Шемякин Сергей Анатольевич

Господа офицеры!

ИНФОРМАЦИЯ

ОРИГИНАЛ: http://samlib.ru/s/shemjakin_s_a/sirsofficers.shtml

АВТОР: Шемякин Сергей Анатольевич

ЖАНР: Приключения

РАЗМЕЩЕНО: 09/06/2016

ИЗМЕНЕНО: 07/09/2016

Господа офицеры!

СЕРГЕЙ ШЕМЯКИН

ГОСПОДА ОФИЦЕРЫ!

Авантюрный историко-приключенческий

роман.

Если есть люди, которые прячут клады, то есть и те, кому удаётся их найти! Возблагодарим первых! Без Первых не было бы и Вторых!

КНИГА 2

(О ВТОРЫХ)

Моей жене Виктории - бесценному кладу моей жизни.

ЧАСТЬ 1

ОФИЦЕРЫ.

Сколько снега в полях намело,

И в церквах воют ветры шальные.

Господа, наше время пришло!

Посмотрите, что стало с Россией!

Не надо говорить, что кончен бал,

Не надо в нашем деле ставить точку.

Кто Мать Россию сердцем понимал,

Тот не срывал с груди с крестом цепочку!

Российский флаг, Андреевский флаг!

Ты проверен в боях и в походе.

И пусть силы у нас на исходе,

С нами Бог и Андреевский флаг!

(В. Цыганова)

Г Л А В А 1

Едва поезд остановился на станции, как в вагон ввалились вооружённые люди:

— Внимание! Проверка документов! Если у кого есть оружие — сдавайте, товарищи! — разбудил зычный голос дремавших в стылой тесноте пассажиров. В тесном проходе замерцал огонёк, выхватывающий лишь низки заснеженных шинелей и сапоги, отшвыривавшие с дороги мешавшие мешки и баулы.

— Офицер? — поднял фонарь повыше приземистый красногвардеец в папахе, в упор рассматривая прикорнувшего с краю вагонной полки Петра.

— Офицер! — ответил утвердительно на вопрос Аженов и зевнул, не в силах превозмочь сонную одурь.

— Тогда выходь, ваше благородие... приехали! — зло, с издёвкой, из-за спины первого сказал второй голос, и ствол винтовки убедительно торкнул из темноты Аженова в бок.

— Постой, братцы! — отбросил сразу остатки сна поручик. — Как это выходь! Я домой еду! У меня и бумага от солдатского комитета имеется.

— Давай сюда свою бумагу! — протянул руку старший и, взяв сложенный листок с проступившей чернильной печатью, не читая, сунул в карман. — Для отхожего места сгодится!

— Выходь, ваше благородие! — тут же не замедлила ткнуть его винтовка во второй раз.

— У нас приказ — ни одного офицера на Дон не пущать! — пояснил тот, который спрятал бумагу.

— Так я же не на Дон, мне в Екатеринодар надо! И... у меня разрешение от солдатского комитета, — растерянно сказал поручик.

— Выходите, там разберёмся, — чуть помягчал приземистый. — Эй, Петров, сопроводи господина! — бросил он в сторону вагонных дверей и двинулся дальше, считая разговор исчерпанным.

Аженов недовольно бурча, вытащил свой мешок из-под лавки и не торопясь встал. Подскочивший красногвардеец невольно попятился назад к тамбуру, освобождая дорогу, когда поручик поднялся во весь свой огромный рост, глыбой загородив проход.

— Станция то хоть какая? — спросил он у своего конвоира, шагнув со ступенек на платформу.

— Колпаково, ваше благородие. Колпаково, — услужливо сказал тот и показал на здание станции: — Нам туда!

— Эй, Петров, погоди! — высунул голову из вагона приземистый. — Ещё

одного заберёшь.

Пока выводили второго, Аженов осмотрелся: "По шесть человек на вагон, плюс посты — около роты всего", — прикинул он, пройдясь намётанным взглядом по топтавшимся на полутёмной платформе фигурам, оцепившим поезд.

— Веди! — распорядился напоследок старший вагонного наряда, когда вывели второго офицера. — Если побегут — стреляй!

Он закрыл дверь и поспешил назад, где истошно верещала какая-то баба, у которой в поисках оружия и ценностей трясли барахло.

— Прапорщик Озереев, — коротко кивнув, представился невысокий крепыш в такой же как у Петра офицерской шинели без погон с потёртыми металлическими пуговицами.

— Поручик Аженов, — назвался в свою очередь Пётр, забрасывая сидор на плечи. — Жалко, что вас тоже ссадили, но в компании всегда веселее.

— Пошли, ваши благородия, — напомнил о себе конвойный. — А бежать и не мыслите! Посты кругом — стрелят в тот же час, не приведи Господь!

Он благоразумно занял место позади арестованных, и вся троица двинулась вдоль поезда к зданию станции. Не успели они отойти и тридцати шагов, как в соседнем вагоне поднялась стрельба. Несколько раз скороговоркой бухнул револьвер, а затем как-то растерянно грохнула винтовка, разнеся вдребезги стекло и отправив жужжащую пулю в темень. Замерший на секунду вагон тут же взорвался воплями, выплёскивая в тишину животный ужас и страх.

Двое из оцепления со штыками наперевес тотчас ринулись на подмогу. А револьвер, между тем, не унимался, злым тявканьем, отчётливо слышным через разбитое стекло, расчищая дорогу. А вагон уже истошно выл, подстёгнутый грохотом винтовочных выстрелов, лихорадочным клацаньем затворов и криками сражённых в полутьме людей.

В дальнем конце, резко взвизгнув, отворилась вагонная дверь, и на платформу выпрыгнул человек с наганом: — Получи, сволочь! — тут же пальнул он прямо в лицо набегавшему красногвардейцу и, бросив пустой наган, попытался подхватить выпавшую у того из рук винтовку. Но бежавший следом солдат сходу саданул его штыком и с ловкостью бывалого фронтовика ударом приклада сбил с ног на землю.

— Сёмина убил, гнида! — яростно ткнул красногвардеец распластанного человека в горло и с криком: — А ну не стрелять! Мать вашу! — полез в вагон.

"Под горячую руку могут и шлёпнуть!" — подумал Пётр, прикидывая все "за" и "против". И, приняв решение, он резко развернулся и выдернув из рук конвоира трёхлинейку, забросил её под вагон: — Не шуми, Петров — целее будешь! Если со мной, то прошу! — повернулся он к Озерееву и не дожидаясь ответа тут же метнулся в сторону от платформы. Вслед им несколько раз пальнули, но пули прошли стороной. В темноте разве попадёшь?!

Метров пятьдесят они бежали вдоль какого-то забора, а потом повернули налево, прикрываясь станционными цейхгаузами. Аженов несся огромными скачками, размётывая глубокие сугробы, наметённые у складских стен. Его спутник едва поспевал, путаясь в полах длинной до пят шинели, но делал всё, чтобы не отстать. Когда выскочили в поле, бежать стало легче. Январский ветер местами выдул снег до самой земли. Пробежав с полверсты, Пётр остановился.

— Фу-у! Кажется, оторвались! — догнал его, облегчённо переводя дух, бежавший сзади прапорщик.

— Да, теперь уже не догонят! — отозвался Аженов. — Даже верхом. Ночью то нас не больно сыщешь!

— Ловко вы, господин поручик, конвойного разоружили. Я даже глазом не успел моргнуть. А вот винтовку вы зря выкинули, она бы нам пригодилась, — счёл своим долгом заметить Озереев.

— На то были причины, — пояснил Аженов, двинувшись в направлении железнодорожного полотна. — Во-первых, без винтовки бежать легче, во-вторых, если бы поймали, то особых претензий у них бы к нам не было. Сбежали — и всё! Кому хочется в кутузке сидеть! А дай я конвойному по роже, да забери оружие — совсем бы другой коленкор получился.... Ну да на крайний случай у меня наган имеется.

— А у меня — браунинг, — сознался прапорщик.

Минут через пять они подошли к железнодорожной насыпи.

— Здесь будем ждать, или дальше пойдём? — спросил Озереев.

— Нет, дальше пойдём. Стояние ничего не даст. Замёрзнем только. Нам бы до разъезда какого дойти или до подъёма, где поезд ход сбавит.

— Тогда предлагаю для начала немножко облегчить мой мешок, — сказал Озереев. — У меня есть хороший кусок сала и хлеб.

— Что ж, подкрепиться не мешает, — согласился Аженов.

Они уселись на рельсы и наскоро перекусив, двинулись по шпалам на восток.

