает на Медею, – Утренняя Роса смотрела ему прямо в глаза. – Ты полетишь со мной?

– Конечно! Полечу с тобой, куда угодно.

Девушка отвела взгляд, плечи ее опустились. Тимур подошел к ней, обнял. Помедлив, начал развязывать шнуровку на куртке. Узелки покорно распустились под его пальцами.

Глава 14

Марина Валевская. Обряд на крови

По-настоящему ощутить себя частью племени у Марины не получилось – едва она вышла из отпуска, как руководство подкинуло новую командировку. Да такую, что домой и на уик-энд не выберешься – на базу гляциологов на Ганимеде. Телепорт-сеть пока не разрослась дальше внутренних планет Солнечной системы, так что добираться за пояс астероидов приходилось дедовским способом – на кораблях с гравитационной тягой. Собственно, на Ганимеде повторялась уже знакомая история: научный спор о том, стоит ли продолжать изучение подземного океана или прекратить из-за практической бесполезности, перешел в межличностный конфликт. Единственное отличие – ни одного медеанца и медеанского стойбища в системе Юпитера не имелось, потому «ретрограды» и «революционеры» здесь поменялись местами. И тем запутали ситуацию окончательно. Так что на Землю Валевская вернулась только после майских праздников. И буквально на следующий день ей позвонил Касслер:

– Фух, наконец-то вы вернулись! Я уже опасался, что придется без вас, – лицо пожилого ученного пылало от возбуждения.

– Что случилось? – насторожилась Марина.

– Нам удалось ее активировать! Мы с вами были правы, а «индейцы» – нет! Каминский уже признал свою ошибку. Ишь ты, «перпетуум мобиле»!

– Вы собрали хронокапсулу?!

– Да! Третью неделю мини-эксперименты проводим. В пределах суток хроноперенос стабилен! Ванесса ходит мрачнее тучи, сдаваться не хочет, а придется – все ее мышки, кролики, обезьянки живы и здоровы.

– Поздравляю! – Марина была искренне рада победе «ретроградов от науки».

– Подождите, рано еще поздравлять. В среду будем полноценный эксперимент ставить, задействуем аппаратуру на полную мощность. С добровольцем, да. Совет дал добро. Пока рассчитываем добиться устойчивого хронопереноса на сто лет в прошлое. Но это уже технические подробности… – Касслер внезапно переменил тему: – Вы же будете присутствовать? Без вашей поддержки ничего бы не получилось.

– О… Да, спасибо, я обязательно приду. Когда, говорите? В среду? В смысле, послезавтра?

– Да! С утра прогоним тесты, а где-то во второй половине дня и начнем. Я вас жду. Мы вас все ждем!

А вечером позвонила Куваева – на личный коммуникатор.

– Здравствуй, сестра. Тебя слишком долго не было. Учитель дважды откладывал Большую охоту.

Валевская развела руками:

– Что поделать, работа!

– Но теперь ты вернулась. Учитель назначил на послезавтра. Утром ты должна быть в стойбище.

– Ну хорошо, я постараюсь… Стоп! Послезавтра – эксперимент в институте!

– Какое нам дело до развлечений Касслера?

– Ты разве не должна присутствовать? Там ведь будет доброволец, я думала, это твоя прямая обязанность. Кстати, меня Касслер тоже пригласил.

– Любая обязанность – это условность, придуманная людьми. Я обязана исключительно самой себе – пройти обряд. И ты тоже. Что для тебя важнее – смотреть, как никчемные старики занимаются глупостями, или подняться на следующую ступень собственного совершенства? – Куваева усмехнулась, тряхнула рыжими кудрями: – Впрочем, я тебя не заставляю. Решай, готова ты узнать истину или нет. У тебя есть время на размышление. Послезавтра утром мы ждем тебя. Если ты часть племени.

Куваева отключила коннект, а Марина еще долго сидела и размышляла над ее словами. Три месяца назад она бы не сомневалась, как следует ответить, где истина, а где – глупые выдумки. Но три месяца назад в ее жизни еще не случилось объявившегося через сорок лет Спасителя и рыжеволосой женщины, бегущей с завязанными глазами по раскаленным столбам. Не было разговора с умирающей Ставриди – «они меняются…» Три месяца назад в ее жизни не было надежды.

Да, она не сомневалась: научиться путешествовать сквозь время, разгадать тайны прошлых веков – очень важно для человечества. Но какая польза в этом лично для нее? Какая польза хоть кому-нибудь в том, что она станет свидетелем очередной победы науки над мракобесием? Никакой. С другой стороны, есть ли польза человечеству в медеанском обряде? Однозначно нет. А для нее, для Марины Валевской?

Этот вопрос не имел ответа. Потому что поверить словам Спасителя о миллионах лет и тысячах прожитых жизней означает поставить мракобесие выше науки. А не поверить – значит лишиться надежды. Оставшиеся сорок лет жизни станут всего лишь подготовкой к переезду в удобную палату с дверью на террасу и лестницу, ведущую к морю, по которой тебе уже не спуститься. И еще – все надежды когда-нибудь отплатить убийцам Георгия окажутся просто фантазиями.

Марина никак не могла заснуть в эту ночь. А когда заснула, увидела своего первенца. Крошечный, розовенький, он тянул к ней пухлые ручки с перетяжками и смеялся. Он еще не выучил свое первое слово, но он звал ее, и она это понимала. Затем Георгий исчез. Растворился в громадных фасеточных глазах, надвигавшихся из темноты. Глазах, заслонивших весь мир. Глазах, в которых не было ненависти и сострадания, не было злобы и жалости, а только неумолимая предрешенность, равнодушие бессмертных богов.

Утром, смывая под душем липкий пот ночного кошмара, Марина мысленно ответила на вопрос Куваевой:

«Да, Ванесса, я готова узнать истину! Ту истину, которую даст людям Касслер и его эксперименты. Потому что я смогу вернуться на четыре года назад и понять, что случилось на Тестурии. Узнать, кто виновен в гибели моего сына. А потом я вернусь на сорок лет. Я посмотрю, что на самом деле было в Холодных пещерах. И тогда многое изменится…»

* * *

Однодневную командировку в Кейптаун ей предоставили без проволочек – вполне естественно желание эксперта увидеть результаты своей работы. Тем более такие грандиозные результаты! День пролетел незаметно. И ночью она спала крепко и беззаботно. И утром, под душем, не разговаривала с оппонентами, а придумывала, что наденет в поездку, и напевала под нос песенку о маленькой девочке, заблудившейся в ночном лесу, но потом увидевшей огонек в окошке. На этом светлая полоса жизни закончилась.

Она вышла из душевой, на ходу запахивая халат… и едва не заорала от неожиданности. Посреди ее комнаты стоял Спаситель. Руки сложены на груди, лицо – бесстрастная маска.

– Как… как ты сюда попал?!

– Друг Валерий привел меня. Пошли, сегодня Большая охота. Племя ждет свою сестру.

– Никуда я не пойду! У меня работа, командировка… да что ты ко мне привязался? У тебя есть Ванесса! Она ярче, красивее, моложе. Ей двадцать шесть, а мне – шестьдесят.

– Считать надо не те годы, что прожиты, а те, что остались. Сегодня ты узнаешь, кто ты – охотник или дичь. Узнаешь, что тебе предстоит – начать бесконечные воплощения или превратиться в корм для земляных червей.

Марину начало трясти. Хотелось развернуться, убежать… но куда?! Цепкий взгляд индейца уже пробрался внутрь сознания, не выпустит. Снова и снова будет бередить старую рану – она стояла так близко к разгадке тайны, к ответам на все вопросы, и отступила. Не узнала, где кончается мракобесие и начинается истина… А Касслер прекрасно обойдется и без нее.

– Хорошо, я пройду твой обряд, – проворчала она. – И закончим на этом!

Спаситель остался невозмутимым. Кажется, он не сомневался в ее согласии:

– Приготовь себя. Твоя одежда для охоты не годится.

Только сейчас Валевская увидела лежащие на полу у ног индейца кожаную куртку, короткие штаны, мокасины и перчатки. Спросила язвительно:

– Я что, должна при тебе переодеваться? Выйди из комнаты! Хотя бы отвернись.

Не проронив ни слова, Спаситель повернулся к ней спиной. Валевская сбросила халат, начала примерять «индейскую» одежду, то и дело подозрительно косясь на незваного гостя. Тот стоял неподвижно, вперив взгляд в противоположную стену. Но Марине отчего-то казалось, что он видит ее всю целиком.

Надевать кожу на голое тело было непривычно, но не так уж и неприятно, как ей представлялось. Неизвестно, кто подбирал размеры, но и куртка, и штаны сели как влитые. Валевская подошла к зеркалу, осмотрела себя. Хмыкнула – ох и по-дурацки она выглядит, «индианка»! Сунула ноги в мокасины, спросила:

– А перчатки зачем?

– Твои пальцы слишком мягкие, чтобы натянуть тетиву. Тебе нужен еще один слой кожи, – ответил индеец, не оборачиваясь.

– Ага, значит, мы будем охотиться с луками. На какого зверя?

– На самого большого. Вы называете его слон.

– На слонов?! – Марина опешила. – Но… но слоны не для охоты!

– Все для охоты.

* * *

В просторном салоне «Кондора» разместилось все племя во главе с Учителем. Отсутствовал только Каминский – руководитель второй по значимости лаборатории института не имел права проигнорировать эксперимент. Хотя Куваева, например, его банально прогуливала, ничуть не страшась неизбежных оргвыводов. Как, собственно, и Валевская «прогуливала» командировку. Первый раз в жизни.

Вел «Кондор» нанятый Леппе проводник – крепкий чернокожий парень в камуфляжном комбинезоне, егерь Национального парка, где предстояла охота. Он единственный здесь был чужаком. И, кажется, затея индейцев ему не очень-то нравилась. На вопросы охотников отвечал односложно, а не спрашивали, и вовсе помалкивал, предоставляя заказчикам выбирать маршрут и принимать решения.

Валевская в охоте на кого бы то ни было не разбиралась, потому в обсуждениях и спорах, то и дело вспыхивающих в пассажирском салоне автограва, участия не принимала, предпочитая разглядывать разворачивающуюся внизу панораму. К сожалению, «Кондор» летел слишком высоко. С такого расстояния саванна мало чем отличалась от знакомой с детства степи: бескрайнее травяное море, островки деревьев и кустарников, редкие точки каких-то животных, то ли пасущихся, то ли охотящихся – не разглядеть. Зато слонов она увидела первой:

– Слоны! Вон они, вон! Слева!

На миг разговор в салоне прервался, все как один похватали бинокли, прилипли к прозрачному колпаку.

– Да, слоны, – наконец подтвердил Леппе. – Большое стадо, тридцать с лишним голов. Взрослые самки и детеныши. Не подходит. Не то, что нам надо.

– Почему не подходит? – удивилась Марина.

– Не собираешься же ты охотиться на слонят? – хмыкнула Куваева. – Мы ищем взрослого самца-одиночку. Если он будет в состоянии муста, – совсем хорошо.

– Это некое агрессивное безумие, вызванное сексуальным возбуждением, – пояснил Леппе. – Такой слон теряет осторожность, к нему легче подобраться на расстояние выстрела.

– Вижу зверя. – Сидевший рядом с пилотом медеанец вскинул руку, указывая вперед. Бинокль ему не требовался. – Вон он, пришел пить воду.

Он не ошибся. Едва различимое серое пятнышко рядом с блестящей ниточкой реки с каждой секундой становилось все больше, обзаводилось колоннообразными ногами, хоботом, бивнями, огромными ушами. Превращалось в слона.

– Вниз. Не вспугни, – коротко приказал медеанец егерю. Развернулся к своему племени, начал распоряжаться, показывая на распростертую внизу, словно карта, панораму: – Друг Эйген, вы погоните зверя вдоль реки. Мы будем ждать его за той рощей. И убьем.

Егерь хмыкнул. Весьма красноречиво. Медеанец и ухом не повел, зато Куваева не выдержала:

– Эй, друг, в чем дело? Ты всю дорогу воротишь нос, словно мы собираемся устроить какое-то непотребство. Твои предки убивали слонов тысячи лет. Ты их тоже осуждаешь за это?

– Да, верно, мои предки убивали слонов. Сначала – чтобы добыть себе пропитание, потом – чтобы сохранить пропитание, когда слонов становилось слишком много и они уничтожали посевы. Одно время мои предки делали это, чтобы продать бивни богатым чужакам. Но никогда – ради развлечения!

– Это не развлечение, это испытание, – возразил Леппе. Посмотрел на медеанца, ожидая поддержки, но тот оставался бесстрастным. Речь егеря его никак не задела.

«Кондор» беззвучно упал в траву, словно большая серо-зеленая птица. Поднял двери, и пассажиры, подхватив снаряжение, начали выпрыгивать наружу. Однако когда и Марина поднялась со своего места, Куваева удержала ее:

– А ты куда? Мы сегодня не загонщики, мы – охотники. Мы проходим обряд.

Автограв снова взлетел, перенес их тремя километрами ниже по реке, высадил за куцей рощицей низкорослых акаций. Марина с удивлением обнаружила, что Леппе забрал все снаряжение, оставив лишь два лука. Один Куваева тут же вручила ей, второй взяла себе. У Спасителя из оружия был лишь тонкий и длинный медеанский меч.

Егерь это тоже заметил. Спросил удивленно:

– Вы собираетесь охотиться на слона только с луками? Без подстраховки? Он вас затопчет! – и поспешно опуская двери, буркнул себе под нос: – Очень на это надеюсь…

Марина вздрогнула от такого напутствия. А Ванесса захлебнулась от негодования, потому не успела ответить прежде, чем «Кондор» взмыл ввысь. Обернулась к спутникам, выпалила возмущенно:

– Вот негодяй! Вы слышали, что он сказал?!

– Из него может получиться хороший охотник, – пожал плечами медеанец. – Но, скорее всего, он станет дичью.

Куваева фыркнула, помолчала, успокаиваясь. Потом посмотрела на Валевскую, спросила:

– Тебе из боевого лука стрелять приходилось?

– Разумеется. Обязательная полевая подготовка в университете.

– И ты еще помнишь, как это делается? Сколько же лет прошло? Меня тогда, наверное, еще и в проекте не было!

Ответить на колкость Марина не успела: там, где высадилась группа Леппе, раздались громкие хлопки, крики, и тут же в ответ – трубный рев. Охота началась.

– Ты станешь тут, – Спаситель указал ей позицию, повернулся к Куваевой: – Ты – вон там, у куста. Садитесь и не вставайте, чтобы зверь вас не увидел раньше, чем подойдет на расстояние выстрела. В голову не стреляйте, его череп слишком крепок для ваших рук и стрел. Подождите, когда он подставит вам грудь.

– А если попасть ему в глаз? – с вызовом спросила Ванесса.

– Только умелый охотник попадет бегущему на него зверю в глаз. Ты – не попадешь.

Куваева снова фыркнула, но возражать не посмела.

Спаситель отвернулся, пошел куда-то за их спины. Несколько шагов, и он словно растворился в траве. Куваева тоже присела, так, что лишь рыжая шевелюра, алеющая сквозь блекло-зеленые заросли, выдавала присутствие девушки. А когда Марина опустилась на землю, и это напоминание, что она не одна здесь, исчезло. Остались лишь жесткие стебли вокруг, яркое послеполуденное солнце в белесом небе, плоские кроны акаций и шум охоты, становящийся громче с каждой минутой. Валевская поняла, почему Спаситель выбрал именно это место для засады. Река текла рядом, и здесь, в низине, отрезанной рощей от остальной саванны, земля оставалась мягкой и влажной даже в сезон начинающейся засухи, потому стебли осоки поднимались на почти полутораметровую высоту, скрывая затаившихся охотников.

А потом она увидела слона.

Деревья в роще росли не густо, слону не требовалось ломиться сквозь заросли. Пожалуй, он даже не особо спешил, просто уходил подальше от шумных назойливых людишек, прогнавших его с привычного водопоя. Но каждый шаг его равнялся пяти человеческим.

Сначала Валевской показалось, что слон идет прямо на нее. Потом она поняла – нет, если он не свернет, то пройдет как раз между ней и Ванессой, Куваева останется справа, она – слева в двух десятках шагов. Какой же он был огромный! Высотой не менее трех метров в плечах, с почти двухметровыми бивнями, тяжеленный, Марина уже ощущала, как вздрагивает земля при каждом его шаге. Разве можно такого завалить даже из самого лучшего лука? На него и с охотничьим карабином идти страшно. Разве что с бластером…

Краем глаза Валевская заметила движение: Ванесса вскочила, натягивая тетиву. Стрела коротко свистнула, вонзилась слону в основание уха. Наверняка Куваева целила в глаз, не послушала предупреждения…

Гигант взревел. И бросился на обидчика. Вот теперь он бежал по-настоящему. Секунда, и он уже рядом! Куваева попятилась, выдернула вторую стрелу, поняла, что не успевает, развернулась, бросилась прочь. Высокая густая осока, только что помогавшая охотникам, стала помехой. Впрочем, кто здесь охотник, а кто дичь?!

«Что же ты медлишь, стреляй, ты охотник!» – кричал один голос в голове Марины. «Замри! Будь ниже травы и тише воды, если не хочешь оказаться дичью!» – визжал второй. И он был куда громче…

– Стреляй, – коротко сказал Спаситель.

Марина выпрямилась, словно пружина. Руки, глаза – они знали, что нужно делать. Они помнили то, что казалось забытым многие годы назад.

Она не промахнулась. Выпущенная из боевого лука стрела вошла гиганту в левый бок, как раз туда, где должно быть сердце.

Слон сделал еще три шага. Остановился. Повернулся на месте, разыскивая нового врага. На миг их взгляды встретились. В маленьких глазах зверя пылали ненависть и желание убивать.

– Нет! – заорала Марина. – Это я – охотник! А ты – дичь! И ты уже мертв! Я тебя убила!

Слон не поверил. Взревел так, что заложило в ушах. Бросился в атаку.

Вторая стрела была уже на тетиве. Но она всего лишь пробила задранный вверх хобот, вошла в него почти по самое оперенье. А на третью времени не было. И бежать времени не было. И жить…

– Ты мертвый, мертвый, мертвый!

Пятка зацепилась за кочку, Марина взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, выронила лук. Гора из плоти вздыбилась над ней…

Ноги слона подкосились. Он упал на колени, почти дотянувшись хоботом до Валевской. Попытался встать… но рядом уже был невесть откуда взявшийся Спаситель. Ухватился за бивень, молнией взлетел на спину гиганту, взмахнул мечом. Вырезанное из хитина лезвие рассекло толстую кожу и мышцы не хуже закаленной стали. Слон захрипел, повалился на бок. Кровавый гейзер ударил из перерезанного горла, вмиг окатив Марину с головы до ног. На этом ее силы исчерпались. Она села в траву и зарыдала.

– Мы убили зверя. – Спаситель присел рядом с ней. – Ты прошла обряд. Ты – охотник.

Он провел испачканной кровью ладонью по лицу Марины, шее, груди. Кровь была горячая и соленая. Чужая кровь, не ее. Но призрак близкой, страшной и неминуемой смерти по-прежнему стоял над ней, озноб ужаса тряс ее тело, стучал ее зубами, давил ее горло рыданиями. Она ничего не могла с ним поделать! Призрак смерти был сильнее, чем слон…

Медеанец внезапно сорвал с нее одежду, толкнул, заставляя стать на четвереньки. Он взял ее грубо и бесцеремонно, словно она животное, а не человек. Это была не любовная игра, не секс даже, не совокупление – случка. Словно исчезли тысячелетия цивилизации, словно сдернули шелуху условностей, стерли глянец воспитания и культуры. Остался лишь первобытный инстинкт, извечный движитель круговорота жизни. Здесь и сейчас. И призрак смерти умер.

– Что дальше? – спросила Марина, поднимаясь вслед за Спасителем с четверенек. Она вся была перемазана кровавой грязью. Но грязной себя не ощущала. Теперь она знала, как это – быть индейцем.

– Я разделю с тобой силу, и ты начнешь череду воплощений, – бесстрастно сообщил медеанец.

– Я смогу прожить шестьсот лет?

– Шестьсот миллионов лет. И больше – столько, сколько будет существовать эта Вселенная. Ты узнаешь все ее тайны. Получишь ответы на все вопросы. Дашь начало новой расе.

– Когда это случится?

– Как только мы попадем в мой мир. Скоро звездный корабль землян отправляется туда. Друг Валерий позаботился, чтобы нас с тобой на него взяли.

– Позаботился? Заранее? Как ты мог знать, что я пройду испытания? Что останусь жива?

– Одна из вас должна была пройти обряд. Я хотел, чтобы это была ты. Ты первая из людей, кого я увидел. Ты первая постигнешь истину. Это будет правильно.

Только сейчас Марина вспомнила о Куваевой. Охнула, поспешила, раздвигая траву, туда, где видела ее последний раз, убегающей от слона.

Ванесса лежала ничком, прижавшись щекой к влажной земле, открыв рот в безмолвном крике. Ее бедра и большая часть спины превратились в кровавую лепешку под слоновьими ногами. Но голова уцелела. Даже нашлепка коммуникатора на виске удержалась.

Будто почувствовав взгляд Валевской, коммуникатор ожил, запищал. Он пищал и пищал, словно назойливый комар, и Марина не вытерпела. Наклонилась, отклеила липучку, поднесла к уху.

– Ванесса, Ванесса, почему не отвечаешь? – пищал коммуникатор голосом кого-то из сотрудников лаборатории. – У нас ЧП, катастрофа! Энергонакопители взорвались! Правое крыло – вдребезги! Там все погибли, все! Касслер, Белов, Фарук… и Каминский, наверное. У нас тоже верхние этажи обвалились! Нет больше института, Ванесса! Ты почему молчишь?!

Разумеется, отвечать Марина не стала, аккуратно вернула коммуникатор на место. Мертвый голубой глаз Куваевой смотрел на нее укоризненно. «Почему я умерла, а не ты?! Это несправедливо! Мне всего двадцать шесть, а тебе – шестьдесят!» Ванесса была права, но это не имело значения. Считать следует не прожитые годы, а те, что еще предстоит прожить. Марину Валевскую ждала вечная жизнь и вечная молодость.

Спаситель подошел, стал рядом.

– Хорошая охота.

– Хорошая охота, – согласилась она.

Глава 15

Сандро Лордкипанидзе. Шабаш на Столовой горе

В город они прибыли на рассвете, когда жаркое солнце тропиков лишь чуть-чуть позолотило бахрому «скатерти», свисающей с плоской вершины Столовой горы. Неспешный туристический «Кентавр» по большой дуге обогнул Голову Льва и, уже никуда не сворачивая, устремился к побережью, целясь в знаменитый остров Роббен, где некогда томились узники, а теперь располагались уютные коттеджи одноименного отеля. Лорд и Са-ах сидели на разных местах. По легенде, они были незнакомы. Пока. Познакомиться им предстояло во время экскурсии в Институт хронофизики. По той же легенде, оба были отставниками-чрезвычайщиками, а как известно – бывших чрезвычайщиков не бывает. Следовательно, излишнее любопытство старичкам-службистам вполне извинительно. Впрочем, уж кто-кто, а Лорд старичком себя не ощущал, наоборот – ему казалось, что он сбросил годков двадцать. Примерно столько ему не приходилось выступать в роли рядового оперативника. Хотя и тогда он не был обыкновенным опером, а сейчас – тем более. Рядовому нет нужды разбираться в целесообразности операции, от него требуются лишь смекалка и исполнительность. Такой роскоши Лорд себе позволить не мог. Рассеянно разглядывая в панорамный иллюминатор автограва великолепные здания Кейптауна, он думал о том, что не нравятся ему исходные данные. Он внимательно ознакомился со старинной кристаллозаписью, которую ему выдал Верховный Сумматор. Материал впечатлял.

На Земле, в первой половине XXV века, подвизались самые настоящие заговорщики. Нет, они не собирались на конспиративных квартирах, не распространяли прокламаций, не изготавливали самодельные бомбы, они ничем не походили на мрачных романтических личностей с кинжалами под плащами – они владели новейшими достижениями психокинетики, квантовой биофизики и локальной социопрогностики и другими тогдашними прорывными научными методиками. И, не исключено, что именно эти методики заговорщики и применили, чтобы остановить Детский Апокалипсис. Это было странно и противоестественно, но, похоже, что им и впрямь это удалось. Статистика – вещь лукавая, но и упрямая – тоже. И она свидетельствовала, что после масштабного вмешательства ЦЧНновцев ранняя детская смертность быстро пошла на убыль. Правда, кое у кого из членов назначенной Советом Земной Федерации комиссии закралось подозрение, что и сам Детский Апокалипсис был индуцирован наукократами, тем более что «заговорщики из ЦЧН» сразу же принялись активно рекламировать свою доктрину, о которой прежде помалкивали. Однако доказать их причастность к необъяснимому возрастанию детской смертности не удалось.

Суть самой доктрины наукократов в кристаллозаписи излагалась весьма кратко, изобилуя ссылками на специальные исследования виднейших историков запрещенной науки. Главное, что уловил Лорд, что ЦЧНовцы были недовольны, что Земля растрачивает ресурсы, вмешиваясь в дела всех подряд развивающихся цивилизаций, вместо того, чтобы сосредоточить их на дальнейшем построении Светлого Будущего. Считали, что социологи и ксенопсихологи, заполучившие большинство в Совете, не справляются, что власть надо передать ученым-естественнонаучникам и так далее. Никто бы и не обратил серьезного внимания на эти декларации, мало ли приходится их слышать во времена, когда научно-технический прогресс возрастает по гиперэкспоненте, если бы наукократы не попытались реализовать свой заговор вполне в традициях революционеров прошлого. В этом месте кристаллозапись читалась как исторический детектив, в сюжете которого присутствовала даже попытка силового захвата здания Совета Земной Федерации. Разумеется, переворот был сорван. ЦЧН закрыт. Заговорщикам предложили самим избрать место добровольной ссылки. На чем историю наукократического заговора следовало бы считать законченной.

М-да, факты впечатляли, но, сравнивая историю взлета и падения ЦЧНа с деятельностью Кейптаунского института хронофизики, Сандро Лордкипанидзе не находил аналогий. Хронофизики не ставили опыты на людях. Если не считать запуска хронокапсулы с человеком внутри, который, впрочем, тоже пока не состоялся. И запланирован на нынешнюю среду, то есть в день экскурсии, во время которой должны были «познакомиться» два отставника. И все-таки Старик бы не стал связывать историю более чем столетней давности с нынешней и без того непростой ситуацией, сложившейся вокруг Кейптаунского института, не имея на то достаточных оснований. Другое дело, что он почему-то не счел нужным поделиться своими размышлениями на эту тему с главою Карантинного Комитета. Скорее всего, Верховный Сумматор хотел, чтобы Лорд сам обнаружил связь между современной хронофизикой и «заговором наукократов» прошлого столетия. И не просто обнаружил, а схватил мерзавцев за руку. Пока еще не стало слишком поздно. Пока не грянул какой-нибудь новый Апокалипсис. И на этот раз уже – не детский.

«Кентавр» опустился на посадочную площадку перед офисом «Роббена», и туристы, не спеша, гуськом, на ходу напяливая шляпы и цепляя на переносицы – у кого они имелись – солнцезащитные очки, потянулись к выходу. Лордкипанидзе покинул салон последним. Он окинул рассеянным взором наливающееся раскаленной сталью знойное южноафриканское небо. Несмотря на раннее утро, уже основательно припекало. Под этим небом простирался не только Атлантический океан, но и Капский полуостров, накрытый широкополой шляпой Столовой горы. На ней – Сандро знал это – Марина участвовала в диком медеанском обряде, первом в своей жизни, но, скорее всего, не последнем. Правда, что-что, а личные чувства Лорд умел засунуть в дальний угол. И если уж и сожалел о чем, то лишь о том, что Октавиан-Клавдий не успел сообщить, что Валевская замешана в деле Ставриди. А может, не захотел сообщить, из неких ложных представлений о границах дозволенного в оперативной работе – теперь это не имело значения.

Субэл-портье встретил гостей отеля в прохладном офисе, непрерывно щебеча об услугах, предоставляемых постояльцам, и прелестях отдыха на острове и раздавая электронные ключи от коттеджей. Лорду достался тринадцатый номер, куда он с удовольствием и направился. Ему хотелось как можно скорее остаться в одиночестве, еще раз все проанализировать, а заодно связаться по закрытому каналу с кейптаунским отделением Кей-Кей, сотрудники которого уже провели некоторую предварительную работу. Институт хронофизики находился под круглосуточным наблюдением. Практически все, что происходило в его лабораториях и в пусковой шахте, где готовилась к испытанию хронокапсула с человеком на борту, немедленно становилось известно оперативникам. Первую сводку Лорд получил еще ночью, перед тем как отбыть к месту сбора туристической группы. Ничего особо интересного сводка не содержала. Лишь одно сообщение привлекло внимание главы Карантинного Комитета – в Кейптауне объявился Ботто Пакостник, нынешний лидер вконец разложившейся Хашараппы.

* * *

Они нагрянули однажды ночью. Застали врасплох. А ведь дела шли как нельзя лучше…

За несколько великоземных месяцев Ботто сумел сколотить неплохое состояние. На Земле-Родине, разумеется. Здесь, на этой странной планете, золото не имело ценности, как и серебро, и платина, и алмазы. Специально натасканные ракшасы научились с ловкостью извлекать эти бесценные сокровища из выброшенных на свалку субэлектронных механизмов, до того, как их пустят на переработку такие же, безразличные к блеску драгоценных металлов, лишенные алчности автоматы. Для того чтобы добыча как можно реже оседала в карманах рядовых членов Хашараппы, Ботто организовал подпольное казино, с баром, наркопритоном и борделем. Последний был особенной гордостью Пакостника. Местные девчонки, родившиеся и воспитанные на Великой Небесной Земле, для такого дела совершенно не годились. Эти чистюли и понятия не имели об истинном назначении самки, а переучивать их было бы слишком хлопотно, да и не гарантировало результата. Рассудив так, Ботто наладил доставку девочек с Земли-Родины. Невежественные дикарки, они были безумно счастливы своей участью. Пакостник уже предвкушал, как купит себе на Ракшасе уютный домик, в фешенебельном районе Лучезарной Столицы, пластические хирурги изменят ему внешность, продажные чиновники Департамента передвижения населения выправят новые документы. Ботто Пакостник исчезнет, зато появится законопослушный, а главное – богатый подданный Империи. Подобное преображение требовало времени. Ботто старался просчитывать каждый свой шаг, чтобы нигде не ошибиться и не преступить грань дозволенного.

И вдруг вся тщательная подготовка оказалась под угрозой срыва.

Пакостник пересчитывал дневную выручку, которую по совокупности принесли ему все его предприятия, когда в коридоре, прилегающем к кабинету, раздался шум. Опытным ухом Ботто уловил признаки надвигающейся беды, но ничего толком предпринять не успел. Он лишь сгреб выручку в потайной ящик стола, когда дверь распахнулась и в кабинет ввалилась парочка полуголых дикарей, волоча с собой обездвиженного охранника. Коррхо по кличке Мясник, отличавшийся свирепым нравом и быстротой реакции, висел в руках тащившего его дикаря тряпичной куклой. Второй дикарь прицелился в хозяина кабинета из лука. Пакостник, словно завороженный, смотрел на костяной наконечник стрелы, от которого будущего богача отделяло не больше метра. Он пытался что-то сказать, но напрочь забыл все слова на великоземном наречии, какие знал. Тот, кто держал за подмышки Коррхо, отпустил его, и охранник свалился под стол. Другой дикарь, вдруг опустив лук и даже сняв с него стрелу, отчетливо произнес на чистейшем языке Черных Ракшасов:

– Сиди тихо. Слушай внимательно. Исполняй точно.

– Д-да, господин, – выдавил наконец Ботто.

– Если доложишь в Кей-Кей, станешь дичью, а на охоте мы не промахиваемся.

– Понял, господин, – с трудом проглатывая комок в горле, произнес Пакостник. – Не убивайте, господин.

– Мы убиваем только дичь, – сказал дикарь. – Не становись дичью, не будешь убит.

– Я сделаю все, что вы прикажете, господин.

– Да, ты сделаешь все, что мы тебе прикажем…

Ботто почувствовал, как его волю сковывает непреодолимая сила. Сознание его словно накрыло туманом. Земля, Старооскольский лагерь, роскошный кабинет владельца подпольного казино куда-то исчезли, Пакостник вдруг очутился в громадной, но затхлой пещере, освещенной шевелящимися корнями, а может быть, щупальцами исполинской твари, надвигающейся на него из неведомой глубины. От твари исходил безмолвный приказ, противиться которому не было ни малейшей возможности. Ни слова не было произнесено, но Ботто точно усвоил, что от него требуется. Когда он пришел в себя, дикарей в его кабинете уже не было, лишь Коррхо все так же бесчувственной колодой валялся под столом. Первым делом Пакостник открыл заветный ящик, опасаясь, что грязные дикари его ограбили. Однако выручка была на месте. Но кроме нее в ящике лежал матово отблескивающий цилиндр. Как ни странно, Ботто совершенно не удивился находке, даже обрадовался ей. Взял небольшую кожаную сумку, с которой совершал поездки за пределы лагеря, положил в нее цилиндр и аккуратно застегнул. После чего деловито поднялся, переступил через обездвиженного охранника, вышел на улицу, сел в свой роскошный автограв – модифицированный по спецзаказу «Стриж» – и полетел к ближайшей ТЛП-кабине. Через несколько минут Пакостник вышел из другой кабинки в живописном районе Бо-Каап и шагом никуда не спешащего туриста направился к центру Кейптауна.

* * *

– Собственно технология запуска достаточно примитивна, – небрежно вещал экскурсовод – рослый, атлетически сложенный банту. – Хронокапсула сбрасывается в вертикальную шахту километровой глубины, гравитационный демпфер накапливает кинетическую энергию свободного падения, которая частично высвобождается, когда капсула встречается с искусственным гравитационным полем, генерируемым специальной установкой на дне шахты. Происходит искривление пространственно-временного континуума, в результате чего и осуществляется хроноперенос…

– Надо же, как просто! – изумился кто-то из туристов. – Что же вы так долго запрягали?

– Увы, это просто только на словах, – вздохнул экскурсовод. – На деле потребовалось создать новый раздел физики, так называемую трансгравитационную динамику. А сложность расчетов порой превышала возможности нашего суперкомпьютера, приходилось обращаться в вычислительный центр Совета Земной Федерации.

– И все-таки справились? – спросил другой турист.

– Будем надеяться, – суеверно отозвался сотрудник института. – Не забывайте, что сегодня первый испытательный запуск с человеком…

– И кто же станет этим Гагариным Времени? – осведомилась милая девчушка лет тринадцати.

Банту ослепительно ей улыбнулся.

– Гагарин Времени… Отлично сказано, юная леди, – похвалил он. – По удачному совпадению, комиссия из более десятка тысяч добровольцев избрала русского парня. Его зовут Николай Сапрыкин, по профессии он егерь-охотовед.

– А почему не хронофизик? – спросил Лордкипанидзе. – Неужто у вас в институте не нашлось крепких, рисковых ребят?

Вопрос смутил экскурсовода, хотя ответ ему был известен, но не выносить же сор из избы.

– Лично я тоже подавал заявку, – нашелся он спустя несколько мгновений неловкой паузы. – Вошел в первую пятерку испытателей.

Туристы хором поздравили его, и экскурсия благополучно продолжилась. Экскурсанты вытянулись цепочкой вдоль коридора. Экскурсовод сделал торжественное лицо и возвестил:

– А теперь я покажу вам пусковую шахту и саму хронокапсулу…

– А – испытателя? – спросила девчушка, назвавшая добровольца-егеря Гагариным Времени.

– Николай Сапрыкин уже в капсуле, – пояснил экскурсовод. – Готовится к старту, и отвлекать его никоим образом нельзя. Ему предстоит трудная работа…

– А почему – трудная? – удивился один из туристов. – Разве у вас не все автоматизировано?

– Дело не в автоматике, а в том, что, оказавшись в прошлом, испытатель должен будет суметь вернуться. Заметьте – вернуться, не имея специально подготовленной пусковой шахты… Итак, за этой дверью вы увидите нашу «малышку»! – сообщил банту, указуя на широкий двустворчатый входной портал.

Все экскурсанты как по команде воззрились на него. Все, кроме Лорда. Он поравнялся с дверью, обозначенную двумя нулями, и знаком велел Са-аху отстать от остальных. Когда экскурсия втянулась в отворившиеся двери, глава Кей-Кей извлек из кармана универсальный электронный ключ.

– Встань здесь! – приказал он ригелианцу. – Если кто поинтересуется, где я, укажешь на сортир… Дескать, ждешь, покуда приятель облегчится… Но если кто-то захочет удостовериться в моем там присутствии, воспрепятствуешь.

– Будет сделано, – отозвался инопланетянин.

Лорд кивнул. Он не сомневался, что «будет». Поэтому он спокойно отворил дверь, лишенную каких бы то ни было обозначений. План института глава Кей-Кей получил от кейптаунских коллег. За дверью без знаков находился сервер институтской Малой Сети. Доступ к хранящимся на нем данным Лордкипанидзе пытался получить легальным путем, но получил отказ. Что ж, отказы его никогда не останавливали. Свет зажегся автоматически. В серверной никого не было. Да и во всем институте было пустовато. Особенно – для дня решающей стадии испытаний хронокапсулы. Глава Кей-Кей действовал быстро. Ему не требовалось переносить данные на внешний носитель, он просто направил их поток во вне, через специальный спутник – на сервер Карантинного Комитета. Обнаружить эту передачу было не просто, а прервать без ведома Лорда невозможно. Через несколько минут он вернулся в коридор. По взгляду Са-аха понял, что никто не интересовался сортирными приключениями незадачливого туриста. Рассеянно взглянув в панорамное окно, выходящее на институтскую парковку для автогравов, он заметил знакомую фигуру. Неприятное предчувствие обожгло Лорда, как кипяток.

– Это ракшас Ботто, по кличке Пакостник, – сказал он Са-аху, тыча пальцем в толстый спектролит окна. – Ему тут совершенно нечего делать.

– Догнать? – громыхнул неземным басом ригелианец.

– Нет! Я сам, – мгновение подумав, решил Лорд. – А ты свяжись с местным Кей-Кей. От моего имени сообщи, что Пакостник в институте, пусть пришлют опергруппу.

– Открытым текстом?

– Открытым. Нет времени на обычные игрища… Все. Я пошел.

Он кивнул напарнику и сорвался с места. Да, тренер по форсблейдеру имел все основания быть довольным своим подопечным. Шестидесятилетний Лордкипанидзе мчался по институтским коридорам словно тень. Если ему навстречу попадались люди, он обгонял их словно ветер, взъерошивая прически и взметая полы одежд. Проигнорировав «стакан» вакуум-лифта, что приветливо отверз свои недра, Лорд вприпрыжку помчался по спиральному спуску, огибавшему лифтовую шахту. Он выскочил из вращающихся дверей фойе через пять минут после того, как отдал распоряжения ригелианину. Несколько секунд Лорд вертел головой, пока не увидел Ботто, который не спеша усаживался в сине-зеленый «Скворец». Несколько длинных прыжков, и глава Кей-Кей был уже у автограва, встретившись взглядом с недоумевающим взором Пакостника.

– Мой Лорд, – пробормотал ракшас. – Ботто…

– Вылезай!

Пакостник пожал плечами, что у ракшасов означало отказ.

– Я кому сказал!

– Уже поздно, мой Лорд, – пробормотал инопланетянин.

Предчувствие беды сжало горло Лордкипанидзе ледяной рукой, он едва вытолкнул из него ненужный уже вопрос:

– Что – поздно?

Пакостник промолчал. Он даже не смотрел на сгорбившегося, словно внезапно постаревшего «генерала». Он смотрел поверх головы всемогущего начальника великоземной контрразведки. И глава Кей-Кей поневоле проследил за его взглядом. Здание Института хронофизики – три вертикальных цилиндра, со скошенными по направлению друг к другу вершинами – окуталось грязно-серым облаком, в котором сверкающими рыбешками крутились какие-то крохотные фрагменты. В следующее мгновение ушей Лорда достиг оглушительный звук, словно в знойном поднебесье кейптаунского неба ударил внезапный гром. Уже догадываясь, что произошло, Лорд обернулся к Пакостнику, но тот, захлопнув дверцу, с места рванул на полной скорости. Тугая волна теплого воздуха из дюз в днище автограва едва не сшибла главу Кей-Кей с ног. Ботто, в полном соответствии со своим прозвищем, удирал с места преступления. Конечно, никуда он не денется. С Земли его не выпустят, а на Земле преступника, устроившего взрыв в многолюдном здании, найдут, где бы он ни скрывался, но Лорд чувствовал, что Пакостника нельзя упустить именно сейчас. Покуда он и сам в шоке от содеянного, а значит, выложит все как на духу. Это потом изворотливый ракшас, устроивший на приютившей его планете бордель и казино, придумает множество отговорок, найдет слова, которые разжалобят свору добровольных адвокатов в Трибунале Совета, уйдет от ответственности. Нет, он, Сандро Лордкипанидзе, не даст Пакостнику уйти, иначе грош цена его знаменитой хватке.

Лорд рванул на себя дверцу ближайшего автограва – некогда вызывать патрульный глиф. Втопил педаль экстренного старта, одновременно выхватывая из-за пазухи коммуникатор.

– Са-ах! – крикнул он в микрофон. – Если жив, отзовись, чертов ригелианин!

– Слушаю, Лорд! – как ни в чем не бывало немедленно откликнулся оперативник.

– Жив… – выдохнул Лорд и продолжил сухо: – Что там у тебя, докладывай!

– Взрыв в пусковой шахте. Термитная бомба. Есть жертвы. Капсула с испытателем уничтожена.

– Понятно… Разбирайтесь с ребятами. Преследую предполагаемого террориста.

– Помощь нужна?

– Нет, дружище… Справлюсь. Спасайте людей.

Сквозь дождь обломков крутобокий семейный «Тетерев» прорывался к безмятежному по-прежнему небу, куда свечой уходил «Скворец», управляемый «предполагаемым террористом».

* * *

Автограв Пакостника примостился с краю плотно забитой летающими машинами посадочной площадки. Лорд не поверил бы своим глазам, если бы лично не преследовал эту легкую одноместку от самого института. Сомневаться не приходилось. Террорист и не думал удирать. Не особо торопясь, он поднялся к Столовой горе и просто опустился на свободное место. «Скворец» мог себе позволить примоститься с краю. На «Тетереве» это сделать было трудновато. Несколько минут Лорд в нерешительности парил над площадкой, выискивая хоть какой-нибудь зазор между сверкающими на солнце бортами всех этих «Стерхов», «Турманов», «Кондоров», «Скворцов» и «Стрижей». Наконец плюнул на правила парковки и посадил громоздкий свой, аж семиместный, автограв прямо на жесткую щетину кустов, что росли в трех шагах от обрыва. Не слишком ловко выбрался из накренившегося под его тяжестью «Тетерева», упав при этом на четвереньки. По счастью, никто не видел, каким унизительным способом выбирается всемогущий глава Кей-Кей из нелепо посаженного автограва. Сейчас не то чтобы насмешка, а даже сочувствие, высказанное вслух, могло привести Лорда в состояние ярости.

Выпрямившись, он осмотрелся. Внизу под обрывом в знойной дымке высились небоскребы Кейптауна. Лорд невольно поискал взглядом институт и обнаружил его без труда по колонне поднимающегося в безоблачное небо дыма и сверкающим пятнышкам, вьющихся над местом катастрофы аварийных автогравов. Чрезвычайщики уже вовсю работали, и можно было не сомневаться в том, что все сотрудники и посетители Института хронофизики эвакуированы, пострадавшим оказана первая помощь, пожар активно локализуется. Время скорбеть по погибшим пока не пришло, а в остальном – полный порядок. Если это слово вообще применительно к ситуации, когда приходится ликвидировать последствия варварской акции. Почему такое вообще стало возможно на Земле в XXVI столетии, предстоит крепко разбираться. Здесь уж никто не отвертится, ни этот благодушный идиот, если не хуже, Силантьев, ни сам Старик. Но с этим после – пока нужно изловить засранца Ботто. Взять живым и испуганным, и покаянным предъявить Трибуналу. Где же он здесь спрятался? Да, конечно же, под этим вот шатром, отлично замаскированным под купол лавового пузыря. Здесь ему больше негде укрыться.