Г Л А В А 2

В поезд они сели через два часа, запрыгнув на ходу в предпоследний вагон, но доехали только до Заповедного, перехваченного красногвардейцами отряда Саблина. Отряд Саблина силами 1900 штыков при одной батарее и восьми пулемётах наносил один из главных ударов* по войскам атамана Каледина в направлении Луганск — Лихая — Новочеркасск.

Ситуация для Советской Республики в конце 1917 года складывалась тревожная. Уже в декабре стало ясно, что столкновение молодой Советской Власти с контрреволюционными правительствами Дона и Украины неизбежно. Область Войска Донского, возглавляемая атаманом Калединым, не желая признавать Советскую власть и пригласив к себе свергнутое Временное правительство, открыто формировало на своей территории белогвардейские части. Пытаясь из возвращающихся после перемирия с германцами казачьих частей, распропагандированных большевиками, создать хоть какой-то барьер против надвигающихся сил революции.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — * Второй удар со стороны Донбасса в направлении ст. Зверево наносил отряд красногвардейцев Сиверса, который, однако, в результате стремительного контрудара партизан полковника Чернецова вынужден был сместиться к югу, и в дальнейшем вёл наступление на Таганрог-Ростов.

На Украине же, Центральная Рада, ловко воспользовавшись плодами победы киевского пролетариата над войсками Временного правительства, захватила власть в Киеве и быстро распространила её на другие города Малороссии. Проводя откровенно националистическую политику, Рада ускоренно провела разоружение рабочих дружин и начала подавление большевистских выступлений на территории, провозглашённой Украинской Народной Республики. Готовясь к борьбе с петроградским Советским Правительством, Центральная Рада всячески поддерживала Каледина, отказываясь пропускать через свою территорию войска направленные для борьбы с Доном, копившим силы. В то же время она охотно пропускала туда казачьи эшелоны, покидавшие германский фронт, спешно разоружая прочие полки, попавшие под влияние большевиков.

Угроза нависла немалая. Правительство атамана Каледина планировало в дальнейшем образование " Юго-восточного союза" в составе астраханского, донского, терского и кубанского казачества, объединив все контрреволюционные силы, грозившие отрезать советский центр от бакинской нефти, кубанского и сибирского хлеба, угля Донецкого бассейна.

Предъявив 17 декабря 1917 года Центральной Раде ультиматум* и не получив на него ответа, Совет народных комиссаров сосредоточил и двинул в конце декабря красногвардейские отряды в направлении Донбасса. С тем, чтобы, прервав железнодорожное сообщение между Украиной и Доном и выставив заслоны от украинских гайдамаков, сосредоточить все усилия на разгроме калединских войск.

Мог ли такой малый отряд, как отряд Саблина, тягаться с мощью Войска Донского, насчитывающего в строю свыше 100 тысяч человек, включавшего до октября семнадцатого 60 конных полков, 17 артиллерийских дивизионов, пешую бригаду и десятки отдельных казачьих сотен и батарей? Мог, да ещё как мог!

Казаки не хотели воевать, они устали от войны. 8-я Донская конная дивизия, прикрывавшая с севера столицу донского казачества Новочеркасск — митинговала и разъезжалась по домам. При малейшем нажиме красных, калединцы отступали, не желая погибать у порога родного дома, бросая оружие, снаряжение и боеприпасы и больше в строй не возвращались. И только партизанский отряд полковника Чернецова**, храбреца и умницы, метался вдоль железной дороги, останавливая и отбрасывая красных раз за разом.

* Фактически дата начала Гражданской войны в России.

** П-к Чернецов Василий Михайлович ( 1980 -1918), казак, окончил Новочеркасское юнкерское училище. Георгиевский кавалер, с 1916 года командир сводной партизанской сотни. За дерзкие рейды по германским тылам, произведён в есаулы. С января 1918 за успешные действия в тылах красных — полковник. Не терпел революционеров всех мастей. Организатор карательной экспедиции на Макеевские рудники. Захвачен в плен в бою и потом зарублен Подтёлковым Ф.Г. 21.01.1918г.

...............................................................................................................................................

Четыреста конников Чернецова не могли разгромить хорошо вооруженный двухтысячный красногвардейский отряд. Но и Саблин, не имея конницы, и привязанный к железной дороге, не мог ничего поделать с чернецовскими партизанами, неожиданно налетавшими из тёмной зимней круговерти на занятые станции, и так же быстро исчезавшими неизвестно куда. Вот и мотался Саблинский отряд под наскоками партизан по железнодорожным веткам в треугольнике Луганск — Дебальцево — Лихая.

(Ещё не пришло время, когда 27-й казачий полк, распропагандированный Донревкомом, порубит в бою под Глубокой партизан Чернецова. И эшелоны Саблина, как нож в масло, покатятся вперёд, занимая станцию за станцией, оставленные без боя откатывающимися к Новочеркасску калединскими войсками.)

На этот раз их конвоировали двое. Мороз к утру покрепчал и ветер вмиг выдул остатки вагонного тепла.

— Сюда давай! — завернул их штыком конвойный, подведя к заиндевевшей двери станционного здания.

Аженов с Озереевым обколотили снег с сапог и зашли во внутрь. В большой комнате находилось с десяток красногвардейцев.

— Офицеров с поезда сняли, товарищ комиссар! — в тишине сразу смолкших разговоров доложил конвойный, обратившись к стоящему спиной человеку, гревшему руки у раскалённой металлической печурки.

Человек обернулся: пожилой, с серым морщинистым лицом и глубоко запавшими глазами.

— Обыскали? — спросил он после секундной паузы, окинув арестованных взглядом снизу вверх.

— Нет, из вагона сразу сюда!

— Если есть оружие, то сдайте, господа! — твёрдо сказал комиссар. — Во избежание эксцессов!

" Из печатников наверное", — подумал Аженов, взирая с высоты своего роста на комиссара, одетого в чёрное гражданское пальто, перепоясанное ремнём, валенки и видавший виды треух.

— Наган у меня, — решив подчиниться, достал из кармана шинели свой револьвер поручик и положил его на обшарпанный стол, стоящий посередине комнаты. — А у меня ничего нет, — заявил Озереев.

— Обыщи их, Новиков, — приказал комиссар и в мешках посмотри.

Стоящий сзади красногвардеец, отставив винтовку, быстро и неумело их обыскал, а содержимое мешков высыпал прямо на стол.

У Аженова отлегло от сердца. Он немного заволновался во время обыска, переживая, что у спутника найдут браунинг. В таком случае становилось непонятно, что делать ему офицеру: то ли попытаться перебить этих людей, дотянувшись до своего нагана, который ни один из этих растяп не догадался даже отодвинуть подальше; то ли выжидать дальнейшей развязки, которая могла быть печальной не только для Озереева, но и для него тоже. Если перестрелять, то за что? А упустишь момент, потом поздно будет — самого шлёпнут! Такие вот мысли гуляли в голове у Петра, хотя ни один из находящихся в комнате не почувствовал надвигавшуюся угрозу — поручик стоял внешне спокойно и невозмутимо смотрел, как комиссар читает их документы.

— В отпуск значит едете, поручик? — вертя отпускной билет, задал он ни к чему не обязывающий вопрос.

— Да, — коротко ответил Аженов.

— И куда, если не секрет?

— В Екатеринодар, к матери. Два года дома не был.

— А вы куда, прапорщик? — перевёл комиссар взгляд на Озереева.

— В Новороссийск, тоже домой.

— Да к Колядину они едут, к Колядину, сучьему псу! — намеренно коверкая фамилию, зло встрял в разговор красногвардеец в бекеше, импульсивно вскакивая с лавки у стены. И было в его голосе столько уверенности и ненависти, что люди в комнате сразу зашумели, очевидно соглашаясь со сказанным и в этом неразборчивом ворчании чувствовалась открытая враждебность, готовая в любой момент вылиться в избиение. И даже два красных кончика, торчащих из красногвардейского банта, пришитого на бекеше, раскачиваясь, утвердительно "поддакивали" хозяину: "К Колядину... к Колядину".

— Вы за что Георгия получили, поручик? — намеренно не обращая внимания на вскочившего бойца, спокойно спросил комиссар, вынимая из вываленных на стол вещей офицерский крест. И люди в комнате сразу притихли, то ли от его спокойного тона, то ли оттого, что сильно ещё было уважение к владельцам боевого креста.

— За разгром германской батареи с полуротой охотников.

— И много из тех охотников в живых осталось?

— Троих потеряли, но тела вынесли, — не задумываясь ответил Пётр, не понимая куда гнёт комиссар.

Но тот видно был не дурак и знал, что делал — среди красногвардейцев раздались одобрительные возгласы. По крайней мере половина из них — бывшие фронтовики, чётко себе представляли, что значит проникнуть германцу в тыл и вернуться назад почти без потерь.

— А это вам зачем? — заинтересовался комиссар старинным эфесом шпаги с коротким обломком лезвия, хранившимся в мешке у Аженова.

— Трофей. Под Перемышлем взял. Жалко клинок об немца сломил, — соврал поручик, не желая говорить правду.

— Хорошо, — подвёл итог комиссар, вернув им документы и велев красногвардейцу сложить вещи обратно в мешки. — Считайте себя временно арестованными, господа офицеры, по приказу командира 1го Московского революционного отряда. Хочу довести до вашего сведения, что пять дней назад, съезд казаков объявил атамана Каледина лишённым власти и избрал Донской ревком во главе с Подтёлковым и Кривошлыковым. А посему, если вы рвётесь на помощь этому ярому контрреволюционеру, задумавшему отделить Дон от России, то вы опоздали. Через неделю мы уже будем в Новочеркасске. Народ за нас и этому оплоту контрреволюции не устоять. Ну а если вы едете домой, ...то недельку потерпите, пока бои закончатся. Это в ваших же интересах.... Сколько у тебя арестованных, Лукин? — повернулся комиссар к красногвардейцу в бекеше.

— Двадцать один, Алексей Васильевич!

— Считай, двадцать три!

Г Л А В А 3

— Вы двое, и вы, — ткнул Лукин пальцем в красногвардейцев, сидевших на лавке, — пойдёте со мной! Отведём офицеров в арестантскую. Да глядите в оба!

— Чего там глядеть, — недовольно пробурчал себе под нос рябой красногвардеец, нехотя наматывая портянки и засовывая ноги в стоптанные валенки. — Змёрзла поди уже половина.

— Ты мне поговори, Карпухин! — осадил его Лукин, забрав со стола Аженовский наган и угрожающе помахав им в воздухе.

Петра и Вадима вывели на улицу и повели к каменному пакгаузу, расположенному в метрах пятидесяти от станционного здания. Красногвардеец долго ковырялся с замерзшим замком, пока наконец дужка не поддалась и металлические створки ворот не открылись.

— Мы протестуем! У нас больной, ему необходим врач!

— А ну осади, благородие, а то напорешься невзначай, и врач тебе уже не поможет, — отодвинул красногвардеец штыком загораживающего вход пожилого офицера, видно старшего по чину среди арестованных.

— Заходите господа, не стесняйтесь. Для вас тут апартаменты приготовлены, — с издёвкой сказал Лукин, стволом нагана сделав приглашающий жест.

Офицеры шагнули вперёд, и ворота тут же закрылись, погрузив промёрзшее помещение в полумрак. Склад освещался через четыре маленьких зарешеченных окошка под потолком с закопчёнными паровозной гарью стёклами.

Внутри было холоднее, чем на улице. Несколько человек сидело на пустых ящиках, с десяток топталось на месте, пытаясь согреться, остальные сгрудились в углу около небольшого костерка. Там же лежал больной, глухой кашель которого разносился эхом по пустому складу.

— С прибытием, господа, в наш мрачный ледник.

— В хорошей компании можно и в леднике посидеть, — ответил Аженов, представляясь сам и представляя своего спутника.

— Я — подполковник Потапов Александр Михайлович, — назвался встретивший их офицер. — Пойдёмте, я представлю вас остальным.

Почти вся география австро-германского фронта, протянувшегося от Балтийского моря до Черного, была представлена в этой арестантской. Были здесь офицеры и из 12-й армии, державшей фронт под Ригой; и из 2-й, неподвижно замершей в ста верстах западнее Минска; и из 8-й, стоявшей у Каменец-Подольска. Той самой, которой ещё в июне командовал лихой генерал Корнилов, в начале семнадцатого сумевший бежать из австрийского плена, в июле стать командующим фронтом, а затем и Верховным. Человек волевой, твёрдый, ввёдший на фронте смертную казнь, прижавший солдатские комитеты и уже в августе поднявший мятеж против Советов, двинув казачьи корпуса на Петроград. Арестованный Керенским за мятеж, Корнилов уже в ноябре бежал из тюрьмы, и не мешкая, приступил к формированию на Дону вместе с генералом Алексеевым Добровольческой армии.

Нашлось два офицера и из Бессарабии — Ганевич и Лазарев, 467-й полк, 117-й пехотной дивизии. Как оказалось, Озереев даже знавал когда-то их командира — полковника Симановского.

— А это — подпоручик Иванишин, — указал Потапов на метавшегося в бреду измождённого человека, его больным сняли с поезда неделю назад. А здесь совсем расхворался. Преставится, наверное, ...бедняга, — с жалостью в голосе сказал он, перекрестившись. — И помочь нечем.

— У меня есть аспирин, — сказал Аженов, снимая мешок, — и коньяка грамм двести найдётся.

— Как это его у вас не отобрали, батенька? У нас при обыске всё ценное отняли. Особенно этот чернявый в бекеше усердствовал, что вас привёл. Словно бандиты какие-то!

Сам того не подозревая, подполковник попал почти в точку. Под видом добровольцев в красногвардейские отряды вступало значительное количество деклассированных элементов, чуждых каких-либо идейных побуждений, смотревших на войну, как на возможность пограбить, всласть поесть, попить и обогатиться. Отдельные отряды состояли сплошь из уголовников, не желавших воевать ни под каким видом.

Из телеграммы инспектора Западного фронта Жилина — Наркомвоену тов. Троцкому: " ... Докладываю о вредных действиях, направленных на дискредитацию Советской власти, отряда анархистов в 300 человек под началом Петра Сансо. Этот отряд пробыл, имея полное вооружение, две недели в тылу, собрал на миллион с лишним контрибуции, в Брянске, Унече и Клинцах, отобрал у населения массу золотых и серебряных вещей и всё это поделил между собой. Предложение отправиться на фронт отрядом было отклонено по мотивам "этического" порядка: анархисты заявили, что не могут убивать бессознательного брата солдата, и отправились обратно в Москву. Прошу принять меры. Жилин"*

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

* Н. Какаурин. "Как сражалась революция". Т.1, изд. 1925г.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Колонна Саблина тоже не избежала этой участи. Начав движение из Москвы, эшелоны смогли добраться только до района Харькова. Как только впереди замаячило столкновение с калединцами, в Купянске начался пьяный кутёж и разбой, солдаты разбежались. Командиру 1-го Московского

революционного отряда с трудом удалось удержать половину людей, остальных пришлось разоружить и отправить обратно. Этих подробностей, конечно, офицеры не знали, но бандитские замашки на себе почувствовали сразу.

— Комиссар там какой-то был, — высказался Аженов, — может его побоялись?! Да и брать то у нас особо нечего. А коньяк — вот он! Я его во флаконе из-под одеколона держу.

Иванишину дали порошок аспирина, нагрели в кружке воды над костерком, разбавили коньяком и дали выпить. Больному вскоре стало легче. Он забылся и заснул, накрытый двумя шинелями.

— Положение у нас, господа, весьма серьёзное, — вводил новичков в курс дела Потапов. — Осталось всего восемнадцать ящиков на растопку. Спим сидя, по часу-два. На бетонный пол, сами понимаете, не ляжешь. Да и сидя, если заснёшь надолго, проснёшься с обмороженными ногами. Хорошо хоть воду дают, на горячем кипяточке только и держимся. И осталось нам ещё два-три дня, не больше. Кончится топливо и вынесут нас отсюда мёртвыми. Если, конечно, вынесут, а не оставят здесь до весны лежать.

— Так надо делать что-то, Александр Михайлович, — не выдержал Озереев. — Нельзя же ждать, пока они нас как тараканов переморозят!

— Да мы и сами пришли к такому выводу, прапорщик. Терять нам, собственно говоря, нечего. Но уж больно осторожны эти бестии. Воду приносят только днём, ворота открывает один, а четверо стоят в метрах десяти и держат на прицеле. Да и створки снегом снаружи засыпаны, только немного приоткрываются — всем разом и не выскочить. А по одному — они нас всех здесь же у ворот и уложат. А мне хочется задать этим сволочам хорошую трёпку, а не пулю в грудь получить. Вот и ждём подходящего случая.

— Ну что ж, господин подполковник, нужный случай кажется мы уже имеем, — загадочно расплылся в улыбке Вадим, снимая с головы папаху и показывая Потапову уютно примостившийся там браунинг.

— Да и у меня кое-что есть, — подивившись предусмотрительности приятеля, достал Аженов из голенища засапожный нож.