Лавируя между припаркованными машинами, Лорд бегом достиг стойбища. Вход был свободен. Лорд откинул полог, то ли сшитый из настоящих шкур, то ли искусно имитированный под них. На него пахнуло прохладой и даже сыростью, хотя глава Кей-Кей легко различил кровавый отблеск костров, пылающих между скальными останцами, образующих естественные стены купола. В стойбище было полно народу. Стучали барабаны. Полуголые дикари, в толпе которых нельзя было отличить человека от медеанца, двигались в едином ритме. Лорд шагнул к танцующим, его толкнули, не извинившись. Он кого-то толкнул, но не понял – приняты ли его извинения. На странного гостя здесь никто не обращал внимания. Индейцы были заняты исключительно собой. Впрочем, и гостю до них не было никакого дела. По крайней мере – пока. Сейчас он искал Ботто. Пакостник был где-то рядом, прятался среди танцующих, жался у скалистых стен, стараясь, чтобы пламя костров не озарило его.

Толкаясь и уже не прося прощения, Лорд медленно продвигался на середину стойбища. Сырость, пляшущее пламя, слитное движение полуобнаженных, скользких то ли от пота, то ли от масла тел – Лорд почувствовал, что еще немного, и он забудет, зачем сюда пришел. Скинет с себя жалкие покровы, сотканные умными машинами высокой цивилизации, и забьется в синкопическом ритме, ощущая единство со всеми живущими на Земле и на других мирах – диких, свободных, не связанных никакими условностями морали. Приходилось напрягать волю, чтобы не потерять себя в этом круговороте тел и однообразных звуков. «Ботто, – сказал он себе. – Ботто. Пакостник. Убийца». Эти слова всколыхнули в одурманенном сознании Сандро Лордкипанидзе ненависть – редкостное ныне на Земле чувство. И оно вдруг материализовало сам объект этой ненависти. Ракшас вырос перед Лордом словно из-под земли. Пламя близкого костра металось по его лицу, заменяя живую мимику игрою света и тени.

– Я здесь, мой Лорд! – произнес Ботто так тихо, что пришлось читать по губам. – Я не прячусь. Я сделал, что должен был сделать. А что сделаешь теперь ты, генерал?! Ничего. Ты такое же ничтожество, как и Ботто! Даже еще ничтожнее!

– Ты арестован, Пакостник! – выкрикнул Лорд, чтобы перекрыть гул барабанов, вдруг выдавших дробь словно перед казнью. – Тебя будут судить. И наконец-то вышлют на Землю-Родину!

– Не вышлют, – пролепетали губы инопланетянина, который вдруг выхватил из-за пояса медеанский кинжал и медленно провел лезвием по своему горлу.

Глава 16

Роман Силантьев. Мир изменился

Как ни оттягивал Силантьев этот момент, но все же пришлось приступать к самому трудному эпизоду книги: описанию гибели нибелунгера «Амальгама». Перечитывая уже мыследекодированное, внося правку, вице-секретарь спрашивал себя – было бы ему так же трудно писать об этом, не будь в экипаже Жорки – старшего сына Марины? Георгий вырос красивым юношей, и был он очень похож на Лорда в молодости. И все-таки каким-то иррациональным чувством Силантьев воспринимал его как собственного сына. Хотя даже в те далекие времена, когда их дружба с Сандро еще не расстроилась окончательно, особой теплоты в отношениях у них с Жоркой не сложилось. Другое дело – Валерка, который не отлипал от «дяди Ромы» всякий раз, когда тот приезжал в гости. Впрочем, теперь это уже не важно. Другом семьи Лордкипанидзе-Валевских Силантьев перестал быть задолго до гибели Георгия. С тех самых пор, как Сандро и Ромка перестали понимать друг друга. Лорд считал Арамиса прекраснодушным краснобаем, Арамис Лорда – держимордой. И все же вице-секретарь скучал по былым временам, когда можно было завалиться в гости к московским друзьям, поиграть с Валеркой, поспорить о преимуществах гравитационного привода перед фотонно-аннигиляционным с Жоркой, обсудить служебные дела с Сандро, а кулинарные изыски – с Мариной. Ничего этого не стало, и нечем было заполнить образовавшуюся пустоту.

«Это ты убил моего сына!» – надрывный крик Марины все еще стоял у него в ушах, и поэтому было чертовски трудно равнодушно выводить призрачные строчки на виртуальной плоскости монитора: «В тринадцать двадцать по среднегалактическому времени капитан «Амальгамы» Йозеф Лещинский послал вторичный запрос на посадку на центральном ракетодроме Тестурии. Ответа вновь не последовало. Сам по себе факт молчания диспетчерских служб тревоги не вызывал. Подобное случалось и ранее и было вызвано не столько техническими трудностями, сколько особенностью мышления арахноидов и отличной от человеческой скоростью обработки информации. Как правило, после непродолжительного молчания тестурианцы отвечали. На этот раз все было по-другому…» Нарочито канцелярский стиль, избранный скорее по наитию, нежели из трезвого авторского расчета, не заглушал все нарастающей душевной боли. Силантьев понял, что долго не выдержит этой муки. Сохранил написанное и решительно отключил мыследекодер. Взглянул на часы. Скоро должна была вернуться Илга. Нельзя, чтобы она видела, как стареет его лицо, когда он сидит, сгорбившись над текстом. И незачем ей знать, что он обрек себя на добровольную пытку из-за мелкого тщеславия. Полез на старости лет в литераторы. Идиот.

Замурлыкал как сытый собарс – Илга так настроила – домашний видеокомм. Вице-секретарь автоматически разрешил коннект. И напрасно. С экрана смотрело вечно хмурое лицо Лорда.

– Привет, Сандро! Чем обязан?

– Мне нужно задать тебе ряд вопросов, – не здороваясь, сказал глава Кей-Кей.

– Например?

– Например, когда ты последний раз видел Октавиана-Клавдия?

Силантьев пожал плечами, пробормотал:

– Да, пожалуй, уж с месяц не видел… Или больше? Я же за ним не слежу, он твой сотрудник, а не мой… Правда, в последнее время он что-то часто возле меня ошивался…

– Значит, так было нужно! – отрезал Лордкипанидзе.

– Что-то случилось? – не на шутку встревожился вице-секретарь – все-таки антаресец был его «крестником».

– Два месяца назад во время служебной командировки он разбился у подножия Аю-Дага на глифе, – нехотя сообщил Лорд, и уточнил: – Это в Крыму.

– Жив?!

– Жив, но в коме. Множественные переломы. У Октавиана черепно-мозговая травма такой степени тяжести, что если бы не уцелела голова Клавдия, шансов выжить у мальчика не было бы…

– Я чем-нибудь могу помочь?

Глава Кей-Кей пристально смотрел на него звериными немигающими глазами, словно что-то взвешивая. Наконец произнес:

– Можешь… Если будешь со мною откровенным.

Вице-секретарь вздохнул, дескать, что ты будешь делать с этим параноиком!

– Речь идет о безопасности человечества! – надавил Лордкипанидзе.

Силантьев иронически воздел брови.

– Даже так… Ну-с, и когда изволите начинать допрос? Немедля?

– Да. Не по видеокомму, разумеется. Жду тебя у себя в кабинете через полчаса.

Не давая собеседнику возможности что-либо возразить, Лордкипанидзе разорвал соединение. Вице-секретарь несколько минут сидел перед безразлично-серым экраном, потом все-таки пересилил себя и поднялся. Держиморда, не держиморда, а все же Лорд – человек чрезвычайно высокого коэффициента социальной ответственности и зря слов на ветер не бросает. Выходит, и впрямь что-то серьезное творится на матушке-Земле.

Поручив домашнему субэл-серву сообщить Илге, что отбывает по срочному делу в Москву, Силантьев оделся и вышел из дому. На дворе уже синели сумерки. Май на северо-востоке Урала в этом году выдался холодным. Весна не спешила в их края. На березах только-только набухали почки, кое-где пробивалась свежая травка, хлопотливые вороны запоздало устраивали гнезда. Вице-секретарь постоял немного на крылечке, вдыхая прохладный вечерний воздух, глядя на прозрачный лунный серп, восходящий над дальним лесом. Как раз там, где заканчивались границы Лесной Гривы – родового поместья Силантьевых. Было обидно оставлять эту красоту ради долгого и наверняка неприятного разговора с Лордом, но делать было нечего. Вице-секретарь сошел с крылечка и зашагал по пенолитовой дорожке к матовой кабинке ТЛП.

* * *

Разумеется, Силантьев об этом читал. И воображение живо рисовало ему мрачные застенки, где с низкого сводчатого потолка капала вода, а белые кафельные стены были забрызганы кровью. Допрашиваемый висел на дыбе, а допрашивающий в белом халате, ухмыляясь, подступал к нему со шприцем, наполненным сывороткой правды. Может быть, вице-секретарь что-то путал, но в целом обстановку допроса представлял. Конечно, ничего этого в кабинете главы Кей-Кей не было и в помине. Времена изуверских пыток прошли безвозвратно, но Силантьев, ей-богу, чувствовал бы себя увереннее в атмосфере инквизиторских подвалов, лицом к лицу с нацистскими палачами. Он знал – из книг и исторических постановок, само собой, – что мученический венец придавал истязаемому силы, наделяя правом «лгать лжецам и предавать предателей». Однако – лишь в том случае, когда допрашивающий и допрашиваемый находились по разные стороны баррикад, а ведь нередко бывало и по-другому. Сандро Лордкипанидзе и Роман Силантьев, невзирая на все разногласия, были по одну сторону, и это лишало вице-секретаря воли к сопротивлению. Тем более что глава Карантинного Комитета не ловил его на противоречиях, не взывал к гражданскому долгу, не намекал на последствия отказа от сотрудничества – он бил наверняка. Уже через полчаса этого изматывающего – боже упаси, не допроса, конечно, а собеседования – Силантьев чувствовал себя по уши виноватым.

– Не я один принимал закон, разрешающий медеанцам мигрировать на Землю, – пытался оправдываться он. – За это проголосовало большинство членов Совета. А Старик поддержал.

– Никто тебя в этом не обвиняет, – отмахивался Лорд. – Твоя вина в другом! Как вице-секретарь Контакт-Центра ты просто обязан был установить контроль над пребыванием медеанцев на Земле. Организовать места компактного проживания, а не смотреть сквозь пальцы на то, как они шастают по нашей планете…

– Санитарный контроль медеанцы всегда проходили безупречно, тебе это прекрасно известно, да и психофильтры – тоже. Не я придумал этот дурацкий Индекс Доверия. Твоего ведомства изобретение, между прочим… И, кстати, он у индейцев обычно равен единице! Высший балл. Не у каждого человека такой.

Глава Кей-Кей насупился, и Силантьев решил было, что ему удалось найти слабое звено в цепи доказательств своей «преступной деятельности», но Лорда так просто не проймешь.

– Хорошо! – произнес он. – Разрешили индейцам бесконтрольно разгуливать по Земле, позволили играть им в их игрища, допустили к работе с детьми, но за каким дьяволом понадобился этот «Закон об охоте»?! Да еще и с поправками! Да еще и клонов стали специально для этого отвратительного занятия выращивать… У нас даже эскимосы больше не охотятся, пигмеи в Африке триста лет как научились обходиться без звероубийства. А инопланетянам такие поблажки. С чего бы это, друг вице-секретарь, а?!

– Я был завербован медеанской разведкой, и большинство в Совете – тоже.

– Не делай из меня дурака! – отрезал Лордкипанидзе. – Никто и не усматривает злого умысла в твоих действиях, хотя не исключено, что какому-то воздействию подвергаются все, кто контактирует с медеанцами, особенно те, в ком они заинтересованы. Это еще предстоит проверить. Сейчас главное осознать допущенные ошибки и начать исправлять их. Наша с тобой задача, Роман, подчищать хвосты, а не истерики закатывать.

– Что, как не истерика – этот твой допрос? – ядовито осведомился Силантьев.

– Истерика?! – переспросил глава Кей-Кей. – Может быть… Что ты скажешь вот на это?

Он выложил на стол перед вице-секретарем продолговатый, заостренный с одного конца предмет. Силантьев машинально взял его, повертел и пробормотал:

– Похоже на костяной наконечник медеанской стрелы…

– Не похоже, а это и есть наконечник медеанской стрелы.

– Ну и что?

– Чрезвычайщики извлекли его из датчика гравитационного горизонта патрульного глифа, на котором летел твой «крестник». Эти датчики весьма хрупкая штука, и технические эксперты утверждают, что прочнее их сделать нельзя. С неисправным датчиком глиф совершенно неуправляем. Он просто не отличает верха от низа…

– Не хочешь же ты сказать, что медеанцы «охотились» на глиф? Случайное попадание, быть может?

– Не смеши… Это не случайность, это, как говорили в старину, террористический акт. Ты понимаешь меня, Арамис? Медеанцы объявили нам войну.

– Ну откуда у тебя это изуверское мировоззрение, дорогой Сандро?! – взвился вице-секретарь. – Террористический акт! Объявили нам войну! То ракшасы, то теперь индейцы… Я вполне допускаю, что это просто хулиганская выходка. Да, с тяжелыми последствиями, безусловно, но не более чем шалость.

– Шалость? Покушение на сотрудника Карантинного Комитета – не шалость, совсем не шалость! Октавиан-Клавдий летал в Крым не на теплом песочке понежиться. Ты знаешь, что сиделкой Тамары Ставриди тоже была медеанка? И она оказалась последней, кто видел Ставриди живой. Когда я это узнал, то очень захотел побеседовать с этой дамочкой. Не тут-то было! Она испарилась, буквально. Никто не знает, где именно она теперь находится. Вот твоя пресловутая свобода передвижения для медеанцев! И это все – только цветочки. Не исключаю, что за взрывом в Кейптауне, унесшим жизни восемнадцати человек, тоже стоят медеанцы.

Силантьев откинулся на спинку кресла, отмахнулся от аргументов главы Кей-Кей, как от роя назойливых мух.

– Ты, должно быть, забыл о бритве Оккама, дорогой Сандро? Не стоит изобретать сложное объяснение имеющимся фактам, если можно найти простое. Авария глифа – несчастный случай, Тамара Георгиевна Ставриди была старой больной женщиной, а причина взрыва в Институте хронофизики – пренебрежение техникой безопасности со стороны его руководства, желавшего доказать свою правоту любой ценой.

– Простое объяснение, говоришь? Сразу после взрыва в институте я полетел на Столовую гору, в медеанское стойбище… – он осекся. Несколько секунд пристально разглядывал друга юности, затем продолжил: – Это информация для служебного пользования, но я готов поделиться ею с Контакт-Центром, если… Если ты расскажешь, что в действительности произошло четыре года назад на Тестурии.

– На Тестурии? – удивился Силантьев. – Ты разве не знаешь?

– Знаю! Но я был здесь, а ты – там. Наверняка ты видел и слышал больше, чем вошло в отчеты.

Силантьев пожал плечами:

– Мне нечего добавить к официальной версии Тестурианского инцидента. И мне совершенно неинтересно, что тебе причудилось в стойбище. Так что – извини.

– Не получилось откровенного разговора… – вздохнул глава Кей-Кей. – Ты слеп, Арамис. Ты не видишь, как они проникают в наш мир, овладевают умами наших детей, вторгаются в наши семьи… Ты знаешь, что мой Валерка давно забросил учебу и подался в индейцы? Он теперь у них «при должности», ученик шамана, в бубен стучит! А Марина… неделю назад она участвовала в охоте на слонов вместе с сотрудниками Кейптаунского института хронофизики. Кстати, одна из женщин, Ванесса Куваева, там погибла при весьма странных обстоятельствах. Как раз в то время, когда в институте произошел взрыв. Такое вот «совпадение».

– Участвовала в охоте? – изумился вице-секретарь, проигнорировав остальное. – Чепуха какая-то… Наша Миледи! Умнейшая женщина! Эксперт Совета! Должна же быть какая-то причина?

– Помнишь медеанца, который спас ее в Холодных пещерах? Конечно, помнишь, в январе ты встречал его в Кольцово-4.

– Разумеется, – буркнул Силантьев.

– Теперь Марина с ним, – процедил сквозь зубы Лорд. Нескольких дней хватило на то, чтобы из сильной, волевой женщины, одного из лучших конфликтологов планеты, его жена превратилась в наложницу инопланетного дикаря. По долгу службы Лорд обязан был знать даже то, что причиняет боль, задевает мужское самолюбие, уязвляет гордость, унаследованную от грузинских предков. Знать и скрывать свои чувства. – Она женщина его «племени». Его женщина! Вскоре они вместе отбывают на Медею…

– Почему же ты их не задержишь? Тебе это нетрудно…

Глава Кей-Кей усмехнулся.

– Хорошенькую роль ты мне отводишь, – сказал он. – Ревнивый муж, пользуясь служебным положением, хватает жену с любовником в космопорту… Водевиль двадцать шестого века.

Вице-секретарь покачал головой.

– Нет, Лорд, ты не ревнивый муж, ты гораздо хуже… – он остановился.

– Ну, договаривай! – потребовал Лордкипанидзе.

– Ты ксенофоб, Александр Валерьевич. Клинический. И назначение тебя главой Карантинного Комитета – серьезная ошибка, которую следует исправить. Тем более ты ведь сам настаивал на подчищении хвостов.

* * *

Когда Силантьев вернулся домой, было далеко за полночь. Он вышел из ТЛП-кабины и остановился в нерешительности, глядя на освещенные окна. Покидая кабинет Лорда, вице-секретарь чувствовал себя едва ли не победителем, но теперь он не был уверен в этом. Если победа над доморощенным смершем, в лице его руководителя, и была одержана, то это была Пиррова победа. Сандро к концу разговора переменил тон и даже призвал к сотрудничеству, но был ли он искренен? Вряд ли. Не в его это правилах. Лорд явно чего-то недоговаривал. Как бы там ни было, все эти его обвинения полнейший вздор. Шпиономания – следствие прогрессирующей паранойи. А болезненная ксенофобия – краха семейной жизни. Завтра же он, вице-секретарь Контакт-Центра, отправится в приемную Верховного Сумматора и добьется, чтобы Старик его принял вне обычного графика. С этой охотой на ведьм, которую устроил Лордкипанидзе, пора кончать.

Приняв решение, Силантьев с легким сердцем отправился к дому. В прихожей он едва не споткнулся о пару странных башмаков, в которых не сразу распознал индейские мокасины. Сердце пропустило удар. Почему-то сразу вспомнился красавец-поликорн с перерезанным горлом и струя алой крови, хлещущая из него. Вице-секретарь брезгливо отодвинул мокасины ногой и, крадучись, словно был не у себя дома, а где-нибудь в туманных ущельях Медеи, двинулся к гостиной, откуда доносились голоса. Силантьев и сам не отдавал себе отчет, что он, собственно, ожидал увидеть, но само собой ничего ужасного в гостиной не происходило. Гость что-то увлеченно рассказывал, а хозяйка вежливо смеялась. Увидев мужа, она вскочила и бросилась к нему.

– Наконец-то, дорогой! – ненатуральным тоном образцовой супруги воскликнула Илга. – Мы ждали тебя и не садились ужинать…

– Здорово, дядя Рома! – поприветствовал его гость, который сидел, скрестив ноги, на пушистом ковре на полу.

– Здорово, Валерик! – отозвался вице-секретарь, с удивлением узнавая в голом по пояс татуированном дикаре младшего сына Лордкипанидзе. Ученик шамана, значит? Легок на помине… – Какими судьбами?

– Да вот, заглянул на огонек, – отозвался юнец. – Познакомился с твоей очаровательной супругой… Что же ты на свадьбу не пригласил?

У Силантьева руки зачесались, так захотелось отвесить не по возрасту наглому сопляку подзатыльник. Но взгляд на перевитый мышцами крепкий торс Лордкипанидзе-младшего заставил усомниться в успехе воспитательной акции. Это было очень странное чувство. Прежде вице-секретарю и в голову бы не пришло, что младший может поднять руку на старшего, но ведь когда-то невозможно было представить, что кто-то станет стрелять из лука по патрульному глифу… Мир изменился, в нем поселился страх. И не понять пока – только во внутреннем мире или во внешнем – тоже?

– Сдается мне, Валерик, что ты пришел к нам не для того, чтобы поздравить с бракосочетанием.

Лордкипанидзе-младший усмехнулся. И сразу стал очень похож на своего отца.

– Ты всегда отличался проницательностью, дядя Рома, – произнес он. – Ты прав, я прибыл по поручению.

– Кого же? – осведомился Силантьев, взглядом попросив супругу выйти.

– Пойду накрою на стол, – пробормотала Илга и ретировалась.

Вице-секретарь опустился в услужливо раскрывшееся кресло. Его татуированный собеседник остался сидеть на полу, словно инстинктивно сторонясь эмпатической мебели.

– Меня прислал Старейшина, – сказал «индеец». – У него есть к тебе небольшая просьба.

– Я весь внимание.

– Он хотел бы ознакомиться с содержанием дневников Тамары Ставриди, бывшей руководительницы Третьей медеанской экспедиции.

– Странная просьба… Зачем Старейшине эти дневники? Откуда ему вообще известно об их существовании?

По всей видимости, Валерий посчитал вопросы риторическими, и ответов на них Силантьев не дождался. Но игнорировать в свою очередь вопросительный взгляд гостя не получалось. Силантьев поерзал в кресле.

– Ну допустим… Только я ничем не могу ему помочь. У меня нет этих дневников, я вернул их хозяйке. Теперь они, скорее всего, в Карантинном Комитете. Обратись к своему отцу.

– Ты ошибаешься, Лорду дневники не достались, – улыбнулся Валерий. – Они были в потерпевшем крушение глифе и утрачены безвозвратно. Ты – единственный человек, которому известно их содержимое.

– Откуда ты знаешь о глифе? – уставился на него Силантьев.

– Мы знаем все.

– Кто это – «мы»?

– Мы – племя.

– С каких это пор, Валерик, ты причисляешь себя к племени медеанских аборигенов?

– С тех пор, как узнал, что возможен иной путь, нежели тот, который предлагает наша цивилизация…

– И что это за путь? Тайное знание, преступно отрицаемое позитивной наукой?

– Этот путь открыт каждому, было бы желание. Ты ведь читал эти дневники, дядя Рома, они хранятся в глубинах твоей памяти. Любой из наших Учителей Мудрости мог бы извлечь их из нее… Помоги нам, и мы поможем тебе.

– Нет уж, как-нибудь перебьюсь… Передай своему Старейшине, что я ничем не могу помочь. Кстати, как его имя? Я с ним знаком?

– Да, ты с ним знаком. Его имя теперь – Спаситель Земной Женщины… И женщина эта – Марина Валевская, моя мать.

Силантьев вздрогнул. Почудилось, что холодные щупальца на мгновение прикоснулись к его обнаженному мозгу – ощущение было омерзительным. И будто исчезла, растворилась в тумане уютная гостиная. Будто снова вокруг поднимались стены Холодных пещер.

Лордкипанидзе-младший засмеялся, ловко вскочил на ноги.

– Подумай, дядя Рома, подумай. Время у тебя пока есть. Вот с выбором – сложнее.

* * *

Когда Илга заглянула в гостиную, чтобы позвать мужчин за стол, она застала мужа в одиночестве. Он сидел в кресле, изнывающем от услужливости, низко нагнув голову и закрыв лицо ладонями. Супруга испуганно кинулась к нему. Опустилась на ковер рядом, прижалась щекою к колену мужа.

– Он ушел?

Силантьев кивнул.

– Ну и хорошо, – откликнулась Илга. – Он так на меня смотрел… Словно вожак собарсов, выбирающий самку для спаривания. Можешь считать меня излишне мнительной, но в этих играх в индейцев есть что-то болезненное… Да ведь такие, как этот Валерик, и не играют вовсе. Они живут этим… Число стойбищ увеличивается с каждым годом… Люди бросают учебу, работу, исследования и уходят в индейцы. Большая Сеть буквально забита фотографиями и видео их обрядов, сценами охоты – особенно отвратительны снимки убитых животных, знаешь, эти, с эффектом присутствия… С кровью, вываленными внутренностями… мухами, которые жужжат и лезут в мертвые глаза… И самое страшное, что эти омерзительные изображения вызывают у пользователей Сети всплески восторга…

– Куда же смотрите вы, егеря? – желчно осведомился Силантьев.

– А что мы можем сделать? Закон пятьдесят шестого года разрешает медеанцам охотиться на специально выведенных для этого животных. Да только кто теперь разберет, где клоны, а где естественным образом рожденные звери… Я знаю, ты рассердишься, любимый, но если уж начистоту, я считаю, что это – вторжение.

Вице-секретарь насупился.

– Что именно ты называешь вторжением? – медленно, словно преодолевая сильную боль, произнес он.

– Все это… Стойбища, обряды, охоту, массовый уход в «индейцы»…

Силантьев отстранил от себя Илгу, поднялся. Тяжелыми шагами заходил из угла в угол. Супруга с тревогой наблюдала за ним.

– Вы все как сговорились, право слово… – с едва сдерживаемой яростью процедил он. – Всюду вам мерещатся опасные чужаки… Да, к нам прибывает немало инопланетян. Прибывает по разным причинам. Одни из любопытства или жажды знаний, другие ищут у нас защиты и приюта. Разумеется, не только наша культура становится частью их жизни, но и наоборот. Да, обычаи медеанцев странны, но столь же странны обычаи центаврян, ниневийцев, вогуров, ракшасов – прикажете всех их подозревать в подготовке вторжения?.. Впрочем, любезный твоему сердцу Лордкипанидзе-старший так и делает… Совсем недавно он учинил настоящий погром в Старооскольском лагере беженцев с Ракшаса, выслал с Земли десятки ракшасов, прекрасно понимая, чем им это грозит… А теперь он готов депортировать и медеанцев! Из-за чего, спрашивается?! Из-за того, что его бросила жена, видите ли! Ушла к медеанцу! Ксенофобия на почве ревности – вот как это называется…

– А как бы на его месте поступил ты, уйди от тебя жена к инопланетянину? Даже не к инопланетянину, к «индейцу» вроде этого Валерика?

Вопрос пришелся не в бровь, а в глаз.

– Ну знаешь ли… – выдохнул Силантьев и не нашел слов.

Пятная белоснежные полотнища черной венозной кровью, бился в агонии матерый поликорн, а торжествующий дикарь с лицом Лордкипанидзе-младшего возвышался над ним, попирая босой ногой венценосную голову.

Мир изменился. Изменения вползли в него исподволь, тихой сапой, так, что большинство землян пока ничего не заметили. Началось это не вчера и не позавчера. А когда?

Воспоминания о Тестурии накатили внезапно…

Интерлог

2568 год

Планета Тестурия. Инцидент

Вентиляционное окно было распахнуто настежь, и в проеме его виднелись далеко внизу рыжевато-багряные оспины Больших Западных Пустошей. Жутко становилось от одной мысли о царившем там пекле. Но здесь, на высоте пяти с лишним километров, было хорошо. Ветерок холодил кожу, мерное покачивание настраивало на благодушный лад. Паутинный город неспешно дрейфовал в сторону Приполярного Моря.

Некогда и постоянная качка, и зияющие в полу комнат отверстия, и непривычная одежда, скроенная аборигенами в соответствии с их представлением о том, как надлежит одеваться существам, наделенным всего двумя парами конечностей, и осознание, что жизнь твоя зависит от прогнозов инопланетных синоптиков, доводили Арамиса до нервного тика. Но человек привыкает ко всему. Даже к жизни внутри громадного «бумажного змея», населенного десятками тысяч полутораметровых пауков.

Экологию своей планеты тестурианцы разрушили давным-давно, но, кажется, это их нимало не беспокоило. Поверхность планеты теперь была вотчиной роботов – заводы-автоматы, автоматические фабрики биосинтеза, автоматические опреснители, кислородные фабрики и прочая, прочая, прочая. Сами аборигены жили в летающих городах, парящих в верхних слоях тропосферы, – квадратные километры склеенных из легкой и одновременно прочной бумаги домиков, оплетенные сотнями и тысячами километров не менее легких и прочных моноволоконных тросов. Вниз спускались лишь по необходимости, для отладки и тестирования роботов, – чем выше социальный статус, тем реже спуски. Сатрапы провинций и Диктатор Тесс-Турр ни разу в жизни не ступали на поверхность родной планеты. Их столичные города, самые вычурные и яркие, веками кружили в небе Тестурии, время от времени меняя расцветку и форму в соответствии со вкусом очередного владельца.

Так же неспешно складывалось общение человечества и арахноидов. Земляне открыли Тестурию почти век назад и многие десятки лет пребывали в уверенности, что эта молодая технократическая цивилизация находится на самой заре орбитальных полетов и пока не дошла даже теоретически до расщепления атома. Любопытством арахноиды не отличались и у космических пришельцев оное не приветствовали. При том помощи не просили, междоусобные войны не вели, геноцид не устраивали, а физиология и психология их настолько отличалась от человеческой, что о культурном обмене не могло быть и речи. Неудивительно, что за очередными братьями по разуму Земля наблюдала «вполглаза». И только спустя полвека после первого знакомства люди вдруг обнаружили, что расщеплением атома тестурианцы не интересуются, так как используют куда более эффективные источники энергии. А их космические корабли не «бороздят просторы ближнего космоса», потому что весь он, до самого пояса Койпера, пронизан телепортационной сетью, параметрами значительно превосходящей земную и функционирующей уже не одно столетие – по крайней мере.

Вспышка научного интереса к Тестурии позволила выявить и иные феномены, не замеченные изначально. Во-первых, мизерное по земным меркам население планеты, хотя развитое роботизированное производство позволяло обеспечить всем необходимым популяцию на два порядка большую. Во-вторых, необъяснимая «однобокость» тестурианской науки и технологии. Так, лучшие светила земной физики утверждали, что невозможно прийти к идее энергостанций на нуль-реакторах раньше создания фотонно-аннигиляционного привода, а телепорт-сеть и гравитационный гиперсветовой корабль – в сущности, две стороны одной медали. Тем не менее тестурианцы так и не вышли за пределы своей звездной системы. В-третьих, развитые производительные силы как-то уживались с архаичными производственными отношениями. Все восемь миллионов арахноидов были в сущности одной семьей, одним кланом с жесткой внутренней иерархией и беспрекословным подчинением младших старшим. В-четвертых, сама планета испускала остаточное радиоактивное излучение – явный след реакции ядерного распада, некогда бушевавшей на ее поверхности. В-пятых, излучение это было очень слабым, уже не представляющим угрозы для здоровья, технологическая мощь и ресурсы Тестурии позволяли в течение двух-трех столетий полностью восстановить погубленную когда-то экологию – но арахноиды даже не пытались этого сделать. Было еще и «в-шестых», и «в-седьмых» и так далее и тому подобное…

Статус тестурианской цивилизации срочно изменили с «развивающейся» на «развитую», Мировой Совет предложил Диктатуре Тестурии ряд совместных проектов, позволявших взаимно обогатить научный потенциал обоих народов. Арахноиды отказались ото всех. Единственное, на что они согласились, – обменяться посольствами. Причем служба на Земле считалась едва ли не наказанием для проштрафившихся тестурианских сановников. После недолгих научных дебатов восторжествовала гипотеза, что примерно тысячу лет назад на Тестурии разгорелась глобальная ядерная война. Однако эта раса не уничтожила себя полностью, как антаресцы. Уцелевшие – «победители»? – бежали с радиоактивной поверхности в летающие города, и захватившая власть хунта установила жесткую диктатуру на много веков вперед. Ужас пережитого буквально въелся аборигенам в гены, превратив их в расу параноиков, пугающихся всего нового и необычного.

Гипотеза страдала множеством нестыковок, но ничего лучшего ксенопсихологи предложить не смогли. Цивилизация, когда-то опережавшая земную на тысячелетия, а затем по непонятной причине свернувшая с торного пути прогресса, продолжала оставаться «вещью в себе». Пока пост Чрезвычайного и Полномочного Посла Земной Федерации на Тестурии не занял перспективный и амбициозный политик, герой спасательной миссии на Антаресе-VI Роман Витальевич Силантьев.

Врожденная интуиция и опыт общения с внеземлянами подсказали Арамису, что бесполезно пытаться наладить контакты с высшим руководством планеты. В строго-иерархическом обществе каждый должен «знать свой шесток», и он был слишком незначительным «сверчком» в глазах Диктатора Тесс-Турра – где-то на уровне «младших внучатых племянников». Зато неофициальные горизонтальные связи могли творить чудеса. Три года понадобилось Силантьеву – ох уж эта тестурианская неторопливость! – чтобы наладить приятельские отношения с Хросс-Хассом, пресс-атташе Диктатора. По «счастливой случайности» родителем Хросс-Хасса оказался сатрап Провинции Глиняного Моря, той самой, – очередное «совпадение»! – где обнаружены были города, уцелевшие в ядерном потопе. Еще год – и сатрап милостиво дозволил инопланетникам «ковыряться в глине» сколько душе угодно. Приглашать дважды астроархеологов не потребовалось, и уже на тринадцатый день изысканий экспедиция наткнулась на книгохранилище какого-то древнего университета. Ох, как Силантьеву хотелось лично поучаствовать в раскопках! Естественно, позволить себе спуск на поверхность он не мог – уронишь лицо, и на дружбе с Хросс-Хассом можно ставить крест, как и на карьере посла. Оставалось наблюдать за работами из паутинного города и строить планы на будущее. А планы у Арамиса были далеко идущие. Разумеется, Старик еще крепок здоровьем, но рано или поздно Совету Земной Федерации придется выбирать преемника Верховного Сумматора. И кто на эту должность годится лучше человека, уже в юности установившего первый контакт с разумной расой Медеи, затем спасшего последнего антаресца и в довершение разрешившего загадку Тестурии? Арамис такового не знал. Ну не глава же Карантинного Комитета, друг юности Сандро Лордкипанидзе, в конце-то концов!

Однако получить разрешение на раскопки и найти библиотеку – это было не полдела даже, а малая часть дела. Болезненно мнительные тестурианцы не разрешали ввозить на свою планету ничего земного, людям дозволялось выходить с корабля исключительно в чем мама родила – в буквальном смысле этой фразы. Пищей, одеждой, предметами обихода и необходимым оборудованием, включая узел межпланетной гиперсвязи для нужд дипмиссии, они обеспечивали гостей сами. И аннигилировали использованное после того, как те покидали Тестурию. С космодромом арахноиды тоже «расстарались» – отвели под него самую сердцевину расплавившейся, а затем застывшей стеклом пустыни, эпицентр ядерной бомбежки. Сотни километров пышущей зноем пустоты во все стороны света и торчащая посреди нее ТЛП-кабинка, через которую гостям надлежит начинать свой путь в этот мир и уходить из него.

Астроархеологов тестурианцы тоже обеспечили пищей, одеждой, транспортом, снаряжением. Им даже выделили местные аналоги субэл-автоматов для раскопок. Но этого оказалось недостаточно. Письменность на Тестурии, разумеется, существовала, но особого распространения не получила. Информацию арахноиды предпочитали хранить в аудиоформате и в разработке долговечных, почти неуничтожимых носителей преуспели задолго до войны. Но вот после войны язык претерпел значительные изменения. Коренные для неискушенного уха чужаков. Чтобы понять содержание найденных записей, требовалась расшифровка. А лингвокомпьютеров у сатрапа то ли не было, то ли он не посчитал нужным дать их «копошащимся в глине плебеям». О том, чтобы скопировать книги и отвезти для расшифровки на Землю, речи даже не шло. Голыми люди входили в мир Тестурии, голыми должны были покидать его. Астроархеологи сутками напролет вслушивались в чужую речь, пытаясь уловить смысл. И не могли. Многие плакали от досады и бессилия. Тайна была у них в руках, но разгадать ее не получалось.

Силантьев тоже едва не плакал, получая ежедневные безрадостные отчеты экспедиции. А затем в его голове родилась идея. Гениальная идея! Вернее, он вовремя вспомнил мудрость предков, утверждавших, что если гора не идет к Магомеду, то Магомед пойдет к горе. Если тестурианские записи нельзя доставить к лингвокомпьютеру, то пусть лингвокомпьютер придет на Тестурию! Именно придет, на своих двоих: медеанские смысловцы превосходно показали себя со всеми известными наречиями Галактики, так почему бы им не разобраться и с древнетестурианским?

Чтобы получить одобрение Совета, Силантьеву понадобилась неделя, медеанский доброволец нашелся за один день. И вот уже нибелунгер «Амальгама» везет на Тестурию новую команду астроархеологов, усиленную смысловцем с многообещающим именем Слышащий Шепот. Вот и пусть слушает скрежет и треск древних арахноидов!

* * *

– Роман Витальевич, «Амальгама» вас вызывает! – Фумико Никамура, первый секретарь посольства, впорхнула в кабинет посла, придерживаясь за вездесущие канаты.

– Уже здесь? Молодцы! Я их ближе к вечеру ждал…

Едва Силантьев закончил фразу, как воздух посреди кабинета заискрился, пошел рябью, набирая плотность. Фумико поспешно попятилась. В следующий миг вентиляционное окно в полу исчезло. На его месте расположилось кресло-ложемент капитана «Амальгамы». Арамис даже не пытался разобраться в мудреных тестурианских средствах коммуникации, просто пользовался ими. Вот и сейчас – транслятор включился, едва обнаружил – почувствовал? – что пользователь готов к сеансу.

– Доброго дня, друг Полномочный Посол! – Йозеф Лещинский приподнял руку в извечном жесте приветствия.

– Добро пожаловать на Тестурию, друзья! – Силантьев принял важный вид, приличествующий Полномочному. В распашонке и шортах на веревочках-помочах сделать это было непросто. Лещинский улыбнулся.

Эффект присутствия был потрясающий. Силантьев знал, что стоит подойти ближе, и он сможет «прикоснуться» к находящемуся за тысячи километров Лещинскому. Земной технике связи пока что было до такого далеко.

– Как долетели? – Силантьев старался вести себя официально и не замечать улыбки капитана. – Как пассажиры перенесли перелет, непредвиденных осложнений не возникло?

– Все живы-здоровы, с нетерпением рвутся в бой.

– Как наш самый долгожданный пассажир?

– Здоровее и нетерпеливее всех! Что на Тестурии, никаких изменений, никаких новостей? Как погода в районе космодрома?

Пришла очередь улыбнуться Силантьеву.

– На Тестурии не бывает новостей. Погода на космодроме обычная: штиль, плюс семьдесят в тени. Хотя последние тысячу лет тень там появляется только после посадки нибелунгера.

– Прекрасно! Тогда отправляю диспетчерской службе запрос на посадку. Да, посол, тут мой второй пилот пару слов вам сказать желает.

Лещинский на миг покрылся рябью, и вот уже в кресле-ложементе сидит Жорка Лордкипанидзе, старший сын Сандро и Миледи.

– Дядя Рома, здравствуйте! Привет вам от мамы и отца!

– Привет, привет, Георгий! Рад тебя видеть! Надеюсь, скоро лично поздороваемся?

– Конечно! Высадим археологов и сразу к вам. Ну все, до встречи, дядя Рома! Переходим на тестурианскую орбиту!

* * *

Силантьев ждал гостей к обеду, но время шло, а никаких вестей с космодрома не поступало. Наконец он не выдержал, сам вызвал «Амальгаму».

Лещинский по-прежнему сидел в кресле-ложементе и хмуро смотрел на него.

– Что случилось? – изумленно спросил Силантьев.

– Это я хотел бы знать, что случилось. Я уже дважды отправлял запрос диспетчерам – никакого ответа! Мы восьмой виток наматываем, это долго продолжаться будет? Что там у вас творится?

– Ничего не творится, – промямлил Силантьев.

– Точно ничего? Может, военный переворот или еще какая-нибудь революция?

Тон капитана начал раздражать Силантьева. Кажется, тот сомневался, что Чрезвычайный и Полномочный Посол Земной Федерации способен держать руку на пульсе событий?

– Я все выясню, ждите, – буркнул он, отключаясь.

Первым делом Арамис попытался связаться с Хросс-Хассом. Но чертова тестурианская связь вдруг перестала подчиняться! Включить транслятор, как какой-нибудь земной прибор, невозможно – Силантьев даже не представлял, где эта штука, собственно, находится. Обычно стоило пожелать с кем-то поговорить, и вот уже собеседник рядом. Или вместо собеседника появляется «дубль» и вежливо объясняет, почему в данный момент сеанс связи невозможен. Но сейчас не происходило ровным счетом ничего. Силантьев «желал говорить» с пресс-атташе и так и эдак, напрягался изо всей силы – ничего. Он уже думал, не послать ли Фумико в резиденцию Диктатора и насколько это будет уместно, учитывая явный форс-мажор обстоятельств, как Лещинский вновь объявился.

– Ну что, друг посол, есть какие-то новости? Может, нам разворачиваться и лететь домой? Если уж нас так явно игнорируют. Пусть Совет ноту их послу вручит или как у вас, дипломатов, положено?

Слово «дипломаты» капитан произнес так иронично, что Силантьев понял – он теряет лицо. Если «Амальгама» вернется ни с чем, авторитет посла войдет в крутое пике. «А, это тот самый Силантьев, из-за которого арахноиды землян и в грош не ставят!» – он буквально слышал эту фразу.

– Нет! – ответил решительно. – Назад никто возвращаться не будет.

– И что, болтаться на орбите до бесконечности?

– Вы запрашивали диспетчерскую службу дважды?

– Да.

– Отказа в посадке не было?

– Нет.

– Тогда садитесь! Молчание – знак согласия. Не собьют же они вас, в самом деле! Под мою ответственность, да.

Лещинский с сомнением оглядел его. Пожал плечами.

– Ладно. Вы посол, вам виднее.

Сеанс связи закончился. Силантьев вновь попытался связаться с пресс-атташе – с прежним успехом. Решил – ну и ладно, сами объявятся.

Минут через пять в кабинет заглянула Фумико.

– Роман Витальевич, вы будете смотреть на посадку «Амальгамы»?

Силантьев сначала не понял, о чем она, а потом сообразил: паутинный город Тесс-Турра сейчас находится в прямой видимости от космодрома!

– Конечно! – вскочил из-за стола и покарабкался к панорамному окну в верхней половине кабинета. Фумико не замедлила последовать примеру шефа. Ох уж эта тестурианская архитектура: для арахноидов принципиальных различий между полом, стенами и потолком не было, но людям конечностей для подобной акробатики явно не хватало.

Золотистая искорка появилась высоко над горизонтом. В далеком прошлом остались времена, когда посадка космического корабля сопровождалась грохотом, воем и языками пламени. Нибелунгер падал из стратосферы бесшумно и плавно, словно невиданная рыбина спускалась в глубины воздушного океана.

А затем нибелунгер вспыхнул. Размазался по белесому небу Тестурии короткой огненной полосой. Исчез. До поверхности планеты не долетело ничего…

Несколько минут Силантьев и Фумико стояли молча, не в силах осмыслить увиденное. К реальности их вернул голос Володи Мхиторяна, начальника службы безопасности посольства, «появившегося» в кабинете:

– Роман Витальевич, нас, кажется, сейчас будут штурмовать.

Он старался говорить ровным голосом, но лицо его было белым и неподвижным, как посмертная маска.

– В каком смысле – «штурмовать»? – Голова посла все еще плохо соображала.

– В прямом.

Мхиторян переключил транслятор на внешний периметр посольства. Фумико ахнула невольно – все подходы были перекрыты арахноидами в пурпурных хламидах местной спецслужбы. Их было много – десятки, а то и сотни. И каждый сжимал в лапах короткий узкий цилиндр с раструбом на конце: ультразвуковое ружье, страшное оружие ближнего боя, в секунды превращающее любую органику в густое желе, – ни стены не спасут, ни силовая броня. Впрочем, у землян и не было силовой брони.