Все ко мне, ...господа! — скомандовал Потапов таким бодрым и весёлым голосом, что даже дремавшие на ящиках офицеры, опустившие головы и дышащие в поднятые воротники шинелей, встрепенулись, сразу почувствовав, что весёлость подполковника не спроста. Такой голос мог означать только одно — Свободу!

Г Л А В А 4

План был прост. Втащить во внутрь и обезоружить солдата, принесшего воду и, пользуясь неожиданностью, перестрелять охрану. Речи о том, стрелять по охране или не стрелять, даже не шло. Всем было предельно ясно, что как только Аженов затащит солдата в пакгауз, красногвардейцы тут же откроют по арестованным огонь. Пётр сам вызвался сыграть первую скрипку в начальный момент, прекрасно понимая, что большинству из этих замёрзших людей, такая задача может оказаться не по силам. При его почти двухметровом росте и массе в шесть с половиной пудов, затащить во внутрь и обезоружить солдата труда не составляло. Да и силушкой Бог не обидел.

На роль стрелка из браунинга избрали Ганевича, после того, как Озереев признался, что зрение у него слабовато и посему стреляет он не очень здорово, хотя с десяти шагов, конечно, промаху не даст.

— В таком случае, господа, — рекомендовал однополчанина Лазарев, — лучшей кандидатуры, чем Александр Львович, нам не найти. — Капитан за двадцать пять шагов пулями из туза пятёрку делает.

— Благодарю за доверие. Почту за честь! — согласился тут же Ганевич. На том и порешили.

Вторым стрелком из захваченной у конвоира винтовки вызвался быть есаул Забродин. Расположившись за ящиками у стены, он должен был поддержать Ганевича из трёхлинейки, если конечно Аженову удастся её добыть. Назначили две группы по пять человек для быстрого броска вперёд и рукопашной, если что-то пойдёт не так, как спланировали. Нашёлся ещё один нож, остальных вооружили деревянными брусками от ящиков. У крайнего окошка выставили наблюдателя, соорудив ему подставку, чтобы он мог достать до окна. Полуметровая толща стен сокращала обзор, позволяя видеть всего саженей десять перрона, но и это давало возможность вовремя заметить охрану и подготовиться. Потянулось томительное ожидание, состоящее из беспрерывного топтания на месте, короткой дрёмы и нескольких счастливых минут у разожжённого костерка. День закончился как обычно. Ночью похолодало и мороз пробирал до костей, хотя топливо жгли уже не жалея. И лишь кружка крутого кипятка делала чудо. Тому, кто этого не испытал, трудно понять, что значит кружка кипятка для человека, у которого всё тело трясётся каждой жилкой от собачьего холода, ступни намертво примёрзли к подошвам сапог, а лицо стянуло так, что челюсти уже не стучат, а застыли в ледяной неподвижности. А окаменевшие твёрдые губы, не чувствуют уже ничего, даже оббитого края раскаленной кружки. И лишь несколько глотков кипятка, пробежав по горлу и опалив желудок, мгновенно заставляют тело оживать, изгоняя мерзкую дрожь, даруя тепло и возвращая к жизни.

Утром, едва светало, к станции подкатил эшелон. Выбитый ударом Чернецова из Лихой, отряд Саблина, разделившись, отходил на Дуванное и Провалье. Комиссар тоже отъезжал с эшелоном.

— Всё Лукин, отступаем. Калединцы получили подкрепление от добровольцев и крепко ударили со стороны Сулина. Мы потеряли уже до сотни человек, — коротко инструктировал комиссар вызванного к вагону взводного. — Времени тебе один час. Грузи людей и пулемёт на паровоз, разводи пары и вслед за нами по харьковской ветке. И поторопись, если не хочешь, чтобы казачки Чернецова тебе башку срубили или вздёрнули на водокачке.

— А с офицерьём чо делать?

— С офицерьём? — Расстрелять! Если не мы их, то завтра уже они нас к стенке поставят.

Комиссар махнул рукой машинисту, поднимаясь на площадку и эшелон пошёл.

— Два вагона, четыре теплушки, платформа с двумя орудиями, — перечислял наблюдатель, пританцовывая на ящиках и не отрывая взгляда от окна. — Засуетились, гады, спозаранку. Мимо меня уже дважды пробежал этот скот в бекеше, что у них за старшего.

— Подъём, господа! Кажется пришла пора! — скомандовал Потапов. — Ганевич, грейте руки! Все кто в первой пятёрке, ближе к огню. И кипятка всем по паре глотков, — распорядился подполковник.

Лукин, между тем, кулаками поднимал своих подчинённых, разморенных теплом и самогоном. Трезвыми были только двое, стоявшими последними в карауле. Два часа на морозе основательно повыветрили у них винные пары. Им он и поручил снять с крыши пулемёт и установить его на паровозе. Дольше всего взводный мучился с машинистом, не просыхавшим уже третий день.

— Смотри мне, Макарыч, если паровоз через полчаса не будет готов, я сам, не дожидаясь калединцев, тебя шлёпну!

— Ты, Лукин, револьвертом то не махай, лучше стакан поднеси на опохмелку. Тодыть... — икнул Макарыч, пьяно шатаясь, — и паровоз вовремя пойдёт, — не устояв на ослабевших ногах, опустился он обратно на лавку.

— Тьфу! — злобно сплюнул взводный. — Ривин, налей ему стакан, да и остальным, кто пожелает. Сейчас офицерьё пойдём кончать! Комиссар распорядился....

— Идут! Раз, два, три... восемь человек, господа! — доложил Лазарев, сменивший замёрзшего наблюдателя.

— В браунинге шесть патронов, — напомнил Озереев, чувствуя себя в некотором роде виноватым, что обойма неполная.

— По местам! — негромко скомандовал Потапов.

Офицеры рассредоточились по пакгаузу, кто у костра, кто на ящиках. И лишь обе пятёрки заняли своё место, прижавшись к стенам у самых ворот, перед которыми стояли Аженов с Ганевичем.

-Побольше выдержки, если не получится по плану, действуем по обстановке, — предупредил подполковник, отходя вглубь склада.

Снаружи, матерясь, начали открывать неподатливый замерзший замок и воротная створка пакгауза приоткрылась.

— Выходи по одному, согласно фамилий! Комиссар приказал вас в тёплое помещение перевести! — выкрикнул Лукин, стоя в пяти шагах от ворот. — Аженов ...

Пётр чуть нажал на створку, расширяя проход и почувствовав за ней красногвардейца. " Трое значит",— подумал он, видя только двоих: одного с винтовкой наперевес слева и одного впереди, водившему по строчкам списка стволом нагана и выкрикивавшего фамилии.

— У ворот трое, — шепнул он Ганевичу, и надавив на створку плечом хорошенько, чтобы сделать проход пошире, шагнул на улицу. Пять стволов с десяти шагов уставились на него и тёмную щель, из которой он появился.

— Правее отходи, побежишь, стрелять будем,— предупредил Лукин, — показывая наганом место. — Озереев! — выкрикнул он следующую фамилию, читая список с конца. " Сначала "новичков" человек восемь, а "старичков" мы и в пакгаузе добьём, они уже и так готовы — неделю сидят".

— Забродин! — подождав, пока прапорщик займёт место рядом с Аженовым, выкликнул он следующего кандидата в покойники. " Держится ещё есаул, сука! ...А бурки фетровые надо будет с него снять. Хватит, отходил своё..."

— Ганевич! " И этот ещё хоть куда, волком смотрит, сволочь!"

— Лазарев! Побыстрей давай, ваше благородие! — поторопил он. " А этот видно слабоват, уже околел совсем" — расплылся в улыбке Лукин, наблюдая, как пытавшегося гордо вышагивать подпоручика, била мелкая дрожь.

— Артамонов! ...

— Болен он, лежит в лёжку, не поднимается! — выкрикнул из пакгауза Потапов. " Молодец, Александр Михайлович, вовремя отвлёк, подумал Аженов, показав глазами Ганевичу на того, что с револьверов и на тех пятерых, что держали вход под прицелом.

— Тогда Ракитин, Дубровский и Трунов! — выкрикнул Лукин сразу три фамилии и Пётр понял, что компания определилась. Это поняли и все остальные, и топтавшаяся чуть в стороне кучка офицеров начала незаметно смещаться ближе к воротам, приближаясь к охране.

Ганевич тоже соображал не хуже Петра. Он застрелил командира красногвардейцев именно в тот момент, когда последний из названных офицеров выбрался из пакгауза. Капитан стрелял не вынимая руку из шинели и всё получилось настолько неожиданно, что только Аженов успел среагировать на этот приглушённый пистолетный хлопок, метнувшись к падающей навзничь бекеше. Стволы пяти винтовок потянулись за ним, ловя на мушку, а поручик уже распластался в снегу и, прикрывшись упавшим телом, выкрутил из еще тёплой руки белый от снега наган. Эти пятеро, что целились в него — мишени Ганевича. А для него вот эти два: один, что замахнулся сбоку штыком, собираясь всадить его в спину Трунова — на, получи! И второй — с испуганным вскриком побежавший вдоль стены. Получи и ты! Метко послал наган вторую порцию свинца.

Из пяти винтовок красных успели бухнуть только две. Ганевич разрядил свой браунинг в пять секунд. Стрелком он оказался действительно знатным. Все красногвардейцы оказались убиты в голову. Из своих не повезло только Дубровскому, оказавшемуся на линии огня и получившему винтовочную пулю в ногу. И когда распахнулись ворота и с десяток офицеров высыпало с короткими палками на подмогу, дело, казалось, было уже сделано. Не ударь минутой спустя со стороны тупика пулемёт. Первая очередь прошла выше, а вторая ударила прямо в гущу скопившихся около пакгауза арестованных, скосив сразу несколько человек и заставив остальных броситься в рассыпную. Третья уже никого не достала.

— С паровоза бьёт, собака! — определился Забродин, высунув голову из-за угла пакгауза. — Тем, кто ещё внутри остался — не выйти!

— А паровоз наверняка исправный, если на него затащили пулемёт, — с раздумьем сказал Аженов. — А не прокатиться ли нам господа на паровозе?!

— А что, это дело, поручик! — согласился есаул. Попробую-ка я с прапорщиком зайти сбоку, а вы отсюда шумните, чтобы отвлечь.

Из восьми офицеров, укрывшихся за стеной, оружие имели только половина. И когда ушли обладатели двух винтовок Забродин и Озереев, среди оставшихся вооружённым оказался только Аженов. Тот разжился аж двумя наганами, успев забрать свой офицерский самовзвод из-за отворота бекеши убитого Лукина.

— Кстати у меня не было времени поблагодарить вас, Александр Львович, — сказал он Ганевичу. — Вы стреляли настолько быстро, что эта расстрельная команда просто не успела отправить меня на тот свет.

— Браунинг — хорошая штука, жалко патронов больше нет.

— Вот вам на память вместо браунинга, — протянул ему Аженов наган красногвардейца. — Правда, два выстрела из него я уже сделал.

Они подождали ещё пару минут, давая возможность Забродину с Озереевым обойти станционное здание.

— Пора наверное, — решил Ганевич и высунувшись из-за угла дважды выстрелил по паровозу. Пулемёт тут же отозвался очередью, искрошив пулями весь угол склада.

— Метко бьёт, зараза, да и мы не лыком шиты, — высунув наган, пальнул в паровозную трубу Аженов. И видно попал, потому что пулемёт длинно и зло огрызнулся снова. И едва он затих, дважды саданула винтовка. Это Забродин, забравшись на крышу станционного здания, ударил сверху, распластав пулемётчиков на паровозной будке.

Ганевич высунул из-за угла папаху, но больше никто не стрелял.

— Всё, господа, броском к паровозу! По пути подобрать винтовки, которые остались.

Аженов рванул первым, остальные за ним. Когда Пётр подбежал, там уже хозяйничал Озереев, успев поймать пытавшегося сбежать машиниста.

— А вы правы оказались, Пётр Николаевич, — весело подмигнул ему Вадим. — Паровоз то действительно исправный. Да и согреться здесь есть чем, — вынул он из мешка четверть самогона.

Г Л А В А 5

Через сутки были уже в Новочеркасске. День стоял солнечный. Деревья серебрились инеем, а купола Новочеркасского собора блестели золотом. На небе — ни облачка. Жить бы, да радоваться! А настроение было паршивым. В тендере заиндевевшего паровоза лежало трое убитых, и умерший ночью Иванишин, а в паровозной будке — трое раненых, один из которых тяжело. Но не это тяготило душу, а обстановка, царившая на территории Войска Донского. Пока ехали, насмотрелись всякого: пьяные толпы казаков на станциях, митинги, брошенное военное имущество, изломанные повозки и бесхозная артиллерия. Ясно было одно — с красными воевать никто не хочет. Все настолько устали от войны с германцем, что у людей на уме только одно: лишь бы не трогали, да быстрей распустили по домам. Казачки рвались в свои станицы до детей и жёнок, а их понуждали охранять эфемерную донскую границу. Тут поневоле митинговать начнёшь. Ладно бы германец пёр, а то свои! А со своими всегда договориться можно, не потчуя друг друга пулями.

Аженов казаков понимал. Он тоже, ох как хотел домой — два года не был, не шутка! Не понимал другого: Почему он, боевой офицер, три года честно дравшийся за своё Отечество на фронте, вдруг стал ни с того ни с сего врагом этим людям с красными бантами, захватившими власть в Питере и Москве? По какому праву его объявили врагом? По какому праву заморозили подпоручика Иванишина? По какому праву их всех приговорили к смерти? "Глупцы они, что ли, — думал Аженов, — объявить войну офицерскому корпусу? Офицеров в армии тысяч триста. Даже если одна треть пойдёт воевать — это же силища! Ох и дорого заплатят политиканы за такую гнилую идейку. Берегись власть офицерского корпуса! Хотя, чего им бояться! Не получится всех под себя подмять — снова сбегут в эмиграцию, сволочи! Поставить бы всех этих политиканов-бездельников к стенке: и "временщиков", и большевиков и прочих. Чтоб не мытарили народ, а дали жить всем спокойно. Вот это было бы правильно. Зря царь с ними миндальничал. Очень вредные для страны люди".

Новочеркасск настроение немного подправил. Хоть какой-то порядок. Довольно быстро сдали раненых в лазарет, а спустя два часа похоронили на городском кладбище убитых. Потапов через комендатуру достал гробы, транспорт, позаботился, чтобы вырыли могилы и убиенных отпел батюшка.

— Предлагаю всем, кто пожелает, сходить сначала в баню, отогреть косточки, а затем двинем в офицерское общежитие, я узнал адресок, — предложил после похорон подполковник.

В бане сидели долго. Пётр, не обращая внимания на сопевшего то ли от усердия, то ли от усталости банщика, млел по третьему разу от ласково-жгучего берёзового веника. Этот профессиональный виртуоз пара владел обжигающими потоками мастерски, заставляя их то нежно и бережно касаться распаренной кожи, то яростно и зло вонзаться в тело, добираясь до самых его глубин.

И в бане, и в офицерском общежитии, под штоф водки и закуску, купленную в бакалейной лавке, разговор сводился к одному: что делать дальше? Собственно, вариантов было всего три: вступить в одно из воинских формирований, благо воззвания висели на каждом шагу — тут тебе и Добровольческая армия, и отряды Чернецова, Семилетова, Грекова — выбирай на вкус; двигаться всеми правдами и неправдами домой или отсидеться где-то у знакомых в Новочеркасске или Ростове, пока вся эта заварушка не кончится. Обсуждали долго, пока не вернулся Забродин, встретивший по дороге своего станичника. Обстановка прояснилась. Тихорецкая и ряд других станций на ветке Новочеркасск — Екатеринодар заняты большевиками, Новороссийск — красными матросами, в станицах иногородние создают отряды и пытаются разоружать казаков.

— Поезда пока ходят! — прояснил есаул очередной вопрос. — Но красные на станциях проверяют всех пассажиров. У богатых отбирают деньги и ценности, офицеров задерживают и расстреливают. Боятся, что Кубанской Раде Корнилов помощь пошлёт. Какой-то хорунжий Автономов собрал отряды дезертиров, сбежавших с Кавказского фронта и в Тихорецкой, казаки

бают, целую армию создал. И отряд Сорокина — этот тоже из кубанских казачков будет, там же беспредельничает. Все железнодорожные узлы: Торговая, Тихорецкая, Кавказская заняты солдатами, бросившими Кавказский фронт. Большевики формируют из них части и ставят своих комиссаров. В Ставрополе тоже большевики. На Дон это отребье пока идти побаивается, но силы копят. Так что по железке дальше Ростова не доехать. Разве что переодеться, и документы солдатские выправить. Да и то мобилизовать могут. Тут уж как Бог даст!

— А если подводу нанять, Ефим Спиридонович, до Екатеринодара? — поинтересовался у есаула Аженов, не расставшийся с мыслью добраться любым путём домой.

— Спрашивал. Дерут столько, что можно две лошади купить! И деньги вперёд! Я, лично, такой суммой не располагаю. Да и неизвестно, как ехать. В любом хуторе можно на большевистский отряд наткнуться. И что тогда? Опять к стенке становиться?! Разве что, пулемёт на телегу поставить! Да и то из винтаря в укромном месте ссадить могут, из-за того же пулемёта.