Арамис ощутил, как зашевелились волосы на затылке. А в следующую секунду объемная картинка пошла рябью, и сонмище пауков сменилось одним – Хросс-Хассом.

– Вы на нас напали! – без предисловий скрежетнул пресс-атташе. – Вы хотите нас всех уничтожить!

– Что?! – опешил Силантьев. – Мы – напали?! Когда?!

– Только что! Советники просят Диктатора Тесс-Турра убить всех людей, успевших проникнуть в наш мир, и никогда больше не пускать вас в пределы нашей звездной системы!

Силантьев наконец сообразил, что происходит. Холодный озноб заставил передернуть плечами.

– Так это вы сбили «Амальгаму»?! Подло, вероломно, без всякого предупреждения! А теперь хотите убить всех участников научной экспедиции и… посольство?! Вы понимаете, что это война? Вы что, думаете, Совет Земной Федерации позволит за здорово живешь убивать землян? Если в назначенное время я не выйду на связь с дежурным оператором Контакт-Центра, Земля тотчас затребует от вас объяснений, а через три дня здесь будет половина нашего межзвездного флота! И смею заверить, мало никому не покажется!

– Мы будем защищаться до последнего жителя! У нас тоже есть мощное оружие!

Силантьев вытер со лба испарину. Нет, угрозами и ультиматумами делу не поможешь. Нельзя заводить ситуацию в тупик. Прежде всего, необходимо разобраться в причинах кризиса, разразившегося на ровном месте. А с взаимными претензиями будем разбираться позже.

– Послушай, друг Хросс-Хасс, это недоразумение. – Он постарался говорить миролюбиво. – Наш корабль не нападал на вас, он готовился совершить стандартную посадку на космодроме. Капитан не дождался разрешения диспетчерской службы, так как отсутствовала связь. Даже в посольстве, я лично проверял. Мы решили, что у вас технический сбой…

– Ваш межзвездный корабль вез на Тестурию болезнь! – оборвал его пресс-атташе.

– Болезнь?! Что за глупости! На Земле уже три столетия нет инфекционных болезней. Тем более представляющих угрозу для тестурианцев. Это ошибка…

– Не ошибка! Мы сканируем все ваши корабли, когда они появляются на орбите. На прежних болезни не было. А на этом была Вселенская Смерть, от нее нет защиты!

– Какая еще… – и вдруг Арамис понял: они приняли медеанца за зараженного некой инфекцией землянина! Он не предупредил арахноидов о прилете смысловца, не посчитал это необходимым – тот ведь внешне ничем не отличался от людей, и его контакты с туземцами не планировались. Кто же мог предположить, что у тестурианцев имеются технологии дистанционной биопараметрии!

– Это ошибка, трагическая ошибка, – признался он. – На корабле находился абориген Медеи. Он тоже абсолютно здоров, но его показатели не соответствуют человеческим, разумеется. Если вы сравнивали…

– Оно и есть – Вселенская Смерть! Оно заразило людей на корабле и прилетело погубить нас! – не унимался арахноид.

– Чушь! Медеанцы не являются разносчиками каких-то мифических «вселенских» болезней, – вспылил Силантьев. Ударил себя кулаком в грудь: – Именно я почти сорок лет назад первым установил контакт с ними! И как видишь, жив-здоров до сих пор! Наверняка вы сканировали меня не одну сотню раз, чтобы убедиться в этом, верно?

Повисла пауза. Силантьеву показалось, что в круглых непроницаемо-черных глазах арахноида появилось изумление. Наконец пресс-атташе проскрипел:

– Диктатор Тесс-Турр не принял окончательного решения. Я буду говорить с ним.

Исчез. Кабинет снова заполнило изображение полчищ пурпурных головорезов. Кажется, их стало еще больше.

– Нас убьют? – прошептала Фумико и покосилась на дыру вентиляционного окна.

Силантьев и забыл, что она была рядом все это время. Взгляд девушки он понял – лучше самой броситься вниз и разбиться вдребезги об остекленевшую поверхность планеты, чем превращаться в желе на глазах арахноидов.

– Не посмеют, – постарался успокоить. – Мы же посольство.

Кто бы его самого успокоил!

Ждать пришлось два с половиной часа. Затем Хросс-Хасс снова вышел на связь:

– Диктатор Тесс-Турр прощает людей. Возможно, ваша раса действительно невосприимчива к Вселенской Смерти. Тогда вы интересны нам. Мы будем наблюдать за вами, и если надежда подтвердится, примем ваши знания.

– Если бы я еще понимал, о чем идет речь, – пробормотал Силантьев.

* * *

Собственно, на этом инцидент был исчерпан. Гибель «Амальгамы» договорились считать несчастным случаем. Экспедицию астроархеологов свернули и спешно выдворили с поверхности планеты – раз и навсегда. Космодром для земных кораблей перенесли на спутник самого дальнего из газовых гигантов, добраться откуда до Тестурии можно было исключительно через туземный телепорт. Численность земного представительства урезали до минимума и ограничили передвижение периметром отведенных помещений в паутинном городе. Сатрап Провинции Глиняного Моря, чье непозволительное благодушие привело к инциденту, принял почетную эвтаназию. Хросс-Хасса пожизненно упекли послом на Землю. Диктатор был жесток, но расчетлив, квалифицированными кадрами не разбрасывался.

Легче всего отделался Роман Витальевич Силантьев. Домой он вернулся едва ли не героем, предотвратившим межзвездную войну, получил орден «За мужество» I степени и должность вице-секретаря Контакт-Центра, обеспечивающую постоянное членство в Президиуме Совета Земной Федерации. На закрытом заседании Силантьев сделал развернутый доклад о случившемся на Тестурии, подробно изложил подоплеку событий. Упустил он лишь одну свою незначительную фразу. Ту, что заканчивалась словами: «Под мою ответственность!»

Часть третья

Точка невозврата

Лето 2572 года

Глава 17

Тимур Коршунов. Предпоследний шаг

Тимур был уверен, что они с Утренней Росой – первая и единственная «земляно-медеанская» пара. Оказалось, ошибся. Сначала он увидел их в зале ожидания космодрома Кольцово-4, но решил, что эти двое оказались рядом случайно, слишком невероятным было предположить наличие между ними каких-либо отношений. Но рядом они оказались и у стойки регистрации, а значит, случайность повторялась и становилась совпадением. А когда в довершение ко всему они заняли смежные каюты на «Гиперборейце», следовавшем рейсом до Вогура с посадкой на Медее, Коршунову осталось только присвистнуть мысленно, так как невероятное обернулось очевидным. Разукрашенный татуировкой от шеи до голеней и запястий медеанец, носящий высокопарное имя Спаситель Земной Женщины, и эта самая «спасенная», доктор конфликтологии, старший эксперт Особой Комиссии Совета Земной Федерации Марина Валевская, были парой. Больше того, жена главы Карантинного Комитета улетала на Медею с другом-аборигеном. Очень близким другом, судя по всему. А если обойтись без эвфемизмов и называть вещи своими именами – с любовником.

В Кольцово-4, еще ни о чем не подозревая, Коршунов поздоровался с Валевской. Однако она лишь скользнула по нему равнодушным взглядом, и Тимур не понял, узнан или нет. Подчиненные обязаны знать жену своего шефа в лицо, но обратной силы это правило не имеет. Познакомиться заново за неделю полета нибелунгера тоже не получилось. Пассажиры до Медеи с первого дня разделились на две взаимно не пересекающиеся группы. Одна – два десятка туристов-«индейцев», в большинстве своем молодые лоботрясы обоего пола. Вторая – восемь сотрудников исследовательской колонии, возвращающихся из отпуска или следующих к новому месту работы. Эти поглядывали на Тимура и Утреннюю Росу с любопытством, здоровались вполне дружелюбно, но назойливым вниманием не докучали. Зато туристы набросились на них, словно рой голодных пчел на мед. Еще в Кольцово один из «индейцев» опознал в Коршунове и его спутнице счастливчиков, прошедших Обряд Узнавания. А когда он сообразил, что Утренняя Роса – медеанка, то впал в щенячий восторг. И тут же заразил им приятелей и приятельниц. Так что скучным перелет не был. Компания туристов мигом преобразовалась в племя, Роса удостоилась статуса Мудрого Учителя, и если бы полет продлился чуть дольше, ее, пожалуй, уговорили бы провести какой-нибудь обряд прямо на «Гиперборейце». Тимуру оставалось греться в лучах славы любимой. И ловить на себе брошенные исподтишка завистливые взгляды.

Спаситель и Валевская не общались ни с первой группой, ни со второй. Всю дорогу они почти не выходили из кают. И сильнее всего Коршунова удивило не то, что медеанец откровенно игнорирует последователей своего учения, а то, что он демонстративно не замечает соплеменницу. Роса и Спаситель были единственными медеанцами на борту нибелунгера. Тем не менее они не общались, а случайно столкнувшись, ограничивались коротким приветствием. В конце концов Коршунов не удержался и спросил у Росы напрямик:

– Этот тип, Спаситель, – между вами что-то произошло?

Девушка удивленно посмотрела на него:

– Ты спрашиваешь, нет ли у меня конфликта со Спасителем Земной Женщины, я верно уловила смысл вопроса? Нет, такое невозможно.

– Значит, он из чужого племени, и между вашими племенами вражда?

– Все медеанцы – одно племя. Мы все сородичи.

– Тогда я ничего не понимаю! Вы с ним даже не разговариваете.

Утренняя Роса задумалась на несколько секунд, затем объяснила:

– Медеанцы давно сказали друг другу все, что надлежало сказать. Ты скоро поймешь это.

Объяснение, которое ничего не объясняло. Но Коршунов фразу запомнил. Как и многие другие.

* * *

Космодром Медеи ничем не отличался от прочих космодромов Пограничья – малонаселенных, не предназначенных для колонизации планет: тщательно выровненная посадочная площадка, рядом с ней маленькое здание космовокзала, вмещающее в себя и административные службы, и зал ожидания, чуть поодаль – башня навигации и связи, обеспечивающая выход корабля на орбиту и спуск с нее. На звездолетах с гравитационным приводом, в отличие от их фотонно-аннигиляционных предков, дополнительный модуль планетарных двигателей отсутствовал, соответственно, в прошлом остались требования к прочности покрытия космодрома. Теоретически корабль мог приземлиться на любой ровной площадке с нулевым уклоном. На практике поле космодрома скрупулезно доводили до абсолютной горизонтальности и заливали слоем керамобетона, устойчивого к температурным колебаниям и коррозии.

На медеанском космодроме керамобетон был ярко-зеленого цвета. И эта зелень оказалась единственной, которую Коршунов увидел, шагнув сквозь мембрану переходника на поверхность планеты. Туман затопил весь окружающий мир густым грязно-белым киселем, который безуспешно пыталось прорвать центральное светило здешней системы – Эпсилон Индейца А. Даже возвышающееся в сотне метрах здание космовокзала выглядело размытым темным пятном. В довершение ко всем «удовольствиям» туман был холодным и вонючим, словно вокруг космодрома лежало бескрайнее затхлое болото.

Впрочем, туристов негостеприимность Медеи не смущала. Едва ступив на керамобетон космодрома, они уже радостно галдели, обмениваясь первыми впечатлениями, вертели головами, а самые нетерпеливые настраивали инфравизоры и норовили улизнуть из-под опеки встречающего группу гида. Да, консультантом и проводником в своих будущих «экспедициях» они бы предпочли видеть Утреннюю Росу. Однако сотрудники космодрома быстро и умело провели сегрегацию прибывших, в результате которой медеанцы, Коршунов с Валевской и восьмерка колонистов оказались в другой группе, встречал которую не гид, а глава поселка Лючия Хилес лично. Высокая, сухощавая и крепкая даже на вид – ни грамма лишнего жира, сплошь мускулы и сухожилия, – с каждым из своих подчиненных она обменялась рукопожатием, не делая различия между мужчинами и женщинами. Каждому сдержанно улыбнулась, новичков одарила гостеприимным «Добро пожаловать!», со знакомыми перекинулась одной-двумя фразами. Медеанцев Хилес приветствовала по туземному обычаю – прижималась щекой к щеке. И Валевскую тоже.

Когда дело дошло до Коршунова, случилась заминка. Тимур был слишком поражен увиденным, чтобы сообразить, что от него требуется. Разумеется, он не раз видел голографии Лючии Хилес, но лишь теперь, когда она оказалась рядом с Утренней Росой, смог оценить их сходство. Женщины были похожи, как родные сестры, и не понять, какая из сестер старшая. Рост, телосложение, черты лица. Единственно заметным отличием была одежда: Роса была в кожаном медеанском костюме, а Хилес носила черно-синий нефлоновый комбинезон, защищающий от стужи, жары и влаги. Теория морфологического подобия, говорите? Ну-ну. Никакое «сходство условий» для объяснения подобного феномена не годилось. Оставалось либо чудо, либо…

Неизвестно, поняла глава поселка причину замешательства гостя или нет, но на всякий случай протянула Тимуру руку. Рукопожатие у нее было крепким, вполне мужским.

– Прошу ко мне в машину! – она кивнула на драккар. – Рада видеть вас на Медее. Надеюсь, друг Ветер, друг Роса, вы погостите у нас в поселке?

– Нет, – твердо ответил медеанец. – Ты сейчас отвезешь нас с сестрой в стойбище. И мое имя – Спаситель Земной Женщины.

Хилес кивнула:

– Хорошо, как ты считаешь нужным. – Она обернулась, окликнула одного из своих сотрудников, уже направившихся к зданию космовокзала: – Антон, проводи Марину и Тимура в гостиницу, а то Витторио уже увез туристов…

– Нет! – остановил ее медеанец. – Ты не поняла. Утренняя Роса останется в твоем поселке, пока ее не позовут. Ты отвезешь в стойбище меня и сестру Марину.

И чтобы не осталось сомнений, взял Валевскую за руку, повел к драккару.

– Э-э… – Хилес явно растерялась. – Конечно, конечно!

Она поспешила следом, словно забыла о второй паре гостей. На полдороги опомнилась, обернулась.

– Роса, ты поселишься у меня, как раньше, или…

– Да. Мы будем жить у тебя, – немедленно подтвердила медеанка. – Спасибо за гостеприимство!

* * *

Исследовательский поселок располагался в двух километрах от космодрома, так что транспорт не понадобился, Тимур и Роса вполне обошлись собственными ногами. Единственная досада – старший техник-связист Антон Сигарев оказался молчуном, разговорить его Коршунов не смог, как ни старался. Да, ведем исследования. Да, никто, кроме Хилес, в стойбища медеанцев не допускается по-прежнему. Да, туземцы приходят и уходят, когда им заблагорассудится. Да, они сами решают, кто летит на Землю. Пожалуй, единственно интересным и неожиданным ответом был: «Нет, игрой в «индейцев» у нас не балуются. Если кто-то вдруг от туристов этой блажи наберется, его первым же транспортом на Землю отправляют».

– А Хилес? – Коршунов с интересом посмотрел на связиста.

– А что Хилес? – тот зыркнул на Утреннюю Росу с явной опаской. – На ней весь контакт с медеанцами завязан, ей баловаться и подавно некогда. Ну, собственно, вот ее дом. Заходите, там не заперто. У нас не принято запирать. А я побежал!

Сигарев исчез в тумане раньше, чем Тимур успел его поблагодарить. Осталось только пожать плечами и поспешить следом за Утренней Росой, уже поднимающейся на крыльцо одноэтажного коттеджа, ничем не отличающегося от прочих, выстроившихся в ряд, вдоль залитой все тем же ярко-зеленым керамобетоном улицы.

Внутри жилище главы поселка тоже выглядело вполне стандартно. Типичная обитель одинокого человека, исповедующего спартанский образ жизни. Впрочем, кое-какая особенность в интерьере имелась, и она сразу выдавала, чем увлекается хозяйка дома в свободное от работы время: в коридоре слева от зеркала висела старинная литография с рисунком Теночтитлана, справа – вышитый цветным бисером на холсте Кетцалькоатль, над зеркалом – весьма искусная имитация Камня Солнца. Коршунова сии декорации не удивили. Из досье Хилес он знал, что предками женщины были индейцы южной Мексики, чем она весьма гордилась и что постоянно подчеркивала в автобиографии. В молодости Хилес даже увлекалась историей и культурой доколумбовой Америки… а потом прилетела на Медею и нашла здесь инопланетных индейцев. Забавное совпадение. Хотя нет, первой их встретила Валевская. Или все же Хилес? Что там случилось в Холодных пещерах? Информация противоречивая. Расспросить бы Валевскую, да где ее теперь найти? Случайно ли именно ее пригласили в стойбище? Вся история контактов с медеанцами – сплошная череда случайностей, совпадений. И чудес. Интересно, Лючия Хилес верит в чудеса? Или знает кое-что, чем предпочитает не делиться с умниками Контакт-Центра. И с «присматривающими» из Карантинного Комитета тоже…

Пока Тимур корчил рожи Кетцалькоатлю, Утренняя Роса уверенно прошла в глубь дома, открыла одну из дверей. Сообщила:

– Это наша комната.

– Ты и правда жила в этом доме?

– Почему ты спрашиваешь? – вопросом на вопрос ответила медеанка. – Ты ведь изучил мою жизнь.

– Ну, не до такой же степени!

Тимур вошел в комнату следом за ней. Голые стены, низкая тахта в углу, никакой иной мебели нет. Даже гардеробного шкафа или ниши. Хотя, если подумать, зачем медеанке гардероб?

Еще в комнате было окно. Открывающее прекрасный вид на туман.

– С тех пор тридцать лет прошло, – продолжил Тимур. – Откуда мне знать, может, тогда этого дома вообще не было. Или Хилес в нем не жила. Она ведь в то время только-только стала главой контакт-группы. А руководила поселком Ставриди. Кстати, ты знаешь, что Ставриди умерла три месяца назад?

– Да, знаю, – бесстрастно подтвердила медеанка. – У землян короткая жизнь.

– У вас длиннее? По официальным данным Контакт-Центра, средняя продолжительность жизни медеанцев – 50–60 земных лет. Причем многие считают такие показатели слишком высокими для первобытной цивилизации. Между прочим, эту информацию наши ученые получили от вас, других источников нет.

– Мы обманули ваших ученых. Мы не хотели обидеть их правдой.

– Интересный поворот сюжета. И во многом еще вы нас обманываете?

– Да, во многом.

– И ты мне тоже врала?

– Иногда. С каждым обрядом все меньше лжи.

– То есть после четвертого обряда ты мне врать перестанешь?

– Я не смогу тебя обманывать. Никто из медеанцев не сможет тебя обманывать. Ты узнаешь истину.

– А она мне понравится?

Утренняя Роса не ответила сразу. Несколько секунд она пристально всматривалась в глаза Тимура. Затем кивнула.

– Да. После того как я разделю с тобой силу, тебе понравится истина. – Она отвернулась. Не раздеваясь, легла на тахту. Заявила: – Я буду отдыхать, я устала. Ты ляжешь со мной?

Коршунов прошелся по комнате. Постоял перед окном, всматриваясь в туман. Ответил:

– Если не возражаешь, я прогуляюсь, посмотрю поселок.

Медеанка промолчала, и Тимур счел это знаком согласия.

* * *

Смотреть в поселке оказалось нечего. Несколько улочек, проложенных параллельно и перпендикулярно, жилые коттеджи, общежития, трехэтажное здание поселковой администрации, возведенное в стиле «неокубизма», лабораторные корпуса, склады и ангары, заведения культхозбыта, оранжерея. Нашел Коршунов и остатки Периметра. Первые медеанские экспедиции строили его по всем правилам пограничной фортификации. Но после того как Медея была признана дружественной планетой желтого уровня опасности, – зеленый пока что был только у Земли, Марса и у двести пятьдесят лет назад колонизированной Секунды, второй планеты системы Альфа Центавра В, – Периметр частично демонтировали, частично забросили, и поселок разрастался уже без оглядки на его защитные сооружения.

На то, чтобы сделать все запланированное, ушло полтора часа. Туман начал темнеть, напоминая, что Эпсилон Индейца худо-бедно, но свою работу выполняет, во всяком случае, смену дня и ночи на планете обеспечивает. День на Медее длился вчетверо дольше, чем на Земле, но сейчас и он заканчивался. Тимур заспешил обратно, благо в ходе экскурсии по поселку предусмотрительно раздобыл интерактивную карту окрестностей и заблудиться теперь не боялся. Дом Лючии Хилес вынырнул из тумана именно там, где ему и надлежало стоять согласно карте. Тимур поднялся по ступеням, открыл дверь… и замер, прислушиваясь. Из комнаты Утренней Росы доносились женские голоса. Говорила в основном хозяйка дома, гостья отвечала лаконично и коротко, а то и вовсе отмалчивалась.

– …не понимаю, что он замышляет! Я знаю его много лет под именем Дарующий Ветер. А теперь он слетал на Землю, привез оттуда Валевскую и объявил, что его зовут Спаситель Земной Женщины. Но ведь он спас ее сорок лет назад, почему же имя поменял только сейчас? Или «спасение» еще предстоит?

– Ты узнаешь.

– Да, он тоже так сказал, когда я высадила их возле стойбища и спросила, когда мне прилететь за Валевской. «Ты узнаешь!» Прежде Старейшины не допускали в стойбище никого, кроме меня. Тем более этих недоумков, которые играют в «индейцев»! А Валевскую он нарядил, точно медеанку, называет сестрой. Ты знаешь, как их встречали? Мой драккар ждали сотни мужчин и женщин, многие сотни, я не могла сосчитать всех из-за тумана! Их посадили на носилки, увенчали гирляндами, понесли на руках! Если бы у вас были барабаны или свирели, то наверняка бы устроили концерт!

– Ты ведь догадываешься, кто он. Мой народ радуется, что Прародитель вернулся.

– Но для чего ему Валевская? Он хочет провести с ней обряд? Какой?

Молчание.

– Послушай, ты говорила, все, что вы делаете, – во благо. Что это будет способствовать взаимопониманию между нашими расами. Что вы хотите взглянуть на мир нашими глазами, узнать, как это, быть людьми. Я верила. Но теперь думаю: нет, все наоборот. Вы хотите, чтобы мы начали смотреть на мир вашими глазами. Вы меняетесь, чтобы изменить нас! Молчишь? Можешь не отвечать. Твой ответ на твоем лице. За семьдесят лет я хорошо себя изучила. А ты слишком усердно скопировала мою внешность.

Молчание. Секунда, вторая, третья… Но медеанка все же ответила:

– Пусть эти слова останутся между нами. Не повторяй их рядом со Старейшинами, даже мысленно. Иначе… мне будет не хватать тебя, сестра.

Теперь пришло время помолчать Хилес. Наконец она констатировала:

– Ты не похожа на своих соплеменников, Роса.

– Потому что я больна. Я заразилась, пока жила на Земле.

– Заразилась? Чем?

– Человечностью. Так думают Старейшины.

– Интересное заболевание. Ты привезла Коршунова, чтобы развеять их подозрения? Ты сделаешь с ним то же, что Спаситель с Валевской, и докажешь, что ни в чем ему не уступаешь?

– Да. Я вынуждена это сделать.

Коршунов понял, что входить в дом не стоит. Во всяком случае, сейчас. Покосился на Кетцалькоатля. Пернатый Змей подмигнул ему заговорщически. Мол, не беспокойся, собрат, тебя не засекли. Тимур попятился, беззвучно прикрыл за собой дверь, спустился с крыльца, растворился в тумане. Какой высоколобый идиот выдвинул теорию о языке жестов? Объяснение ведь лежит на поверхности! У медеанцев нет звуковых языков, потому что они им без надобности. Они телепаты. И эмпаты. Интересно, сколько лет понадобится Учителям Мудрости, чтобы все земляне принялись гоняться за зверушками с луками и копьями? Или все им и не нужны?

Следовало повторить сделанную полчаса назад работу. Немедленно и со значительными уточнениями.

* * *

Коршунов как раз управился, когда зазуммерил коммуникатор. Вызывала Лючия Хилес:

– Тимур, где вы пропали? Вы что, заблудились? Мы с Росой собираемся идти ужинать. Надеемся, что вы к нам присоединитесь.

– А вы, случайно, не в таверну «Потерянный Ковчег» идете?

– Да, – удивленно подтвердила Хилес. – Именно туда.

– Так я буквально на пороге стою. Подходите, встретимся на месте.

Точно рассчитать, сколько времени нужно, чтобы дойти от дома Хилес до таверны, он не мог, но в любом случае успел первым, в самом деле стал у порога, ожидая женщин. Неоновая вывеска подсвечивала туман зловещими алыми всполохами. Подумалось неожиданно, что если Роса вздумает нарядиться в нефлоновый комбинезон, то разобрать, кто есть кто, будет затруднительно. Одно лицо, один голос. И телосложение, наверное, совпадает один в один. Морфологическое подобие, говорите? Нет, ребята, другим термином это называется: мимикрия. Интересно, а татуировка у Хилес есть?

«Нет, – ответил он сам себе. – Татуировки-тотема у Лючии Хилес нет. Потому что она человек».

Подумал и добавил на всякий случай: «Пока человек».

Глава 18

Марина Валевская. Спаситель и спасенная

«Хорошая охота», – сказал Спаситель, и явь будто отодвинулась, уступив место бесконечному сну. Откуда-то на опушке рощи появились Леппе и его «индейцы». Марину отвели к реке, помогли смыть кровь и грязь, одели в чистое. Когда она вернулась, на опушке уже стоял патрульный глиф, медики суетились возле тела Куваевой, инспектор КЧС опрашивал свидетелей происшествия. Валевскую, как главную свидетельницу, тоже опросили. Долго, нудно. Она старалась отвечать обстоятельно, рассказывала все, что видела, хоть увидеть успела, на удивление, мало. Потом Марина заметила, что вопросы повторяются, что инспектор спрашивает об одном и том же, лишь меняет интонацию, слова, построение фразы. Сообразила – да он пытается поймать ее на лжи! Ее, чудом избежавшую смерти, уже видевшую ее в нескольких метрах от себя, огромную, готовую раздавить… Она бы высказала инспектору все, что думает о нем, а то и пощечину отвесила бы, но тут подошел медик, отозвал инспектора в сторону, что-то сообщил, и Марину оставили в покое. Допрашивали медеанца или нет, она не видела. Кажется, нет. И он не обращал внимания на чрезвычайщиков, деловито отпиливал у слона хобот. Зачем? Амулет себе сделает? Марина хотела спросить его, но вдруг поняла, что ужасно устала за этот бесконечный день. Что ноги подкашиваются, а глаза слипаются. Что больше всего на свете она хочет оказаться за тысячи километров от знойной саванны, от мертвых слонов и докучливых инспекторов. В мягкой уютной постели. И словно уловив ее желание, на опушке рядом с глифом чрезвычайки приземлился двуместный автограв. У Валевской не осталось сил даже удивиться, когда узнала в пилоте «Стрижа» собственного сына. Валерий подошел к Леппе, о чем-то поговорил. Потом уже вдвоем они пошли к чрезвычайщикам. Потом кто-то из «индейцев» помог Марине подняться и дойти до машины. Уже усаживаясь в пассажирское кресло, она последний раз оглянулась, – на Спасителя, победно сжимающего в руках отрезанный хобот, на чрезвычайщиков, грузивших на борт своего глифа черный пластиковый мешок, на «индейцев», толпившихся рядом, на инспектора. Инспектор тоже смотрел на нее. И во взгляде его была досада. Неужто он и впрямь подозревает, что Куваеву кто-то толкнул под ноги слона?!

Марина ожидала, что Валерий повезет ее на Столовую гору, но он посадил автограв у ближайшей ТЛП-кабины в каком-то безымянном южноафриканском городишке.

– Там может быть Лорд, – пояснил матери. – Ты же не хочешь с ним встретиться.

Нет, встречаться с Лордом она не хотела, потому вошла в кабину безропотно. Но когда начала набирать на панели знакомый адрес на проспекте Вернадского, Валерий остановил.

– Там может быть Лорд. Ты же не хочешь с ним встретиться, – повторил свое объяснение.

– А есть на этой планете хоть одно место, где не может быть вездесущего Лорда?!

Марина сама не поняла, задала она риторический вопрос мысленно или вслух. Вероятно, вслух, по привычке, так как Валерий ответил:

– Ко мне в стойбище он вряд ли сунется. В крайнем случае, вызовет тебя на допрос. Но не думаю, что в ближайшие дни ему будет до расследования обстоятельств смерти сестры Ванессы. Не каждый день у нас научно-исследовательские институты взрывают.

Он так и сказал – «взрывают», но Марина пропустила его слова мимо ушей. И на следующий день не вспомнила. А вспомнила гораздо, гораздо позже. Когда это потеряло всякий смысл.

Валерий в самом деле привел ее в московское стойбище. Валевская ожидала, что под его огромным расписным куполом толпятся сотни, а то и тысячи «индейцев». Но стойбище оказалось пустым. И знакомого тумана не было – гидрогенераторы отключены. Валерий провел ее к громадному черно-алому вигваму, откинул полог, пропуская внутрь. Кивнул на гору разноцветных шкур:

– Спи. Очаг я не стал разжигать, здесь и так тепло.

Марина прошла по вигваму, недоверчиво пошевелила ногой шкуры.

– Что, прямо на полу спать?

– Мягко, – лаконично подтвердил сын.

– Ну ладно… А переодеться во что?

– Мы спим голыми, – и показывая, что разговор закончен, Валерий отвернулся, вышел, опустил полог.

Валевская постояла еще немного, затем присела на шкуры. Легла. И впрямь мягко. Она соорудила подушку, выбрала, чем можно укрыться. Разулась, развязала шнурки на куртке и штанах. Затем куртку и вовсе стянула. Снять штаны она все же не решилась.

* * *

Проснулась Марина посреди ночи – мочевой пузырь требовал немедленного опорожнения. Она встала, накинула на плечи куртку, чуть ли не ощупью нашла выход из вигвама. Приподняла полог и выругалась сквозь зубы. Снаружи стояла такая же темень, как и внутри. Что тут можно увидеть, что найти? Ровным счетом ничего. А заблаговременно спросить, где находятся «удобства», она не догадалась. И где ночует Валерий – тоже. Но делать нечего, до утра не дотерпишь. Она отправилась на поиски.

Долго идти Марина не смогла. Дважды она натыкалась на какие-то каменные пирамидки, а когда рука коснулась чего-то впереди в третий раз, сдалась. Спустила штаны, присела, с облегчением выдохнула.

Только когда физиологическая потребность была удовлетворена, Валевская сообразила, что не представляет, в какую сторону идти обратно, что заблудилась в этой темени всерьез. Вытянула руки перед собой, пошла наугад. На третьем же шаге зацепилась ногой за какую-то веревку. Охнула, поняв, что падает…

– Осторожно, сестра! – сильные руки поймали ее на лету, удержали.

Голос она узнала сразу, только поэтому не заверещала от ужаса. Ее отпустили, в темноте чиркнуло, затрещало. Вспыхнуло ярким светом, заставляя зажмуриться. Валерий держал в руке факел.

– Осторожнее, – повторил он. – Если не умеешь ходить в темноте, не ходи.

Валевская поспешно запахнула куртку на груди.

– Откуда ты взялся? Так неожиданно…

– Я услышал. Я сплю здесь.

Он поднял факел выше, и Марина увидела, что стоят они рядом с вигвамом, смахивающим на ее собственный, но поменьше и затейливо изукрашенный орнаментом.

– Ааа, понятно, – чувствуя, как щеки пунцовеют, она поспешила сменить тему: – Ты сказал «сестра». Тут есть еще кто-то?

– Нет. Я знал, что это ты. Все люди – братья и сестры. Правильно?

Возразить было нечего, осталось кивнуть. Молчание затягивалось. Валерий продолжал пристально смотреть на нее, и Марина не выдержала:

– Почему ты так на меня смотришь?

– Я тебе завидую, – признался сын. – Я хотел бы оказаться на твоем месте.

– То есть? – не поняла Валевская.

– Тебя избрали первой. Надеюсь, я тоже удостоюсь быть избранным.

– Избранным для чего?

– Получить силу и узнать истину. Мудрые Учителя говорят, таких будет немного. Очень немного!

– Ааа… остальные люди?

– Остальные – дичь. – Валерий сунул ей в руку факел, махнул в темноту: – Иди, твой вигвам там.

Марина послушно потопала, куда указали. Шагов через десять спохватилась. Обернулась, окликнула:

– Валера! А где у вас… если мне понадобится…

Сын понял с полуслова:

– Горшок стоит в вигваме возле выхода. Справа. Не беспокойся, в нем активный биопоглотитель. Цивилизация!

* * *

Она думала, что долго не сможет заснуть, обдумывая слова сына. Но стоило опустить голову на импровизированную подушку, и провалилась, точно в омут. Вынырнула из которого она только поздним утром.

Ночной горшок действительно стоял у выхода. Валевская воспользовалась им, оделась, вышла наружу. Перед вигвамом сидел, скрестив ноги, Спаситель.

– Ты… давно пришел? – растерялась от неожиданности Марина.

– Садись, – вместо ответа потребовал медеанец. – Ты голодна и должна поесть. Дорога предстоит дальняя.

Он придвинул к себе кожаную котомку, развязал. Котомка была заполнена ломтями поджаренного на углях мяса. Марина присела рядом, осторожно взяла один. Мясо еще хранило тепло костра.

– Что это? – спросила она.

– Убитый нами зверь.

– Слонина?! – Валевская, поднесшая мясо ко рту, поспешно опустила руку. Нет, она подозревала, что древние африканцы употребляли мясо слонов в пищу. Но все же!

– Ешь, – повторил приказ Спаситель.

Показывая пример, он сунул ломоть в рот. Челюсти задвигались, зачавкали, поглощая мясо с поразительной быстротой. Кажется, он еще дожевывал первый ломоть, когда начал засовывать в рот второй.

Марина осторожно прикусила. По вкусу мясо напоминало говядину, но было слишком жестким и волокнистым. Она не стала бы его есть, но отказаться под пристальным взглядом Спасителя не могла.

Она управилась с тремя ломтиками, медеанец поглотил все остальные. Его желудок не мог уместить такой объем мяса. Тем не менее уместил.

Спаситель вытер тыльной стороной ладони жирные губы, встал, протянул руку:

– Нам пора идти.

* * *

В «Кольцово-4» они прибыли к началу регистрации пассажиров. Для них и правда были забронированы два места на нибелунгер «Гипербореец». У стойки регистрации с Валевской поздоровался какой-то парень. Кажется, знакомый и тоже летит на Медею. Она не обратила на него внимания, – мысли были заняты другим. Билет забронирован на ее имя! «Одна из вас должна была пройти обряд», – сказал вчера Спаситель. Но он знал заранее, кто пройдет, а кто останется в южноафриканской саванне, втоптанный в кровавую грязь. Куваева, Леппе и остальные верили, что в индейских обрядах все по-честному, что это отбор, пусть жестокий и кровавый, но по-своему справедливый. А на самом деле? Может, Ванессу принесли в жертву туземным богам охоты? Или все проще? И слон, и Куваева, и все прочее – декорации спектакля, поставленного Спасителям для единственного зрителя. Для нее.

Марина хотела спросить у медеанца, так ли это. Не спросила. Она и сама знала, что права. «Я прилетел за тобой», – сказал ей Спаситель при встрече. Сказал именно то, что хотел сказать: не «к тебе», а «за тобой». Но зачем нужен был этот спектакль, обернувшийся смертью? Вернее, убийством… На что еще готовы пойти медеанцы ради достижения своих целей? И в чем их цели?

Голова разболелась, потому едва посадка закончилась, Марина закрылась в каюте, упала на койку и заснула. Она спала всю неделю полета с короткими перерывами на завтрак, обед и ужин. Ей снились яркие красочные сны. Точнее, один долгий, с продолжениями, сон. Но просыпаясь, она не могла вспомнить, что видела.

– Ты впитываешь знания, – объяснил Спаситель. – Их много, потому я передаю их тебе постепенно. Когда сила прорастет в тебе, она соединится со знаниями, и ты постигнешь истину.

* * *

Медея встречала ее холодным густым туманом и запахом затхлости, – точно и не было последних сорока лет. Валевская вдруг вспомнила фамилию парня, упорно здоровавшегося с ней при каждой встрече, – Коршунов! И кто он такой, она тоже вспомнила. Коршунов прилетел на Медею не один, а с девушкой-медеанкой. Это не могло быть случайным совпадением.

Валевская предупредила Спасителя:

– Этот человек – из Карантинного Комитета. Он работает на Лорда. Думаю, они что-то замышляют.

– Я знаю, – невозмутимо согласился медеанец. – Твой бывший мужчина – мудрый вождь. Он пытается нам помешать. Он думает, что может нам помешать.

– На твоем месте я бы не относилась к этому так легкомысленно. Ты не представляешь, какие возможности имеются у Кей-Кей и тем более у Совета Земной Федерации!

Спаситель пристально посмотрел на нее.

– Скоро ты будешь на моем месте. И узнаешь, насколько наша сила и власть превосходят силу и власть Больших Вождей Земли.

Марина открыла рот, чтобы переспросить, но они уже стояли на взлетном поле космодрома, и глава медеанской колонии шла к ним.

– Добрый день, Марина! Рада тебя видеть.

– Добрый день, Лючия.

Валевской вновь показалось, что сорока лет не было – так мало изменилась Хилес со времени их знакомства. Разве что рисунок скул стал жестче, да появились морщины на лбу и вокруг глаз. Когда-то руководитель службы безопасности экспедиции казалась студентке-стажеру несравнимо более взрослой, умудренной опытом. На самом-то деле у них разница в возрасте – неполные одиннадцать лет. Значит, сейчас Хилес семьдесят с небольшим. И возрастом своим она, судя по всему, не тяготится. Не боится надвигающейся старости… Или ей действительно нечего бояться?! Спаситель обещал: «Ты первая постигнешь истину». Но можно ли ему верить?

Процедура взаимных приветствий и знакомств закончилась быстро, и Марина вдруг обнаружила, что они втроем со Спасителем и Хилес сидят в кабине драккара. Драккар был новенький, с иголочки, последняя модель. Конечно, разобраться с особенностями его управления бывшая отличница в пилотировании малотоннажного планетарного транспорта сумела бы играючи. Но сегодня она была пассажиркой, потому оставалось смотреть сквозь иллюминаторы на разворачивающуюся внизу панораму.

Драккар летел над верхней кромкой тумана, оттого казалось, что под брюхом машины расстилается громадная снежная равнина, над которой там и сям поднимаются поросшие лесом сопки. Блекло-синее небо над головой с по-зимнему низким и холодным солнечным диском лишь усиливали иллюзию. Пронзительно острый приступ дежавю заставил Валевскую закусить губу. Давным-давно она в самом деле видела и такую снежную равнину, и сопки, и зимний лес. В другой жизни, на другой планете.

* * *

Она тогда училась в восьмом классе Екатеринбургского лицея. На зимних каникулах Марина выпросила у родителей разрешение погостить в имении у друга и одноклассника Ромки Силантьева, верного Арамиса. Для нее, исконной горожанки, в Лесной Гриве все было необычно: старинный дом, терраса, выходящая прямо в парк, лес, до которого не нужно лететь на автограве, а можно добежать за пять минут на лыжах. А главное – снег! Белый, как молоко, и мягкий, как пух, пахнущий морозом и хвоей, скрипящий под ногами и бесшумными лавинами валящийся на голову с еловых лап. Целые горы снега! Его хватало не только на то, чтобы поиграть в снежки и скатать бригаду снежных баб, но и на постройку дворца Снежной Королевы, средневекового замка Синей Бороды и на многое, на многое другое!

– Как у вас много снега! – изумилась Марина. А Ромка растянул улыбку до ушей и многозначительно изрек:

– Ты еще не знаешь, сколько его на самом деле. Завтра свожу тебя на Гриву, увидишь!

И Марина увидела. Полуторачасовая лыжная пробежка сквозь лес, и внезапно открывшаяся бесконечность. Они стояли на самой кромке длинной возвышенности, позади, слева и справа поднимались вековые ели, а прямо из-под ног уходил крутой, выстланный снегом спуск. Далеко-далеко внизу блестела скованная льдом река, за ней вновь темнел лес, взбегал на невысокие сопки, и так – до самого горизонта. Белый до рези в глазах снег, темно-зеленый лес, бледно-синее небо и солнце.

– Ух ты… – Марина перевела дух. И потребовала, ткнув лыжной палкой в белую бесконечность: – Хочу туда!

– Не, здесь дороги вниз нет, – покрутил головой Ромка. – Это надо по другой тропе идти. Завтра покатаемся.

– Почему завтра? Почему нет?! – удивилась Марина. Снежная равнина лежала прямо перед ней, раз – и там, надо лишь разогнаться посильнее. – Давай спустимся!

– Ты что? – теперь удивился Ромка. – Под снегом каменная осыпь, да и круто чересчур. Это тебе не горный курорт, здесь шею свернуть в два счета можно.

– Фи! А говоришь, – Арамис!

И, не ожидая дальнейших увещеваний, Марина оттолкнулась палками, переваливая через гребень. Лыжи обрадованно заскользили, набирая скорость.

– Миледи, стой! – догнал испуганный вскрик Ромки. Марина захохотала в ответ. Трусишка! Что же здесь опасного, на ровном, просматриваемом насквозь спуске? И словно подбадривая, снег запел, в унисон ему засвистел ветер, и уже не надо было работать палками, а лишь согнуть ноги в коленях и мчать, мчать, мчать! Навстречу бесконечности.

В какой миг она поняла, что не управляет лыжами? Что не сможет остановиться, если захочет? И даже свернуть не сможет? Что мягкий, пушистый, такой ласковый и добрый, так много обещавший ей снег не позволит ни остановиться, ни свернуть? И когда она поймет, что скрывается под его первозданной чистотой – валун, пень или коряга, – будет поздно. Да и не важно, что там. Для нее, Марины Валевской, оно будет означать одно и то же – смерть.

Силы в ногах больше не было. Лыжи продолжали скользить все быстрее, а тело заваливалось навзничь. Она взмахнула палками, пытаясь вернуть потерянное окончательно равновесие… и встречный сугроб взорвался, взлетел вверх гейзером. Миллионы снежинок сверкали крохотными искорками, кружа над длинной рытвиной в белоснежном покрывале. И было тихо.

Затем тишину разорвал Ромкин крик:

– Миледи! Марина! Ты жива?!

Она села, стряхивая с лица, с волос, плеч и рук снег, безуспешно пытаясь разыскать вязаную шапочку. Потом повернулась к Ромке-Арамису, такому малюсенькому отсюда, замахала руками. Закричала в ответ:

– Спускайся! Здесь классно!

Разумеется, он не спустился. Вызвал отца. Через десять минут автограв Силантьевых приземлился у подножия Гривы, до которого Марина не доехала метров двадцать, и дядя Виталий, Ромкин отец, вытаскивал незадачливую лыжницу из сугроба, осторожно ощупывал ноги, руки, спину, то и дело переспрашивал встревоженно: «Ничего не болит? Голова не кружится? Не тошнит?» А когда убедился, что гостья даже синяков на заднице не набила, только головой покачал озадаченно: «Вы, барышня, не иначе в рубашке родились». Марина только хихикнула в ответ.