— Чёрт те что творится! В своей стране не можем домой вернуться! — взорвался Озереев. — Я так считаю, господа! Если сейчас этот бардак не одолеть, то дальше только хуже будет! Ни законов, ни порядка. И если надо воевать, то давайте воевать!

-Это хорошо ещё, что немцы с турками остановились, — вставил есаул. — Баку, Эривань, Тифлис, Батум заняли и дальше не идут. Как в декабре перемирие Вехиб-паша и генерал Приквальский подписали, так и встали. Зима всё-таки — по горам не больно продвинешься. Если бы они сейчас надавили, то через месяц уже бы Екатеринодар взяли и под Ростовом были. Да большевики туркам и немцам и так всё отдадут, лишь бы их при власти оставили.

— Но там же кто-то держит фронт?

— Да кому там держать, если вся сволочь по домам побежала, буржуев резать и грабить, — зло сплюнул Забродин. — Я, лично, к Чернецову надумал податься. Он командир дельный, да и среди казаков он единственный пока, который с большевиками рубится не на жизнь, а на смерть! Если Корнилов положение дел не поправит, то кругом, извиняюсь за выражение, сплошная задница. У Каледина верных частей практически нет. Казачки воевать за Дон не хотят, рассчитывают с большевиками договориться. В Каменской Донревком с Подтёлковым формируют красные казачьи части. За большевиков воевать будут.

— А Каледин что?

— А что Каледин, — покрутил кончик уса есаул. — Он Атаман, а власти у него практически нет. Правит Войсковое правительство из четырнадцати старшин. Одни заседания и словопрения, а дел никаких. Каледин бы и рад оказать военную помощь Корнилову, войсковые склады, гуторят, ломятся от оружия и снаряжения, а разрешения не дают. Половина мест в Правительстве у иногородних. Большевистских агитаторов арестовывать запрещено. Большевистские полки разоружать запрещено. Добровольческая армия на птичьих правах. Съезд иногородних требует её роспуска. А пока она существует только под контролем объединённого правительства, причём, отметьте, господа, все контрреволюционные элементы должны быть из армии удалены за пределы области Войска Донского. Так что Корнилов, хотя все знают, что он в Новочеркасске, скрывается в подполье и официально армией не командует.

— Помилуйте, есаул, а к чему такой замысловатый пассаж? — спросил Потапов.

— Обстановка такова, что, если Каледин официально объявит о поддержке Корнилова и откроет военные склады или даст другой повод, его тут же объявят контрреволюционером и скинут. Все эти съезды, собрания, советы выносят на каждом заседании резолюции недоверия атаману и правительству. Так что Каледин сам висит на волоске, и принуждён всё время лавировать, чтобы Дон не охватила всеобщая резня. Иногородним раздали 3 миллиона десятин помещичьей земли, приняли решение о широком приёме их в казачье сословие, выделении мест в станичном самоуправлении. Иногородние же, под влиянием пропаганды, требуют раздела всей казачьей земли, что для казаков неприемлемо. Но казачки, по глупости и недомыслию, надеются договориться с большевиками и пока соблюдают нейтралитет. Область Войска Донского сейчас по сути защищают не донские казаки, а несколько сотен детей — местных гимназистов, кадетов и юнкеров, офицеры-добровольцы и пяток небольших конных отрядов. Все они подчиняются генералу Алексееву и Корнилову. Командующим войсками Добровольческой армии официально назначен генерал-лейтенант Деникин. Он при Корнилове, насколько я понял начальником штаба.

— А почему Корнилов или Алексеев не отдадут приказ о мобилизации и сборе всего офицерского корпуса? Они ведь оба Верховные Главнокомандующие русской армии, назначавшиеся законным Временным правительством. Ладно Духонина, последнего главковерха, морячки в Могилеве растерзали. Пусть Корнилова Керенский за мятеж объявил контрреволюционером, но Алексеев то ведь ничем не запятнан?! Ну не приказы же большевистского главкома Крыленко офицерам исполнять?! Да в одном Новочеркасске сотни офицеров на улицах шатаются, а в Ростове их наверняка тысячи! — не выдержал Ганевич.

— На это, господа, мне нечего ответить, — сказал Забродин. — Это генералы пусть думают. Бездействующих действительно сотни, а воюют -единицы. И такой приказ, на мой взгляд, коренным образом изменил бы соотношение сил. Но, на данный момент, Дон — пока единственное место, где в открытую не хватают, не сажают и не стреляют офицеров. А ну как после такого приказа и казачки за нас возьмутся? Это же для них означает открытую войну с центром, которую объявят генералы. Я думаю, и в самом Новочеркасске, и в Ростове найдётся немало желающих после этого голову Лавра Георгиевича большевичкам преподнести. Ну и где мы тогда будем офицеров собирать, если и отсюда уходить придётся? И, главное, куда уходить то? На Кубань? Так там такая же заваруха. Атаман Филимонов в Екатеринодаре в точно таком же положении, как Каледин в Новочеркасске. Верных частей нет, а кругом по городам и станицам у власти большевики или какая иная сволочь. Каледин у кубанцев ещё в декабре просил, чтобы показать спайку Кубани с Доном, один батальон пластунов, так и того не нашлось. Тоже держатся за счёт офицеров-добровольцев и учащейся молодёжи. Там сейчас Покровский командует — бывший лётчик, командир 12-го армейского авиаотряда. Говорят, вполне успешно большевиков под Екатеринодаром бьёт, хотя всего лишь капитан пока.

— Да, огорчили вы нас Ефим Спиридонович, — сказал Потапов есаулу. — Что ж, господа, предлагаю ещё три дня по городу походить, осмотреться. Я в штаб схожу, обстановку проясню окончательно. А потом, думаю, надо в Добровольческую армию записываться, кто пожелает, конечно. Расстреливать нас уже пытались, морозили тоже изрядно, по второму разу как-то не хочется. Власть эта чёрная, не божеская. На крови и страхе замешана. Такой я служить не хочу. И правильно Вадим Егорович сказал, — кивнул он на Озереева, — драться надо, чтобы Россия в хаосе и дерьме не захлебнулась.

Г Л А В А 6

Через два дня вместе с подполковником Потаповым записывать в бюро Добровольческой армии решило пойти ещё пятеро. Штабс-капитан Ганевич, поручики Аженов и Трунов, прапорщики Ракитин и Озереев.

Как разузнал Александр Михайлович, Корнилов со штабом конно убывал в Ростов. Для защиты Новочеркасска оставался один офицерский батальон. И вообще, приказано сворачивать все службы и перебазироваться в Ростов. Корнилов, опираясь на два не казачьих округа (Таганрогский и Ростовский), надеялся на улучшение взаимоотношений с местной властью, пожертвования ростовских финансистов и состоятельных людей, на всемерное увеличение численного состава и обеспечения Добровольческой армии. Офицерские отряды дрались против Сиверса на Таганрогском фронте у Матвеева Кургана и сдерживали Саблина и Донревком у Сулина на Новочеркасском направлении. Все железные дороги заняты красногвардейцами. Ставрополь и Царицын под большевиками.

Пока брились и чистили сапоги, забежал на пять минут Забродин, при шашке и карабине. Он уже числился у Чернецова, отряд которого уже ушёл в рейд на Каменскую. Есаул плакался, что коня пока не дают, надо ждать возвращения полковника.

Шли недолго. Через три квартала подошли к нужному дому. У дверей — офицер с винтовкой. Он доложил караульному начальнику и тот провёл на второй этаж. В небольшой комнате находилось трое: два прапорщика и подпоручик в возрасте, с залысинами на лбу. Прапорщики проверяли документы и записывали данные в тетрадь. Подпоручик опрашивал:

— Кто вас может рекомендовать, господин подполковник? — спросил он у Потапова.

— Полковник Кутепов. Я служил с ним в Выборгском пехотном полку.

— Прочитайте и распишитесь, — протянул подпоручик лист с отпечатанным текстом и вписанной от руки фамилией "Потапов". — Вы даёте подписку прослужить в Добровольческой армии четыре месяца и беспрекословно повиноваться командованию! — пояснил он для всех, повысив голос.

Подполковник прочитал, расписался и вернул листок.

— Поздравляю вас, господин подполковник с назначением на офицерскую должность в Сводный офицерский полк! — встал во фрунт подпоручик.

— Спасибо, -поблагодарил Потапов кадровика. — Где мы сможем получить оружие и представиться командованию?

— Пойдёте направо за угол, в конце Барочной улицы в помещении лазарета офицерское общежитие. Начальник бюро и общежития полковник Хованский. Он сейчас там. Представьтесь ему, он представит вас командирам. Там же получите винтовки и денежное довольствие. По офицерской должности — сто пятьдесят рублей, на должности рядового — пятьдесят рублей. Советую по возможности прикупить сразу тёплые вещи. С фронта поступает много обмороженных. Может что-то на месте дадут, но на это рассчитывать не стоит. Зимнего обмундирования практически нет.

Прочих добровольцев оформили в течение десяти минут. За всех поручился Потапов. Кроме штабс-капитана Ганевича, остальные офицеры были поставлены на должности рядовых.

Кадровик написал на тетрадном листке записку с воинскими званиями, фамилиями и должностями и вручил её Потапову:

— Отдадите список полковнику Хованскому, чтобы поставил вас на довольствие. Не смею вас больше задерживать, господа! Желаю удачи!

Пока шли по Барочной, настроение как-то у Петра незаметно упало.

— Зимнего обмундирования нет, а сам, крыса кабинетная в бурках щеголяет, да и прапорщик в валенках с калошами сидит, — молча костерил кадровиков Аженов. — В валенках, конечно, в атаку не пробегаешь, но и в сапогах не сахар на снегу лежать.

На сапоги, впрочем, Аженову жаловаться было грех — добротные, юфтевые, подбитые медными гвоздиками и, главное, сухие и просторные. Можно и портянку тёплую намотать при надобности.

Полковник Хованский Петру не понравился. Низкорослый, в отутюженной денщиком форме, с самодовольно-брезгливым выражением лица. Счёл нужным прочитать им напутствие в оскорбительном тоне, как будто они не боевые офицеры, а солдаты-новобранцы. Молча выслушали самодовольного коменданта общежития и расположились в помещении. По крайней мере теперь есть где лечь. Винтовок не дали, но обедом покормили. Без разносолов, каша, хлеб, чай с сахаром.

В помещении человек двадцать. Малочисленность режет глаз. Даже на взвод не набирается. Корнет Пржевальский сообщил, что ещё недавно народу на одиннадцать офицеров было больше. Пятого января отправили, переодев в гражданскую одежду, группу охотников на станцию Лиска и Воронеж, совершить диверсию против артиллерии большевиков, представляющей серьёзную угрозу офицерским отрядам, не имевшим пушек. Пржевальского не взяли, поскольку он не похож на крестьянина и мог своим видом выдать диверсантов. Красные формировали там артиллерийские части для наступления на Новочеркасск и Ростов, и добровольцы, судя по телеграфным сообщениям не подкачали, подорвав артиллерийские батареи и снаряды в сформированных эшелонах.

Пётр был согласен с командованием — Пржевальский на крестьянина нисколько не походил. Утончённое вытянутое лицо, с бакенбардами как у Пушкина. Видно сразу, что дворянин.

Если кто-то думает, что дворяне составляли большинство среди офицеров, то глубоко ошибается. До войны среди пехотных офицеров было 44% выходцев из дворян, в артиллерии и флоте несколько больше. К 1915 году практически весь кадровый офицерский состав русской армии был выбит, а к семнадцатому году в пехоте офицерский состав сменился в частях от трёх до пяти раз. Из кадровых офицеров в полку оставалось 1-2 человека. Ротами и батальонами командовали офицеры военного времени, закончившие 3-4-х месячные курсы в военных училищах или в школах прапорщиков. Дворяне среди них составляли от четырёх до десяти процентов, основная масса офицеров была из крестьян и мещан (до 70%). Офицеров объединяло одно — образовательный ценз. Офицерский корпус представлял из себя касту всех образованных мужчин страны. Получить вожделенные многими офицерские погоны в военное время мог только человек имеющий образование по 1-му или 2-му разряду. К образованию по первому разряду относились шесть классов гимназии, оконченное или незаконченное высшее учреждение. Образование по второму разряду предполагало не менее четырёх классов гимназии, городские и уездные училища. Малая часть производилась в прапорщики из унтер-офицеров за храбрость. Эта категория была единственной, не имевшей положенного образовательного ценза, но имевшая большое практический опыт ведения войны.

Эти люди, записавшиеся в Добровольческую армию, не знали своего будущего. И даже не подозревали, что захватившие власть в Петрограде и Москве большевики уничтожат практически весь офицерский корпус страны (триста тысяч). Девяносто тысяч будет убито в ходе гражданской войны, 100 тысяч эмигрирует за границу, с остальными расправятся в течение десяти лет в тюрьмах и лагерях. В борьбе за власть, большевики уничтожат самую просвещённую и грамотную часть мужского населения России — русских офицеров.

В Воронеже, куда ушёл маленький отряд смельчаков, у Аженовых была родня. Прапрадед Аженовых — Шарль Ажен, капитан кавалерии Нея, был взят в плен в ноябре 1812 года. За Березину вместе с Наполеоном успела отступить гвардия, корпуса Удино и Виктора и остатки кавалерии. Пленных французов войска Кутузова взяли свыше ста пятидесяти тысяч. Около шестидесяти тысяч французов оказалось рассеяны по пути отступления по зимним дорогам от Москвы и Смоленска, и считали за счастье прибиться к теплу в любую деревню или поместье. До войны французский гувернёр для дворянских отпрысков стоил тысячу рублей, что было посильно только для очень состоятельных дворян. После войны практически в каждом русском поместье был "свой" француз. Казачьи конвои продавали пленных по рублю.

Основную массу военнопленных гнали в среднюю полосу страны: Ярославль, Кострома, Калуга, Саратов, Вологда, Орёл, Тула. Часть на Урал и Оренбург, подальше от районов военных действий. Огромная масса наполеоновских солдат и офицеров, сосредоточенных в лагерях и разбежавшихся по территории страны "шерамыжников", рассматривалась властями как социальная и военная угроза. Эти люди могли подбивать крестьян на бунт и бунтовать сами. Французы составляли примерно половину пленных, остальная масса была набрана из населения европейских стран. Из немцев в 1813 году был сформирован Русско-Германский легион, воевавший в Германии. Из испанцев и португальцев Александровский полк, переброшенный на кораблях и воевавший с Наполеоном в Испании. Остальным пленным было предложено перейти в российское подданство, временное или постоянное в качестве иностранных колонистов. Император Александр I издал в июле 1813 года соответствующий указ.

Шарль Ажен подписал присягу на постоянное подданство Русскому царю осенью того же года, как дворянин. Местом жительства выбрал Воронеж. Принял православие, женился, стал носить имя Карл Иванович Аженов. Служил чиновником восьмого класса в губернском управлении. Прошёл две проверки на лояльность после восстания декабристов и французской революции 1830 года. Имел четырёх детей. Жена Наталья значилась исконно русской.

Дед Петра воевал под командой генерала Барятинского в кавказской армии, выбивал черкесов в горах между Белореченской и Черноморской линией. За четыре года войны с 1860 по 1864 получил орден Святого Владимира, и ранение, уложившее его в лазарет. Лечился в Екатеринодаре, где женился и остался на жительство. Детей было трое, но двое умерли во младенчестве.

Николай — отец Петра, был у деда единственным сыном и пошёл по гражданской стезе. Преподавал французский язык в гимназии и числился по гражданскому ведомству. Так что родни особой в Екатеринодаре у Аженовых не было. Отец умер, оставалась сестра, мать и бабушкины родственники из станицы. А вот в Воронеже имелись тётки, двоюродные братья и сёстры. Все мужчины в роду отличались высоким ростом и могучим сложением. Дураками тоже не были. Сам Аженов закончил Кубанское Александровское реальное училище. Перед началом войны собирался поступать в Донской политехнический институт в Новочеркасске открытый в девятьсот седьмом году, на механический факультет. Кончать реальное училище тогда было выгоднее. После него можно было идти на математический или медицинский факультет в университет или в любой технический институт. После гимназии брали только в университет с гуманитарным образованием. Два года он работал в земской управе, откладывая деньги на учёбу и занимаясь подготовкой к поступлению. Но в начале 1915 года его призвали, и в августе он уже получил офицерские погоны, закончив 1-ю Житомирскую школу прапорщиков Государственного ополчения Юго-Западного фронта.