В собственной удачливости Валевская никогда не сомневалась. Удача помогала ей отлично учиться в лицее и университете, сделать блестящую карьеру в Особой Комиссии. В личной жизни она ей тоже сопутствовала – родила и вырастила двух замечательных сыновей. И первооткрывательницей новой разумной расы она стала благодаря удаче, не иначе. Она привыкла к ней. Потому, поставив очередную цель, не задумываясь, бросалась к ее достижению очертя голову, уверенная, что все будет хорошо… Лучше бы она переломала тогда в Лесной Гриве руки, ноги, ребра, – да хоть позвоночник! Чтобы карабкаться по жизни, стиснув зубы, а не мчать, словно по крутому спуску, когда цель управляет тобой, а не ты целью…

На приборной панели драккара вспыхнул зеленый огонек целеуказателя. Хилес уверенно повернула штурвал высоты, заставляя машину с разгону нырнуть в снежные сугробы тумана. «Нет! – едва не заорала Марина. – Не хочу туда! Не надо!» Но секундой раньше Спаситель, словно почувствовав ее ужас, повернул голову, посмотрел пристально. Крик застрял в горле. Поздно. Лыжи больше не подчиняются девочке, тело не подчиняется. Не остановиться, не свернуть. Точка возврата пройдена. Когда это случилось? Час назад, когда она ступила на керамобетон космодрома? Раньше, когда согласилась лететь на Медею? Когда подчинилась команде «Стреляй!»? Еще раньше? Когда?! Может, когда из тьмы Холодных пещер на нее глянули немигающие глаза? Совсем чужие, вспарывающие сознание, лишающие воли. Нет никакой заслуги стать «избранной». «Ты первая из людей, кого я увидел», – сказал Спаситель. «Ты первая встречная!» – означали эти слова. Медеанец доказывал Лорду, Совету Земной Федерации, всему человечеству, что способен любого подчинить своей воле. Способен каждого заставить делать все, что потребуется: лгать, предавать родных и друзей, умирать. Убивать… «Не каждый день у нас институты взрывают…»

* * *

Видно, Хилес часто летала в стойбище – драккар опустился на крошечную, утонувшую в тумане поляну посреди леса уверенно, словно на площадку учебного аэродрома. Их уже ждали: из грязно-белой пелены выступили человеческие фигуры, окружили машину. Индейцы, много. Валевская невольно начала считать: десять, двадцать… Хилес открыла дверь… тридцать, сорок… Спаситель выбрался из драккара, потянул Марину за руку, требуя подчиниться… пятьдесят… Ее подхватили, и она сбилась со счета. Оказывается, ее усаживали на удобные носилки с сиденьем, похожим на пилотский ложемент. Укрыли по плечи толстыми шкурами каких-то зверей, сверху уложили охапки бело-розовых и желтых цветов. Гирлянды из таких же цветов водрузили на голову. «Словно венец…» – подумалось. Цветы пахли сильно и терпко, забивали изнуряющий смрад тумана. Затем носилки взлетели верх, поплыли – это шестеро медеанок одним синхронным движением подняли их, водрузили на плечи, двинулись в глубь леса. Марина завертела головой, тут же успокоилась – Спаситель был рядом, восседал на таких же носилках, только несли его мужчины. Почувствовав взгляд спутницы, Спаситель повернул голову, произнес, как всегда бесстрастно:

– Добро пожаловать в племя, сестра.

– Когда мне прилетать? – догнал Валевскую беспомощный оклик Хилес. «Не улетай вовсе!» – хотелось крикнуть в ответ. Но вопрос предназначался не ей.

– Ты узнаешь.

Дверь драккара захлопнулась, похожая на большого жука машина оттолкнулась всеми лапами, подпрыгнула. И растворилась в тумане.

Должно быть, встречать их собралось все племя: сосчитать индейцев Марина так и не смогла, но они были везде – слева, справа, впереди, позади, – выныривали из тумана и снова исчезали в нем. Порой ей казалось, что вверху они тоже движутся, перепрыгивают с ветки на ветку у нее над головой. Безмолвные, похожие друг на друга, как братья и сестры. Одного роста и телосложения, смуглые, темноволосые, все как один в коротких кожаных юбках. Пожалуй, она смогла бы их различить разве что по обилию татуировок на теле: у одних те покрывали почти всю кожу, у других ограничивались спиной, грудью и животом, у третьих наличествовало всего лишь несколько причудливых завитков вдоль позвоночника.

Валевская была уверена, что драккар высадил их неподалеку от стойбища. Но они шли, шли и шли. Проверить, сколько это длится, возможности у нее не было – Спаситель не позволил взять ничего земного, кроме кожаных штанишек и куртки, в которые она была одета. Но субъективные ощущения подсказывали – прошло много часов. Жаловаться вроде было не на что: сиденье удобное, носильщицы движутся плавно, шкуры защищают от холода, а цветы – от зловонья. Разве что ноги затекли, но это такие мелочи! Она даже радовалась отсрочке – к чему торопить встречу с валуном, о который тебе суждено расшибиться?

Туман вокруг начал темнеть – на Медее наступали долгие многочасовые сумерки. Индейцев это ничуть не озаботило, они продолжали идти так же уверенно, как и прежде, даже факелы не зажгли. Да у них и не было с собой факелов. И оружия никакого не было, – только теперь сообразила Валевская. Ни луков, ни копий, ни ножей. Ну да, не на охоту собрались, на обряд. А если дикие звери нападут? И самой смешно стало от подобной глупости. Кто посмеет напасть на хозяев планеты? Царей природы здесь – не на словах, а на деле.

Все же плыть в сером мороке, когда даже пальцев вытянутой руки не видно, было неуютно. Марина не вытерпела, спросила у своих носильщиц:

– Нам еще долго идти?

Она не очень надеялась, что женщины поймут ее. И верно, ответ пришел от Спасителя:

– Нет. Будем на месте раньше, чем ты снова увидишь солнце.

– Ничего себе, «не долго»! У вас ночь длится дольше, чем на земле сутки! У меня ноги затекли! Куда мы идем?

– К месту, где рождается сила.

Ответ ничего не объяснял. Валевская понятия не имела, в какой стороне от поселка находится, на каком расстоянии. И никто из землян не знает. Она потерялась в этом чужом мире окончательно.

Носильщицы замедлили шаг. Марина поняла, что носилки куда-то осторожно спускают. Затем – что ее окружают не деревья, а каменные своды пещеры. Спуск тоже был долгим. Очень. Как глубоко в недра планеты они забрались? Непроглядный морок остался на поверхности, Валевская начала различать светлые пятна вокруг. Затем зрение и вовсе приспособилось: в тусклом свете гнилушек она разглядела своих носильщиц – их осталось всего четверо. Других индейцев поблизости не было. И вторых носилок не было – Спаситель шел впереди, словно указывая дорогу.

Потом он остановился. Объявил:

– Место силы.

Это был небольшой круглый зал, свод которого терялся во мраке. Оттуда, из мрака, свисали какие-то то ли лианы, то ли коренья. Скорее, коренья.

Носилки опустились на пол. Марину подхватили, помогли подняться с ложа. Ноги затекли основательно, стоять самостоятельно не получалось. Но упасть можно было не опасаться – медеанки поддерживали ее мягко и крепко одновременно. И так же мягко и властно они сняли с нее одежду, бросили в ворох звериных шкур на ложе.

– Мертвая кожа тебе не нужна, – успокоил Спаситель. – Я даю тебе свою, живую.

Вместо привычной одежды на нем теперь было нечто вроде кожаного плаща без рукавов. Неуловимым движением он сбросил его, подошел к Марине, накинул ей на плечи. Плащ хранил тепло и запах его тела. Впрочем, в подземном зале и так было нехолодно. Пожалуй, даже жарко. Может быть, где-то рядом геотермальные воды? Или они спустились в недра вулкана, подогреваемые не вырвавшейся на поверхность магмой?

Она не успела додумать – внезапно шнуровка плаща ожила, словно по волшебству затянулась узлами, края соединились, срослись. Плащ плотно облепил ее, не позволяя высвободить руки. Женщины приподняли Валевскую, вынесли на середину пещеры, к плетям-корням, и те зашевелились. Словно щупальца монстра, оплели за бедра, вокруг груди. Медеанки поспешно отступили, отдавая им добычу. Ноги Марины оторвались от пола, ее потянуло вверх, во тьму. Она едва не обмочилась от неожиданности.

– Нет, не надо, отпустите! – взмолилась осипшим от ужаса голосом. – Пожалуйста!

Медеанки пятились к выходу, ни один мускул не дрогнул на их лицах. Зато Спаситель выступил вперед:

– Кричи, если хочешь. Это правильно. Мы все прошли через страх первого перерождения.

Он дождался, пока женщины подхватят носилки и скроются в темноте прохода. Затем и сам подошел к корням-щупальцам, позволил оплести себя, поднять. Они повисли в двух метрах от пола, напротив друг друга, на расстоянии вытянутой руки… если бы руку можно было вытянуть. Страх уходил. Но не умиротворение, не вера, что все закончится хорошо, сменяли его – пустота. Словно онемение, сковавшее ноги, распространилось на весь мир вокруг, погружая его в абсолютный покой, в совершенную тишину.

Затем Марина услышала – не ушами, а каждой клеточкой тела – тихий треск. Он доносился отовсюду и ниоткуда, словно рвались нити самого мироздания.

– Что это? – спросила она.

– Моя сила созрела и разделяется. Она готова прорасти в новой сущности.

– Во мне?

Вместо ответа медеанец начал двигаться. Двигались не руки, крепко спутанные корнями-щупальцами, не ноги и даже не мускулы под кожей. В движение пришел рисунок его татуировки. Тугие черно-синие жгуты распутывались, распускались лентами и кольцами, расходились в стороны, обнажая не кровоточащую плоть, а белесую слизь. Густая и вязкая, она вспухала волдырями, растекалась, обволакивая тело медеанца. Смрад заполнил пещеру.

Валевская решила, что ее обязательно стошнит от отвращения. Но тошноты не было. Внутренности не реагировали, погруженные в анабиоз. Она опустила глаза и увидела, что с узором на плаще происходит то же самое, что с татуировкой: он распадался на ленты, ленты превращались в потоки слизи, слизь разбухала, пряча ее тело в скользкий вонючий кокон.

Круглые немигающие глаза смотрели на нее с нечеловеческого уже лица медеанца. Ленты тянулись от кокона к кокону, слипались толстыми нитями слизи. Ее становилось все больше и больше. Два кокона соединялись в один.

– Стой… – просипела Марина, из последних сил подчиняя собственную гортань. – Ты не сказал… после обряда… это могущественное и бессмертное существо… это все еще буду я, Марина Валевская? Оно еще будет человеком?!

«Хорошая охота, Спасенная. Хорошая охота», – ответ прозвучал не в ушах, в голове. Затем кожа на спине, груди, животе, бедрах земной женщины лопнула, разошлась лентами, завиваясь в причудливый узор.

Глава 19

Роман Силантьев. Заклятые друзья

На прием к Верховному Сумматору Силантьев не попал ни на следующий день после собеседования-допроса у друга юности, ни через день, ни через неделю. Как всегда бывает, самые важные дела откладываешь ради непрерывной череды повседневных забот. Сначала пришлось сопровождать Илгу в «Теплый ручей»: егеря поминали Николая Сапрыкина, погибшего в кейптаунской трагедии – подумать только, девять дней уже прошло! Затем потребовалось личное присутствие на выездной сессии Президиума Совета в Новой Зеландии, затем… да впрочем, не важно! А утром 9 июня – Силантьев точно запомнил дату, так как именно в этот день четыре года назад погибла «Амальгама», – позвонили ему. Не из приемной Сумматора, номер вызывавшего был незнаком. И лицо, появившееся на экране видеокомма, он видел впервые. Средних лет мужчина со шкиперской бородкой, в белой медицинской шапочке и в белом халате. Сердце пропустило удар.

– Здравствуйте, друг вице-секретарь. Можете уделить мне несколько минут? Я Тодор Джакович, главврач Вырицкого спецгоспиталя.

– Спецгоспиталь? – на смену секундному испугу пришло удивление.

– Да. Госпиталь для сотрудников Контакт-Центра – неземлян.

– Да, да, я понял! – Разумеется, Силантьев, как вице-секретарь, знал о существовании этого заведения в своем ведомстве, но чисто теоретически, бывать там ему не доводилось, на счастье. – Чем могу быть полезен, друг Тодор?

– Наш пациент Октавиан-Клавдий вчера выписался из госпиталя. Он оставил письмо для вас и просил сегодня его вам передать.

– Октавиан-Клавдий выписался? – удивленно переспросил Силантьев. – Позвольте, насколько мне известно, он был в коме?

– Совершенно верно, был в коме больше двух месяцев. Вышел из нее восемь дней назад… Я бы сказал, частично вышел. Его дважды навещал глава Карантинного Комитета. После вчерашнего визита он настоял на выписке Октавиана-Клавдия.

Главврач говорил сухо, сразу понятно, – скоропостижной выпиской он недоволен. Силантьев хмыкнул.

– Что ж, выписался, значит, выздоровел. Так что там с письмом? Вы уже переслали его на мой адрес?

– Я бы не решился на такое оптимистичное заключение… Что касается письма, то оно не совсем обычное. Оно написано на бумаге, и я должен отдать его вам лично в руки.

– На бумаге? – Силантьев был поражен. И заинтригован. – Что ж… тогда, очевидно, нам нужно встретиться.

– Да. Я понимаю, что вы очень заняты. Сегодня вечером, после работы, я могу принести письмо…

Вечером?! Столько терпеть Роман Витальевич не мог.

– Нет-нет, не стоит утруждаться. Через полчаса я буду у вас.

* * *

Джакович встретил его у ТЛП-кабинки, спрятанной в прозрачный павильончик на территории госпиталя, протянул руку для приветствия. Ростом и комплекцией они с Силантьевым были одинаковы, да и возрастом, пожалуй, тоже. Это было приятно – внешне похожим людям всегда легче начать общение. Рукопожатие получилось неожиданно крепким. «Хирург!» – решил Силантьев.

Письмо оказалось сложенным вчетверо и склеенным по краям листом бумаги. Текст был на внутренней стороне, а снаружи красовался выведенный четким каллиграфическим почерком адрес: «Моему крестному и учителю лично в руки». От незамысловатой надписи на сердце потеплело. Роман Витальевич улыбнулся, взглянул на доктора.

– Так как все-таки дела у Октавиана-Клавдия? Мне показалось, вы не в восторге, что он уже выписался? Есть какие-то опасения?

Джакович пожал плечами:

– Если бы это были земные сиамские близнецы, я бы без колебания провел операцию по их разделению и со стопроцентной гарантией спас Клавдия. Но антаресец – это не две личности со сросшимися телами, а одна, оперирующая двумя мыслительными аппаратами. Скорее, я бы провел аналогию с человеком, у которого левое и правое полушарие получили некую автономию и начали работать по принципу каскадного усилителя. Если одна ступень выходит из строя, оставшаяся просто не в состоянии нормально функционировать. Непонятно, выдержит ли мозг Клавдия удвоившуюся нагрузку? Мы очень мало знаем о психологии си-гуманоидов. И, как оказалось, ничего не знаем об их нейрофизиологии. Я настаивал, чтобы пациент оставался под непрерывным медицинским наблюдением как минимум месяц. Но – увы, мнение лечащего врача оказалось не самым важным.

Силантьев нахмурился. Объяснение доктора ничего не объясняло. Пожалуй, стоило и ему проведать крестника. Он повертел в руках распечатанное письмо, оглянулся на кабинку телепорта. Джакович понял его нетерпение, заторопился:

– У вас, должно быть, много дел? Не смею вас задерживать. Право, я мог бы и сам доставить…

– Да-да, мне пора! Спасибо большое, до свиданья!

Силантьев вновь пожал крепкую ладонь хирурга и шагнул домой.

Он с трудом удержался, чтобы не распечатать письмо раньше, чем доберется до кабинета. Потом сообразил, что распечатывать, собственно, и нечем. Кажется, в старину для этого существовали специальные ножи? Ладно, обычный кухонный тоже подойдет!

Он метнулся на кухню, едва не сшиб по пути Илгу.

– Рома, что случилось? Зачем тебе нож?

Силантьев только отмахнулся.

«Здравия желаю, Учитель!» – с приветствием антаресец попал впросак, как обычно. Письмо занимало едва половину листа, и Роман Витальевич проглотил его мгновенно. Затем прочитал второй раз, медленно.

«Я должен просить у Вас прощения. Мы повели себя недостойно – мы подозревали в Вас изменника и врага нашей Родины Земли и собирали доказательства Вашей вины. Да, мы выполняли приказ, но это нас не оправдывает. Недостойно разумного существа выполнять приказы не задумываясь, подобно субэл-автомату. Теперь я вижу, что приказы были ошибочными. Истинные враги оказались хитрее и проницательнее, чем мы думали. Они делали ставку на то, что люди все еще не умеют доверять друг другу, по-прежнему готовы подозревать друг друга во лжи. Что люди начнут искать виноватых среди людей. Так и случилось. Я не помню всех подробностей операции «Аббат», так как ее вел Октавиан, но я не верю, что Вы враг и предатель. Они Вас использовали, как многих других. И если они решат, что Вы становитесь помехой, они не остановятся ни перед чем. К сожалению, я не могу вас защитить. Берегите себя, Учитель!

Ваш недостойный крестник, Клавдий».

– «Аббат», значит… – процедил сквозь зубы Силантьев. – Ладно, друг Сандро, сочтемся.

И набрал на видеокомме номер приемной Сумматора.

* * *

Очередь на прием к Верховному Сумматору была расписана на две недели вперед, однако Силантьева Старик принял. Правда, не в рабочее время и не в рабочем кабинете, а в уютном кафе для сотрудников секретариатов Совета Земной Федерации, разместившемся на верхнем этаже здания, издавна известного москвичам как Средние торговые ряды. Секретариаты перебрались сюда в начале прошлого века, когда было решено всю территорию Московского Кремля превратить в Музей России.

У Верховного Сумматора в кафе имелся собственный кабинет, выходивший окном на храм Василия Блаженного. Сегодня столик был сервирован на двоих. «Простая крестьянская еда», которую так любил Старик: окрошка и поджаренные ломтики ржаного хлеба. Силантьев к окрошке был, мягко говоря, равнодушен, ну да не ужинать он сюда явился!

– Присаживайся, Роман, – Сумматор кивнул на придвинутый к столику стул. – Составь старику компанию.

Силантьев послушно сел, взял ложку – деревянную, антураж соблюден, – неуверенно помешал содержимое тарелки. Сумматор, подавая пример, зачерпнул окрошку, отправил в рот. Прожевал неторопливо. И поинтересовался:

– Что, снова на ковбоя нашего жаловаться пришел?

Неожиданная проницательность Старика слегка обескуражила вице-секретаря Контакт-Центра. Но он все же постарался внятно и рассудительно изложить суть дела. Сумматор не перебивал. То ли внимал собеседнику, то ли наслаждался окрошкой. А когда рассказ был закончен, подытожил в точности той фразой, что и Силантьев полтора часа назад:

– Аббат, значит…

Покачал крупной седой головой:

– Интересно, я в его досье под какой кличкой числюсь? Кардинал? Или Папа Римский? Да, Роман, ты прав. Не в ту сторону наш Сандро гнуть начал, не в ту.

– Лордкипанидзе необходимо отстранить от руководства Карантинным Комитетом! – твердо произнес Силантьев.

– Согласен.

– Немедленно!

– А вот немедленно не получится. Вчера глава Карантинного Комитета срочно отбыл на Медею.

– Как на Медею?! – Роман Витальевич едва не подскочил на стуле. – Он же там дров наломает!

– Не сгущай. Дрова ломать ему не позволят, есть у меня там надежный человек. Если его можно так назвать… Я вот думаю – поменять руководителя недостаточно. Нужно полную реструктуризацию ведомства провести. Негоже, что ребята себя чуть ли не тайной полицией возомнили. Прямо не оперативное подразделение Контакт-Центра, а «боевой отряд партии». Согласен со мной?

– Конечно! – Силантьев энергично закивал головой.

– Вот и подумай на досуге, как реорганизовать, кого во главе поставить.

– Но я всего лишь вице-секретарь…

– Руководство Контакт-Центром мы тебе отдадим, – отмахнулся Сумматор, – это вопрос решенный. Тем более Корбут давно на покой просится. Вот пусть и отдыхает, заслужил. Ты лучше скажи, кем нашего Сандро заменим? Я прикидывал, что крестник твой, антаресец, хорошо подошел бы. С одной стороны – внеземлянин лучше проблемы внеземлян поймет, с другой – иной родины, кроме Земли, у него нет. Молод, конечно, зато двухголовый, а две головы всегда лучше одной… Правда, ранение это его так некстати случилось… Пожалуй, теперь он не двух-, а в лучшем случае, полутораголовый.

– Я сегодня общался с его лечащим врачом. Есть надежда, что Октавиан-Клавдий сможет восстановиться, пусть и в качестве «полутораголового», – Силантьев позволил себе приврать. – К тому же он, кажется, осознал свою неправоту. Я завтра навещу его, поговорю, присмотрюсь…

– Нет, завтра не поговоришь, – отрицательно покачал головой Верховный Сумматор. Зачерпнул остатки окрошки, зажевал корочкой хлеба. Пояснил: – Октавиан-Клавдий отбыл на Медею вместе со своим начальником.

– Он же только что выписался из госпиталя?! Два месяца в коме… Впрочем, я не удивлен. Лордкипанидзе всегда наплевательски относился к жизни и здоровью своих сотрудников.

– Похоже на то… А что ты скажешь о Марине Валевской?

– О Марине? – неожиданный поворот в разговоре Романа Витальевича ошарашил. Но вопрос задан, надо отвечать: – Умная женщина, ответственная, эрудированная. Способна разрешать запутанные проблемы, урегулировать острые конфликты. Умеет найти подход к людям. К самым разным людям… Не знаю даже, что добавить. Когда-то мы с ней были достаточно близкими друзьями, но последнее время мало общаемся. А почему вы спросили?

– Так ведь не молодеем мы с годами. Пора о преемнике подумать.

– Преемник?!

От неожиданности Силантьев даже рот открыл. Сумматор внимательно посмотрел на него из-под густых кустистых бровей.

– Думаешь, не справится? Вот и я сомневаться начал. Это ее странное потакательство Касслеру, увлечение «индейцами»… Ладно, будем думать. – Он кивнул на нетронутую порцию Силантьева: – А от окрошки ты зря отказался. Вкусно и для организма полезно.

* * *

Когда Силантьев вернулся домой, на Урале уже стоял поздний вечер. Воздух был не по-летнему холоден, небо вызвездило, будто к заморозкам. Роман Витальевич поежился и припустил к крыльцу дома рысцой. На душе было муторно. С одной стороны, разговор со Стариком прошел более чем плодотворно – не только Лорда получилось укоротить окончательно и бесповоротно, но и его «блинчиков-куличиков» теперь можно будет к ногтю прижать. Роман Витальевич Силантьев – это вам не старенький дедушка-академик Ростислав Гансович Корбут, давно не вникающий в повседневные проблемы Контакт-Центра. Теперь не забалуют! Прежде всего – урезать штат, пересмотреть права оперативных сотрудников… Нет, прежде всего – найти подходящего начальника для Кей-Кей, такого, чтобы не то что о независимости, – об автономии своего ведомства пикнуть не смел! Старик прав, раскаявшийся Октавиан-Клавдий подошел бы идеально. Подойдет ли Клавдий без Октавиана – неизвестно. Но эти хорошие новости не могли перевесить плохую. Очень плохую! Верховный Сумматор – должность пусть и не пожизненная, но весьма к тому близкая. А Марина Валевская – его, Романа Витальевича Силантьева, сверстница. И вывод отсюда следовал однозначный и неутешительный. Он ничего не имел против Миледи. Но Верховный Сумматор Валевская?! Нет, нет и еще раз нет!

В прихожей вновь стояли уже знакомые истоптанные мокасины. Силантьев поморщился. Еще и это! Вот же прилип, не отвяжешься. Роман Витальевич разулся и, сам не зная почему, направился к гостиной крадучись, на цыпочках.

Лордкипанидзе-младший и Илга сидели посреди гостиной на ковре, пили травяной чай. Рядом сидели, что Силантьеву совсем уж не понравилось. Валерий о чем-то рассказывал, так энергично жестикулируя, что чай то и дело выплескивался из зажатой в руке чашки. Илга слушала, и во взгляде ее настороженность как-то уживалась с неподдельным интересом.

– Кхм… – откашлялся Силантьев. – Не помешал? Тогда извините, что прерываю вашу беседу.

Илга вскочила, подалась навстречу мужу, а Валерий засмеялся:

– Нет, дядя Рома, не помешал. Я как раз тебя дожидаюсь. Спросить, ты не передумал?

«Не передумал и никогда не передумаю!» – Роман Витальевич хотел рявкнуть на наглеца. Сдержался. Потому что в голове внезапно родилась идея. Неожиданная и, кажется, гениальная.

– Принеси-ка и мне чая, – попросил он жену.

Илга кивнула понимающе, быстро вышла. Силантьев опустился на ковер рядом с «индейцем». Против ожидания, пахло от того не потом, а какими-то странными благовониями.

– Валерик, ты говорил: «Помоги нам, и мы поможем тебе», – напомнил Роман Витальевич.

– Верно. Какая помощь тебе нужна от Учителей Мудрости, дядя Рома?

– Скорее не от них, а от вас, «индейцев». Вас же много, и вы умеете настоять на своем. Вы – сила, верно?

– Верно, – вновь согласился Валерий.

– Такая, что и Совет Федерации не сможет вас игнорировать?

– Дядя Рома, тебе нужна «поддержка общественности», чтобы обделать свои делишки в Совете? Не проблема. Совсем не проблема! Организуем такие акции, что никто пикнуть против тебя не посмеет.

Силантьев поморщился.

– Хорошо. Тогда, пожалуй, мы сможем договориться с твоим Старейшиной. Передай, я готов с ним встретиться, чтобы… эээ…

– Старейшина отбыл на родину. Но не беспокойся, любой из Учителей Мудрости может провести обряд. Я поговорю в Стойбище и сообщу, где и когда.

Слово «обряд» Роману Витальевичу совсем не понравилось. Но не идти же на попятную из-за… терминологии!

Илга вернулась из кухни с подносом. Спросила вежливо у гостя:

– Валерий, тебе еще чая подлить?

– Да, подлей. Твой чай мне нравится. И все остальное – тоже.

И посмотрел на женщину так откровенно, что Силантьева передернуло. Собарс, выбирающий самку… На миг пришло сомнение – правильно ли он делает, связываясь с этими? Но тут же вспомнился разговор с Сумматором. Валевскую преемником?! Не бывать такому!

* * *

Позвонил Валерий через три дня. Оказывается, «дикари» не разучились пользоваться видеокоммом!

– Дядя Рома, я все устроил! Приходи завтра ко мне в стойбище. Прямо с утра, мы будем ждать.

– В Москву? Завтра же воскресенье, у вас там наверняка какая-нибудь сходка намечена. Я не хотел бы, чтобы посторонние видели меня в…

– Не беспокойся, посторонних не будет. Для вице-секретаря Контакт-Центра мы организуем индивидуальное обслуживание, – Валерий осклабился.

Он не соврал, воскресным утром под куполом московского стойбища было тихо и безлюдно. А еще – светло и никаких намеков на туман. Оттого разрисованные вигвамы, деревянные тотемы с повязанными на них разноцветными кусками звериных шкур, ритуальные жертвенные камни казались дешевой бутафорией. Да они и были бутафорией! Роману Витальевичу захотелось развернуться и уйти подальше от этого мракобесия.

Он так бы и сделал. Но у входа его встречала хорошо сложенная загорелая девушка с копной темно-каштановых волос. На девушке были замшевые шорты и легкомысленный замшевый топ. Плоский живот спортсменки украшали квадратики накачанного пресса и замысловатая татуировка, обвивающая аппетитную ямку пупка. Лицо ее отчего-то показалось Силантьеву знакомым. Он точно ее где-то видел! Может, одна из сотрудниц Контакт-Центра? Не исключено. Только этого не хватало. Хорошая репутация будет у нового руководителя!

– Доброе утро, друг вице-секретарь. Мы вас давно ждем, – улыбнулась ему девушка.

Силантьев неожиданно смутился, начал оправдываться разностью временных поясов Москвы и Урала. Девушка остановила его небрежным взмахом руки:

– Время не имеет значения!

Она повела Романа Витальевича в самый центр стойбища. Здесь располагалась большая яма с покатыми склонами, не иначе амфитеатр, где индейцы разыгрывают свои представления. Плоскую площадку на дне ямы украшали черные пятна кострищ, выложенных кругом. Чуть выше площадки стоял маленький вигвам, а рядом с ним – Валерий. Как всегда, обнаженный по пояс, с большим барабаном на перекинутом через плечо ремне. Увидел Силантьева, закричал весело:

– Привет, дядя Рома! Добро пожаловать в «альтернативную реальность»! – и захохотал, наглец.

– Доброе утро, – Роман Витальевич хмуро спустился по склону на дно ямы, остановился посреди круга кострищ. – И где же ваш шаман? То бишь, «учитель мудрости»?

– Вот, – Валерий кивнул на девушку. – Алая Ночь, лучший Учитель Мудрости из живущих сейчас на Земле.

– Называй меня Аллой. Великий Предок принял жертву, теперь твой мир и мой тоже, – поправила его девушка, ничуть не смутившись таким громким титулом.

Кожаная одежда, татуировка – Силантьев сообразил наконец, что перед ним медеанка! По долгу службы ему приходилось иметь дело со многими ее сородичами. На роль Учителя Мудрости девчонка подходила меньше их всех.

– Присаживайся, друг вице-секретарь, – предложила Алая Ночь и первой показала пример.

Роман Викторович вздохнул, опустился на землю.

– Ноги вот так и так, руки сюда, пальцы растопырь, – командовала медеанка.

– Это «обряд узнавания», верно? – промямлил Силантьев. – Еще нужно костры разжечь, повязку на глаза и барабан…

– Барабан сейчас обеспечу, – заверил Валерий. – А костры и повязка ни к чему, это для антуража.

– Мы что, должны «узнавать» друг друга?

– Да, я буду тебя узнавать, – кивнула Алая Ночь. – Сможешь ли ты узнать меня… Пробуй, вдруг получится.

Силантьев хотел еще что-то спросить, но тут над головой грохнуло, заставляя сжаться. И в тот же миг по пальцам словно током шарахнуло – медеанка прикоснулась. Силантьев невольно отдернул руки.

– Не бойся, друг вице-секретарь, это не больно, – Алая Ночь улыбнулась.

Роман Витальевич нерешительно вновь протянул пальцы. Это в самом деле было не больно, – скорее неприятно. Покалывание быстро сменилось онемением, в такт барабанному бою оно поползло по рукам, по телу, лишая его подвижности. Силантьев вдруг ощутил себя деревянным болванчиком. Или болваном?

А потом пальцы Алой Ночи приросли к его пальцам. Девушка прижала ладони к ладоням, и они тоже срослись! Он и это существо стали одним целым. И оно выкачивало из него… нет, не только дневники Ставриди – все! Все, что он помнил, и то, что успел благополучно забыть. Всю его память, его жизнь. Когда-то Силантьев читал книгу о старинных преступниках, взламывающих киберсистемы и похищающих чужую информацию. Сейчас взламывали его, грубо и безжалостно. И он не мог это остановить, не мог воспротивиться! Чудовищный барабанный рокот ломал волю…

Сколько продолжалась эта изощренная пытка, Роман Витальевич не знал – пять минут, полчаса, час? Или гораздо больше?! Барабанный бой прекратился внезапно, и навалившаяся тишина показалась еще оглушительней.

– Вот и все, – Алая Ночь опустила руки. – Я не сделала тебе больно, правда?

Она легко вскочила на ноги, пошла к вигваму. Валерий, напротив, рухнул на землю рядом с Силантьевым. Пот катил с него ручьями.

– Что, дядя Рома, тяжко? – осведомился он. – Мне тоже!

Алая Ночь вернулась через минуту. В руках она несла керамический кувшин с длинным горлышком. Валерий выхватил его, сделал несколько жадных глотков. Потом протянул Силантьеву.

Роман Витальевич не смог бы удержать сосуд, даже если бы захотел. Алая Ночь помогла, аккуратно приложила горлышко к его губам. Пахло оттуда странно и неприятно, но он сделал глоток. Судя по всему, в жидкости содержался наркотик. Пить подобную бурду неэтично и наверняка вредно для здоровья, но Силантьеву уже было безразлично. Главное, после третьего глотка он вновь начал ощущать себя живым человеком, а не манекеном.

– Вы обещали помочь… – просипел он.

– Да, я видела твое желание, – подтвердила медеанка. – Ты желаешь стать самым большим вождем твоего народа.

– Сумматором?! Ого, дядя Рома, ну ты даешь! – Валерий округлил глаза.

– Я сегодня же сообщу твое желание Старейшине, – продолжала Алая Ночь. – Мы будем думать.

Силантьев укоризненно покосился на парня. Соврал, значит, что Старейшина отбыл на Медею? Алая Ночь его взгляд поняла или, может быть, мысли прочитала? Пояснила:

– Один Старейшина отбыл, другой вернулся. Старейшина для вашего мира. Она примет верное решение.

Роман Витальевич уже догадывался, что его провели как мальчишку, что помощи от этих он не дождется. Но после драки, то бишь «обряда», кулаками махать поздно. Позже, позже подумаем, как отплатить. Когда он окончательно придет в себя.

Он с трудом поднялся на ноги, спросил:

– Я могу идти?

– Конечно! Я провожу, обопрись на меня, друг вице-секретарь! – медеанка с готовностью подставила плечо. Она в самом деле была очень сильная.

Эффект у напитка оказался даже лучше ожидаемого: вначале Силантьев едва ноги передвигал, однако последние два десятка метров до выхода из стойбища смог проделать вполне уверенно.

– Счастливого пути, Рома! – неожиданно пожелала Алая Ночь. И Силантьев наконец понял, отчего лицо ее казалось знакомым. Разумеется, он видел ее не в офисах Контакт-Центра. Просто именно так должна была выглядеть в двадцать лет Тамара Георгиевна Ставриди. «Ее сиделкой тоже была медеанка… Никто не знает, где именно она теперь находится». Мороз продрал по коже. А в следующий миг «полог» стойбища опустился, оставляя Силантьева снаружи. Вокруг был погожий московский день, спешили по своим делам автогравы и глифы, в скверике зеленели березки и клены. «Альтернативная реальность» закончилась. Силантьеву очень хотелось в это верить.

Он уже подходил к кабинке телепорта, когда ожил коммуникатор. Никамуры.

– Роман Витальевич! – Силантьев уже и забыл, когда она называла его так неофициально. – У нас форс-мажор!

– Что еще стряслось?

– Посольство Тестурии заявило о срочной эвакуации. Они переходят в состояние войны с Землей! Их посол не желает ничего объяснять, затребовал нибелунгер для эвакуации, немедленно. Угрожает, что если Земля не выполнит их требование, все сотрудники посольства покончат с собой. А на Тестурии взамен убьют наших, – голос Фумико дрогнул, наверное, вспомнила раструбы ультразвуковых ружей. – Они поставили такие жесткие сроки, что собирать заседание Президиума времени не оставалось, Сумматор принял решение единолично. В Контакт-Центр информация поступила двадцать минут назад, я никак не могла с вами связаться…

В горле пересохло.

– Где? – только и смог выдавить Силантьев.

– Кольцово-4. «Гелиос» стартует через час… нет, уже через сорок восемь минут!

– Успеваю.

Глава 20

Тимур Коршунов. В Холодных пещерах

В исследовательском городке Медея-Главная Коршунов и Утренняя Роса застряли на шесть стандарт-дней. Девушка с утра до вечера пропадала в городском детском садике. Разумеется, маленьких инопланетян среди его воспитанников не было, потому смысловица не требовалась. Но и с детьми колонистов Роса нашла общий язык буквально с лету, и заведующая с удовольствием приняла добровольную помощницу. Хилес тоже весь день проводила в мэрии, нарочито подчеркивая, что уделять особое внимание квартиранту не намерена. Обычно «сестры» уходили из дому рано утром и возвращались поздно вечером, так что Тимур был предоставлен сам себе. Его это вполне устраивало. В городке проживало без малого семь тысяч человек. Перезнакомиться со всеми за шесть дней было, конечно, нереально, но собрать местные сплетни – вполне. Кроме того, он успел побывать в лагере геологов «Белая гора», на биостанции «Экватор», слетал на экскурсию с группой туристов-«индейцев». Причем экскурсовод Витторио Куниберти закрывал глаза на то, что сверхнормативный «турист» то и дело отстает от группы. Тимур привыкал, притирался к Медее, к ее туману, к влажным лесам, к мелким голокожим обитателям, к чересчур медленной смене времени суток. А по ночам, лежа на узкой тахте, прижимая к себе обжигающе-горячее после любовной игры тело Росянки, он задавал вопросы. Почти обо всем. Почти не таясь. Иногда Росянка отвечала, иногда отмалчивалась. Но и молчание ее было красноречиво.

– Скажи, из кожи каких животных вы шьете свою одежду? Вернее, не шьете, – швов на ней нет, – выкраиваете? Это не могут быть голые обезьяны, они слишком малы.

Молчание.

– Это кожа ваших умерших соплеменников? И узор на ней – это татуировка, верно?

– Если ваши учителя проверили, что это за кожа, то зачем ты спрашиваешь?

– Так ведь узоры не повторяются. На твоей куртке – твоя татуировка. Как такое может быть?

Молчание.

– Ладно, не отвечай, если это табу. Скажи тогда, сложность узора татуировки означает иерархию в племени, верно?

– Скорее, возраст. Количество воплощений и силу тотема. Тотем растет с каждым новым воплощением, узор тоже усложняется.

– Вон оно как! Тогда сколько же тебе лет на самом деле? У тебя очень красивый и сложный узор.

Молчание.

– Значит, много. А дети у тебя есть?

– Нет. Пока нет.

– Почему? Ты не хочешь рожать? Или тебе нельзя?

– Каждый мой соплеменник хочет родить ребенка. Когда приходит время.

– Каждый?! И мужчины?

Молчание. Нет ответа.

* * *

Седьмой стандарт-день начался, как все прежние. После завтрака Тимур сидел в баре «Хороший индеец», смотрел в окно на медленный медеанский рассвет, слушал вполуха, как четвертая смена энергоцентрали, забежавшая после работы пропустить по бокалу пива, поругивает местное руководство. Мол, идут на поводу у туземцев, держат поселок на голодном энергопайке, хоть давно пора запускать вторую очередь реактора. И тут его коммуникатор ожил.

– Тимур, надеюсь, вы в поселке? – сухо поинтересовалась Хилес.

– Да. Что-то случилось?

– Подходите к мэрии. Мы с Росой будем ждать вас на аэроплощадке.

– Мы летим в стойбище? – догадался Коршунов. – Но мне же надо сбегать за вещами!

– Надеетесь, они вам понадобятся? – хмыкнула Хилес.

– Разумеется, понадобятся. Одежда для ритуальной охоты, – как без нее?

– В самом деле! Хорошо, чем быстрее вы сможете прийти, тем лучше.

Стойбище располагалось в ста восьмидесяти километрах к юго-западу от поселка Медея-Главная. После подслушанного разговора Коршунов ожидал, что их будут встречать туземцы, пусть не все племя, но хотя бы несколько их представителей. Однако к приземлившемуся драккару из серого утреннего тумана вышла только Валевская. Тимур поежился, представив, каково женщине было ждать их одной в инопланетном диком лесу, без снаряжения. Да, крупные хищники на Медее не водятся, но наткнуться безоружному на стаю обезьян тоже смертельно опасно. И даже если никакая местная живность не встретится, идти по лесу босиком – удовольствие сомнительное. А мокасины, в которых Тимур видел Валевскую последний раз на космодроме, женщина, видимо, потеряла. Тренированный глаз отметил, что и прочие предметы одежды, привезенные с Земли, исчезли. Куртка и штаны теперь были другие, местного производства.

Однако Валевская испуганной или хотя бы встревоженной не выглядела. Поздоровалась с Росой, с Хилес. С Тимуром тоже поздоровалась, окинув снисходительным взглядом. Дождалась, пока прибывшие выберутся из машины, заняла их место. Спросила у Хилес:

– У «Альбатроса» сегодня рейс, я ничего не перепутала?

– Да, сегодня. Прибытие с Альдебарана ожидается через тридцать минут. Отправление на Землю в…

– Вот и замечательно, как раз успеваем. Место у меня забронировано. – Валевская повернулась к Коршунову и Росе, помахала рукой: – Хорошей охоты!

Затем дверца захлопнулась, и драккар взлетел.

Тимур повернулся к девушке. Пустил пробный шар:

– Мне показалось, сестра Марина тебе еще что-то сказала. Без слов. Она прошла обряд и теперь тоже умеет разговаривать мыслями?

Он старался произнести вопросы самым невинным тоном, на какой был способен. Но медеанка замерла, посмотрела на него пристально. Помолчала, затем кивнула:

– Да. Она теперь может говорить с племенем, не сотрясая воздух. Ты умный и наблюдательный. Ты будешь хорошим Старейшиной.

– Упс, – пришла очередь удивиться Тимуру. – Старейшиной? Земных индейцев?

– Разумеется. Ты, я, сестра Марина. Затем кто-нибудь еще.

– То есть тебе придется остаться на Земле? А если тебе захочется вернуться на родину?

– После обряда моей родиной станет твоя планета. Я превращусь в землянку насовсем.

Тимур открыл рот. И закрыл. Потому что верно сформулировать следующий вопрос не получалось.

Росянка ждать не стала. Схватила за руку, потянула в лес, к едва различимой тропинке:

– Идем, Старейшины уже ждут.

* * *

Определить, как велико стойбище, Коршунову не позволил туман. Они прошли мимо трех вигвамов, остановились возле четвертого. Росянка откинула полог, пропуская внутрь.

Медеанский вигвам показался Тимуру жалким подобием своих земных собратьев. Во-первых, он был тесным и низким, во весь рост не выпрямишься. Во-вторых, ни очага, ни даже шкур в нем не имелось, только голый утоптанный пол. Зато индейцы, сидевшие на полу поджав ноги, были самые настоящие. Короткие кожаные юбки на бедрах, невозмутимые лица, зловещая черно-синяя татуировка, покрывающая все тело. Именно татуировкой они и различались в основном. Коршунов мысленно окрестил их Скорпионом, Тарантулом, Осьминогом и Сколопендрой.

– И который из них твой отец? – шепнул он на ухо Росянке.

– Моего родителя здесь нет. Он восстанавливает силу после Обряда Разделения. Ты знаешь его под именем Спаситель Земной Женщины.

– Спаситель – твой отец?! – Коршунов присвистнул. – Неожиданная новость, однако. Слушай, он же был на Земле! Стоило лететь на Медею, чтобы познакомиться?

Росянка толкнула его локтем в бок:

– Не отвлекайся. Мы должны приветствовать Старейшин.

– Приветствую, уважаемые! – Коршунов тут же поклонился сидящим истуканам. И понял, как глупо это вышло. Приветствовать следовало по туземному обычаю.

Росянка уже опустилась на колени, поползла на четвереньках вдоль сидящих полукругом индейцев. Возле каждого останавливалась, прижималась щекой к щеке. Молча. Хотя телепатически они, наверное, не молчали, а вовсю обсуждали пришельца.

Коршунов вздохнул, тоже опустился на четвереньки, последовал примеру девушки. Вблизи татуировки выглядели особо зловещими. Так и казалось, что Скорпион ударит хвостом, Тарантул ужалит, а Осьминог задушит.

Когда с приветствиями было покончено, Росянка уселась рядом со Старейшинами, замыкая круг. А Коршунов оказался посередине, в перекрестье невозмутимых и вместе с тем пристальных взглядов. На четвереньках. Не самая приятная позиция.

– Старейшины довольны, – перевела с телепатического на русский Росянка. – Они приглашают нас разделить с ними охоту на голых обезьян. Охота начнется, как только ты будешь готов. Переодевайся. Вещи можешь оставить здесь. Заберешь их на обратном пути. Возможно, они понадобятся тебе на Земле.

– Оставить здесь?! Все снаряжение? – опешил Тимур. – Зачем тогда я брал с собой рюкзак? Переодеться я мог и в поселке! Ладно, проехали… Мне что, прямо перед ними раздеваться? Уважаемые не сочтут оскорблением мое неглиже?

– Нагота не оскорбительна. Старейшины хотят видеть твое тело.

– Да ради бога!

Коршунов уселся на пол, принялся расстегивать комбинезон. Да, очаг в вигваме не помешал бы. Без привычного терморегулирования кожа мигом покрылась пупырышками. Как он ни уговаривал себя, что в вигваме вовсе не холодно, это не помогало. Кожаные штаны и куртка, которые он натянул и зашнуровал со всей прытью, на какую был способен, помогли не многим больше.

– Я готов! – бодро отрапортовал он. – Можем отправляться на охоту. Где наши луки?

Обращался Тимур к Росянке. И вздрогнул, когда сидящий за его спиной Скорпион произнес на чистом русском:

– Вещь, которая позволяет тебе говорить со своим вождем, тоже оставь здесь.

Это было так неожиданно, что Тимур безропотно отклеил с виска коммуникатор, сунул в кармашек рюкзака. И едва он это сделал, Старейшины и Росянка дружно словно по команде поднялись.

У выхода из вигвама их ждали индейцы попроще, не такие разрисованные. Каждому выходящему вручили костяной нож, длиной более смахивающий на меч. Тимур повертел меч удивленно, обернулся к Росянке:

– И это все оружие? А луки? Копья, в крайнем случае?

– Лук не нужен, – ответил вместо девушки Осьминог. – Обезьяны не умеют летать.

– А если меч сломается?

Осьминог коротко, без размаха рубанул по лежащему рядом с вигвамом каменному валуну, величиной с бычью голову. Валун развалился надвое, блеснув свежим сколом. Осьминог поднес меч к лицу Тимура, демонстрируя. Ни единой зазубрины на костяном лезвии не наблюдалось.

– Понял, не сломается, – кивнул Коршунов. И прикинул, что ручному бластеру понадобилось бы не меньше секунды, чтобы разрезать камень такой толщины.

– Не сломается, – тоже на чистом русском подтвердил Осьминог. – Идем. Время охоты.

О способностях медеанцев к языкам Тимур знал прекрасно. Но одно дело слышать правильную речь из уст вполне цивилизованной Росянки где-нибудь в Москве или Екатеринбурге. Совсем другое – от первобытных дикарей, никогда на Земле не бывавших, и других людей, кроме Хилес, прежде не видевших. Когда и где они успели так превосходно освоить чужой язык? Хилес научила? Вряд ли. Русский для нее не родной, говорит она на нем с заметным акцентом, гораздо хуже дикарей.

«Может, они вытащили знание языка из моей головы? – спросил он сам себя. – Со всем словарным запасом, фонетикой, правилами построения фраз». Это было плохим объяснением. Честно говоря, никаким объяснением. Тимур вздохнул, оставляя поиск правильных объяснений на потом, и поспешил за Старейшинами.

* * *

Идти пришлось долго. Да что там идти – бежать! Индейцы, Росянка в том числе, усталости не испытывали ни малейшей, зато Тимур быстро понял, что такого темпа не выдержит, никакие спортивные тренировки не спасут. Но едва он решил, что больше бежать не может и пора просить пощады, Росянка оказалась рядом, протянула маленький бурдючок:

– Выпей. Один глоток. Это высвободит твою силу. Станешь, как мы. На время.

– Что там? – Коршунов понюхал. Из бурдюка не пахло ничем.

– Вишневое вино, – ехидно ответила Росянка.

Тимур удивленно взглянул на нее. Подумал: «А ведь она и в самом деле очеловечилась. Может, сказать ей правду?»

Он сделал глоток. Вкуса у напитка тоже не было. Но желудок, а за ним и все тело, сковал холод. Потом на смену холоду пришло тепло. Усталость исчезла, словно и не было, мускулы твердели, наливаясь силой.

«Наркотик, – предположил Коршунов. – Сильный. Не хватало наркозависимость заработать. Ладно, с этим потом разбираться будем…»

Его поили еще дважды. А затем местность вокруг начала меняться. Они спускались в глубокую долину. Туман здесь стал гуще, среди деревьев все чаще появлялись каменные россыпи. «Да ведь мы к Холодным пещерам идем!» – догадался Тимур. И присвистнул мысленно, сообразив, сколько километров они отмахали пешком, не делая привалов.

Это в самом деле были Холодные пещеры. Из тумана начали выступать скалы с темными провалами входов. Старейшины остановились, окружили Тимура. Росянка озвучила их распоряжение:

– Ты и я заходим в пещеры здесь. Мы должны убить всех, кого встретим.

Ход был узкий, извилистый и круто уходил вниз. Несколько поворотов, и серый медеанский день сменился полумраком. Коршунов поежился невольно, – расщелин вокруг было в достаточном количестве, и в любой могли прятаться обезьяны. Свалятся на голову раньше, чем ты их заметишь! Оставалось уповать, что глаза Росянки справляются с темнотой лучше человеческих или у нее имеются иные органы чувств, неизвестные земным ученым.

Подземный коридор, стены которого уже нельзя было увидеть, а лишь угадать по приклеившимся к ним там и сям светящимся слизням, крутился змеей, разветлялся и соединялся вновь. Несколько раз Тимуру казалось, что они ходят по кругу. Но нет – они все время шли вниз. Значит, не круг, а спираль. Холодные пещеры – настоящий лабиринт, людьми почти не изученный. А ведь это только верхний ярус! Что за пустоты под ним засек орбитальный интроскоп, оставалось в области догадок и фантазий.

Обезьяны напали, когда мозг устал ждать нападения и непрерывно держать тело настороже. Откуда они выскочили, Тимур не понял. Сверху? Из боковых проходов? Из незамеченных ниш в стене? Они навалились на Росянку со всех сторон, и подземелье взорвалось дикими воплями. Она вскинула меч, завертелась ужом, пытаясь дотянуться до всех одновременно, на пол посыпались отрубленные головы, руки, части торсов. Горячая кровь плеснула Тимуру в лицо, и он попятился невольно. На него никто не нападал.

Первыми на Росянку кинулись полдесятка самцов. Она убила их почти всех. Но вслед за самцами на нее посыпались самки и детеныши, и этих было куда больше. Девушку сбили с ног, придавили к полу, не позволяя поднять оружие. Обезьяны рвали когтями и грызли все, до чего могли дотянуться, не разбирая, одежда это или тело медеанки.

– Тимур, бей их! Бей! – взмолилась она.

Коршунов шагнул к ворочающейся, орущей и верещащей куче. И закричал:

– А ну прочь! Пошли отсюда!

Он пинал обезьян ногами, жалил в спины и тощие ягодицы кончиком меча, заставляя отцепиться от девушки. Ничего из этого не выходило. Обезьяны огрызались, скалили зубы в ответ. И не нападали.

Росянка рванулась из-под груды тел, попыталась встать на четвереньки. И опрокинулась на бок, сбитая натиском обезьяньих тел.

– Помоги! – прохрипела.

Самый проворный детеныш дотянулся до ее горла, вцепился зубами. Зубы у него были кривые и острые. Черная в полумраке кровь брызнула фонтанчиком, смешиваясь с кровью обезьян на полу пещеры.

– Ах ты гаденыш! – рассвирепел Тимур, ткнул мечом. Но мгновением раньше детеныша заслонила вдруг вставшая перед Коршуновым самка с выпирающим вперед животом.

Костяной меч проткнул ее большой живот насквозь, словно не встретив сопротивления. Самка обреченно охнула, забилась в агонии и повалилась вперед, насаживаясь глубже, до самой рукояти. Вернее, до ладони Тимура.

На секунду в пещере повисла тишина, все обезьяны словно замерли. А потом, завизжав вдвое громче прежнего, бросились наутек, растворились во тьме пещер.

Коршунов выдернул клинок, позволяя обезьяне упасть, шагнул к лежащей в груде искромсанных тел Росянке. От горла у нее ничего не осталось, плоть содрали до самого позвоночника. Кровь толчками выплескивалась из тела.

Коршунов присел, не зная, что делать. Тронул девушку за плечо.

– Роса? – позвал. – Росянка?! Ты… меня слышишь?

Что-то шевельнулось. Тимуру показалось, – привиделось в полумраке пещеры? – что кончики лент, вытатуированных на спине девушки, медленно поползли к ее шее. Обвили раз, другой, третий, словно бинтуя. Кровь перестала хлюпать.

Росянка села, потрогала снова целое и невредимое горло рукой. Укоризненно посмотрела на Тимура:

– Почему ты позволил им меня загрызть?

Коршунов растерялся. Не ожидал он такого вопроса. Вообще не ожидал вопросов от мертвой минуту назад девушки.

– Они… там были детеныши! И они не нападали на меня. Я пытался прогнать…

– Так ведь это хорошо, что не нападали! Ты мог их всех перебить, пока они бросились на приманку.

– На приманку? Ты – приманка?

– Разумеется! Обезьяны ненавидят нас и пытаются убить, как только представится случай. Я шла впереди, чтобы выманить их. И чтобы ты их убил и доказал, что достоин разделить со мной силу.

Она вскочила, подняла меч. И ткнув им во тьму пещеры, приказала:

– Иди, найди тех, кто убежал, и убей. Я не пойду с тобой дальше. Иначе опять придется убивать мне, а не тебе.

Коршунов кисло вздохнул, покосился на труп беременной самки. Честно говоря, этого «развлечения» ему уже хватило.

– А если я заблужусь? – попытался он увильнуть от неприятного поручения. – Там темно.

– Не заблудишься. Твоя вещь не позволит тебе заблудиться.

Коршунов хмыкнул обескураженно.

– Ты это в моей голове прочла? Вы можете слышать мысли любого человека?

– Нет, разумеется. Только тех, кто проходил Обряд Узнавания. Для этого я обряд и придумала.

Коршунов насторожился. Получить такую важную информацию он не ожидал.

– Проходил или прошел? – уточнил.

– Результат не важен, это случайные совпадения – ты правильно понял. Важно, что земляне раскрывают свое сознание, вводят его в резонанс с подобранным мною ритмом. После этого их можно направлять, как требуется.

– Вон оно как… Валерий Лордкипанидзе знает об этом?

– Мы не говорили ему, только обучили задавать ритм. Возможно, он догадался о чем-то.

Коршунов облизнул пересохшие губы. Информация рушилась на него, подобно снежной лавине. И, кажется, это было только началом. Но черт возьми, он ничего пока не мог сделать с этой информацией! Что-то в толще Холодных пещер надежно экранировало его от внешнего мира.

– А от меня, значит, это больше не тайна? – уточнил он.

– От тебя не тайна. – Медеанка снова махнула мечом: – Иди и убей! И я отдам тебе все знания.

* * *

То, что Тимур не опасался заблудиться, было преувеличением. Одно дело знать нужное направление на открытой местности, совсем иное – в подземном лабиринте. Идти по которому приходится едва ли не на ощупь, не столько заботясь о том, чтобы запомнить ориентиры, сколько ожидая нападения.

А затем Тимур увидел впереди свет. Сначало он принял это за галлюцинацию, вызванную то ли предельным напряжением зрения, то ли неизвестным наркотиком, которой ему пришлось принимать. Но это была не галлюцинация, подземный коридор становился светлее с каждым поворотом, с каждым изгибом. Мрак сменился полумраком, тот – серым сумраком. Исчезли слизняки-светляки, видимо, для них света было слишком много, зато на стенах и полу появились пятна незнакомого Тимуру сухого на ощупь мха. И наконец, повернув вслед за коридором последний раз, Коршунов оказался у выхода.

Сначала он решил, что прошел по пещерам гору насквозь. Постарался вспомнить карту местности, чтобы определить, где оказался, и понял – нет, невозможно. Во-первых, Холодные пещеры находились у подножия огромного плато, тянувшегося на сотни километров. Чтобы пройти под ним даже по прямой, а не петляя в лабиринте, требовались многие недели, а не пять стандарт-часов. Во-вторых, он все время спускался. А если идешь вниз, подняться на поверхность невозможно. Ну, и в-третьих, Тимур точно знал, что Холодные пещеры находятся не за спиной у него, а где-то над головой. Он в самом деле шел по спирали. Куда?

Щурясь – после темноты пещер даже слабенький свет раздражал глаза, – он осторожно подошел к овальному, почти правильной формы отверстию. Постоял, давая зрению время восстановиться.

Это был подземный зал в виде вытянутой вверх полусферы. Вернее, целая анфилада залов, соединенных друг с другом проходами-арками. Свет попадал в анфиладу по колодцам, пробитым в сводах. Преломлялся, накапливался, фокусировался в громадных хрустальных линзах и призмах. В итоге света в подземных залах было ничуть не меньше, чем на поверхности в туманный медеанский полдень. Зато самого тумана здесь не было, воздух оказался необычно сухим. Должно быть, поэтому влаголюбивая туземная растительность не угнездилась в расщелинах. Только бледно-зеленый мох-эндемик покрывал пол. Тянулся сквозь анфиладу, будто живая ковровая дорожка.

Коршунов тряхнул головой, рассердившись на собственную тупость. «Никаких «будто», дурень! Это и есть живая ковровая дорожка, не знающая износа тысячелетиями. Или десятками тысячелетий». Анфилада подземных залов не могла быть игрой природы! Это искусственное сооружение. Вернее, искусное, весьма и весьма. Тимур едва зубами не заскрипел от досады, – черт бы побрал экранировку! Ступил на ковровую дорожку из мха и медленно двинулся в глубь анфилады.

Сначала он увидел статуи. В первом зале все они были разбиты, лежали грудами осколков на полу, но уже во втором одна сохранилась. Тимур таращился на нее минут пять и не верил своим глазам. Затем поспешил дальше, чтобы подтвердить догадку. Хотя предпочел бы ее опровергнуть.

Опровергнуть не получилось, статуй было много. Вырезанные из разноцветного камня неизвестными мастерами, все они были несомненными произведениями искусства. Но прекрасными их назвать Тимур не решился, слишком непохожими на землян были те, кто послужил моделями статуй. Двурукие, двуногие, прямоходящие, безволосые. Не люди.

Начиная с третьего зала, стены оказались испещрены письменами. Не полностью – всего лишь до высоты полутора метров от пола. Экзотические закорючки были грубо выцарапаны на идеально отшлифованных малахитовых плитах. Они были неуместны здесь, портили ансамбль. Потому что выцарапали их уже после того, как подземный дворец – храм? усыпальница? – был построен. Коршунов потрогал значки пальцем и понял – гораздо позже. Недавно. Их нацарапали несколько лет, а то и месяцев назад… или продолжают царапать.

В этом же зале он сообразил, что толстый слой разноцветной трухи вдоль стен – остатки фресок, некогда их украшавших и не выдержавших поединка со временем. Потому что кое-какие обрывки фресок все же сохранились. В четвертом зале их стало больше, в пятом – уже можно было разглядеть обрывки сюжетов. В шестом уцелела почти половина росписи. Нечеловеки в странных одеждах стояли, сидели, укрощали или баловали животных – Коршунов даже распознал нескольких представителей медеанской фауны. А еще они управляли диковинными механизмами.

Письмена с каждым новым залом менялись. Они становились древнее и одновременно четче, уверенней. В десятом зале они сделались почти каллиграфическими. Коршунов всмотрелся и присвистнул тихонько – надписи выжгли лазерным резаком. Выжгли во времена, когда земляне строили первые пирамиды…

Одиннадцатый зал был последним и самым большим. Тимур шагнул в него и замер, открыв рот. Над толпами нечеловеков, над странными городами, смахивающими на каменные сады, над стадами животных под присмотром вожаков-киберов светили разноцветные звезды и летели космические корабли. Много кораблей. Конструкция была не земной, но по характерным деталям можно было догадаться: – вон те, что пониже, на фотонной тяге, а на этих уже антигравы. Но ведь это невозможно! Ни одна цивилизация, кроме земной, не доросла до межзвездных полетов. Даже тестурианцы застряли на фотонном приводе.

Опомнился Коршунов, услышав шорох неподалеку. Он опустил глаза и изумился еще больше. Откуда он взялся, из какой щели выполз? К нему приближался маленький человечек. Вернее, маленький нечеловек. Старый, сгорбленный, лицо его и лысую голову избороздили глубокие морщины, тело скрывал странный наряд. Впрочем, не такой уж и странный. Тысячи лет назад эта штука была частью инопланетного космического скафандра. Тимур знал это потому, что видел на фресках. Только скафандры там были новыми, а нечеловеки, носившие их, – молодыми и здоровыми. Называть нечеловеков «голыми обезьянами» Тимур не мог больше даже мысленно.

Старик остановился, не дойдя шагов десять, что-то залопотал, протянул руку.

– Ты о чем-то просишь? – попытался угадать Коршунов. – Я не причиню тебе вреда! Прости, что я убил твою соплеменницу. Я не знал, что вы разумные.

Старик залопотал громче. Вскинул руку вверх, указывая на угол фрески, до которого внимание Коршунова еще не дошло.

Рядом с машиной, смахивающей на исследовательский драккар, стояла группа нечеловеков в скафандрах. А рядом с ними – иное существо. Вдвое выше ростом, четверорукое, с черными, до пояса волосами. Похожие на змей мускулы перекатывались на его обнаженном, точно у бога, теле – женском и мужском одновременно. Существо ничем не походило на маленьких нечеловеков. Кроме лица. Лицо у него было в точности такое, как у самого важного из нечеловеков.

Голос у старика сделался злым, он что-то выкрикивал, тыча рукой в чужака.

– Я понял, – прошептал Коршунов. – Они не…

Над ухом свистнуло. Брошенный с нечеловеческой силой костяной меч пробил насквозь и обрывки скафандра, и старика. Опрокинул наземь, пригвоздил к полу. Коршунов резко обернулся. Спаситель Земной Женщины стоял под аркой зала. По правую руку от него – Осьминог и Тарантул, по левую – Скорпион и Сколопендра.

Чувствуя, как ярость застит рассудок, Тимур шагнул к ним, поднимая меч. Крикнул в лица-маски:

– Вы не медеанцы! Вы чужие здесь, вы захватчики! Вы отобрали эту планету у ее исконных хозяев!

– Ты ошибаешься, землянин, – бесстрастно возразил Спаситель. – Бывшие хозяева остались здесь. Сначала мы съели их разум и память. А когда ни разума, ни памяти у них не осталось, мы съели их плоть. Охота закончена, ты прошел обряд. Мы многие годы пытались убить последнюю разумную обезьяну. Но она слишком хитро пряталась от нас. А ты заставил ее выползти из норы. Теперь мы – единственные медеанцы. Других нет. Пошли, твоя женщина ждет тебя. Ты заслужил право разделить ее силу и стать одним из нас.

Осьминог, Сколопендра, Тарантул и Скорпион, повинуясь безмолвному приказу Прародителя, двинулись к Коршунову, окружая. Но сдаваться без боя Тимур не собирался.

Это был самый жаркий и самый жестокий бой за всю спортивную карьеру Тимура Коршунова. В поединке один на один у чемпиона Евразии по форсблейдеру был шанс победить любого из Старейшин Медеи. Против двоих – никакого. С четырьмя одновременно он справлялся наверняка. Потому что они мешали друг другу. Вдобавок индейцы явно опасались его убить или покалечить. Зато Тимур не стеснялся. Жалеть? Кого?! Прирожденных убийц? Галактических фашистов? Осьминогу он проткнул живот, Сколопендре располосовал бедро, Тарантулу подпортил татуировку на груди, Скорпиону отсек полруки. Он помнил, что случилось в пещерах, как быстро у Росянки затянулась смертельная для человека рана. Но на время свою прыгучесть и проворность твари теряли. И Тимур пробился. На пути теперь стоял только Спаситель. Безоружный.

– Прочь с дороги, тварь!

Индеец не попытался увернуться от удара. Он просто подставил предплечье. Клинок, раскалывающий гранит, отскочил, не оставив царапины на коже Прародителя. Коршунов взвыл от боли в руках, – вложил в удар всю силу, и она ему вернулась сторицей. А в следующую секунду на него навалились сзади, скрутили, обезоружили. Бросили на колени, заставив припасть лицом к босым ступням Спасителя.

– Ладно, ваша взяла, – просипел он. – Пустите! Я пойду «на брачное ложе», «папаша».

* * *

Сквозь пещеры Коршунову позволили идти относительно свободно: трое спереди, двое сзади. Но едва они вышли под скрытое туманом небо Медеи, Старейшины снова крепко схватили его за руки и плечи. Спаситель примерился и быстрым движением распорол Тимуру кожу на предплечье. Заскорузлый ноготь индейца оказался острым, как скальпель.

– Ах ты ж! – Коршунов не удержал вскрик. – Какого?!.

Не обращая внимания на ругательства, Спаситель запустил пальцы в рану, ковырнул. Вырвал вживленный под кожу чип с трансивером, диктофоном и датчиком глобального позиционирования. Брезгливо отбросил чип в сторону, плюнул на разрез, провел пальцем, размазывая слюну. Слюна у индейца была густая и едкая, Коршунов сжал зубы, чтобы не зашипеть от жгучей боли. Но кровь перестала идти почти сразу, края разреза склеились, обещая вскоре превратиться в незаметный рубец.

Спаситель отвернулся. Бросил через плечо:

– Теперь друг Тимур увидит наш настоящий дом. Остальным землянам пока не надо знать правду. Хорошая охота!

Коршунов промолчал. Ему нечего было ответить на это. Напрасно глава Карантинного Комитета будет ждать очередную квантограмму с Медеи. Напрасно резидент Кей-Кей на планете будет снова и снова слать запросы по закрытому каналу планетарной радиосвязи. Последний, самый важный свой доклад, ради которого и затеяна была игра с главой медеанской шпионской сети по кличке Утренняя Роса, агент Корунд отправить не сможет. Оставалось либо умереть героически и бесполезно, либо…

Глава 21

Роман Силантьев. Самая красивая женщина Вселенной

Немногочисленное посольство Тестурии уже начало посадку на нибелунгер «Гелиос», когда Силантьев вбежал в причальный док. Для землян все арахноиды выглядят одинаково, но за годы работы послом Роман Витальевич научился различать их.

– Постойте! – крикнул он секретарю посольства, готовому ступить на эскалатор, спускающийся с галереи к посадочному шлюзу нибелунгера. – Где Хросс-Хасс? Мне нужно поговорить с послом! Всего несколько слов!

Секретарь остановился, вперившись в Силантьева недвижным взглядом. Арахноиды никогда не торопятся в разговоре, взвешивая возможные последствия ответа, словно это ход в шахматной партии. Привыкнуть к подобной манере бывает нелегко.

– Хросс-Хасс остается на вашей планете, – наконец последовал ответ.

Удивленный, Силантьев хотел переспросить. И вдруг со всей ясностью осознал значение фразы «назначен послом пожизненно». Спросил дрогнувшим голосом:

– Он… жив?

Секретарь не ответил, лишь сделал свободной конечностью жест неведения.

Роман Витальевич поспешно набрал номер тестурианского посольства. Вызов шел долго. И безрезультатно, в конце концов сменившись мелодичным голоском автоответчика: «Примите наши извинения! В настоящее время ответить на ваш…» Силантьев открыл рот, чтобы выругаться в сердцах, но тут автоответчик поперхнулся, и сладкий голосок сменился знакомым скрежетанием Хросс-Хасса:

– Я слышу тебя, друг Роман. Ты зачем-то ищешь меня?

Видеоканал он не включал, и наверняка неспроста, потому Силантьев затараторил поспешно, опасаясь, что арахноид передумает разговаривать.

– Мне нужно с тобой поговорить! Очень нужно! Хотя бы несколько слов – лично, с глазу на глаз!

Хросс-Хасс молчал, и только зеленый глазок на экране подсказывал, что канал связи не оборван.

Наконец арахноид ответил:

– Хорошо. В память о нашей дружбе я тебя дождусь.

* * *

Тестурианцы облюбовали в качестве резиденции строение, не слишком-то подходящее для дипломатов, – если судить с точки зрения землянина. С точки зрения арахноидов, наверняка все выглядело иначе. Останкинская башня перестала использоваться по своему первоначальному назначению лет триста назад. Долгое время ее поддерживали как памятник архитектуры конца второго тысячелетия, пока после очередной реставрации не стал вопрос о целесообразности ее сохранения на прежнем месте. Весьма вероятно, что башню бы демонтировали и переместили в Смоленский архитектурный парк-музей, но как раз тогда были установлены дипломатические отношения с Тестурией. Разумеется, 540 метров – это не верхние слои тропосферы. Но ничего более подходящего прибывшая на Землю делегация арахноидов в Москве не нашла. После недолгих переговоров и консультаций с инженерами, историками и архитекторами Совет Земной Федерации передал Останкинскую башню Тестурии на условиях безвозмездной и бессрочной аренды.

ТЛП-кабина располагалась на самом верхнем этаже башни, рядом с кабинетом посла. Кабинет был пуст. Его хозяина Силантьев нашел двадцатью метрами ниже, на открытой смотровой площадке. Хросс-Хасс стоял у поручня, рассматривал раскинувшийся от горизонта до горизонта город, столицу чужого мира, в котором ему предстоит умереть. Роману Витальевичу подумалось, что тестурианец собирался прыгнуть вниз, и только его звонок заставил отложить этот шаг.

Он осторожно приблизился к арахноиду, стал рядом, стараясь смотреть вдаль, а не вниз, под ноги. Однако предательская слабость в коленях все равно появилась. В бытность, когда на Останкинскую башню еще водили экскурсии, площадку накрывал силовой барьер, но арахноиды потребовали его убрать. Взамен натянули тонкий трос, не столько ограждающий, сколько обозначающий край.

– Ты хотел задать вопросы, друг Роман? – Тестурианец спросил, не поворачиваясь в сторону Силантьева. – Я жду их.

– Почему – война? И что будет означать ее объявление?

– Ничего, если вы забудете о нас навсегда. У нас ведь нет гиперкораблей, мы не придем в ваши миры. Но если вы придете в наш, мы будем защищаться очень жестоко.

– Но почему?! Что, опять эта пресловутая «вселенская смерть»?

– Да.

– Прости, Хросс-Хасс, но я скажу на правах старого друга: вы – раса параноиков. Вы сами придумываете для себя угрозы и потом сами их боитесь. Среди людей тоже встречаются такие. Мы стараемся не допускать их до власти. И лечим!

Арахноид молчал, недвижно уставившись в горизонт, и нельзя было понять, о чем он думает. А затем он ответил:

– Мы не придумывали. Мы пережили. Слушай.

Почти две тысячи лет назад народ Тестурии вышел к звездам. Это было время побед, время открытий и достижений. Сотни новых миров, десятки самых разнообразных рас, несомненно разумных, но далеко отставших от тестурианцев на дороге прогресса. В Галактике не было никого, равного им, никого способного остановить их безудержную экспансию. Они ощущали себя не властителями, разумеется, не хозяевами и повелителями, но в некотором роде кураторами, присматривающими за младшими собратьями по разуму.

А затем они нашли ничем не примечательную планетку, имя которой давно вычеркнуто из исторических хроник. Населявшие ее существа, внешне так похожие на тестурианцев, тоже были отсталыми и первобытными. При том дружелюбными, любознательными, необыкновенно способными к обучению. Туземцы с радостью приняли приглашение погостить на Тестурии, разделить обширные знания ее народа. Они были так открыты и так наивны в своей первобытной открытости, что заподозрить их в чем-то было бы глупо. Да и какую угрозу могли нести несколько тысяч дикарей миллиардам высокоразвитых, вооруженных самыми передовыми в Галактике наукой и техникой тестурианцам?

Дикари с энтузиазмом взялись за учебу, стремясь догнать своих учителей, чтобы ни в чем больше от них не отставать и ничем от них не отличаться. А исподволь сами учили учителей, прививая новой родине странные обычаи и законы. У них это получалось куда лучше, чем можно было ожидать. Поколение, второе, третье – и вот уже не понять, кто теперь ученик, а кто – Учитель Мудрости. Дикари не просто копировали внешность хозяев планеты, они постепенно вытесняли их, заменяя собственными клонами.

Верховные правители Тестурии слишком поздно забили тревогу. Больше нельзя было определить, кто из обитателей планеты – арахноид, а кто – всего лишь личина, скрывающая совсем иное существо. Остановить вторжение было уже невозможно.

На счастье, пришельцы, так ловко управляющие мозгами разумных существ, ничего не могли поделать с мозгами машинными. Искусственный интеллект и все, что с ним связано, оказывался непроницаемо-темным, вызывающим панику пятном в их картине мироздания. Единственное, что они могли сделать с технологическим наследием тестурианской цивилизации, – уничтожить его. Не успели. Последний уцелевший правитель Тестурии поступил так, как пришельцы не ожидали. По его команде роботы построили летающие города-автоматы, вывезли на них генетический банк данных – несколько тысяч оплодотворенных яйцеклеток, хранившихся в глубокой заморозке. А когда эта часть работы была закончена, сквозь врата грузовых ТЛП-шлюзов на поверхность планеты внезапно обрушились древние орбитальные энергостанции, давно законсервированные, но не уничтоженные бережливыми тестурианцами. И начался ад…

Миллионы жителей – тестурианцы, пришельцы? неизвестно – пробовали спастись, но ТЛП-сеть оказалась заблокирована, а боевые роботы получили приказ уничтожать всех живых, пытавшихся добраться до летающих городов. Не уцелел никто.

Затем адский пожар погас. Роботы помогли новому поколению тестурианцев родиться, вырасти, выучиться. А когда те повзрослели, то узнали историю своей планеты. И стали «параноиками»…

– Теперь пришла ваша очередь, – закончил рассказ Хросс-Хасс. – Мы надеялись, что ваша раса невосприимчива к Вселенской смерти. Надежда не оправдалась. Все повторяется. Сначала Смерть вошла в ваш мир, а сегодня – в вашу кровь, в вашу плоть. В вашу ДНК.

Внезапно он протянул Силантьеву крошечную ампулу с темной жидкостью.

– Возьми!

– Что это? – растерялся Роман Витальевич.

– Этот яд действует на людей так же, как на арахноидов. Он поможет тебе не увидеть гибель твоей расы.

Силантьев попятился. Затем развернулся и, не прощаясь, бросился прочь. Тестурианцы могут оставаться параноиками, если желают. Но люди не обязаны следовать их примеру и верить во всякий бред!

* * *

Визит Миледи застал Силантьевых врасплох. Они только-только позавтракали, и Роман Витальевич удалился к себе в кабинет, размышляя, стоит ли дополнить законченную вчерне рукопись эпилогом о событиях последних дней, когда за окном раздалось:

– Тук-тук! Хозяева, можно к вам в гости? Не прогоните?

Меньше всего Силантьев жаждал видеть сейчас кого бы то ни было. Неделя выдалась тревожной: объявление войны Тестурией, бегство посольства, самоубийство Хросс-Хасса, экстренное заседание Совета Федерации… Наконец, вчера «Гелиос» сообщил с орбиты Тестурии, что эвакуация земного представительства прошла благополучно и они возвращаются домой. Роман Витальевич позволил себе выходной. Хотя бы один день! Как и обещал Старик, Совет Федерации вручил ему бразды правления Контакт-Центром. Пока в качестве «исполняющего обязанности» – официальное вхождение в должность займет не одну неделю. Однако эти формальности ничего не значат, потому уже завтра он начнет расчищать авгиевы конюшни Кей-Кей, засучив рукава, как говаривали предки. А сегодня – заслуженный выходной, который Роман Витальевич планировал посвятить себе и самой красивой женщине Вселенной. Но Валевская о его планах ничего знать не желала.

– Заходите, пожалуйста! – услышал Силантьев голос жены. – Добро пожаловать! Роман Витальевич у себя в кабинете.

– О, «Роман Витальевич»! Мне привычнее называть его Арамисом.

Дверь кабинета отворилась. Илга посторонилась, впуская Валевскую.

– Вот, пожалуйста. Рома, к тебе гостья. Не буду вам мешать…

– Нет, нет! – остановила ее Валевская. Достаточно бесцеремонно поймала за руку, вынуждая тоже зайти в кабинет. – Вы мне оба понадобитесь.

– Здравствуй, Марина! – Силантьев поднялся ей навстречу. – Давно не виделись.

– Здравствуй, здравствуй, друг Арамис! – Валевская шагнула к нему, дружески коснулась губами щеки. Или щекой к щеке прикоснулась? – Смотрю, заматерел, истинным чиновником заделался. А где же мой юноша бледный со взором горящим? Ну-ка подберись! Ты теперь молодой жене соответствовать должен. А то уведут, не ровен час.

Сама Марина с их прошлой встречи не постарела ничуть. Стройная, подтянутая, в элегантном брючном костюме из мягкой кожи, она словно моложе стала. Морщинки в уголках рта точно исчезли.

– Не уведут! – Илга нашлась с ответом раньше мужа. – Я сама «не уведусь».

– Да? – Валевская обернулась, смерила ее критичным взглядом. – Отрадно слышать. Охотников за самой красивой женщиной Вселенной найдется изрядно.

Насмешка в ее голосе была едва слышна, но Силантьев уловил. Илга – тем более. Щеки и уши ее порозовели, она бросила укоризненный взгляд на мужа. Виноватым Роман Витальевич себя не чувствовал, он мог поклясться, что никогда не говорил о жене так высокопарно при посторонних. Это была его тайна. Только его!

Внезапно вспомнились пальцы Алой Ночи, приросшие к его пальцам, безжалостно выкачанная память… Но при чем здесь Миледи?

– Илга, если нет возражений, предлагаю перейти на «ты», – меж тем продолжала Валевская. – Так нам будет проще общаться. В конце концов, у нас с тобой есть кое-что общее.

Она подмигнула и многозначительно кивнула в сторону Силантьева. Уши Илги покраснели еще заметнее.

– Хорошо… Может быть, принести чай? У нас вкусный, на уральских травах.

– Чай? – на секунду Валевская задумалась. – Пожалуй, нет. Да что вы стоите?! Присаживайтесь!

Словно завороженные, хозяева подчинились, умостились рядышком на диване. Марина расположилась в кресле напротив.

– У меня к вам важное дело. Расскажите, пожалуйста, об инопланетных животных, нарисованных на стенах пещеры.

Роман Витальевич удивленно округлил глаза.

– «Тайна Медовой балки»? Поликорны и собарсы в каменном веке? Ну это ты не по адресу обратилась! Это тебе к моему тестю надо. Томас Кайрус – вот кто главный специалист по этому «артефакту»!

– Мне достаточно вас. Вам приходилось видеть подобные рисунки раньше? Не обязательно на стенах пещеры, не обязательно древние…

– Марина, артефакт, он на то и артефакт, чтобы не повторяться! – засмеялся Силантьев. Но Илга неожиданно сжала его руку.

– Я видела. Коля Сапрыкин… он рисовал иногда. Художник из него тот еще, потому он стеснялся своего увлечения, никому не показывал. Я сама случайно увидела. Может быть, еще Марыся знала и Артур. Отец точно не знал.

– При чем здесь Сапрыкин? – удивился Роман Витальевич. – Не хочешь ли ты сказать, что хронокапсула не сгорела в пусковой установке, а перенеслась в прошлое, и Сапрыкин таким экстравагантным способом подал нам знак?

– Именно это я и хочу сказать, – кивнула Валевская. Повернулась к Илге: – Где эти рисунки?

– После… того, что случилось, Артур отвез все Колины вещи его сестре. Альбом тоже. – Гостья продолжала вопросительно смотреть, потому Илга добавила: – Его сестра в Кургане живет. Если нужно, я могу сходить к ней, попросить альбом. Или еще проще – скопировать рисунки. Если этого достаточно?

– Да, копий достаточно. Сходи.

Последнее слово прозвучало не просьбой, скорее приказом. Силантьев замахал руками:

– Постойте, постойте, это чушь полная! Хронокапсула должна была переместиться на сто лет, а не на сто веков!..

Его никто не слушал. Илга уже набирала номер на коммуникаторе.

– Алевтина, добрый день! Мне нужно посмотреть кое-какие Колины вещи, можно к тебе зайти?

* * *

Илга пообещала за час управиться, извинилась перед гостьей, будто не та выставила ее из дому, и поспешила к кабине телепорта. Роман Витальевич остался с Валевской наедине. И чувствовал он себя явно не в своей тарелке.

– Может быть, кофе? – спросил несмело.

Валевская засмеялась:

– Приспичило вам меня поить! Пошли лучше погуляем, поместье свое покажешь. Когда я последний раз тут была? Лет сорок назад? Ммм… да, почти. Давай на Гриву махнем!

Силантьев с готовностью вскочил. Почему-то казалось, стоит выйти из дому, и аура некой совершенно неуместной интимности между ними исчезнет.

На автограве добраться до Гривы можно было за пять минут, но Валевская выбрала квадроциклы. Силантьев не пользовался этим средством передвижения лет «надцать», потому вздохнул облегченно, когда лес расступился, открывая бесконечные дали и поблескивающую под солнечными лучами реку.

– Хорошо тут у тебя! – Валевская от души потянулась, подходя к самой кромке Гривы. Обернулась, лукаво посмотрела на спутника: – Помнишь это место?

– Конечно. Ты отсюда в сугроб сиганула.

– Не-е-ет. На лыжах я пробовала спуститься вон оттуда. И было это, когда я попала сюда в первый раз. А во второй мы здесь другим занимались.

Роман Витальевич удивленно открыл рот, готовый переспросить. И закрыл. Память – странная штука. Она позволяет нам забывать то, что мы не хотим помнить, чего стесняемся. Но это лишь иллюзия забывания. Одно слово, одна фраза, и прошлое – вот оно, перед тобой. Он в самом деле приводил Миледи на Гриву еще раз. И стояла тогда не снежная зима, а раннее лето, почти как сейчас. После защиты дипломов они сбежали от Сандро и рванули в поместье вдвоем. Только вдвоем…

– Я никак не могла выбрать, кто из вас мне больше нравится, – призналась Валевская. – Решила, что ты имеешь право на фору. Что если между нами что-то случится… Но в тот вечер на Гриве ты почему-то не зашел дальше поцелуев. И утром я ушла к Лорду. О, он оказался куда настойчивее!

Она засмеялась, покачала головой.

– Какая же я была глупая! Доверить собственную судьбу чьей-то решительности. Но ведь еще не поздно? Еще все можно исправить! Мы ведь не старики, жизнь только начинается!

Она взяла его руки, прижала к своей груди. Шепнула:

– Арамис, я вернулась…

Впилась жадным поцелуем в его губы. Роман Витальевич вдруг понял, что под пальцами у него не одежда, а живая теплая кожа. И что он – не старик. Совсем даже наоборот.

Он все же смог пересилить себя, отстранился, высвободился из объятий.

– Марина, прекрати! Зачем это все? Я женат и люблю свою жену!

Валевская стояла, обнаженная по пояс, не пытаясь прикрыться. Радость медленно сходила с ее лица.

– Ты и правда считаешь эту скуластую косоглазую девчонку первой красавицей Вселенной?

– Марина, прекрати!

Валевская покачала головой:

– Как знаешь. Я пыталась поступить правильно.

Она подняла с травы кожаный пиджак, начала надевать его прямо на голое тело. Силантьев понимал, что разглядывать одевающуюся женщину в упор неприлично, что следует отвернуться. И не отворачивался: память продолжала выкидывать фокусы. Родинки на левой груди, собравшиеся в правильный треугольник – он запомнил их с того самого неудачного свидания. Теперь он снова их видел. Нет, не на коже Валевской – по-девичьи полная и упругая грудь ее была идеально чиста. Три пятнышка темнели на кожаном лацкане пиджака.

Роман Витальевич тряхнул головой, прогоняя наваждение, и, отвернувшись, пошел к квадроциклу.

С возвращением они чуть-чуть опоздали. Илга успела побывать в доме, убедилась, что муж и гостья отсутствуют. Теперь стояла на крыльце, напряженно вглядываясь в приближающиеся квадроциклы.

– Мы ездили на Гриву! – поспешил объяснить Силантьев. – Марина давно здесь не была. Почти сорок лет!

– Да. И ничего с тех пор не изменилось, – хмыкнула Валевская. – Абсолютно ничего. А что с рисунками?

– Я скопировала.

– Тогда полетели к пещере, сравним!

* * *

В Медовой балке было пусто и тихо. Валевская, не мешкая, вывела проекцию рисунков Сапрыкина прямо на стену рядом с древней живописью. Общее у них, несомненно, было: и там, и там – примитивная ученическая мазня. Роман Витальевич усмехнулся криво и попробовал образумить Миледи:

– Эти рисунки не могут быть доказательством! Хронокапсулу изготавливали из прочнейших материалов, если она пережила взрыв, путешествие в десять тысяч лет и застряла где-то в каменном веке, то она не могла разрушиться полностью! Что-то дошло бы до наших дней, хоть какая-то мелочь! Астроархеологи перекопали все вокруг Медовой балки и что в итоге? Ничего! Если бы это рисовал Сапры…

Он запнулся на полуслове. Миледи добралась до последнего рисунка из альбома егеря. Поликорн, отбивающийся от стаи собарсов. Изображение на стене нельзя было назвать его точной копией. Словно начинающий художник пытался восстановить свою предыдущую работу по памяти. СВОЮ.

– Это он, – подытожила Валевская. – Несомненно, он.

Ни Илга, ни Роман Витальевич не спорили. Хронокапсула все же пробила пласт времени в десять тысяч лет и… бесследно исчезла?

Все же между проекцией и наскальным рисунком было существенное различие. В пещере Сапрыкин воспроизвел только фигуры животных, в то время как в альбоме он пытался нарисовать настоящую картину – обступающий поле схватки лес, пологий берег реки, сопки вдали. И вдруг антураж показался Силантьеву знакомым…

– Где это место? – Валевская требовательно посмотрела на Илгу. – Оно существует в реальности?

– Да…

– Покажи мне его на карте, и летим туда!

* * *

Память не подвела Романа Витальевича, он и впрямь узнал место, хоть побывал тут всего однажды. Зимой, когда помогал егерям остановить охоту собарсов.

Валевская первой выпрыгнула из автограва, отбежала метров на тридцать, остановилась, осматриваясь вокруг. У ее ног лежал каменный поток, сотни, а может, и тысячи лет назад прорубивший широкую просеку в тайге. Валевская помедлила, затем, перепрыгивая с валуна на валун, прошла на его середину, вновь огляделась. Удовлетворенно кивнула:

– Здесь!

Силантьев подошел к краю курума. С сомнением посмотрел на нагромождение скальных обломков. Лезть дальше – только ноги ломать. Зимой, под снежным покровом, каменного потока он не заметил, да и на картине из альбома его, кажется, не было. Но место, несомненно, то самое.

– Наверное, нужно в Институт астроархеологии сообщить? – неуверенно предложил он. – Пусть специалистов пришлют.

– Не беспокойся, я уже вызвала специалистов, – заверила Миледи.

Действительно, не прошло и двадцати минут, как в небе над головой появилась сначала одна серебристая точка, а затем и вторая. Легкий двухместный «Стриж» и грузовой «Кондор». Большой автограв сразу же пошел на снижение, а «Стриж», прежде чем последовать его примеру, сделал пару кругов. Силантьев наблюдал за маневрами и обернулся, только когда Илга коснулась его локтя.

– Рома, посмотри.

Из большого автограва уже выгружались «специалисты». Весело переговаривались, смеялись, разглядывали окрестности. Все как на подбор – в кожаных набедренных повязках или шортах, с голыми торсами, разрисованные. «Индейцы».

Из приземлившегося «Стрижа» тоже выбрались «индейцы». Одного Роман Витальевич узнал сразу – Лордкипанидзе-младший. Второй, среднего роста мужчина с крупной лобастой головой, нес в руках замысловатый прибор, ощетинившийся усиками-антеннами.

– Ты права, сестра! – окликнул он Валевскую. – Тут что-то есть. Массивный предмет цилиндрической формы. Как раз в том месте, где ты сейчас стоишь.

– Глубоко?

– Не менее трех метров.

– Ерунда, раскопаем! – заверил Валерий.

Он повелительно махнул рукой своим «соплеменникам», и те потащили из «Кондора» шанцевый инструмент.

Илга наблюдала за происходящим молча, только вопросительно поглядывала на мужа. Роман Витальевич решил напомнить о своем присутствии:

– Эээ… друзья! Что вы собираетесь делать, позвольте спросить?

– Привет, дядя Рома! Мое почтение самой красивой женщине Вселенной! – Валерий словно только сейчас их заметил. – Раскопаем хронокапсулу, естественно. Спасибо, что помогли найти!

– Раскопать?! Я категорически против! Только в присутствии специалистов!

Лобастый выступил вперед.

– Я – экс-заместитель по науке директора Кейптаунского института хронофизики Эйген Леппе. Думаю, на Земле не осталось никого, лучше меня разбирающегося в хронокапсулах.

Возразить на это было нечего. Силантьев пожал плечами:

– И что, вы собираетесь сами ворочать эти глыбы? Я не вижу субэлов.

– Ты не сомневайся, дядя Рома, мы справимся! – хохотнул Валерий. – А ты отдохни пока.

«Индейцы» набросились на курум, словно муравьи. Вот уже и очертания продолговатого котлована наметились, и углубляться он начал быстрее, чем ожидалось. Работали «индейцы» на удивление слаженно, ни одного лишнего или неловкого движения, словно всю жизнь этим занимались. И самое странное – почти не переговариваясь. Валевская недвижно возвышалась над ними, лишь губы шевелились на бесстрастном лице. Тоже безмолвно.

Роман Витальевич и Илга сели в стороне, наблюдая за этим жутковатым зрелищем. Как следует поступить, Силантьев, честно говоря, не знал.

– Рома, – наконец нарушила молчание Илга. – Я все думаю, почему Николай решил оставить такой условный знак? Он ведь мог указать координаты места, где лежит капсула. Тогда бы ее сразу нашли.

– Еще до кейптаунского эксперимента? До того, как хронокапсула отправилась в прошлое? Не знаю, к каким последствиям это привело бы… Возможно, катастрофическим. Очевидно, он этого не хотел.

– Или не хотел, чтобы хронокапсулу нашли посторонние. Послание было адресовано только тем, кого он знал и кому доверял. Кто не допустит катастрофы.

Силантьев медленно повернул к ней голову. И увидел в ярко-синих глазах Илги страх. Тот самый, что поселился в уютном и благоустроенном мире Земли.

– Если хронокапсула уцелела, значит, заглянуть в прошлое можно? – продолжала Илга. – Можно раскрыть тайны, погребенные под толщей веков? И Николай знал, что кому-то это очень не понравится.

– Тем, кто устроил взрыв… – прошептал Силантьев, чувствуя, как холодная испарина выступает на лбу. – И значит, это была не трагическая случайность.

– А мы все испортили, – подытожила Илга.

«Мы знаем все», – похвастался когда-то Валерий. В самом деле знают – взламывая чужую память, чужое прошлое. И конкуренты в этом коллективном знании племени не нужны…

– Беги… – тихо скомандовал Роман Витальевич.

– А ты? – Илга поняла его сразу, не переспрашивая, не требуя уточнений.

– Если мы уйдем вместе, они могут заметить наше отсутствие. А так я отвлеку их внимание. Не бойся, причинить вред главе Контакт-Центра они не посмеют!

Илга все еще медлила, и Силантьев понял, чего она ждет. Притянул к себе, обнял. Этот поцелуй был самый жаркий и сладкий в их жизни.

Затем Илга легко вскочила на ноги, повернулась к «Стерху». Роман Витальевич удержал ее:

– Нет, улететь они тебе не позволят. И коммуникатор оставь – кто знает, вдруг прибор этого Леппе способен засечь сигнал.

– До «Теплого ручья» отсюда почти тридцать километров, – напомнила женщина.

– Ты справишься.

* * *

Минут через сорок над котлованом раздался торжествующий клич. Силантьев поспешил туда, уже не опасаясь подвернуть ногу. Откопали «индейцы» пока не так много: среди камней на дне ямы чернел почти не поддавшийся коррозии участок обшивки размером метр на полтора. Леппе сидел рядом на корточках, тыкая в очищенный участок усики своего прибора.

– Оно, – заключил он. – Теперь никаких сомнений.

– Отлично, – кивнула Валевская. Она в котлован не спускалась, стояла на его кромке. – Валерий, неси термитку.

– Что вы собираетесь делать?! – закричал, теряя самообладание, Силантьев.

– Уничтожим эту мерзкую штуку. Надеюсь, со второго раза получится.

Лордкипанидзе-младший выкарабкался из ямы, попрыгал по валунам к «Стрижу».

И вдруг остановился. Обернулся, свирепо уставился на Силантьева.

– Где женщина?!

– Ушла.

– Куда?

Роман Витальевич картинно обвел рукой обступающую каменный поток и автогравы тайгу.

– Ищи. Ты же индеец. Следопыт, наверное.

Валерий сжал кулаки, заиграл желваками. Силантьев заставил уняться дрожь в коленях и гордо выпятил подбородок, заранее смиряясь с тем, что сейчас его будут бить, невзирая на возраст и социальное положение.

Однако мальчишка сдержался. Приказал хрипло своим единомышленникам:

– За мной! Прочешем лес, она не могла далеко уйти!

– Нет, – властно остановила их Валевская. – Пока пусть уходит. Для нас это не важно.

– Важно! Она должна быть моей! Я хочу ее!

Силантьев буквально кожей ощутил, как в Миледи что-то изменилось. Лицо, фигура, даже кожаный костюм ее вдруг сделались до неприличия, до безобразия сексуальными. И тембр голоса поменялся:

– Нет, мальчик мой, ты хочешь только меня. Вы все, – ее указательный палец обвел замерших «индейцев», не пропуская ни одного, – хотите только меня. Потому что я – самая красивая женщина Вселенной! И для тебя – в том числе!

Палец уперся в грудь Силантьева.

Роман Витальевич судорожно сглотнул, преодолевая наваждение.

– Ну уж нет! Я понял, ты вовсе не Миледи, не Марина Валевская! Ты вообще не женщина! Хросс-Хасс был прав… и Сандро прав! Вы не люди, вы паразиты, притворяющиеся людьми! Ваш план – уничтожить наш мир, нашу цивилизацию изнутри!

Непонятно, слышали или нет люди, сгрудившиеся вокруг котлована, его отчаянный, срывающийся в фальцет крик. Они стояли деревянными истуканами, разрисованными, обернутыми кожей чурками, вроде тех, какими медеанцы украшали свои стойбища.

На лице Валевской тоже не дрогнул ни один мускул.

– Ты ошибаешься. Мы ничего не планируем. Мы живем здесь и сейчас – всегда и везде, в прошлом, будущем и настоящем.

Она подняла руку и провела ребром ладони по горлу Силантьева. Не удар, всего лишь мимолетное прикосновение. Но на этот миг ребро ладони ее стало острее скальпеля.

Алые капли брызнули на лацканы кожаного пиджака, покатились шариками вниз, не желая впитываться. Упали на камни курума, расплылись, перекрашивая их. Камни были свои, земные.

Роман Витальевич инстинктивно схватился за горло. Он понял, что сейчас умрет, что этот приговор окончательный и бесповоротный. Было очень страшно, больно и обидно. Он собрал волю в кулак, чтобы крикнуть напоследок: «Илга, я люблю тебя!» И не смог, захлебнулся собственной кровью.

Валевская толкнула обмякшее тело в котлован.

– Хорошая охота.

Глава 22

Октавиан-Клавдий. Братство серебряного пояса

Когда глиф вдруг перепутал верх с низом, Октавиан-Клавдий попробовал выровнять его вручную, но субэл решил, что пилот сошел с ума и пытается разбить машину. Ведь с точки зрения автомата полет проходил в штатном режиме. Проходил и… завершился в считаные секунды. Глиф врезался в скалы у подножия Медведь-горы. Октавиан-Клавдий услышал треск обшивки, потом что-то ударило его по головам, и все погасло.

Сознание возвращалось медленно и как-то не полно. Сначала вернулись звуки. Тихое попискивание, словно где-то неподалеку завелась хлопотливая мышь, и шорох, мерный, как дыхание морского прибоя. Или наоборот – дыхание, мерное, как шорох морского прибоя. Прибой… беспорядочное кувыркание неба и моря, и волны, с неукротимой энергией бьющие в скалы. Это воспоминание, но… чье?..

Клавдий открыл глаза, но не увидел ни скал, ни прибоя. Белый матовый купол и прерывистые строчки огоньков на периферии зрения. Справа – красные. Слева – зеленые. Подумалось: справа голова Октавиана, слева – Клавдия. Может быть, эти огоньки как-то связаны с ними? Спросить у Октавиана? Из них двоих его голова варит лучше.

– Окт! – окликнул он брата. – Не спишь?

Октавиан молчал. Клавдий чуть повернул голову вбок, стараясь разглядеть лицо брата, но увидел только нечто округлое, белое, словно голова Октавиана была плотно, толстым слоем забинтована. Клавдий снова окликнул брата и снова не получил ответа. Прислушался, надеясь уловить тот самый звук, что напоминал шорох прибоя и одновременно дыхание, каким оно слышится в шлеме скафандра. Ничего. Наверное, приснилось. Само по себе это не страшно – Клавдий мог дышать за двоих, легкие у них общие, как и другие органы, за исключением мозга. И вот с мозгом Октавиана, похоже, что-то случилось. Клавдий попытался приподняться, но не сумел. Их общее с братом тело было крепко привязано к ложу. По крайней мере, теперь понятно, что Двуглавый находится в медицинском боксе, а красные огоньки справа означают проблемы с мозгом Октавиана.

Никто, включая самого Двуглавого, не знал всех тонкостей функционирования бинарной психики единственного представителя цивилизации шестой планеты системы Антареса. Пока Клавдий не ощущал ничего необычного. Они с братом и раньше, если того требовали интересы службы, могли бодрствовать по очереди. И сейчас легко было представить, что Октавиан просто спит, пока Клавдий обдумывает случившееся. Хотя для обдумывания у него недостаточно информации. Точнее – ее совсем нет. Ведь он даже не знает, где находится. Не говоря уже о том, какой день и месяц на дворе и что произошло в мире, пока он, Двуглавый, валялся в этом, неизвестно каком, госпитале.

Впрочем, на самые простые вопросы Клавдий получил ответ в скором времени. Частично – от главврача Вырицкого спецгоспиталя Тодора Джаковича, частично – от своего шефа, Александра Валерьевича Лордкипанидзе. Врач откровенно признался – то, что Клавдий очнулся, уже почти чудо. На счастье, после удара глифа о скалы и взрыва антаресца отбросило в воду достаточно далеко от прибрежных камней. Холодное мартовское море сначала смягчило последствия падения, затем замедлило некроз тканей головного мозга. Но на этом удача закончилась. Пока сигнал о крушении глифа попал на пульт чрезвычайщиков, пока они прибыли на место, течение унесло Октавиана-Клавдия достаточно далеко. Тело пропавшего сотрудника Карантинного Комитета нашли только на третий день. Затем два месяца врачи боролись за жизнь антаресца. Вернее, пытались вернуть к жизни того, кто на девяносто девять процентов уже был мертвецом. И преуспели в этом. Наполовину.

– Октавиан… умер? – глухо уточнил Клавдий, когда Джакович довел свой рассказ до этого места.

– Нет, но… его мозг восстановить мы не сможем. И если некроз возобновится, боюсь, иного выхода, кроме ампутации…

«Не дай ему меня ампутировать, Клав!» – беззвучно шепнул Октавиан.

– Окт?! – от неожиданности Клавдий вскрикнул. Доктор, неверно истолковав возглас, принялся успокаивать:

– Я понимаю тяжесть вашей утраты, но нужно бороться. Ваш мозг способен функционировать независимо…

Джакович говорил еще что-то, Клавдий не слышал. Он кричал в темноту, заполнившую то место его сознания, которое прежде занимал Октавиан: «Окт, где ты? Почему ты не отвечаешь, почему прячешься от меня?! Окт, вернись!» Темнота молчала.

Лордкипанидзе пришел навестить своего сотрудника, когда тот дремал после очередной порции медпроцедур. Клавдий открыл глаза и увидел сидящего на стуле рядом с кушеткой шефа. О состоянии подчиненного Лорд, несомненно, уже получил исчерпывающую информацию. Потому не стал тратить время на расспросы о самочувствии:

– Что ты делал в Крыму, касатик?

– Отрабатывал контакты Аббата и Ставриди, в соответствии с вашим заданием.

– Хм… и не поставил меня в известность. Ты забрал личные вещи Ставриди, зачем? Нашел что-то интересное? Что там вообще было? – Заметив удивление во взгляде подчиненного, глава Кей-Кей пояснил: – После взрыва ничего найти не удалось.

– Не помню. Аббата разрабатывал Октавиан, я вел дело Ботто. Кому его передали?

Лорд сморщился, словно уксуса хлебнул.

– О Ботто забудь. Значит, Октавиан, говоришь. Но какие-нибудь детали поездки в Крым ты помнишь? Что-нибудь странное? Или кого-нибудь?

Клавдий помедлил, честно стараясь выловить из памяти хоть что-то. Но память не желала подчиняться. Каждая ячейка ее словно была разрезана надвое, отчего информация превращалась в бесполезный хлам.

– Глиф сбили индейцы? – наконец спросил он.

– Откуда ты знаешь? – Глава Кей-Кей резко подался вперед, эмпатический стул не успел изменить форму и обиженно пискнул.

– Я видел двоих, вышли из ТЛПэшки перед санаторием… Потом пропали куда-то.

Лорд вздохнул. Кивнул.

– Да. В датчике гравитационного горизонта глифа застрял наконечник медеанской стрелы. Я едва голову не сломал, пытаясь понять, как он туда попал. Пока не выяснил, что ты распорядился демонтировать защитный кожух. Зачем ты это сделал, можешь объяснить?

– Не я. Кто-то вызвал субэл-механика от моего имени, пока я был в санатории, якобы для планового техобслуживания. После я проверил машину, она была исправна. Потому я решил, что разберусь с вызовом позже.

– «Разберусь позже»… – передразнил подчиненного Лордкипанидзе. – Да, глиф был исправен. Только консоль с датчиком горизонта торчала, словно мишень. Разумеется, человек бы в нее не попал. Но медеанцы – другое дело.

Он помолчал, обдумывая что-то. Спросил:

– Медсестру по имени Алла ты, случайно, не встречал там? Молодая, черноволосая, загорелая, спортивного телосложения?

– Не помню, – честно признался Клавдий, удивившись, куда клонит шеф.

– И ты не знал, что сиделкой Ставриди была медеанка?

Вот теперь все стало на свои места. Антаресец напрягся.

– Бабушку Ставриди убили медеанцы? И профессора Балашова? Кто еще? Учитель…

– Силантьев? Он-то сюда каким боком?

«Он мог знать о дневнике!» – едва не выпалил Клавдий. И прикусил язык, пораженный столь странным аргументом.

– Ладно, отдыхай, восстанавливай силы. – Глава Кей-Кей поднялся из кресла. – И старайся вспомнить все подробности поездки в Крым.

«Почему ты не рассказал о дневнике?» – укоризненно спросил Октавиан, едва за Лордом закрылась дверь палаты.

«Какое это имеет значение? Просто заметки престарелой женщины, интересные только ей самой да любителям мемуаров».

«Это важно! Ты сам предложил не везти дневник с собой. Если бы ты погиб, дневник переслали бы шефу. Но ты жив, потому должен распорядиться им сам».

«И что там, в этом дневнике? Почему ты не хочешь сказать прямо? Окт? Окт, ты где?!»

Темнота, отныне и навеки поселившаяся в его сознании, молчала.

* * *

На следующий день Клавдию разрешили вставать с постели. Он вполне справлялся со всем, с чем надлежало справляться разумному существу: самостоятельно дышал, самостоятельно ел и самостоятельно справлял естественные надобности. Ах да, разумному существу надлежит еще самостоятельно думать! В этом Клавдий уверен не был.

Получив относительную свободу передвижения, он первым делом направился в ванную комнату, к зеркалу. И долго стоял перед ним, рассматривая Октавиана. Веки тяжело опущены, не шевельнутся, лицо бледное, застывшее. Чтобы голова не болталась со стороны в сторону, шею жестко зафиксировали белым глянцевым лубком. И от этого казалось, что на плечах покоится голова гипсовой статуи.

Клавдий поднял руку, нерешительно коснулся пальцами щеки брата. «Окт? Ты меня слышишь, Окт? Где ты?» Плоть под пальцами была чужой, неживой, он не чувствовал прикосновений.

Внезапно незнакомое ощущение обрушилось на антаресца, окатило ознобом, заставило задрожать колени. Одиночество! Он, последний си-гуманоид Галактики, никогда прежде не знал одиночества, не понимал до конца, что его земные друзья называли этим словом. Теперь понял. Одиночество ударило по нему стократной, тысячекратной силой! Так, что пелена легла на глаза, ноги сделались ватными, слабыми, а ванная комната будто бы начала сжиматься. Клавдий попытался удержаться, ухватиться за что-нибудь. Не смог, упал на колени, обрушив по пути туалетный шкапчик. Содержимое ящичков, как и сами ящички, с грохотом посыпались на керамопластиковые плитки пола, на голову и плечи. Пространства было все меньше и меньше, потолок превратился в гигантский пресс, готовый расплющить си-гуманоида – бывшего си-гуманоида! – в лепешку. Не в силах подняться, Клавдий на четвереньках выбрался в палату, оттуда – в коридор, завопил на всю клинику:

– Окт, Окт, помоги! Не бросай меня, Окт!

Таким, орущим, плачущим, пытающимся на четвереньках удрать из больничного корпуса, его и увидели главврач Джакович, медсестры. Лишь ударная доза успокоительного оборвала кошмар яви, одарив Клавдия спасительным сном.

Это был по-настоящему хороший сон. Потому что во сне они снова были вдвоем – Октавиан и Клавдий. Вернее, он был одно целое – Октавиан-Клавдий… Но даже самый прекрасный сон рано или поздно заканчивается.

Когда Клавдий открыл глаза, на стуле рядом с кушеткой вновь сидел посетитель. На этот раз ригелианин Са-ах.

– Доброе утро, брат! – твердая, словно камень, кисть ригелианина коснулась белесого лба.

– Утро… доброе… – последнее слово далось Клавдию с особым трудом. Захотелось немедленно закрыть глаза и вернуться в сон. Общаться с кем бы то ни было желания не возникало.

Они помолчали.

– Жаль, что ты не надел наш пояс в тот день, – наконец нарушил молчание визитер.

Фраза была отнюдь не бессмысленной. В чешуйках серебряного пояса прятались датчик биопараметрии, радиомаяк, трансивер и много других полезных вещей, позволявших братству не терять друг друга из виду и мгновенно приходить на помощь. Клавдий подумал, что если бы он тогда чуть-чуть умерил тщеславие и надел пояс, нашли бы его гораздо быстрее… и, возможно, Октавиана смогли бы спасти. Но теперь сожалеть поздно. Все кончено.

– Все кончено, – это он произнес вслух.

Глаза-плошки ригелианина смотрели на него в упор.

– Тебе плохо, – констатировал Са-ах. – Я понимаю. Твоя утрата слишком велика, чтобы ее пережить. Так бывает. Мы с тобой выбрали путь воина, защитника. Такие, как мы, не всегда умирают от старости. Но честь выше жизни. Когда продолжить жизнь не получается, закончить ее надо тоже достойно. Нельзя уходить из этого мира должником.

«Я никому ничего не должен!» – хотел возразить антаресец. Вовремя стиснул зубы, промолчал. Он не умер страшной смертью, подобно всем своим сородичам, он двадцать лет прожил на прекраснейшей из планет, был счастлив, дружил с замечательнейшими людьми, занимался интересным и важным делом. Разве это не сказочный подарок от его новой семьи? Нет, свой долг он пока не выплатил, Са-ах прав.

Клавдий вдохнул побольше воздуха. Выдохнул. Еще раз. Заговорил, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

– Брат, мне нужна твоя помощь. В Партенитском отделении Кей-Кей я оставил одну вещь, дневник. Пометка – «Тема «Конкиста»…

* * *

Спустя три часа дневник Ставриди был в распоряжении Клавдия. Он читал его весь день. А потом – всю ночь, к неудовольствию доктора Джаковича. Некоторые места перечитывал дважды и трижды, возвращался, сравнивал описания одних и тех же людей. Вернее, нелюдей. А утром позвонил главе Карантинного Комитета и потребовал, чтобы тот немедленно прибыл в госпиталь. Именно потребовал. Шеф был шокирован и даже возмущен таким вопиющим нарушением субординации. Но фраза: «Тема «Конкиста», раскрылись чрезвычайные обстоятельства!» – все поставила на свои места. Через полчаса Сандро Лордкипанидзе сел на скамейку в маленькой беседке, затерянной среди вековых елей больничного парка.

– И что ты такое нарыл, чрезвычайное? – строго спросил он у подчиненного, едва медсестра, проводившая его сюда, скрылась с глаз.

– Нарыл. Это в самом деле Конкиста, только наоборот. «Индейцы» завоевывают Землю «колонизаторов». Уже почти завоевали. Потому что они совсем не то, что мы привыкли в них видеть. Думаю, они даже не гуманоиды. Вот смотрите…

Читать дневник от корки до корки главе Кей-Кей не пришлось, Клавдий предусмотрительно сделал закладки и открывал перед шефом самые важные страницы. Чтобы уловить суть, Лорду хватило часа. И к концу этого часа лицо его сделалось белым как мел, а пальцы мелко дрожали. Впрочем, со странным недомоганием он справился быстро.

Первым делом он позвонил на пост дальней космической связи Карантинного Комитета. Не заморачиваясь с шифрованием, продиктовал квантограмму: «Корунду. Срочно. Тема «Конкиста». Операцию внедрения прекратить. Объект по возможности изолировать. Ждать меня. Пард». Затем связался с Управлением межзвездного транспорта, затребовал нибелунгер для чартерного рейса на Медею. На том конце принялись упираться, ссылаясь на нехватку кораблей, загруженность регулярных линий, плановые ремонты, и пятое, и десятое. Кажется, Карантинный Комитет был не той организацией, что пользовалась у гиперсветовиков безусловным авторитетом. Голос Лорда из холодного стал ледяным. В конце концов он пообещал натравить на собеседника весь Совет Земной Федерации во главе с Верховным Сумматором. Но решило спор другое: вдобавок к требованию чартера Лорд посоветовал держать под рукой еще три нибелунгера – на случай срочной эвакуации колонии. «Срочная эвакуация» подействовала, спорщик скис.

Закончив разговор, Лордкипанидзе аккуратно спрятал дневник в бездонный внутренний карман пиджака, поднялся со скамейки, намереваясь немедленно следовать к ТЛП-кабине. И обнаружил, что выход из беседки ему перегораживает верзила антаресец.

– Шеф, я лечу с вами на Медею.

– Нет, дружок, ты остаешься здесь и восстанавливаешь здоровье. Ты и так сделал немало.

– Шеф, вы не поняли. Я не восстанавливаю здоровье, я умираю. А солдату лучше умирать в бою, а не в постели. Поэтому я лечу на Медею.

С минуту они стояли, сверля друг друга взглядами – крепко сбитый, подтянутый не по годам землянин и молодой си-гуманоид, правая голова которого превратилась в мертвый никчемный придаток. Лордкипанидзе сдался.

– Иди, собирай вещи. Я жду тебя в кабинете главврача.

Джакович сопротивлялся как мог, но устоять под напором главы Карантинного Комитета у него не получилось, потому процедура выписки не заняла много времени. А так как все личные вещи Клавдия уместились в рюкзаке, то из кабинета они пошли прямиком к кабинке телепорта.

Не дошли метров десять, когда вновь ожил видеокомм Лорда. Ответная квантограмма гласила: «Парду. Тема «Конкиста». Корунд в сопровождении объекта уже отбыл в Логово. Связь с ним установить не удалось. Привратник».

Лорд длинно и зло выругался, – Клавдию прежде не приходилось слышать подобных оборотов с его уст, а некоторых слов он и вовсе не знал, – принялся вновь набирать номер.

– Са-ах, ты мне нужен. Ты и твои ребята. Нет, не на Земле, на Медее. Да. Да и еще хуже. Отбываем завтра утром из Кольцово-4.

* * *

Нибелунгер «Арес» оправдывал свое название. Вот только грузились на его борт не бравые ребята из СОБКО – Службы обеспечения безопасности контактерских операций, – а два десятка оперативников Кей-Кей. Са-ах стоял у створа телескопического переходника, провожал отбывающих.

Последними на борт «Ареса» поднимались – вернее сказать, спускались? – антаресец и Лорд.

– Прости, друг, – ригелианин был непривычно сконфужен. – Я не могу нарушить прямой приказ Сумматора. Ты не предоставил ему веских обоснований для проведения спецоперации.

– Веские обоснования? – Лордкипанидзе криво усмехнулся. – Да, скоро они у меня появятся. Только времени убеждать перестраховщиков не будет! Ладно, обойдемся своими силами. Чай, и в Кей-Кей работники не пальцем деланные.

– Я могу чем-то помочь на Земле?

Лорд пожал плечами:

– Будь начеку, – и отвернулся, пошел к переходнику.

Клавдий, прежде чем последовать за ним, быстро шагнул к ригелианину, шепнул:

– Мне нужна будет твоя помощь на Земле, брат…

* * *

«Арес» шел сквозь гиперпространство в первом форсированном режиме, без промежуточных всплытий и коррекций маршрута, но дорога все равно заняла пять суток. Большую часть этого времени Клавдий проспал, благо доктор Джакович снабдил его месячной дозой снотворного, а экономить смысла не было. Сон куда лучше яви. Во сне он становился Октавианом-Клавдием…

На космодроме Медеи-Главной их встречали. Однако не глава местной администрации, как принято в колониях Пограничья, – вокруг посадочной площадки стояло оцепление с тяжелым вооружением. И направлены стволы бластеров были отнюдь не вовне. Раньше, чем унялась дрожь «плевры», ожил экран внешней связи на капитанском мостике. Незнакомец с тонкими губами и пухлыми щечками-булочками затребовал для переговоров главу Карантинного Комитета Александра Лордкипанидзе. Клавдий, только-только выкарабкавшийся из затяжного сна, поспешил вслед за шефом.

– Что это за спектакль?! – гаркнул Лорд вместо приветствия. – Кто вы такой?

– Это не спектакль! – обиделся незнакомец. – Я начальник обеспечения безопасности колонии Милослав Оленин! У меня приказ – вам запрещено покидать корабль! Экипаж и остальные пассажиры при необходимости могут выйти, но без оружия!

Лорд хмыкнул, обернулся к Клавдию.

– Как думаешь, он человек или индеец?

– Человек, – уверенно подтвердил антаресец. – Он волнуется, даже щеки покраснели. А индейцы всегда спокойны и невозмутимы.

Лорд кивнул, вновь посмотрел на безопасника.

– И кто же подписал этот приказ, ограничивающий свободу передвижения главы Карантинного Комитета?

– Верховный Сумматор Земли!

Сандро если и удивился, то самую малость. После запрета собковцам участвовать в операции он ждал нечто подобное. А раз ему самому не запретили покинуть Землю, значит, Старик что-то задумал. Знать бы, что.

– Хорошо, пусть так. Мне необходимы два человека. Во-первых, Тимур Коршунов, он прилетел на Медею две недели назад. Во-вторых, Лючия Хилес. Доставьте их на борт, и я выполню ваши требования.

– Насколько мне известно, Коршунова нет ни в поселке, ни на научных станциях. Если вы можете как-то связаться с ним, то вызывайте его и забирайте с собой на Землю. Что касается Хилес, то она отстранена от руководства колонией. Я исполняю ее обязанности! Что вы хотели?

– Вон оно как… со Старейшинами теперь тоже вы разговариваете? – Сандро хитро прищурился.

Безопасник поджал губы.

– Контакты с аборигенами временно приостановлены.

– То есть индейцы тебя не признали. Тогда доставь ко мне Хилес!

– Это невозможно!

– Послушай, Олень, или как там тебя! Если Хилес не будет у меня на корабле в течение получаса, я выхожу и иду к ней сам. И если кто-то окажется на пути, пусть не обижается!

– Вы не посмеете, это нарушение приказа! Я не допущу…

– И как ты меня остановишь? Прикажешь своим людям стрелять в моих людей?

Губы Оленина мелко задрожали. Он пытался что-то ответить, но только безмолвно открывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

– Я жду, – поторопил Лорд.

* * *

Ждать Хилес пришлось долго – почти три часа, не иначе «и.о. руководителя» пытался консультироваться с Землей. Что из этого вышло, неизвестно, но в конце концов вахтенный «Ареса» доложил, что к космодрому приближается на малой высоте малотоннажный планетарный транспорт. А через минуту над кольцом оцепления пролетел драккар, опустился рядом с громадой нибелунгера. Крепкая черноволосая женщина выпрыгнула на зеленый керамобетон, решительно направилась к трапу.

– Пригласите ее в мою каюту, – распорядился Лордкипанидзе.

– Может, лучше здесь поговорите, на мостике? – засомневался капитан. – Здесь связь, внешний обзор…

– Ко мне в каюту! – повторил Сандро. Повернулся к антаресцу, кивнул: – Пошли, будешь присутствовать в качестве эксперта по хамелеонам, так сказать. Не хочу, чтобы меня за нос водили.

Лючия Хилес была настоящей, это Клавдий понял, едва она вошла в каюту главы Кей-Кей. Он видел много ее фотографий и видеозаписей, но убедило его не это. Женщина постарела – сильно и быстро, в сравнении со своими изображениями месячной давности. Слишком быстро. Словно лег на ее плечи груз неожиданный и непосильный.

– Здравствуй, Сандро. Давно не виделись.

– Здравствуй, Лючия. – Лорд быстро взглянул на Клавдия и, когда тот кивнул, предложил: – Присаживайся. Разговор предстоит непростой и некороткий.

– О чем? Вряд ли я смогу тебе помочь. Как видишь, я теперь не у дел, – она опустилась в кресло по другую сторону столика, разделившего ее с собеседником. Клавдий сидел в углу каюты на краешке кушетки, стараясь быть незаметным. С его комплекцией затея эта была явно зряшной.

– Для начала объясни, что у вас тут творится.

На лице женщины появилось недоумение.

– Я думала, это с твоей подачи? Эвакуация. Ждем подхода эскадры нибелунгеров и сворачиваем поселок. Приказ демонтировать оборудование, вывезти все, что возможно. Остальное подлежит уничтожению. Видимо, мое «культуртрегерство» больше не требуется. Потому эвакуацией будет заниматься Оленин, а меня Старик отправил в вынужденный отпуск. Под домашним арестом.

– Полная эвакуация?

– Останется минимальная контакт-группа для взаимодействия с аборигенами. Дипломатическое представительство, так сказать.

– Кто полномочный представитель?

– Я. Пока Старейшины не согласятся на другую кандидатуру.

– Понятно. Ты знаешь, где сейчас может находиться Коршунов?

– Нет. Значит, я правильно догадалась, что это твой человек. Не волнуйся за него, не сегодня – завтра вернется. Насколько я поняла, он участвует в том же обряде, который недавно прошла твоя супруга под присмотром своего Спасителя.

Лордкипанидзе резко подался вперед, навалился грудью на стол, так что собеседница его невольно отодвинулась.

– Валевская сейчас в поселке?

– Нет, она отбыла на Землю сразу после обряда. Она уже должна быть там.

– Ты не заметила в ней никаких изменений?

– Мы виделись считаные минуты после ее прибытия и немногим больше перед отлетом. Откуда я знаю, ее изменила неделя жизни среди аборигенов или предыдущие сорок лет?

С минуту Лорд пристально смотрел на нее. Затем расслабился, вновь откинулся на спинку кресла. Объявил:

– Мне необходимо говорить с их вождем, Старейшиной или кто он там. Ты знаешь, о ком речь.

Губы Хилес тронула усмешка.

– Не слабое желание. Обычно Старейшина сам решает, когда и с кем разговаривать. И что же ты хочешь ему сказать?

– Я поставлю ультиматум. Медеанцы должны отказаться от попыток аннексии Земли. Иначе мы вынуждены будем нанести превентивный удар по их планете.

Улыбка на лице женщины застыла.

– Аннексия Земли? Сандро, ты шутишь?

– Хотелось бы и мне воспринимать это шуткой. Но – увы! – он достал из ящика стола дневник, выложил перед собеседницей. – Думаю, первым начал догадываться об истинном положении вещей Балашов. И «скоропостижно скончался». Затем Тамара Георгиевна заподозрила неладное. Ее тоже устранили. Прочти, Октавиан-Клавдий любезно выделил закладками самое важное.

Хилес чуть помедлила, затем придвинула дневник к себе, начала читать. Клавдию показалось, что суть проблемы она уловила еще быстрее, чем глава Кей-Кей – в конце концов, никто из людей не знал индейцев так хорошо и так близко, как Лючия Хилес! Но женщина не спешила. Снова и снова возвращалась назад, начинала перечитывать. Может быть, она тянула время? Не решалась перейти некий рубикон…

Затем она сдалась. Закрыла дневник, внимательно посмотрела на Лордкипанидзе.

– Да, Сандро, похоже, ты прав. Теперь многое становится на свои места. Не знаю, подействует ли на них ультиматум, но попытаться стоит.

Она быстро поднялась со стула… и снова села.

– Черт, нас не выпустят из поселка, ни меня, ни тебя! Оленин – хороший исполнитель, но пытаться ему что-то объяснять бесполезно. Попробуй связаться со Стариком и…

Она оборвала начатую с таким энтузиазмом фразу. Все трое, кто находился сейчас в каюте, прекрасно понимали: Верховный Сумматор идею с ультиматумом Старейшинам Медеи не одобрит. Во всяком случае, до завершения эвакуации. Если медеанцы поведут себя неадекватно, колонисты могут стать заложниками.

– Видимо, визит в стойбище придется отложить, – констатировала Хилес.

– На сколько? На неделю, на две, три? Сколько времени этому твоему «оленю» понадобится для демонтажа и эвакуации?

– А что нам остается?

Глава Кей-Кей нахмурился. Было от чего. Клавдий тоже не понимал логику происходящего. Вроде бы все верно, Верховный Сумматор, как всегда, интуитивно уловил вероятную угрозу, исходящую от Медеи, и пытается ее предотвратить. Но что-то во всем этом было неправильное. Что-то мешало.

– Когда пришел приказ об эвакуации? – решился спросить он.

– Два дня назад. – Хилес удивленно уставилась на антаресца, словно только сейчас вспомнила об его присутствии.

– А когда корабль Валевской должен был прибыть на Землю?

– Четыре дня назад. Как эти события могут быть связаны? Не понимаю!

Глава Карантинного Комитета тоже посмотрел на подчиненного. Хитро прищурился, перевел взгляд на женщину:

– По оперативным данным, Верховный Сумматор рассматривает кандидатуру Валевской в качестве своей преемницы. Если после возвращения на Землю она попросила принять ее…

Он не договорил. Все остальное могло быть пустым умствованием, не подтвержденным фактами. Но если рассматривать худший вариант… тогда неизвестно, кто и зачем решил начать эвакуацию.

– Это нелогично! – запротестовала Хилес. – Какая польза медеанцам убирать колонию? У них нет собственных гиперкораблей, и если они в самом деле хотят захватить Землю…

– Не логично с человеческой точки зрения! – обрезал Лорд. – Сколько человек поместится в твой драккар?

– Восемь, если потесниться и недалеко… Что ты собираешься делать?

– Лететь в стойбище немедленно. У нас нет двух-трех недель. Может, и одной нет. Похоже, пока люди благодушествовали, «учителя мудрости» добрались не только до Совета Федерации, но и до Верховного Сумматора. И это в то время, когда на Земле не осталось ни одного человека, подозревающего об их истинной сущности! Кого-то они попросту убрали, остальных… тоже убрали – весьма ловко заманили к себе на Медею.

– Да что страшного может случиться на Земле за две-три недели? – всплеснула руками Хилес.

«Все, что угодно», – подумал Клавдий. Но сказать вслух не посмел, и так атмосфера в каюте сгустилась до предела.

Лорд включил корабельный интерком, вызвал командира отряда оперативников:

– Герман, отбери четверых. Самых надежных, и чтобы реакция получше. Через десять минут ждите возле шлюза. Тяжелое вооружение, защита, полный боекомплект. Плюс – станнеры.

* * *

Десяти минут им как раз хватило, чтобы экипироваться. Надевая силовой защитный костюм, специально изготовленный по мерке си-гуманоида, Клавдий ощутил прилив сил. Не удержался, огладил серебряный пояс перед тем, как спрятать его под броней. Прав Са-ах, – так гораздо лучше, чем корчиться в агонии на полу больничной палаты, бессильно взывать… он запретил себе думать дальше. Лишь бы ригелианин не подвел, выполнил просьбу. Клавдий надел шлемы, пристегнул боекомплект, взял бластер. Вышел в коридор, закрыл за собой дверь. Он знал, что навсегда.

Остальные уже собрались возле шлюза. Для Лючии Хилес защитного костюма на борту «Ареса» не было, но бластер ей выделили.

– Я выйду первой, как будто собираюсь возвращаться в поселок, – объявила она. Протянула оружие Клавдию: – Держи, пусть пока у тебя побудет. Запущу двигатель, открою двери грузового отсека. Вы выходите по сигналу…

– Не нужно сигнала, – качнул головой Лорд. – Не привлекай внимание. У тебя на все про все – три минуты. Успеваешь?

– Вполне.

Она успела. Ровно через три минуты маленький отряд во главе с главой Кей-Кей внезапно показался в створе трапа.

– Э-э-э! – Охранник, неспешно прогуливавшийся по кромке посадочной площадки, встрепенулся. – А ну назад!

– Пли, – коротко приказал Лорд.

Залп из станнеров – зрелище не впечатляющее, ни тебе грохота, ни тебе вспышек. Но пятеро из десяти охранников повалились на землю бесчувственными кулями. Еще трое катались по полю и вопили почем зря. Двое оставшихся успели сориентироваться, опустить забрала шлемов и вскинуть бластеры. Но стрелять по людям из летального оружия решимости парням явно не хватило. А не летального у них при себе не было. Да и было бы – какая разница? В отличие от охранников, оперативники Кей-Кей шлемы не отстегивали и забрала не поднимали, а против силовой защиты станнер бессилен. Единственное, что им оставалось – вызывать из поселка подмогу да рапортовать начальнику. Но раньше, чем Милослав Оленин осознал, что произошло, драккар растворился в туманах Медеи.

* * *

Стойбище Лючия Хилес нашла безошибочно. В этот раз она не сажала машину на лесной поляне, время дипломатических реверансов закончилось. Она сделала круг над расписными вигвамами, выбрала подходящую площадку, пошла на снижение.

– И где же твои индейцы? – хмуро спросил Лорд, открывая дверь пассажирской кабины.

Отвечать не требовалось. Индейцы окружали драккар плотным кольцом. Они словно из-под земли выросли – только что никого, и вот уже толпа. Мужчины, женщины в одинаковых кожаных повязках на бедрах, с одинаковыми татуировками. С одинаковыми лицами. Сестры и братья Лючии Хилес… Все как на подбор молодые, в руках – луки, копья, костяные мечи. Ни детей, ни стариков.

– Я хочу говорить с вашим Старейшиной! – громко объявил Лорд. – С тем, кто называет себя Спаситель Земной Женщины!

Толпа молчала, неотрывно смотрела на людей. Туман вдруг начал редеть, и Клавдий увидел, сколь велика она – тысячи две, а то и три. И не толпа – армия. Оружие в их руках не выглядело примитивным.

– Кто-то из них понимает русский? – Лорд повернулся к Хилес.

– Они все понимают. И русский, и любой другой язык. Любой язык любой расы Галактики.

Лорд засопел, снова высунулся из кабины:

– Повторяю, – я хочу говорить со Спасителем Земной Женщины! Я найду его, где бы он ни прятался! И лучше ему объявиться самому, если он не желает навлечь беду на свой народ!

Толпа молчала. Минуту, две, три. А потом по ней словно рокот морского прибоя прокатился. Еще, еще… Нет, не рокот. Если бы у Клавдия на голове росли волосы, они бы сейчас встали дыбом. Толпа отвечала тысячеголосым хором:

– Спаситель Земной Женщины согласен видеть тебя. Он ждет в пещере, где ты встретился с ним впервые.

* * *

Илгу не преследовали, но и сам по себе пеший путь сквозь девственный лес Южного Урала был немалым испытанием. Профессиональный егерь, она его, разумеется, выдержала, несмотря на отсутствие какого бы то ни было снаряжения – даже ножа и пьезозажигалки! Она шла весь день, затем искала подходящее дерево для ночевки. Разжечь костер было нечем, – только наивные горожане верят, что добыть огонь можно трением сухих палочек, – но это и к лучшему. Она все равно не решилась бы выдать себя огнем. Затем был еще день пути. Ручьи, стекающие к Большому Инзеру, ей попадались то и дело, так что с водой проблем не возникало. С пищей – хуже. Но и голод, и усталость Илга готова была вытерпеть. Страшным было другое: она не знала, что с Ромой! Отпустила его эта страшная женщина после того, как заполучила, что хотела? Или все еще удерживает при себе? Или… О третьем варианте Илга предпочитала не думать.

Солнце уже опустилось за макушки елей на западе, когда она вышла к «Теплому ручью». В обнесенном частоколом дворе и возле пакгаузов никого не было видно, но окна теремка гостеприимно светились. Должно быть, в столовой все собрались, ужинают. Она бы побежала вприпрыжку к этому уютному, не ведающему тревог сегодняшнего дня пристанищу, если бы могла. Там друзья, надежные, проверенные, они помогут!

К сожалению, бежать не получалось. Илга доковыляла до крыльца, поднялась по скрипучим ступенькам. Распахнула дверь.

– Отец! Артур! – крикнула с порога.

Тишина.

Она заглянула в столовую. Пусто, стол не накрыт, хотя на старинных ходиках давно время ужина. Где же они все?

Наверху скрипнула половица.

– Отец?!

Илга поспешила к лестнице, ведущей на второй этаж, начала подниматься.

– Отец, это ты? Артур? Марыся…

Слова застряли у нее на губах. Над верхней ступенькой стоял человек в кожаной одежде. Она его не знала, но видела прежде – вчера, на раскопках хронокапсулы.

В руках у незнакомца был лук. Он неторопливо поднял его, наложил стрелу. Внизу мягко зашуршали шаги. Илга обернулась. Второй «индеец» вышел из пункта связи. Рука его лежала на рукояти охотничьего ножа, спрятанного в расшитый цветным бисером чехол. А вот и третий, сложил руки на груди, разглядывает, словно раздевает. Почти как Валерий, только рожей не вышел.

– Твоих товарищей здесь нет, у них срочный вызов, – сообщил тот, что с ножом. – Кто-то устроил охоту на этих, как их… собарсов!

– Наверное, индейцы? – предположил его приятель. – Такие нехорошие! Не жалеют зверушек!

Парни засмеялись.

– Мы бы тоже поучаствовали, но у нас сегодня другая дичь. Прекраснейшая велела добыть тебя. Без обид, телочка, это просто охота. Все в рамках закона.

Они опять засмеялись. Илга хотела крикнуть, что они городят чушь, на людей нельзя охотиться… и промолчала. В «Законе об охоте» нет исключений по виду дичи. Никому и в голову не пришло внести в него оговорку касательно человека…

Парень вверху натянул тетиву, костяной наконечник смотрел прямо в глаза Илги. Бежать некуда. Она может спрыгнуть с лестницы, но если стрелок меткий, то стрела догонит ее в воздухе, а если нет – внизу ее ждет нож. Да и третий наверняка не безоружен. Пусть уж лучше сразу в лоб, чтобы не мучиться…

– Чего ты стоишь как мишень? Не интересно так! – возмутился стрелок. – Бросайся на меня, что ли. У тебя инстинкт самосохранения есть?

– А у тебя? – внезапно пророкотал странный голос.

Илга слишком близко подошла к смерти, чтобы реагировать. А вот стрелок – да, среагировал. Дернул лук в сторону, отпустил тетиву, зло срежетнул зубами, потянулся к колчану за следующей стрелой. Но прежде, чем он все это проделал, за спиной Илги болезненно взвизгнули. В два пацанячьих «индейских» голоса. И это вывело ее из ступора.

Наложить вторую стрелу парень успел. Но и только. Он хотел, чтобы «дичь» на него бросилась? Получи! Илга ударила стрелка снизу вверх, в пах, не стесняясь, повалила на пол, от души рубанула ребром ладони по шее. Позвонки не перебила, но очухается индеец не скоро.

Только после этого она обернулась. И обомлела. Над двумя неподвижными телами возвышался… нет, не человек. Почти квадратный, глаза-плошки на белесом, лишенном носа лице.

– Вы кто? – просипела она.

– Са-ах, ригелианин, – незнакомец приложил руку ко лбу. – Командир спецподразделения «Витязь» службы обеспечения безопасности контактерских операций.

– Космодесант! – догадалась Илга.

– Иногда нас так называют. Брат Октавиан-Клавдий просил присмотреть за своим учителем и его женщиной. Прости, вчера я опоздал. В Кейптауне было очень жарко. Из-за этих, – он пнул бесчувственное тело. – Я прилетел, как только освободился.

– Вы нашли Рому?!

– К сожалению, нет. Я проследил ваш путь до каменной реки, но дальше след Председателя обрывается. Там только запах термитки. Жгли что-то большое.

– Хронокапсулу…

Са-ах внимательно посмотрел на нее.

– По дороге расскажешь подробности. Полетели!

– А эти?

– Пусть отдохнут от охоты. – Ригелианин склонился над «индейцем», свел запястья того вместе, отстегнул от пояса баллончик с фиксирующим клеем, брызнул. Проделал то же с лодыжками, перешел к следующему.

* * *

Пока они долетели до Екатеринбурга, небо потемнело всерьез, начали зажигаться яркие летние звезды. Но куда ярче светились огни города внизу. Рассказ спутницы ригелианин выслушал внимательно, не перебивая и не переспрашивая. А когда Илга закончила, проронил:

– Не вовремя Лорд улетел. Лучше бы ему вернуться. Завернем в Кольцово, отправим квантограмму.

Он включил коммуникатор.

– Костя, ты сейчас на космодроме? Мне нужен срочный сеанс связи с «Аресом». Не знаешь, они уже на месте? Час назад доложили, что приземлились? Отлично! Нет, мне Лорд нужен, а не капитан… Костя? Костя, ты меня слышишь? Костя!

Ригелианин даже пальцем постучал по прибору. Затем повернулся к спутнице. Мимика на его лице отсутствовала напрочь, но Илге показалось, что он очень сильно удивлен:

– Связь исчезла.

Илга хотела возразить, что такое невозможно в принципе, что сейчас не древние времена и они не на каком-нибудь Ракшасе. Что спутниковая система связи многократно дублирована и покрывает всю поверхность планеты вплоть до полюсов… Не успела. Окружающий их мир исчез, утонул в затопившем его мраке.

В первый миг ей показалось, что это она ослепла, и сердце болезненно сжалось. Но нет, не ослепла. И мир на месте – вон, звезды все так же ярко светят. Погасли огни города. Все.

– Что… что случилось? – выдавила она осипшим голосом.

Са-ах ответил не сразу.

– Беда. Большая беда.

* * *

Драккару хватило часа, чтобы добраться до Холодных пещер. Здесь, в долине, туман был особенно густым, однако Хилес справилась с посадкой машины профессионально. Кивнула на смутные силуэты впереди:

– Вход – там.

Лордкипанидзе открыл дверь, готовый первым выпрыгнуть из кабины, но заметив, что Хилес тоже поднимается с пилотского кресла, остановился:

– Лючия, может быть, ты останешься в драккаре? С этим типом я и сам поговорю. К тому же у тебя нет защиты.

Хилес ничего не ответила, но посмотрела на главу Кей-Кей так красноречиво, что настаивать он не решился. Повернулся к антаресцу:

– Тогда остаешься ты. В пещерах радиосвязи нет, поэтому будешь связующим звеном с внешним миром. Особо следи за моим личным каналом и каналом Привратника. Ну и если снаружи кто сунется, прикроешь, разумеется. Разрешаю стрелять на поражение без предупреждения.

– Понял, шеф.

Группа затерялась в тумане раньше, чем добралась до входа, и Клавдий остался один. Время словно ждало этого, сразу замедлило бег. Минуты растянулись в часы, не спеша сменять друг друга. Они словно заблудились в этом белом мареве. Клавдий подумал, что сорок лет назад Марина Валевская так же сидела одна в драккаре, дожидалась друзей. А потом вышла наружу… Лучше бы она этого не делала! Для нее лучше. И для многих других.

Индикатор коммуникатора вдруг ожил. Канал Привратника. Что-то случилось в поселке? Он включил прием.

Это был не Привратник.

– Корунд для Парда. Срочно. Тема «Конкиста»…

Кто-то вслух диктовал сообщение, подлежащее криптостойкому шифрованию. Почему кто-то? Клавдий прекрасно знал, кто. Он забыл о времени, забыл, где находится, едва не забыл дышать.

Закончился сеанс так же внезапно, как и начался:

– Все, они пришли.

Еще несколько минут Клавдий ждал продолжение. Затем переключился на канал Лорда, закричал:

– Шеф, вам срочное сообщение от Корунда! Немедленно уходите оттуда!

Опомнился – здешние горные породы экранируют радиосвязь, – перегнал запись в личный коммуникатор, выбрался из драккара, побежал к пещерам.

Включать фонарь ему не понадобилось, си-гуманоид видит в темноте не хуже кошки, освещения, что давали прилепившиеся к стенам светляки, его глазам более чем хватало. Но видеть мало, Холодные пещеры – настоящий лабиринт, с непривычки заблудиться очень легко. Клавдий и заблудился бы. Но тут далеко впереди послышался голос, и он поспешил на него.

Он едва не выбежал в круглую залу с низким сводом, лишь в последний миг остановился, присел. Посреди зала стояли, вцепившись друг в друга, двое. Вернее, стоял один, Спаситель Земной Женщины. Держал в вытянутой руке Лючию Хилес, сжав пальцы на ее горле. Остальные лежали на полу. Они были живы и в сознании – упавший у самого входа Герман Янг смотрел на Клавдия с безысходным отчаянием, – но были парализованы, не могли и пальцем пошевелить. Хилес могла. Она сучила ногами, хрипела, булькала, царапала руку индейца, безуспешно пытаясь освободиться из смертельного захвата. Спаситель выговаривал ей, не обращая на эти потуги внимания:

– Ты виновата. Мы позволили тебе стать шаблоном нашей новой расы, а вместо благодарности ты погубила моего ребенка, мою наследницу. От тебя она заразилась этой вашей болезнью – человечностью!

Внезапно он замолчал. И Клавдий с ужасом понял – Спаситель видит его, хоть стоит едва ли не спиной. Видит глазами Хилес? Глазами Янга? Он вскинул бластер, нажал спусковой крючок…

Не вскинул и не нажал. Руки перестали повиноваться, выронили оружие. Ноги сделались слишком слабыми, чтобы стоять. Чужая воля, куда более сильная, чем воля Клавдия, скрутила его, бросила на пол.

Спаситель разжал пальцы, удерживавшие Хилес. К чести старого бойца, она не упала, удержалась на ногах, шумно втянула в легкие воздух. А в следующий миг над ее головой взлетел меч, невесть откуда появившийся в руке Спасителя. Лючия Хилес икнула, захлебнувшись на полувздохе, пошатнулась, взмахнула руками, словно пыталась уцепиться за воздух… и распалась на две половины. Костяной клинок рассек ее насквозь от макушки до паха. Аккуратно, без малейших усилий, как пластиковую куклу.

Спаситель повернулся, пошел к выходу из залы. Хрустнул под босой пяткой упрятанный в шлем череп одного оперативника, костяной меч мимоходом проткнул грудь второго – вместе с силовой броней. Следующим на его пути лежал глава Карантинного Комитета Земли Александр Лордкипанидзе, человек, так много сделавший и так много значивший для Клавдия. И он не мог его спасти, не мог остановить эту непонятную, первобытную смерть, не мог отдать долг! Беспросветная, окончательная тьма была слишком близко… И тогда Клавдий закричал в эту тьму:

– Окт! Окт, помоги!

Крик не шевельнул его губы, затерялся в гортани. Но его услышали – на десятках миров, рассыпанных по Галактике, братство серебряного пояса подхватило зов. А вслед за ними и все, кого они поклялись защищать, многомиллиардное человечество присоединилось к безмолвному крику. ОКТ, ПОМОГИ!!!

Мертвая голова Октавиана-Клавдия раскрыла глаза.

Глава 23

Тимур Коршунов. Инвазия

Мы не знаем, когда Мы появились на свет. Возможно, Мы были первыми существами, чей инстинкт превратился в разум. Миллионы лет Мы нежились в ласковых глубинах Материнского Океана, не осознавая Времени и Пространства. Мы сами были Временем и Пространством. Нам казалось, что так будет всегда.

Но геологические эпохи сменяли друг друга, Материнский Океан мелел, изменялась его температура и соленость. В конце концов Нам пришлось покинуть колыбель, освоить новый мир – сушу. Увы, Мы сделали это слишком поздно, сушу давно заселили другие существа: безжалостные, хищные, умеющие убивать. Мы оказались всего лишь дичью. У Нас не было ни острых когтей и зубов, ни крепкого панциря, ни быстрых ног или сильных крыльев. Беспомощная, легкая добыча.

Однако эволюция подарила Нам иное оружие – коллективный разум, пластичное тело и чувствительность к слабым электромагнитным волнам, индуцируемым нервной системой живых существ. Миллионы Нас гибли, оказываясь пищей хищников. Но ни одна смерть не была напрасной – копился коллективный опыт, направленная эволюция становилась все эффективней. Мы выработали сначала тактику, а затем и стратегию существования в окружающем мире. Чтобы выжить среди охотников, надо стать самым лучшим из них, самым изворотливым, коварным и безжалостным. Надо превратить всех остальных в дичь.

Мы это сделали. Мы переняли у соперников необходимые для выживания инструменты и умения. Затем Мы подчинили себе биоценоз планеты. Затем Мы его сожрали.

Но прежде чем это случилось, Мы встретили иных. Они прибыли в наш мир извне, они были опаснее самых опасных из уничтоженных нами хищников. Они были сильнее нас, потому что повелевали неподвластной нам неживой материей, из нее они черпали могущество, позволявшее им путешествовать между звездами, покорять и уничтожать целые планеты. Но сами-то они были живыми, а значит, уязвимыми! Наша стратегия не подвела. Сначала Мы сделались тем, кем они хотели нас видеть, Мы стали их лучшими друзьями. Затем Мы их сожрали.

Благодаря пришельцам Мы узнали, что мир, казавшийся Нам таким большим, – всего лишь крохотная крупинка в огромной Галактике, наполненной знаниями и силой, заселенной несметными стадами дичи. И Мы начали Охоту, которая будет продолжаться всегда и везде.

Потому что Галактика принадлежит Нам!

* * *

Тимур видел странные сны. Они словно приходили к нему из некой параллельной реальности, о существовании которой он прежде не подозревал. В этих снах в нем не оставалось человеческого, он был частью безликого, не имеющего формы и названия существа, покорившего сотни обитаемых миров. Вернее, поразившего сотни миров, подобно тому, как прожорливый червь поражает плодовый сад.

Или это были не его сны? Они в самом деле принадлежали тому непостижимому существу с единым разумом и разделенной на миллиарды особей плотью, а ему дозволили заглянуть в них одним глазком? Не важно. Главное, сны невозможно было забыть, и, увидев их, он не мог остаться прежним, не мог продолжать быть Тимуром Коршуновым.

Или мог?

* * *

Тимур проснулся, потому что понял – пора. Оказывается, глаза его были открыты. За время сна зрение приспособилось к почти полному мраку пещеры, Коршунов видел стены, низкий свод, груду звериных шкур на полу. Лицо Росянки с бездонными зрачками глаз.

Девушка сидела, положив его голову себе на колени. Длинные тонкие пальцы ее бережно касались его лба.

– Не отвечай ни на чьи вопросы. Даже мысленно, – предупредила она.

Коршунов с удивлением понял, что губы девушки не шевелятся, но голос ее он слышал – у себя в голове. Он хотел было переспросить, но пальцы девушки властно легли ему на губы: занавесь, намертво заклеивающая вход в пещеру, дрогнула, скользнула на пол. В узкую щель лаза протиснулись четверо. Старейшины.

– Разумный готов к Разделению? – Сколопендра пользовался телепатическим языком, но Тимур теперь слышал его прекрасно.

– Да, – ответила Росянка. – Я вложила в его голову истинную память, его тело готово к перерождению.

– Тогда буди его!

Пальцы Росянки легонько ударили Коршунова по щеке.

– Просыпайся! – приказала она теперь уже вслух.

Тимур послушно открыл глаза. Открыл глаза?! Выходит, прежде он смотрел на мир вокруг сквозь веки? Сквозь веки видно было куда лучше, мрак в пещере впрямь был почти абсолютный. Если бы не светящиеся гнилушки на посохах Старейшин, он бы не различил ни зги.

– Вставай! Пришло время последнего Обряда! – приказал Осьминог, подступив к самому ложу. – Ты хотел знать о нас все – ты узнаешь!

Коршунов поднялся на ноги и пошатнулся невольно. Голова изрядно кружилась, перед глазами плыли обрывки чужого сна, в голове роились слова-образы языка, никогда не имевшего ни фонетики, ни грамматики. С ним явно что-то сделали, что-то нехорошее.

– Иди! – Осьминог подтолкнул его в спину.

Пришлось подчиниться. Коршунов выбрался из пещеры в такой же темный, извилистый и узкий проход. Его вели в уже знакомой манере – двое спереди, двое сзади. Только место Спасителя теперь заняла Росянка.

По этому туннелю Тимура уже вели – сколько часов, дней, а может быть, месяцев, назад? – во времени он потерялся совершенно. Но теперь они не возвращались к поверхности, а продолжали спускаться вглубь. Не удивительно: «Друг Тимур увидит наш настоящий дом», – сказал Спаситель. Где еще жить этим тварям, как не в подземных норах? Истинное стойбище медеанцев походило на Холодные пещеры – такая же система карстовых пустот. Только в отличие от последнего убежища аборигенов Медеи, эти пещеры холодными не были, скорее наоборот. И здесь НЕ ВОНЯЛО. В воздухе витал специфический аромат, который Тимуру, пожалуй, даже нравился. Готовясь к заданию, он подробно изучил картографию планеты. Ни вулканической, ни геотермальной активности в районах карстовых пещер отмечено не было. Но что-то же их грело?!

Дорога вниз оказалась долгой, то и дело попадались боковые ответвления. Если Тимур успевал зажмуриться, то в глубине их замечал обитателей Горячих пещер. Некоторые старались принять подобие человеческого облика – плоские, безносые и безгубые лица, конечности, более смахивающие на щупальца. Большинство не делали и этого. Видения были слишком мимолетны, чтобы Тимур смог понять, на что похожи эти твари. А может, у них и не было формы? Большие сухопутные медузы…

Спуск закончился в еще одной пещере. В отличие от жилища Росянки, свод этого зала уходил на высоту добрых полусотни метров. Оттуда свисали тонкие белесые корни, едва заметно вздрагивающие, хотя ни малейшего дуновения ветерка в пещере не ощущалось. Коршунова вытолкали на самую середину, к этим подозрительным корням.

– Сними одежду! – приказал Сколопендра.

– Обойдетесь. Голышом вы меня уже видели.

Старейшины дружно вскинули руки, готовые силой принудить подчиниться. Однако Росянка опередила:

– Нет! Я сама справлюсь.

Старейшины застыли. Никто не проронил ни звука, но мысленный спор был жарким и яростным. Росянка победила.

Старейшины, недовольно поджав губы, отошли.

– Уходите! Я сказала – сама справлюсь! – вновь велела девушка.

Коршунов решил было, что спор возобновится с удвоенным ожесточением. И ошибся. Старейшины один за другим скрылись в темноте прохода.

Минуты две ничего не менялось. Росянка напряженно вслушивалась в чужие мысли, Тимур просто ждал, не отводя от нее взгляд. Наконец медеанка повернула к нему голову. И приказала неожиданно:

– Иди за мной.

Она произнесла это вслух, и мысленного фона у фразы не было, словно воспроизвел ее речевой автомат. Удивляться времени у Тимура не оставалось – медеанка покарабкалась вверх по стене. Пришлось последовать ее примеру.

На высоте около двадцати метров обнаружилась неглубокая пещера, заканчивающаяся плоской плитой, пригнанной так плотно, что в щель между ней и стеной пещеры нельзя было и ладонь протиснуть.

– Короткая дорога к поверхности, – пояснила Росянка, показывая на плиту.

– Дорога? – усомнился Коршунов.

– Да. Мы заблокировали ее, чтобы закрыть доступ в Обитель Предка. Мы уязвимы, когда идет Разделение.

Внезапно она уперлась плечом в плиту и надавила, словно пыталась сдвинуть ее в сторону. Коршунов, решив, что где-то скрыт секретный механизм, бросился на помощь, но медеанка отмахнулась, приказывая не вмешиваться. Никакого механизма не существовало, просто кусок базальта весом в две тонны. Сдвинуть его с места хоть на микрон было явно выше человеческих сил.

Плечи медеанки начали распухать, мускулы на руках вздулись. Куртка ее вдруг лопнула, распалась на полосы. Они ожили, налились силой, впились в камень, словно тоже превращаясь в дополнительные конечности. И вдруг… Коршунов не хотел верить глазам, но и не верить не мог. Базальтовая плита дрогнула. Медленно, миллиметр за миллиметром поползла в сторону. Сколько же силы сконцентрировано в этом существе?!

Росянка остановилась, когда щель между плитой и стеной стала достаточно широкой, чтобы человек мог протиснуться.

– Беги.

Коршунов шагнул к спасительному отверстию. Остановился.

– Почему? Почему ты меня отпускаешь?

Медеанка помедлила. Потом ответила. Вслух. По-русски. Без малейшего акцента. Как делала это всегда на Земле:

– Вашей расе не выстоять против нас. Вы – одиночки, индивидуумы, разделенные непреодолимыми ментальными барьерами. А мы – одно целое, Племя, где каждый обладает силой и знаниями всех. Единственный шанс для вас сохранить память о себе – присоединиться к Племени, стать частью нас. Вы пришли в этот мир лишь для того, чтобы разносить наше семя все дальше и дальше по Галактике. Я прожила тысячи лет и сотни жизней, потому знаю – так было всегда и так будет впредь… Но когда твой родитель напоил меня своим странным напитком, я вдруг оказалась с миром один на один, без Племени! Ненадолго, всего на час, но этого оказалось достаточно. Я узнала, что значит быть личностью, узнала, как это – прожить всего одну жизнь, но зато свою собственную, а не сотни чужих. И я поняла, что мне это нравится. Мне нравится быть человеком!

Она перевела дыхание. Продолжила:

– Я не могу спасти твою расу. Как самая первая «росянка», верховная жрица Храма Высокого Неба на этой планете, не смогла спасти свою. Но я сделаю то, что не сделал мой Родитель тогда: я дам тебе шанс. Ты знаешь все о нас, но ты пока не один из нас. Возможно, ты найдешь способ распорядиться знаниями? Теперь – беги! И не позволяй никому из Племени приблизиться! На девять десятых ты уже прошел Обряд, любой способен завершить начатое.

Коршунов закусил губу, кивнул. Снова шагнул к трещине. И снова обернулся:

– Давай уйдем вместе! Если ты смогла стать человеком на час, то сможешь стать им навсегда! Наши ученые выведут формулу необходимого препарата…

– Слишком поздно, Разделение Силы уже началось. Сейчас я для тебя опаснее любого из моих сородичей. Уходи, не медли!

– Но что будет с тобой?!

Медеанка невесело улыбнулась.

– Если рядом не окажется подходящей разумной сущности, чтобы перелить в нее Силу, две Росянки сожрут друг друга. Прощай!

И прежде чем Коршунов успел возразить, она шагнула назад, к краю площадки. Еще, еще… сорвалась, полетела вниз.

Нет, она не разбилась о каменный пол пещеры. Корни вдруг ожили, взметнулись навстречу, подхватили, обвили, дернули, словно стремясь разорвать пополам тело, в котором уже не было ничего человеческого… Коршунов бросился прочь.

* * *

В узком извилистом тоннеле тьма была абсолютная – ни единой гнилушки на стенах, ни проблеска света. Если бы не обретенная способность к ночному видению, Тимур смог бы продвигаться здесь разве что на ощупь. Но теперь он вполне отчетливо видел контуры стен, каменный пол под ногами. И мог бежать так быстро, как никогда прежде не бегал.

Вначале его ноздри уловили запах тлена, вездесущий на Медее, и уж затем он ощутил, что температура воздуха понизилась. Он приближался к поверхности. Истинное стойбище, со всеми своими тайнами и ужасами, осталось позади.

За следующим поворотом на него напали. Не Старейшина, обычный индеец. Это не походило на засаду, по-видимому, Росянка была права, нападавшего привлек запах – или что там вместо запаха? – незавершенного Обряда. Коршунову хватило бы и собственных, человеческих навыков и умений, чтобы справиться с ним в драке. Но обезоружить противника и разрубить пополам его собственным мечом не означало победить окончательно. Чтобы убить это существо, его тело следовало сжечь. Или, например, съесть, растворив в желудочном соке. Жечь Тимуру было нечем, и на столь обильную трапезу не оставалось времени. Потому он разбросал начинающие шевелиться половинки подальше и побежал к выходу.

Здесь на него напали во второй раз. Тоже индеец-одиночка, но в отличие от собрата этот ждал. Он не столько старался победить в поединке, сколько тянул время. Разрубленный надвое, он подал сигнал. И получил ответ. Старейшины уже знали, что Разделение Силы не состоялось, Росянка погибла, а ее «избранник» сбежал. Теперь они узнали – куда.

Загоняли Коршунова по всем правилам псовой охоты, постепенно сжимая кольцо, вернее, треугольник. Осьминог и Сколопендра со своими подопечными наседали сзади, Тарантул отсекал путь вправо, Скорпион – влево. Ему оставляли для бегства лишь узкий коридор, в конце которого был вход в Холодные пещеры. Если он добежит туда, то легко затеряется в бесконечных каменных лабиринтах. Он дождется помощи – рано или поздно люди начнут его искать. Космодесант перевернет эту планетку вверх тормашками… Коршунов не тешил себя иллюзиями – ему не добраться до желанного убежища. Где-то впереди его поджидал Спаситель.

Девственный медеанский лес обступал Тимура со всех сторон. Стволы секвой серели в тумане толстенными, в два обхвата, колоннами, между ними теснился «подлесок» из деревьев помельче, корявых, крупнолистых, оплетенных лианами, за ноги цепляли узловатые корни и обломки скалы. Вдобавок – спертый, бедный кислородом воздух. Будь Коршунов все еще человеком, он не выдержал бы и двух часов такого бега. Но теперь, почти пройдя Обряд, он ничем не уступал преследователям. Его мускулы не знали усталости – как и у них, его глаза видели сквозь туман – как и у них, его легкие могли обходиться любым кислородосодержащим газом или жидкостью, его новый, не имеющий названия орган чувств слышал их мысленные разговоры на расстоянии десятков километров. Наоборот – у Коршунова имелось важное преимущество. Медеанцы стремились заполучить его живьем, чтобы кто-нибудь другой, не Росянка, завершил Обряд и превратил его в эдакого «тарантула» или «скорпиона» для Земли – учитывая, что «сколопендру» они уже создали. Тимур задачу выжить перед собой не ставил. Как нереальную.

Внезапно он развернулся и бросился назад и вправо, в ничтожный промежуток между ловцами Осьминога и Тарантула. Что-то свалилось на него с ветвей дерева, что-то вынырнуло из тумана, не успевая принять человеческий облик. Так даже лучше – куда приятнее рубить покрытые хитиновым панцирем щупальца, чем руки и головы.

Стройный порядок загонщиков, обескураженных неожиданной контратакой, смешался. Выигранной форы хватило ненадолго: полчаса, и они снова охватили беглеца плотным, «глубокоэшелонированным» кольцом. Гнать его они больше не пытались, поняли, что играть с получеловеком-полумедеанцем опасно, нужно заканчивать здесь и сейчас. Коршунова это устраивало, он добрался до своей цели.

Из тумана показалось стойбище. Бутафорское, которое люди сорок лет принимали за настоящее. «Индейские» вигвамы, «тотемные» деревяшки, «жертвенные» камни – точно такие «стойбища» медеанцы строили на Земле. Не для себя – для людей. Декорации для спектакля, сценарий которого они извлекали из памяти сначала Лючии Хилес, а затем и всех прочих «благодетелей», «старших братьев по разуму». И люди поверили в представление, умиляясь благородными дикарями, кинулись помогать, обучать, развивать… Люди не поняли, что на их пути встали Аборигены Галактики, пожиратели цивилизаций. Живая энтропия, не позволяющая разуму перейти на третью ступень лестницы Кардашева.

Вигвам, где остался рюкзак со снаряжением, Коршунов нашел легко. Вытряхнул барахло на пол, выбрал из кучи бесполезных предметов передатчик, включил. «Корунд для Парда. Срочно. Тема «Конкиста»». Теперь все будет зависеть от того, успеет ли Лорд получить информацию прежде, чем «Сколопендра» запустит цепную реакцию трансмутаций. Передать самое важное Тимур успеет – медеанцы пока не поняли, зачем он вернулся. Поэтому сначала будут ждать снаружи и лишь затем явятся. Пусть приходят. В подкладке рюкзака припрятан термитный заряд, достаточный, чтобы превратить в костер не только этот вигвам, а половину стойбища.

Глава 24

Сандро Лордкипанидзе. Синдром Гакова – Миллера

Чуть слышно гудел двигатель, тусклое медеанское солнце с трудом пробивалось сквозь грязно-серое марево. Сандро вдруг сообразил, что сидит в кабине драккара. Вернее, полулежит на пассажирском кресле. Секунду назад лежал на полу пещеры, а теперь – в драккаре. Перед глазами еще стояла картина: окровавленное, разрубленное тело Лючии Хилес и неумолимо надвигающаяся инопланетная смерть…

Он выпрямился, повернул голову. В пилотском кресле сидел Двуглавый, судорожно вцепившись в рычаги.

– Клавдий, куда мы летим? Что было в пещере? Как мы оттуда выбрались?

Антаресец посмотрел на него.

– Опамятовались, шеф? Не знаю, что было. Я, как и вы, в пещере отключился. Очухался – уже снаружи сижу, и вы рядом. Думаю, Октавиан нас всех вытащил.

– Но он же… – начал Лордкипанидзе и прикусил язык. Вместо этого спросил: – А остальные? Ты бросил ребят?!

– Как можно! Все рядом были… кто уцелел. Герман сказал: «Спасай шефа, мы прикроем! Улетайте, пока эти не подоспели». Я не спорил, потому что… вот, послушайте, шифровка от Корунда. Нет, не шифровка, он открытым текстом говорил.

Двуглавый протянул коммуникатор. Сандро с сомнением повертел его в руках, включил. А через минуту на смену всем прежним эмоциям пришла ярость.

– Дай связь с «Аресом», – приказал, когда запись закончилась. – И Привратника вызови.

* * *

Двуглавый посадил драккар прямехонько перед администрацией Медеи-Главной. Оперативники Кей-Кей уже были здесь, а едва машина коснулась керамобетона, из здания выбежал Витторио Куниберти, он же – секретный агент Привратник. Людей Оленина нигде видно не было. Однако самого начальника по безопасности они нашли в кабинете главы колонии. Вид у него был неважный.

– Где Хилес? – Оленин поднялся из-за стола навстречу вошедшим.

– Погибла в бою с противником. И пятеро моих людей погибли. Я принимаю командование, с этой минуты колония на военном положении. Доложи обстановку!

Лицо Оленина пошло пунцовыми пятнами, но перечить он не посмел.

– Десять минут назад медеанцы атаковали биостанцию «Экватор». Есть убитые и раненые. А перед этим напали на группу туристов… кажется. Связь оборвалась, и я не смог…

– Каких таких туристов?! – Сандро еле сдержался, чтобы не схватить безопасника за шиворот. – У вас приказ об эвакуации! Кто разрешил прогулки по лесу?

– Они прилетели раньше приказа и очень просились на экскурсию… я послал за ними спасателей!

Лордкипанидзе шумно выдохнул.

– Отставить спасателей! О туристах забудь, их уже всех убили. Прикажи руководителям научных станций бросать оборудование, бросать все и немедленно улетать в Главную! Надеюсь, транспорт у них есть?

– Да…

– Хоть это радует. Далее, в поселке уводи людей за Периметр, активируй защитные системы… – он запнулся, увидев, что Оленин опустил голову при этих словах. – Что такое?

– Нет защитных систем. Периметр демонтировали.

Несколько секунд Лордкипанидзе изучал поникшего безопасника, стараясь унять гнев. Нет, он гневался не на этого, не утруждающего себя инициативностью исполнителя, Лорда бесили умники из Контакт-Центра во главе с «другом юности». Глава Кей-Кей повернулся к стоящим в дверях Привратнику и антаресцу.

– Витторио, бери моих людей, бери местных, кому можно доверить оружие, и попробуй организовать хоть какую-то оборону. И пока не поздно – выжечь к чертям всю растительность вдоль дороги до космопорта!

– Слушаюсь, шеф!

Лордкипанидзе посмотрел на Двуглавого:

– Ты – в узел связи. Знаешь, что и кому передать.

– Милости прошу! – Клавдий изо всех сил старался не попасть впросак с ответом. Как всегда, неудачно.

Сандро вновь посмотрел на безопасника.

– И ты не думай, что получится отлынивать. Тебе поручаю самое ответственное – эвакуацию.

– Но нибелунгеры прибудут через три дня…

– Вывезем людей на «Аресе». Налегке, ничего с собой не брать. Сколько вас здесь?

– Шесть тысяч восемьсот тридцать пять… было на сегодняшнее утро.

Лордкипанидзе нахмурился. Слишком много! Включил коммуникатор, набрал номер капитана.

– Сколько человек может максимально вместить «Арес»? Всего?! А если форс-мажор? Если освободить трюмы, выбросить все, без чего можно обойтись? С перегрузом, на голодном пайке, на пределе системы жизнеобеспечения? Да, штабелями укладывать, если понадобится! Лишь бы живыми до Земли довезти. Понятно. Больше никак? Нет, риск должен остаться приемлемым. Я понял, исходим из этого.

Он вынул из кармана платок, вытер выступившую на лбу испарину. Посмотрел на Оленина.

– Приступай к эвакуации. В первую очередь – детей, женщин, стариков, самых ценных специалистов. Контрольное количество – пять с половиной тысяч человек. Даю тебе на это… скажем, два часа.

Оленин икнул, выпучил глаза.

– Два часа?! Это нереально!

Сандро не спорил:

– Если хочешь попасть в число этих пяти с половиной тысяч, сделай так, чтобы стало реально. И, собственно, почему ты до сих пор маячишь в моем кабинете? Бегом, бегом!

Безопасник и впрямь бросился прочь бегом, только пятки засверкали.

Едва дверь за ним захлопнулась, силы оставили Лорда. Он доковылял до кресла, тяжело опустился в него. Впервые в жизни Сандро почувствовал себя стариком. Больным стариком. Синдром Гакова – Миллера вернулся некстати: пальцы дрожали – первый признак накатывающего приступа. Не удивительно, после всего, что случилось сегодня. Страшная смерть Лючии, ребят Янга… Тимура. И, кажется, это только начало. Более тысячи человек он вынужден будет оставить на планете. Бросить! Самым верным было бы разделить их судьбу. Нельзя, он, последний человек, знающий о сути инопланетных паразитов, не имеет на это права. С трудом сдерживая тремор, он включил видеокомм, набрал номер узла связи. Когда на экране появился антаресец, спросил:

– Отправил?

– Нет подтверждения от Земли. Квантограмма не проходит ни по одному каналу. Даже по личному каналу Сумматора.

– Это ничего, это бывает. Флуктуации. Стучись, они ответят.

Он отключил видеокомм. И заскрежетал зубами от ярости. Пальцы не подчинялись ему. А главное – не подчинялась воля. Он не сомневался – флуктуации гравитационного поля ни при чем. Квантограмма не проходила, так как на Земле не осталось работающих станций, чтобы ее принять! Они опоздали. Он, Сандро Лордкипанидзе, глава Карантинного Комитета, признанный «перестраховщик» и «держиморда», – опоздал! Он чересчур долго играл с врагами по правилам, старался видеть в них братьев по разуму, партнеров! А для врага никаких правил и законов не существует. Для врага все иные – дичь, объект охоты. И значит, те десятки смертей, что случились, и сотни, тысячи – может быть, миллионы и миллиарды?! – что случатся, на его совести! И ничего он не предотвратит, не исправит, точка возврата пройдена. Потому что он опоздал, опоздал, опоздал! Это слово било прямо в мозг, превращая главу Карантинного Комитета в никчемную развалину.

Синдром Гакова – Миллера на добрых полчаса выбил Лорда из реальности. Но он справился и, когда видеокомм вновь ожил, выглядел вполне приемлемо, разве что излишне бледным.

Докладывал Куниберти. Сводный отряд оперативников Кей-Кей, сотрудников местной службы безопасности и добровольцев занял оборону вокруг космодрома и поселка. Также закончилась эвакуация удаленных научных станций. К сожалению, там не обошлось без потерь: на «Экваторе» погибло семеро, на «Белой горе» – трое. Плюс пропавшие без вести туристы.

Еще через десять минут позвонил капитан «Ареса». На космодром прибыла первая группа беженцев, команда занялась погрузкой и размещением их на корабле. Сандро распорядился подготовить нибелунгер к старту по первой его команде. Потом, не удержавшись, набрал номер узла связи. Хотя не сомневался, каким будет ответ Двуглавого. И тут на Медею-Главную напали.

Первая атака была спонтанной, на южную, дальнюю от космодрома часть поселка. Длился бой всего минут пять, затем противник отступил. Или это был не бой, а разведка боем? Радоваться «победе» не приходилось: трое убитых, полтора десятка раненых – чертовски ловко медеанцы обходились со своими луками. Потери врага Куниберти подсчитать не смог. Может, и не было у них потерь?

Им дали передышку в полчаса – должно быть, ждали подхода основных сил. И ударили по-настоящему, со всех направлений. Хорошо, что колонисты успели выжечь «зеленку» вдоль дороги, иначе космодром отрезали бы от поселка сразу. Его и так отрезали, но позже, после ожесточенного боя. И принялись расстреливать транспорты, вывозящие людей, когда те снижались, заходя на посадку. Лорд приказал контратаковать. Он вовсе не был уверен, что контратака не захлебнется – враг использовал не только стрелы со сверхпрочными, пробивающими бронежилеты наконечниками. Он давил ментально, мешал сосредоточиться, заставлял ошибаться. Да, это было не то полное подчинение чужой воле, что Лорд испытал в Холодных пещерах. Возможно, благодаря тому, что с противником их разделяло какое-никакое, но расстояние? Или ментальный пресс слишком распылялся, пытаясь придавить всех людей одновременно. Или… Двуглавый таки прикончил «спасителя», лишил стаю вожака? Впрочем, на это Сандро не очень рассчитывал.

Контратака не захлебнулась. Ценой полусотни жизней бойцы Куниберти отбросили медеанцев от дороги. Ненадолго. Но вывезти из поселка оставшихся они успевали.

В узел связи Лорд звонить не стал, зашел лично. Двуглавый все так же сидел за консолью передатчика, сканировал пространство в тщетных попытках принять подтверждение о доставке квантограммы.

– Клавдий, уходим. Последний транспорт ждет. Больше прорваться к космодрому не получится.

Антаресец встал, подошел к нему. И крепко обнял.

– Спасибо, Учитель! Я знаю, у вас получится. Вы не позволите паразитам погубить нашу Землю!

Лорд удивленно посмотрел на него.

– Что?

– Я остаюсь с добровольцами. Мы продержимся! Всего-то три дня до подхода нибелунгеров. Отступим к энергоцентрали, закрепимся. Продержимся!

– Продержитесь…

Дорогу медеанцы вновь перерезали, когда транспорт Лорда заходил на посадку. Его обстреляли, но пилот сумел посадить машину. Дальше было безопасно, дальше людей прикрывали пушки «Ареса». Сандро поднялся по трапу последним. Витторио Куниберти, державший с сотней бойцов периметр космодрома, крикнул, укрывшись за корпусом транспорта:

– Счастливого пути, шеф! Отомстите за нас!

Сандро обернулся:

– Мы еще увидимся, Привратник!

– Обязательно…

Куниберти хотел что-то добавить – не успел. Невесть откуда прилетевшая стрела ударила его в горло. Вторая впилась в обшивку нибелунгера рядом с головой Лорда. Это казалось невозможным, но это было так – костяной наконечник на добрый сантиметр вошел в материал, выдерживающий межзвездный холод и гиперпространственные деформации. Медлить не стоило. Лорд отступил в глубь корабля, позволяя шлюзу закрыться.

* * *

«Арес» был на орбите, готовый начать гиперпространственное смещение, когда вахтенный связист внезапно воскликнул:

– Где глава Кей-Кей? Найдите, срочно! Ему квантограмма с Земли.

Сандро вскочил с пола. Искать его не требовалось, он был тут же, на капитанском мостике, – сидел в дальнем углу, чтобы никому не мешать. Каюту он уступил полудюжине мамаш с детьми, так что на время полета мостик становился для него и домом, и рабочим кабинетом. Как и для всех офицеров «Ареса», и половины экипажа.

Он протиснулся к пульту связи.

– От кого квантограмма?

– Некий Са-ах вас запрашивает. Вот, читайте.

Межзвездная связь – это вам не разговор по видеокомму. Теоретически квантограмма проходит от передатчика к приемнику мгновенно. На практике многое зависит от флуктуаций гравитационных полей. Иногда ответ приходится ждать полминуты, иногда – полчаса. Са-ах вышел на связь из резервного, полностью автономного пункта обеспечения чрезвычайщиков, базировавшегося в подмосковном Краснознаменске. Прочие пункты дальней космической связи были либо обесточены, заблокированы, либо уже и захвачены «индейцами», как Лорд и опасался. Медеанские Старейшины были вовсе не дураками и отнюдь не дикарями: переворот начали по всем правилам – с информационной, транспортной и энергетической блокады.

– Будете отвечать? – поторопил Лорда связист.

Сандро задумался. Са-ах был во всех отношениях надежным парнем. Но он не сотрудник Карантинного Комитета, он ничего не знает о теме «Конкиста», о папке в сейфе главы Кей-Кей. Не знает, так узнает! Пять суток полета от Медеи до Земли – слишком большой срок, когда дело касается галактических паразитов. Непомерно большой! Можно не успеть.

Он сел за консоль, принялся набивать текст квантограммы. Опасаясь, что связь прервется, он отправлял информацию порциями. О медеанцах, «Конкисте», секретной папке, открытии Коршунова, собственном опыте общения со Старейшиной. И самое главное – о том, что человек бессилен против ментальной мощи паразита, ни одно живое существо не в силах противостоять его воле. Но есть ведь и не живые…

Он дописывал последнюю фразу, когда пришел ответ. Предельно лаконичный: «Понял. Сделаю». Сандро улыбнулся. Когда имеешь дело с квантовой запутанностью, причинно-следственная цепь событий необязательно совпадает с временной. Он дописал текст, поставил точку, отправил. И встретился взглядом с молодым офицером. Тот смотрел на него растерянно.

– У вас такая улыбка…

– Какая?

– Жуткая.

Глава 25

Земляне. Блэкаут

Верховный Сумматор ждал этого визита. Ждал с самого утра, когда узнал, что общественное движение «Друзья индейцев» потребовало немедленного роспуска Совета Федерации и передачи всей полноты власти никому доселе не известному «Временному комитету спасения Земли». Нечто подобное должно было случиться. Он понял это еще вчера, когда начали поступать сводки о перебоях энергоснабжения в Уральском и Южно-Африканском федеральных округах, когда без видимых причин отключилась от глобальной энергосети Курская распределительная централь, засбоила ТЛП-сеть и один за другим стали сходить с орбиты спутники глобальной планетарной связи и оповещения. Или даже позавчера, когда пропала связь с подразделениями спецназа КЧС, направленными в Екатеринбург, Найроби и Кейптаун, чтобы погасить очаги беспорядков, инициированных радикальным крылом этих самых пресловутых «Друзей индейцев». А может быть, он все понял гораздо раньше, когда впервые прочел документы из папки, что принес Сандро Лордкипанидзе? Документы, хранящиеся на архаичном носителе – бумаге, существующие всего в двух экземплярах. Хотя нет, Сумматор не льстил себе – докладу Лорда он не поверил. Принял к сведению – да, как любую информацию, исходящую от такого серьезного ведомства, как Карантинный Комитет. Но не поверил.

Большинство граждан Земли плохо представляют себе суть обязанностей Верховного Сумматора, отождествляя его с эдаким «всепланетным президентом», «конституционным императором», а то и «надконфессиональным патриархом». На самом деле в повседневной жизни работа Сумматора сродни работе рядовых секретарей Совета Федерации – вычленять назревающие в обществе проблемы и выносить их на всеобщее обсуждение. Решения по глобальным вопросам Земной Федерации принимает коллективный разум ее граждан в сетевых референдумах, по всем прочим – коллегии Совета. Но коллективный разум неповоротлив, а принять решение к исполнению порой нужно немедленно. Тогда Верховный Сумматор берет всю ответственность на себя, один – за все человечество. Тяжелее этого бремени нет. Потому что исходных данных для принятия решения часто недостаточно, уповать приходится на свою мудрость, опыт всей истории цивилизации, интуицию. Да еще – на непререкаемый авторитет среди сограждан. Собственно, Сумматорами и становятся те, кто сумел такой авторитет заслужить в своей предыдущей деятельности – не важно, какой профессии ты посвятил жизнь.

Любое решение Верховного Сумматора – временное. Оно действует до тех пор, пока Совет Федерации не подтвердит его соответствующим законом. Либо – пока не отвергнет. Во втором случае это означает и автоматическую отставку Сумматора. За всю историю института такое случалось всего трижды. Последний раз – век назад, в приснопамятные годы Детского Апокалипсиса. Зато каждое подтвержденное решение повышает авторитет. Поэтому пост Верховного Сумматора почти пожизненный – никому не придет в голову переизбирать самого мудрого человека Земли.

Тот, кого прозвали Человеком-Эльбрусом, Арчибальд Даниилович Кодрянский, стал Верховным Сумматором без малого сорок лет назад. Семидесятилетний доктор педагогики, проректор по воспитательной работе Южно-Уральского университета, заслуженный учитель, он не помышлял о подобном. И целую неделю думал, взвешивая «за» и «против», когда получил предложение. Потом согласился. Как оказалось, не зря. Сотни раз Арчибальду Данииловичу приходилось брать всю ответственность на себя и ни разу не ошибиться. Однако он помнил – все когда-нибудь случается в первый раз.

Верховный Сумматор – не только самый мудрый и авторитетный человек на Земле, но и самый информированный. Арчибальд Даниилович был далек от благодушных представлений, что человечество, избавившись от государственно-политической разделенности, одновременно навсегда оставило в прошлом любые внутренние противоречия и конфликты. Что, вырвавшись к звездам и встретив иные разумные расы, оно наконец-то сделалось единым целым. В подобное мог верить разве что неисправимый романтик вроде Ромы Силантьева, без вести пропавшего в уральских лесах… Больше того, Верховный Сумматор подозревал – чем глаже социально-экономическая кривая на статистических графиках, тем сильнее скрытое напряжение. И значит, где-то рванет.

В прошлом веке «рванул» заговор технократов, адептов Чистой Науки, в сущности – самых умных жителей планеты, суперинтеллектуалов, не желавших принимать в расчет средний уровень IQ своих сограждан, усмотревших в подобном компромиссе «угрозу научному прогрессу». Они хотели «всего лишь» подстегнуть человеческий интеллект, а в итоге спровоцировали Детский Апокалипсис. Тогда их вовремя остановили, обезвредили. Но прошло сто лет, родились и выросли новые поколения суперумников, и кто сказал, что нынешние не попытаются превзойти своих предшественников? Верховный Сумматор буквально нюхом чуял их недовольство чересчур медленным восхождением земной цивилизации к Великому Светлому Будущему.

Хотя он не исключал, что на его долю достанется вскрытие гнойника как раз с противоположной стороны – усмирение тех, кому восхождение кажется неоправданно быстрым, кто предпочел бы заморозить цивилизацию в ее нынешнем виде. Арчибальд Даниилович даже обрадовался, когда объявились «друзья индейцев». «Закон об охоте» – отличный способ снять напряжение в обществе. Он лично лоббировал его, надеясь, что в этот раз удастся обойтись малой кровью, без человеческих жизней. Он не сомневался: и «дикари», и технократы – внутренние земные проблемы.

Конечно, инопланетные братья по разуму не глупы, кто-то мог попытаться использовать человеческие противоречия в своих интересах. Ракшасы, например. Или те же тестурианцы. Но медеанцы?! Сумматор не поверил секретному докладу Лордкипанидзе, претенциозно названному «Конкиста». Он хорошо знал и Артемия Балашова, и Тамару Ставриди. Эти люди были слишком профессионалы, чтобы пропустить малейшую угрозу Земле, исходящую от медеанской цивилизации. Нет, нет и еще раз нет!

Он понял, что ошибся, два часа назад, после разговора с ригелианином-ригелианцем Са-ахом. Личного разговора, лицом к лицу, так как связь перестала функционировать окончательно, даже спецканалы Совета Федерации пропали. Как не позавидовать предкам, жившим в те времена, когда никто знать не знал никаких спутников, зато вся планета была опутана гигаметрами медных и алюминиевых проводов! Впрочем, в нынешних обстоятельствах провода вряд ли помогут…

Верховный Сумматор знал, кто к нему придет. И чем этот визит должен закончиться. Са-ах предлагал оставить охрану – своих ребят из службы обеспечения безопасности. Надежные, настоящие бойцы. Сумматор отказался. Судя по рассказу ригелианина и его спутницы, пользы от бойцов будет столько же, сколько от медных проводов. И тем паче он не полетел с Са-ахом. Зато у него оказалось два часа в запасе – уйма времени! Вполне достаточно, чтобы убрать всех людей из здания секретариата. Эвакуировать, как говорили предки. Теперь в старинном непривычно приземистом по меркам XXVI века здании тихо и пусто. Оно словно затаилось в ожидании незваных гостей. Хотя почему незваных? Земляне их позвали. Лично он позвал, Верховный Сумматор. И они пришли.

Человек-Эльбрус стоял у окна кабинета, смотрел, как опускаются сумерки на летнюю Москву. И Москва тонула, растворялась в них. Невиданное зрелище! Обычно на смену дневному свету приходила не менее яркая и куда более красочная вечерняя иллюминация. Светились всеми цветами радуги стены зданий, загоралась объемная подсветка улиц, скверов и площадей, вспыхивали нарисованные лазерными кистями небесные панно… Но не сегодня. Столица могла бы пока не испытывать энергетического голода, но она добровольно делилась поступающей энергией с городами и промышленными агломерациями Центральной России. Вчера там было весьма туго. Сегодня… Верховный Сумматор не знал. Впервые за сорок лет не знал, что происходит на его планете.

Шаги он услышал издали. Визитеры не подкрадывались, шли уверенно, по-хозяйски. И так же по-хозяйски распахнули двери кабинета – старинные, из настоящего дерева, двустворчатые, массивные. Последнее они вряд ли заметили, – спасибо, что с петель не сорвали. Их было всего двое, женщина и мужчина. В индейских костюмах на голое тело, в мокасинах. Женщина выглядела безоружной, кожаные куртка и штаны сидели на ней как влитые, как продолжение собственной кожи. У мужчины висел на ремне через плечо короткоствольный бластер. Костюм на нем тоже висел, явно пока непривычный.

– Добрый вечер, друзья, – поприветствовал вошедших Сумматор.

Мужчина неуверенно кивнул в ответ. Память у Арчибальда Данииловича была превосходная, поэтому он быстро вспомнил это лицо: Эйген Леппе, бывший хронофизик. Валевская правила хорошего тона проигнорировала:

– Мне нужна официальная передача полномочий Верховного Сумматора Земли! Немедленно! Сделай это по собственной воле, старик, и ты не пострадаешь. После видеообращения к жителям планеты ты будешь свободен, сможешь идти, куда пожелаешь.

Арчибальд Даниилович приподнял брови с деланым удивлением.

– Верховного Сумматора Земли, ни больше ни меньше? Боюсь разочаровать, но с обращением ничего не получится. Ни в здании секретариата, ни во Дворце Совета нет связи.

– Связь будет, – быстро возразил Леппе.

Сумматор коротко взглянул на него.

– Даже так? Я думал, вы уничтожили спутники.

– Нет, только взяли под контроль. Пока нет.

– Хм, предусмотрительно… А что же ваш «Временный комитет спасения», недостаточно легитимен? Зачем вам должность Сумматора? Это ведь теперь фикция, насколько я понимаю.

– Мы заинтересованы, чтобы передача власти прошла безболезненно, – бесстрастно объяснила Валевская. – Нам не нужны лишние жертвы. А они будут, если часть землян вздумает сопротивляться новому порядку. Они уже есть!

– Они уже есть… – со вздохом повторил Арчибальд Даниилович. – А если, к примеру, я не соглашусь? Начнете шантажировать человеческими жизнями? Или примените пытки?

Губы Валевской презрительно скривились.

– У тебя нет выбора, старик. Ты в любом случае сделаешь то, что я велю. Но если мне придется настаивать, то тебе это будет стоить жизни.

Она не была голословна, Арчибальд Даниилович ощутил, как голову его сдавили железные тиски. От неожиданной боли сердце пропустило удар.

И в тот же миг бесшумно отворилась маленькая дверь в дальнем углу кабинета. Из комнаты отдыха вышла молодая светловолосая женщина в строгом деловом костюме. Десантный плазматор выглядел непомерно огромным в ее миниатюрных пальчиках. Рука Леппе дернулась к бластеру.

– Не нужно, – попросила Асель. Раструб плазматора глядел прямо на спутницу хронофизика.

Валевская быстро взглянула на вошедшую, готовая отдать приказ. И вдруг зрачки ее расширились.

– Старик, убери эту дрянь! – заорала она визгливо. – Она тебе не поможет! У нее на уровне ядра системы прописан запрет – не трогать людей!

– Верно, – согласилась Асель. – Но ты не человек. На мимикрирующих паразитов запрет не распространяется.

Что творилось следующие пять секунд, ни Верховный Сумматор, ни бывший хронофизик не видели – человеческий глаз не предназначен для таких скоростей. По кабинету будто небольшой торнадо прошел. Порскнул в сторону, едва не придавив Арчибальда Данииловича, письменный стол из карельской березы, рухнул, зазвенев разбитой вдребезги посудой, бар, взлетело и шваркнулось о стену, ломая ножки, массивное кресло.

Затем все кончилось. В молниеносном поединке медеанское существо оказалось проворнее земного андроида. Валевская стояла посреди кабинета, держала за спутанные белокурые волосы оторванную женскую голову. У ног ее лежало, по-прежнему сжимая в руках бесполезный плазматор, тело в изодранном сером костюме.

– Я же предупреждала! – зло проговорила визитерша, сверля Верховного Сумматора взглядом. – Видишь, старик? Людям не помогут их механические игрушки!

Сумматор не ответил. Зато белокурая голова мило улыбнулась и сообщила:

– Ты забыла про удаленное управление.

Мгновения хватило медеанскому существу, чтобы осмыслить фразу и принять единственно верное решение. Но и этого времени у него не было. Потому что прежде, чем голова заговорила, тело Асель вскочило и подняло плазматор.

Ослепительно-яркое пламя поймало метнувшуюся в сторону фигуру. Существо завизжало, засипело, задергалось, словно хотело вырваться из неудобной человеческой оболочки. И… распалось. Потеряло форму, оплыло на паркет лужей вонючей бурой слизи. От того, что пыталось быть Мариной Валевской, уцелели лишь мокасины.

Асель выудила из лужи свою голову, брезгливо отерла слизь со щек и лба. Повернулась к шефу.

– Арчибальд Даниилович, простите, пожалуйста, за внешний вид. Я сейчас исправлю…

Верховный Сумматор отмахнулся нетерпеливо. Посмотрел на оцепеневшего у дверей Леппе. Лицо бывшего хронофизика побелело как мел.

– Что, Эйген, увидел свое «светлое будущее»? Надеюсь, на этом глупости закончились? Или ты впрямь хочешь стать вот этим?

Хронофизик облизнул пересохшие губы, просипел:

– Глупости кончились… – и поднял ствол бластера.

Асель поспешно шагнула наперерез лучу, стараясь закрыть собой, такой маленькой, нескладного долговязого старика.

Но защищать Верховного Сумматора не потребовалось. Леппе прижал ствол к подбородку и надавил спусковой крючок. Резко завоняло жженой плотью, хронофизик выронил оружие, нелепо дернул руками. Упал, повозился немного, будто выбирал удобную позу. Затих.

– Дурак, – с сожалением констатировал Сумматор. – А обещал глупостей не делать…

– Арчибальд Даниилович, нужно уходить отсюда! Эти существа связаны между собой, они уже знают, что их Старейшина мертва. В отместку они ударят всей мощью. Я не смогу вас защитить в одиночку. Дайте мне пятнадцать минут на ремонт и…

Верховный Сумматор остановил ее:

– Да, они ударят всей мощью. Из Москвы меня однозначно не выпустят, слишком я для них лакомая добыча. А тебе надо выжить во что бы то ни стало. У меня для тебя сверхважное задание!

Он быстро прошел к сейфу, отпер, вынул лист бумаги. Самый обычный, белый, с одной-единственной фразой. Прочел, поднял скатившееся со стола во время «торнадо» стило, дописал несколько слов. Свернул лист вчетверо, протянул секретарше:

– Передашь это Сандро Лордкипанидзе, когда он вернется на Землю. – Увидел, что Асель в сомнении наморщила лоб, яростно затряс лысой в старческих пигментных пятнах головой: – Он вернется! Обязательно!

* * *

В Екатеринбурге шел дождь, холодный и противный, точно не июнь на дворе, а начало мая вернулось. Дождь поливал город, подступающий к городу лес, отроги Урала. И космодром Кольцово-4 он не обошел стороной. Илга и Са-ах занимали позицию на галерее тринадцатого дока, где готовился к старту нибелунгер «Альбатрос». За два часа боя крыша галереи обвалилась почти полностью, так что дождь добирался и сюда. Оседал каплями на щитке шлема, умудрялся заползти под ворот бронекостюма. Наверное, потому, что бронекостюм был для Илги не по размеру велик.

Четыре дня назад, когда Валевская явилась в их с Ромой тихое уютное гнездышко, Илга и предположить не могла, чем это закончится. Что ей придется стрелять – в людей из бластера! Но эти четыре дня вместили в себя чересчур многое. Они изменили мир до неузнаваемости. И так быстро, что Илга не успевала остановиться, оглядеться. События затягивали ее. Экскурсия в Медовую балку, поиски хронокапсулы, бегство через лес, засада в «Теплом ручье», чудесное спасение, полет с ригелианином… блэкаут.

Они всю ночь кружили над Евразией, Са-ах пытался найти работающий пункт космической связи. Это было нелегко, учитывая, что и обычная связь то и дело прерывалась. Нашел только на следующее утро. Потом была квантограмма от Лордкипанидзе. Илга сидела рядом с ригелианином и смогла прочесть ее всю. Половину не поняла. Но и того, что поняла, хватило с лихвой, чтобы осознать ужас происходящего.

Потом они снова полетели – теперь в Москву, в башню Карантинного Комитета. Бдительная охрана не хотела пускать посторонних, а у Са-аха не было времени на объяснения, поэтому он шел напролом, к сейфу в кабинете главы ведомства, к бумажной папке с пометкой «Конкиста», словно сошедшей с экрана исторического фильма о шпионах и контрразведчиках.

В эту папку Илга успела заглянуть только одним глазком, Са-ах сразу же повез ее в Центральный офис Контакт-Центра, в департамент информационного обеспечения, чтобы специалисты облекли идеи Лордкипанидзе в программный код. Бывать в Контакт-Центре прежде Илге не доводилось. Но это же ведомство Ромы, здесь его кабинет, здесь работают люди, знающие Силантьева много лет! Ей вдруг показалось, что и он, вырвавшись из рук Валевской, обязательно примчится сюда – принимать меры, бить тревогу. Разумеется, Ромы здесь не было. Позже она поняла – к тому времени Ромы уже вообще не было…

В офисе царила растерянность – в Москве еще никто не понимал причин перебоев со связью. Но Са-ах умел командовать, хоть и был в ведомстве не самой важной персоной. Илгу поселили в гостевых апартаментах, и она наконец-то выспалась – четырнадцать часов кряду! Когда проснулась, оказалось, что работа над программой еще не закончена, так что она успела принять душ и позавтракать. Затем пришел Са-ах и сообщил: «Мы идем к Сумматору, расскажем, что знаем. После этого я улетаю в Кольцово, запускать программу».

Почему программу надо запускать именно на Екатеринбургском космодроме, Илга не поняла, но решила, что Верховный Сумматор летит с ними – возглавит наведение порядка. Он быстро справится с какими-то «индейцами» и даже с медеанским кошмаром, ведь он – Человек-Эльбрус, надежный, мудрый, вечный.

Она увидела уставшего старика. И он никуда с ними не полетел, хоть Са-ах его и звал. Сумматор лишь покачал головой:

– Вам и так нелегко придется, не хочу стать дополнительной обузой. Самое большее, что я смогу для вас сделать, – постараюсь их отвлечь на себя.

Уже в глифе Илга сообразила, что ее-то Са-ах с собой не звал, и можно было остаться в Москве. Но ведь и не гнал? Там же выяснилось, чем он собирается заняться. Оказывается, все дело в андроидах! Илга знала, что эти кибернетические создания еще существуют, хоть и не могла с уверенностью сказать, видела ли хоть одного в своей жизни – в конце концов, они точные копии людей! А вот что она не знала, так это то, что в программном ядре каждого андроида вшита команда на случай чрезвычайной ситуации – «Защити человека!» Если ее активировать и передать в качестве параметра дополнительный программный код, поясняющий, от какой именно беды человека требуется защищать, каждый андроид – будь он хоть экстрим-испытатель, хоть официант ресторана – превращался в бойца. С разработкой нужного кода программисты Контакт-Центра справились, трудность возникла с доставкой его в мозги разбросанных по всей Земле андроидов – индейцы успели взять под контроль спутники связи. Потому Са-ах и вез инфобокс с программой в Кольцово-4, где готовился к старту «Альбатрос». В этот раз нибелунгеру предстояло не отправиться к звездам, а стать спутником Земли – единственным недоступным медеанцам и их прихвостням.

Непонятно, как паразиты узнали о планах Са-аха, но узнали – когда глиф прибыл на место, около полутысячи «индейцев» вовсю штурмовали космодром. Бойцы подразделения «Витязь» заняли оборону, но стрелять в людей на поражение они были пока морально не готовы. Из-за этого больше старались отпугнуть нападавших. Однако отпугнуть понукаемую чужой волей орду не получалось, а времена, когда «индейцы» вооружены были луками да стрелами, прошли. Теперь у них имелись и бластеры, и тяжелые плазматоры с разграбленных складов. И они-то не стеснялись применять оружие на всю катушку!

Тем не менее нападавшие были дилетантами, и полусотня собковцев сумела бы удержать численно превосходящего в десять раз противника. Но кроме привычного оружия у того было и другое, куда более мощное – ментальное. Как оно действует, Са-ах уже знал – увидел в Кейптауне, когда спецподразделение КЧС, прибывшее прекратить массовые беспорядки, устроенные «Друзьями индейцев», внезапно попало под ментальный удар Учителей Мудрости и разбежалось, деморализованное. То же самое было в Найроби, Екатеринбурге, других городах. То же происходило сейчас в Кольцово-4: медеанцы, прячась за спины своих креатур, старались подобраться поближе к оборонявшимся, чтобы нанести удар. Иногда у них получалось, но пораженный не убегал, хуже – бросал оружие и позволял себя убить. Поэтому собковцы отступали, сдавая одну позицию за другой, все теснее прижимаясь к тринадцатому доку. Поэтому Са-ах, посадив глиф, сунул инфобокс Илге, а сам бросился в бой, чтобы возглавить оборону и остановить атакующих. Он думал, что Илга отдаст инфобокс капитану «Альбатроса» и сама улетит на нибелунгере. Но к тому времени она не сомневалась – Ромы больше нет, и хотела одного – мстить. Когда она вернулась в галерею дока, Са-ах ничего не сказал, только посмотрел пристально. А затем выдал бластер и резервный бронекостюм.

Держать в руках боевое оружие Илге прежде не приходилось. Но если приловчиться, бластер мало чем отличается от охотничьего карабина. А стреляла Илга снайперски, кое-кто из нападавших вскоре ощутил это на собственной шкуре – в прямом смысле слова. И ей было ничуть не жаль эту мразь! Говорите, они не виноваты, у них нет выбора, они действуют по принуждению? Виноваты! Человеку для того и дан разум, чтобы обуздывать страсти и желания, чтобы не переступить черту, за которой ты не сможешь контролировать свои поступки.

Старт «Альбатроса» Илга пропустила, догадалась, что все прошло успешно, по злобному вою орды. Са-ах запрокинул голову, посмотрел, как затягивается пробитая нибелунгером прореха в туче. И объявил уцелевшим собковцам:

– Молодцы, ребята, дело сделано. Теперь держимся, сколько сможем.

Они продержались еще почти час. Илга надеялась, что индейцы отступят, коль смысл атаковать, жертвуя жизнями, пропал. Ничуть не бывало. Тем, кто гнал орду, было наплевать, сколько людей погибнет в этой уже бессмысленной бойне. Последнего своего бойца командир «Витязя» убил собственноручно. Тот пытался прорваться к дальнему углу галереи, где забаррикадировались Са-ах с Илгой, и вдруг остановился. Выронил бластер, отстегнул и снял шлем. Ригелианин выстрелил раньше, чем озверевшая толпа набросилась на бойца, чтобы разорвать живьем.

Потом пришла их очередь. Закончился заряд в последней батарее. Что эта батарея – последняя, Илга поняла не сразу. Лишь тогда, когда Са-ах спросил тихо:

– Ты готова?

Илга проглотила подступивший к горлу комок, кивнула:

– Готова, – и сняла шлем.

В начале боя, увидев, что случается с «захваченным» паразитом бойцом, Илга прошептала: «Не хочу так…» – «Стреляй и не думай об этом. Я все сделаю, когда будет надо», – пообещал Са-ах. Теперь – надо.

…Большой патрульный глиф свалился из висящей над космодромом пелены туч чуть ли не отвесно, выровнялся над самой землей, пошел по кругу над позициями атакующих, и тут же из его брюха посыпались фигурки в силовых десантных костюмах.

– Что они делают?! – охнула Илга, забыв, что секунду назад готовилась умереть. Закричала в микрофон рации: – Туда нельзя! Там паразиты!

Услышали ее десантники или нет, непонятно. Но эффект внезапности сработал, «индейцы» растерялись от неожиданной атаки с тыла. Вспыхнула перестрелка, впрочем, какая-то несерьезная и скоротечная. А дальше… Игла не верила своим глазам. «Индейцы», только что ожесточенно наступавшие, попятились, начали бросать оружие. Побежали! А некоторые и вовсе падали на колени и рыдали.

– Сработало. – Ригелианин шумно прокашлялся. – Молодец Лорд, не ошибся.

Илга наконец поняла, кто прилетел им на помощь. А через пять минут убедилась в этом наверняка: на галерею поднялся бравый десантник, подошел к их баррикаде, улыбнулся в тридцать два белоснежных зуба. Доложил:

– Командир Са-ах, задание выполнено! Космодром зачищен, уничтожено пять мимикрирующих паразитов. Опасность людям здесь больше не грозит.

– Вы… ты – андроид? – уточнила Илга.

– Серийный номер МЯ00567, собственное имя – Красавчик Макс!

Он и в самом деле был красавчик: голубоглазый, белокурый, с безукоризненно вылепленным носом, мужественным подбородком и неотразимой улыбкой. Гроза любой женщины. Не удержавшись, Илга засмеялась. Конечно, это был нервный смех.

– Но как, как, ради бога, вы отличаете их от людей?! Они же наши точные копии!

– Принцип антирадара. Мы не можем идентифицировать паразитов по внешним признакам. Но они нас узнают безошибочно и предупреждают друг друга электромагнитным импульсом не свойственной человеческому мозгу амплитуды и частоты. По этим сигналам мы их и выявляем.

– Какие у вас потери? – вклинился в разговор Са-ах.

– Восемь единиц не подлежат восстановлению, пяти требуется капитальный ремонт. Но это не важно. Мы рады выполнить свой долг. – Красавчик Макс перестал улыбаться: – У вас серьезные повреждения. Разрешите осмотреть?

Лишь тут Илга увидела: правая часть бронекостюма на командире «Витязя» почернела и буквально вплавилась в плоть. А она-то думала, что сгусток плазмы в них не попал…

– Валяй, – согласился Са-ах. – Если разбираешься в ригелианской анатомии, то «поремонтируй» меня, Красавчик.

* * *

От Медеи до Земли «Арес» долетел за четыре дня, на предельном форсаже, и полет обернулся сущим адом для его пассажиров. Но так как число их вшестеро превосходило нормативное, полет в любом случае был бы адом. Капитан немного углубил его, зато сделал короче. В Кольцово-4 людей встречали «неотложки», многих пришлось выносить с корабля на носилках. Но главную задачу капитан выполнил – довез всех живыми.

Лорд спешил, поэтому вышел в числе первых. Нибелунгер приняли в непострадавший второй док, но противоположное крыло космодрома, обожженное, проплавленное в нескольких местах насквозь, с обрушившимися галереями, не позволяло усомниться – недавно здесь шел бой, и бой жестокий. Лорд невольно скривился. С орбиты он успел переговорить с Са-ахом и в общих чертах представлял, что случилось на Земле в его отсутствие. Теперь жаждал подробностей. Но встречал его не квадратнотелый ригелианин, а молодая женщина в сером рабочем комбинезоне.

– Илга Силантьева, – представилась она. – Командир Са-ах в госпитале, он серьезно ранен. По его поручению я, так сказать, координирую сопротивление «Конкисте».

Сандро смерил женщину взглядом.

– Вы жена вице-секретаря Контакт-Центра, если не ошибаюсь?

– Вдова председателя Контакт-Центра, – женщина гордо вздернула острый подбородок.

У Сандро много чего было сказать «другу юности». Но, оказывается, говорить некому. Может, и к лучшему.

– Что ж, докладывайте, координатор. – Лорд не сумел скрыть иронию в голосе.

Но скоро он об иронии пожалел. Силантьевой было что доложить.

Большинство жителей Земли пока не поняли, что происходит. Перебои со связью и транспортом многие восприняли как серьезную, но локальную техническую проблему, которую некие разгильдяи допустили и тянут с ее решением. Как только связь восстановили, Большая Сеть переполнилась требованиями немедленно собрать Совет Федерации, наказать виновных, принять меры и так далее. Разумеется, люди недоумевали, почему Верховный Сумматор не скажет своего мудрого слова. Но в остальном жизнь, выбитая на несколько дней из колеи, восстанавливалась. Сводные оперативные отряды андроидов, собковцев и чрезвычайщиков наносили удары точечно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Человечеству необязательно знать, что на планете идет война. Пока, до победы.

– Мы ликвидировали все стойбища, кроме московского, – закончила докладывать Илга. – Сегодня ночью зачищали Столовую гору. Думаю, медеанцы планировали устроить там главное логово, «родильный дом», так сказать. Защищались ожесточенно, у андроидов большие потери.

– Сколько паразитов всего ликвидировано?

– Шестьдесят восемь.

– Так мало?!

– Они поменяли тактику, больше не сгоняют «индейцев» на защиту стойбищ. Пытаются спрятаться, затеряться среди людей. Большая часть их собралась в Москве, насколько нам известно. Мы выставили кордоны, и андроиды проверяют всех, желающих оттуда выбраться. Но начать зачистку столицы у нас пока нет ресурсов. Думаю, Учителя Мудрости усиленно промывают москвичам мозги, попытаются использовать их как живой щит. Или выставят ультиматум. – Илга покачала головой: – Паразиты – еще не вся беда, их-то мы в конце концов уничтожим. Обработанные ими люди – вот проблема. Многим потребуется лечение у профессиональных психиатров месяцы, а то и годы. Мы начали создавать реабилитационные лагеря… и не всем в Совете Федерации это нравится, уже окрестили лагеря «концентрационными». Трудно без поддержки Сумматора. Но с Москвой связи нет…

Женщина развела руками, и Сандро вдруг увидел ее в другом свете. Бледное, почти прозрачное лицо, тени под глазами, заострившийся нос, натянувшаяся на скулах кожа.

– Илга, а когда ты последний раз нормально обедала? – спросил он неожиданно.

Женщина растерялась.

– Я регулярно питаюсь…

– А когда спала?

Женщина опустила глаза, призналась:

– Не помню…

– Тогда запоминай: ты берешь отгул на два дня и отсыпаешься. А потом – отъедаешься. И опять отсыпаешься. Мне вовсе не нужно, чтобы координатор Сопротивления загремела на больничную койку вслед за Са-ахом. Поверь, ты уже сделала для Земли больше, чем девяносто девять процентов ее жителей вместе взятые. – «И несравнимо больше, чем твой покойный супруг», – добавил он мысленно. А вслух продолжил: – Московской операцией займусь я. Краснознаменский центр функционирует?

– Да. Паразиты и не пытались его захватить. Наверное, никто из их «подопечных» о нем не знал.

Сандро удовлетворенно кивнул. Все же секретность имеет свои положительные аспекты. Что бы там ни долдонили апологеты тотальной гласности.

– Я сейчас туда. Оповести руководителей оперотрядов, чтобы явились на совещание, – и спать.

– На московском направлении ТЛП заблокированы…

– Велика беда! Возьму глиф. Не беспокойся, в воздухе паразиты меня не достанут – сами летать не умеют и наших машин боятся как огня. На счастье.

* * *

Мощный циклон стоял над большей частью Восточно-Европейской равнины от Уральских гор и до Балтики. Тяжелые низкие тучи сопровождали глиф Лорда на всем пути. Дважды он попадал в дождь, а в районе Нижнего Новгорода автопилот засек грозовые разряды и посоветовал пилоту отклониться к северу. Сандро не спорил.

Серебристый, с алыми полосами на бортах глиф вывалился из тучи внезапно, пошел на сближение с машиной Лорда. Сандро недоуменно уставился на него. Случилось нечто экстраординарное? Но почему не было сообщения? Судя по раскраске, глиф принадлежал оперативной службе Кей-Кей. Сандро переключил передатчик на служебную волну, собираясь запросить о намерениях незнакомца. И слишком поздно сообразил: тот идет не на сближение – на перехват!

Автопилот в последнюю секунду увел машину с опасного курса. Но перехватчик отставать не собирался. Судя по всему, в серебристом глифе субэлу мозги вышибли напрочь, а мощности и маневренности у той машины было поболее. На втором заходе он все-таки зацепил аппарат главы Кей-Кей. От удара Лорд до крови прокусил язык.

– Он что там, малахольный?! – не удержавшись, Сандро выругался вслух. И увидел, что серебристый глиф заходит в лобовую атаку.

На миг пришла в голову нелепая мысль – паразиты нашли способ избавиться от подсознательного страха машин. В следующий – мир перед глазами завертелся.

Автопилот ушел от лобового столкновения, удар пришелся по корме. Если бы не ремни безопасности, Лорда вышвырнуло бы из кресла и расплющило о фонарь кабины. Но и так оказалось совсем несладко. На пульте вспыхнуло алое табло: «Полет невозможен! Аварийная посадка!» Посадка – куда?! Внизу тянулись сплошным зеленым покрывалом заволжские леса. Ага, вон подходящая лужайка!

Сандро отдал приказ субэлу и за полминуты, оставшиеся до падения, успел подать сигнал SOS: «Атакован, нужна помощь!»

Приземление получилось мягким: лужайка оказалась болотом. С громким чавканьем глиф вошел в него и начал тонуть. Вздрогнул от нового удара – машина нападавшего упала рядом. Лорд поспешно отстегнул ремни, попытался открыть багажник, куда предусмотрительно положил перед вылетом бластер, – заклинило! На то, чтобы взломать, времени не оставалось – машину быстро затягивало в трясину.

Сандро открыл дверь, сгруппировался, отпрыгнул подальше, выкарабкался на упругую кочку. Только после этого оглянулся на второй глиф. Вернее, на его корму, торчавшую над буро-зеленой поверхностью болота. И на пилота, выбирающегося из вязкой жижи. Короткие кожаные штаны, зловещая татуировка на обнаженной груди – медеанец?! Нет, человек. Хорошо знакомый Лорду человек…

– Валерий?!

– Что, не ожидал такой встречи?

– И чего ты добился? Я послал тревожный сигнал, через полчаса мои люди будут здесь!

– Получаса мне хватит. Или – тебе. Давай, как в древности, один на один, врукопашную. Кто победит, за тем и правда, и будущее. Слабо?

– Не пори чушь!

– Выбора у тебя нет, отец, – осклабился Валерий. И – напал.

Бой получился неправильным. На стороне Лордкипанидзе-младшего были молодость, сила, выносливость, на стороне Лордкипанидзе-старшего – техника и опыт. Поэтому Сандро хотел закончить нелепый поединок быстро и технично, не дать противнику измотать себя. Но Валерий как-то вышел из болевого захвата и один раз, и второй. «Да он не чувствует боли! – понял Лорд. – Наглотался какой-то медеанской дряни… а то и хуже». Преимущества старшего переставали быть решающими. Они помогали продержаться в этом бою. Но не победить. Младший был слишком силен и вынослив – для человека. Учителя Мудрости не превратили его пока в себе подобного, но большую часть пути он прошел.

А потом Сандро пропустил первый удар. Его швырнуло на землю, лицом в топкую грязь. Хватило сил вскочить и контратаковать прежде, чем противник воспользовался полученным преимуществом. Счет по пропущенным ударам был пока на его стороне. Но поединок все длился, длился…

После четвертого падения Лорд встать не смог. Валерий оседлал его, вжал в болотную жижу всей своей тяжестью и начал бить. В голову. Удар… Удар… Удар… И тени сомнения не возникало – будет бить, пока не убьет.

– Стой!

В пылу поединка они не заметили, как одноместный прогулочный автограв лег на край болота, как выпрыгнула из него миниатюрная светловолосая женщина в изрядно помятом и изодранном деловом костюме и с непомерно огромным десантным плазматором в руках. Шею женщины опоясывал рваный шрам со следами торопливой склейки.

Сандро даже не пытался приподнять голову. А Валерий обернулся. Презрительно скривил губы:

– Кукла Сумматора? Не сметь угрожать человеку! Брось оружие и уматывай, пока предохранители не выгорели!

Асель пошатнулась, руки ее задрожали, выронили оружие. Сандро закрыл глаза. В этом поединке андроид ему не помощник. А людей он может и не дождаться.

– Хватит… перестань… – прохрипел он. – Ты же человек… Перед ней, субэлом, стыдно…

Валерий хрюкнул презрительно в ответ. И занес кулак для нового удара. Последнего?

Асель вдруг завизжала совсем по-девчоночьи и прыгнула, целя ногами в грудь Валерия. Она не промазала, удар отбросил парня метра на два. Приди такая подмога раньше, Сандро сумел бы ею воспользоваться. Но теперь сил встать и продолжить бой у него не было.

Зато Валерий поднялся без труда. Андроид была сильнее, она опять сбила его с ног. Но удержать не могла! Ей банально не хватало веса, чтобы придавить его к земле. Валерий отряхнулся, словно медведь, старающийся сбросить назойливую собачонку. Стряхнуть Асель не получилось, тогда он пополз на четвереньках, волоча ее за собой к пытающемуся приподняться Лорду. И снова занес кулак.

Асель ударила раньше. Правая рука Лордкипанидзе-младшего нехорошо хрустнула и вывернулась в локте.

На миг все замерли. Валерий ошарашенно уставился на сломанную руку. Боли он не чувствовал, но шок от случившегося был посильнее боли.

– Ты… ты понимаешь, что сделала? Ты человека покалечила! Первый этический закон…

– …андроид не должен причинять вред человеку, – процитировала Асель неживым голосом заводной игрушки. И застыла как замороженная. На пять секунд, пока шла перезагрузка ядра. Потом глаза ее блеснули, и она выпалила: – Критическая ситуация, действует нулевой закон! Один человек не должен причинять вред всему человечеству!

– Что? – Валерий вконец ошалел. – Безмозглая кукла! Не тебе решать за человечество!

– Не мне, – уже спокойным, почти веселым голосом согласилась Асель. И предупредила: – Не дергайся, а то и вторую руку сломаю.

Затем вынула из кармана пиджака листок бумаги, протянула главе Карантинного Комитета. Сандро попытался взять его и не смог, пальцы не слушались. Тогда Асель развернула лист перед его глазами. Там было всего несколько строк, написанных знакомым размашистым почерком:

«Настоятельно рекомендую предложить должность Верховного Сумматора Земли Александру Валерьевичу Лордкипанидзе». Подпись. И в самом низу дописка: «Ты был прав, Лорд. Удачи!»

Эпилог

2592 год

Земля. Верховный Сумматор

Рабочий день Верховного Сумматора расписан по минутам. Но глава Карантинного Комитета входил в короткий список посетителей, встречу с которыми Сумматор никогда не откладывал. Сдвигать расписание для этого не пришлось – просто рабочий день его начался на полчаса раньше.

В широкую дверь кабинета глава Кей-Кей протискивался бочком. Остановился на полпути, задумался – не открыть ли вторую створку? Жалобно оглянулся на секретаря – белокурого голубоглазого красавца в сером с перламутровым отливом костюме. Тот улыбнулся в тридцать два жемчужно блестящих зуба, кивнул, – мол, все в порядке, проходите, не застрянете!

И верно, посетитель не застрял. Вывалился на середину кабинета, коснулся рукой лба.

– Приветствую тебя, друг Сумматор!

– Доброе утро!

Верховный Сумматор ответил на приветствие. Затем подошел к давнему товарищу, обнял за широченные плечи. Указал на стоящий у стены диван – ни в одно из стандартных, рассчитанных на человеческие зады кресел, посетитель не вместился бы.

– Какая спешка подняла тебя с постели так рано, друг Са-ах? Что неотложное случилось в ведомстве?

Ригелианин осторожно опустился на диван, попробовал его прочность – выдержит ли? Потом ответил:

– Не в Кей-Кей, у меня случилось. Подаю рапорт об отставке. – И поспешил объясниться, заметив вопросительный взгляд Сумматора: – Месяц назад закончились ходовые испытания первого ригелианского гиперсветового корабля. Завтра он отправляется в межзвездную экспедицию. Для моего народа начинается Галактическая Эра.

– Мне это хорошо известно, я отправил поздравление Великим Магистрам Лиги Наций Ригеля, – Сумматор продолжал смотреть вопросительно.

– Мы не знаем, сколько миров в нашей Галактике заражены паразитами, кто, где и когда наткнется на них снова. Мой народ не повторит ошибки землян и тестурианцев. Он должен подготовиться к такой встрече. Я отправил Великим Магистрам прошение – создать соответствующее ведомство. Вчера пришла ответная квантограмма – прошение удовлетворено, мне дарована почетная обязанность возглавить новое ведомство. Сандро, мне нелегко покидать Землю, за четверть века она стала для меня второй родиной. Но сейчас я должен послужить собственному народу.

Верховный Сумматор помолчал. Вздохнул:

– Понимаю. Не имею права уговаривать тебя подумать, пересмотреть свое решение. Есть соображения о кандидатуре преемника?

– Есть. Римма Коршунова. С организацией вооруженных сил Демократической Республики Ракшас и службы безопасности президента Кийры’Дор Каррохос она справилась блестяще, к новой должности вполне подготовлена.

– Не слишком молода? Ей ведь и сорока нет?

– Тридцать четыре. Ничего, что молодая, мы напарницу ей подберем с таким жизненным опытом, что нам с тобой на двоих хватит – двести лет в прошлом году исполнилось. Ты ее знаешь – Асель Кодрянская.

Сумматор не удержал удивленный возглас. Разумеется, Асель Кодрянскую он знал. Потому как был обязан ей жизнью. Впрочем, он не остался в долгу. Вскоре после ликвидации последствий того, что получило название Большой Блэкаут, вновь избранный Верховный Сумматор инициировал всепланетный референдум о предоставлении андроидам гражданских прав. К тому времени вся – почти вся… – правда о медеанском заговоре была обнародована, и благодарное человечество поддержало Сумматора. Андроид Асель первой прошла так называемую «гражданскую операцию» – удаление из ядра системы безусловных этических запретов, ограничивающих свободу воли, – и став полноправной землянкой, приняла фамилию своего трагически и героически погибшего шефа. Последующие годы подтвердили правоту Верховного Сумматора: ни разу субэл-люди – сэлы, как начали называть их с подачи анонимного острослова из Большой Сети – не были замечены в правонарушениях. Однако занимать высокие должности они тоже не стремились, оставались незаметными исполнительными помощниками, как и до референдума. Назначение сэла первым заместителем главы Карантинного Комитета – прецедент.

Ригелианин сделал вид, что не заметил удивление собеседника.

– Уверен, девушки сработаются. Вот проект их первой совместно разработанной операции. Просили передать Верховному Сумматору для ознакомления и одобрения.

Он распахнул плащ, вынул из-за отворота бумажную папку. Папка выглядела подозрительно знакомой. Точно такая лежала на самом дне сейфа в кабинете Верховного Сумматора. Но ту он унаследовал от своего предшественника. Как и эту нынешний глава Карантинного Комитета унаследовал от своего.

Сумматор осторожно взял папку в руки. На титульной странице перед названием темы кто-то дописал жирным красным маркером две буквы. «РЕ».

– Это то, что я думаю? – он поднял взгляд на ригелианина.

– Да. Пришла пора зачистить Медею от паразитов. Во-первых, надо окончательно выяснить судьбу Двуглавого и остальных…

– Ты опять поднимаешь этот вопрос! Они погибли, еще тогда. Спасательная эскадра обнаружила, что энергоцентраль взорвана и Медея-Главная выгорела дотла.

Ригелианин внимательно разглядывал его, мерно поглаживая наборный серебряный пояс.

– Мой народ долго пренебрегал естественными науками, предпочитая путь мистических откровений и духовного познания Вселенной. На Земле я научился быть материалистом. Но кое во что я верю по-прежнему. Этот пояс – не просто красивая побрякушка с набором полезных инструментов. Он в самом деле объединяет нас в братство, позволяет чувствовать друг друга. Я не почувствовал смерти моего брата Октавиана-Клавдия. Для меня это веское основание считать его живым. Мы не знаем, что случилось с оставшимися на Медее. Но мы можем надеяться, что они пробились к Холодным пещерам. Если местные жрецы смогли тысячи лет продержаться там, то люди двадцать лет – и подавно. Но ты перебил меня, друг Сандро. Я назвал первую причину. Вторая: паразиты захватили Медею, истребив ее жителей, поэтому не имеют права на эту планету. Они должны быть наказаны во имя справедливости. И третья, самая важная: возможно, в древних храмах мы найдем ответ, откуда они явились, где их изначальное логово. Галактика должна стать безопасной для всех разумных существ.

Он замолчал. И Верховный Сумматор молчал, обдумывая услышанное, взвешивая в руке папку, которую никак не решался раскрыть. Наконец заговорил:

– Глобальную задачу ставишь, друг Са-ах. Боюсь, человечеству она не по зубам. Люди пока не готовы бросить вызов галактическим паразитам.

– Люди и все прочие живые существа никогда не станут готовы для этого. Но теперь есть сэлы.

– Предлагаешь сформировать спецподразделения из сэлов? Как во времена Блэкаута?

– Не я предлагаю и не подразделения. Карантинный Галактический Флот! Люди поведут боевые нибелунгеры со штурмовыми бригадами сэлов для зачистки нашей Галактики от паразитов. Воины моего народа с удовольствием присоединятся к этой благородной миссии. Думаю, не только они. Решай, Верховный Сумматор. Поколение мстителей выросло.

* * *

Са-ах ушел, но Сандро Лордкипанидзе не спешил начинать прием посетителей. Папка, пока так и не прочитанная, перекочевала в сейф, а сам Верховный Сумматор стоял у окна, смотрел на осеннее московское утро. Осень в этом году выдалась поистине золотая – октябрь, а все еще тепло, сухо, солнечно. Столичные парки окрасились в охру, кармин и шафран, в воздухе витает неповторимый аромат увядания, окончания лета. Окончания жизни…

Сандро Лордкипанидзе безуспешно пытался перебороть дрожь в пальцах, и перед глазами его стояло не мирное осеннее утро – совсем другая картина: испуганные, растерянные люди в звериных шкурах с копьями и луками в руках, и сыплющиеся им на головы вооруженные до зубов субэлы в силовой броне, все как на подбор белокурые голубоглазые красавцы. А здесь, в кабинете Верховного Сумматора, сидит в удобном кресле маленькая женщина с рваным шрамом, опоясывающим шею. Бесконечно мудрая и справедливая, не ведающая ошибок. Отныне и на тысячи лет вперед.

Он из последних сил боролся с тремором и гнал из головы дурацкие мысли. Никогда за всю историю цивилизации машины, пусть самые разумные, не устраивали на Земле Апокалипсис. Всегда этим занимались исключительно люди, рассуждающие о духовности и морали, жаждущие счастья и любви, написавшие миллионы трактатов о терпимости и взаимопонимании…

Но все когда-нибудь случается в первый раз.

Хорошая охота!

Примечания

1

Б. Л. Пастернак «Зимняя ночь».

Content

Игорь Вереснев, Игорь Минаков
Аборигены галактики

Пролог 2532 год Планета Медея. Третья экспедиция

Часть первая Благородные дикари Зима 2572 года

Глава 1 Роман Силантьев. Пурга

Глава 2 Тимур Коршунов. Земля, до востребования

Глава 3 Роман Силантьев. К сведению встречающих…

Глава 4 Тимур Коршунов. Хашараппа

Глава 5 Сандро Лордкипанидзе. Непроницаемое пятно

Глава 6 Марина Валевская. Столовая гора

Глава 7 Тимур Коршунов. Обряд Узнавания

Глава 8 Роман Силантьев. И жар соблазна…

Интерлог 2556 год Земля. Закон об охоте

Часть вторая Хорошая охота Весна 2572 года

Глава 9 Сандро Лордкипанидзе. Визит к Старику

Глава 10 Тимур Коршунов. Остров на троих

Глава 11 Марина Валевская. Быть индейцем

Глава 12 Октавиан-Клавдий. Дневник пожилой женщины

Глава 13 Тимур Коршунов. Вишневое вино

Глава 14 Марина Валевская. Обряд на крови

Глава 15 Сандро Лордкипанидзе. Шабаш на Столовой горе

Глава 16 Роман Силантьев. Мир изменился

Интерлог 2568 год Планета Тестурия. Инцидент

Часть третья Точка невозврата Лето 2572 года

Глава 17 Тимур Коршунов. Предпоследний шаг

Глава 18 Марина Валевская. Спаситель и спасенная

Глава 19 Роман Силантьев. Заклятые друзья

Глава 20 Тимур Коршунов. В Холодных пещерах

Глава 21 Роман Силантьев. Самая красивая женщина Вселенной

Глава 22 Октавиан-Клавдий. Братство серебряного пояса

Глава 23 Тимур Коршунов. Инвазия

Глава 24 Сандро Лордкипанидзе. Синдром Гакова – Миллера

Глава 25 Земляне. Блэкаут

Эпилог 2592 год Земля. Верховный Сумматор

Примечания