Обучали военному делу три месяца, военные пехотные училища тоже перешли на краткосрочное обучение 3-4 месяца, только в кавалерийских, артиллерийских и морских училищах учили от полугода до года. В пехоте же потери офицерского состава были просто огромными, требовалось пополнение. Во многих городах страны открыли школы прапорщиков, куда набирали лиц, имеющих среднее и высшее образование. Помимо уставов, строевой и полевой подготовки, изучали тактику, стрелковое, окопное, пулемётное дело, топографию, службу связи. Школу Пётр закончил по первому разряду и в октябре пятнадцатого был уже на фронте. Через полгода получил чин подпоручика, к семнадцатому году уже командовал ротой в чине поручика. Пятнадцатый год был самым тяжёлым. Не хватало винтовок, снарядов и патронов. Только через год, после заключения союзного договора с Японией немножко стало легче с оружием. Японцы поставили четыреста тысяч винтовок Арисака и патроны к ним, не считая сотен тысяч снарядов для артиллерии. На Юго-западный фронт японские винтовки почти не попадали, но шли трёхлинейки со складов Дальнего Востока. В газетах писали, что десятки тысяч японских добровольцев записались и воюют в составе русской армии с немцами и даже на турецком фронте.

Оружие в роте было разным. Винтовки имелись русские, австрийские, немецкие. Аженову нравился австрийский Манлихер. Отдача меньше, била точно и хороший ножевой штык. А если учесть больший калибр (8мм) и высокую скорострельность, из-за отсутствия необходимости поворачивать рукоятку затвора, то винтовка получалась великолепной. Грязь, попадавшая в большие окна при открытом затворе, так же быстро и вылетала. Недостатком можно было считать невозможность подзарядить пачку патронов, вставленную в винтовку. Немецкие трофейные маузеры были тоже неплохи, но патроны приходилось снимать с убитых немцев. Для Манлихера патроны делали в Петербурге, благо таких винтовок взяли много трофеями у китайцев во времена Порт-Артура. В атаку он всегда ходил с австрийским карабином. Та же винтовка, только короче и легче. Трофейный карабин весил всего три килограмма и летал в руках Петра как пёрышко. Хотя вес был для поручика не главным, он и длинной винтовкой мог махать с той же скоростью. Коротким оружием в траншее работать было одно удовольствие. Шашку не брал, карабина и нагана вполне хватало. Дрался всегда зло, уверенно и страшно. Силы в нём было немерено и в штыковом бою австрийцы отлетали от него как собаки от медведя. Но головы в суматохе боя он никогда не терял и обстановку контролировал всё время. Может поэтому и выжил. Говорили, что жизнь у прапорщика всего две недели. Он выдержал больше двух лет. Особо трудно было только первые два месяца, потом привык и набрался опыта.

Г Л А В А 7

17 января узнали, что красные на станции Гуково сосредоточили крупные силы для удара по соседней станции Зверево. Весь 1-й офицерский батальон (150 человек) погрузили в вагоны и попытались отправить навстречу большевикам. Через два часа в теплушках пришлось разводить костры, подстелив железные листы. Командир первой роты подполковник Плохинский, сбегав куда-то, узнал новости:

— Машинисты сбежали. "Викжель" объявил забастовку. Вести паровоз некому.

Командир приказал пока оставаться в вагонах, вдруг удастся кого-то отловить из железнодорожников.

Тёплое нижнее бельё, поддёвка под шинель пока позволяли посидеть и в вагоне. Первое, что сделали Аженов и Озереев — купили на рынке тёплые вещи. Даже вязаные перчатки. За винтовку голой рукой на морозе не возьмёшься. Денег осталось по десять рублей, что на еду было явно мало, но надеялись разжиться у красных.

Вечером отряд отвели в здание вокзала, там топили печи. Развязали мешки, съели по бутерброду с салом из запасов и запили кипятком. Кашу на всех сварили поздней ночью, когда уже половина пристроилась спать. Пётр съел две миски пшёнки с постным маслом и остался доволен.

Состав из Новочеркасска тронулся утром. Машинистов так и не нашли, вели паровоз офицеры из батальона, имеющие некоторые представление об управлении этим железным чудовищем. Скорость набрали дикую, сделали короткую остановку на какой-то станции, а потом состав опять понёсся по рельсам, тарахтя по стыкам как пулемёт, напрочь отбросив всю неспешность и размеренность железной дороги. Девяноста пять вёрст до Зверево промчались за час.

Батальон выгрузился и поставил охранение. На станции встречал взвод разведчиков, успешно отразивший красные дозоры, сунувшиеся к станции.

Плохинский приказал обыскать станционные строения. В пакгаузах нашли четыре десятка полушубков, два ручных пулемёта, японские грелки и непонятные коричневые пластинки, похожие на плиточный чай. Жалко не нашлось патронов, в роте выдали всего по тридцать штук. Пластинки оказались, как определили сапёры, мошной взрывчаткой, рядом с чаем и близко не лежали. Пять ящиков взрывчатки тоже неплохо — можно подорвать эшелон с большевиками или бронепоезд. Полушубки разобрали те, у кого были совсем ветхие шинели. Хотя шинель, в отличие от полушубка, хоть колени прикрывает. Одноразовые химические грелки тоже разошлись по рукам. Для раненых отличная вещь, если лежишь на снегу и не можешь двинуться. Пётр и Вадим забрали себе по одной.

Утром поставили в заставу. Пётр даже два раза выстрелил по появившимся красным, подошедшим к станции на триста метров. Трёхлинейка с примкнутым штыком ему не нравилась. Хотя и прижимал вроде плотно, но в плечо лягнула сильно. Самое удивительное, что в одного большевика попал. Отделение сделало два залпа и красные развернулись в обратную сторону. Он не понимал, как можно куда-то попасть, если на триста метров мушка накрывает ростовую фигуру полностью. А ведь были у него в роте специалисты, которые и за пятьсот попадали. Целился, как обычно в пояс. Из своего австрийского карабина он палил, начиная с двухсот шагов, никогда не считая себя хорошим стрелком.

Пяток серых шинелей осталось на снегу, красные убитых забирать не стали. Только полурота красной разведки скрылась из вида, Пётр проявил инициативу:

— Я пробегусь, посмотрю с Озереевым, может патронами разживёмся? — спросил он разрешения у капитана Сидорова, командовавшего заставой.

— Только осторожно, можно на недобитка наткнуться.

Взяв винтовки на перевес двинулись к лежащим телам. Наган поручик заткнул за отворот шинели.

Добили только двоих. Трое были мертвы. С одного сняли новую офицерскую шинель, благо пуля разнесла голову, не затронув кровью одежду, с другого хорошие бурки. Проверили все карманы, и пояса. Нашли немного денег, и у того, который был в бурках, пояс с десятком золотых монет. Оружие и мешки забрали все. Пять винтовок и наган. Потихоньку пошли назад. Пётр радовался, обнаружив у одного австрийский Манлихер. Если будет достаточно к нему патронов, то можно трёхлинейку сдать. А ножевой штык для него в самый раз.

Бурки отдали командиру, шинель прапорщику Зелинскому, уж больно у него была изношенная. Вытряхнули всё из вещмешков и снятых подсумков.

— Я хочу взять себе австрийскую винтовку, — сказал Аженов. Я с такой два с половиной года на фронте воевал.

Возражать никто не стал, и он забрал Манлихер, сразу став самым богатым из офицеров по части боеприпасов. У хозяина винтовки в мешке имелось не меньше двух сотен патронов и десяток металлических заряженных пачек. Наган отдали прапорщику Буту, поскольку у него не было. Патроны для трёхлинейки Сидоров поделил поровну. Куда Аженов отдал и свои двадцать восемь штук. На десять человек пришлось дополнительно по четыре десятка. Красные в патронах недостатка видно не испытывали. У каждого было по сотне. Половина в обоймах. Забрали и два мешка поновей.

— Удачно в заставу сходили, — сказал капитан Сидоров, нарезая кусок сала и каравай хлеба, обнаруженный в вещах. — И патронами разжились и едой.

Жуя бутерброд, Пётр навешивал на ремень австрийские подсумки и штык.

— Я пальну пару раз, господин капитан? Хочу посмотреть, как бьёт, -спросил он разрешение у командира.

— Стреляй, Аженов.

Пётр прицелился в дерево на двухстах шагах и плавно нажал на спуск. Пуля вонзилась туда куда он целил. С дерева посыпался иней. Выстрелил ещё раз и пошёл смотреть результат. Обе дырки можно была закрыть спичечным коробком. Винтовка била вполне прилично.

В середине дня их сменили, и они пошли на станцию отогреться и пообедать.

В пятнадцать часов вторая рота штабс-капитана Добронравова выступила в Гуково, с задачей захватить ночью станцию. Силы были невелики — тридцать пять человек, но ночная паника должна была удесятерить количество нападавших. Никто не сомневался, что красные побегут.

Сначала разгулялся ветер, выдувая из-под шинелей тепло, потом всё кругом накрыла вьюга. Погода была в самый раз для ночного удара.

Через три часа, как ушла рота, дежурный на телеграфе старший портупей юнкер Козлов обнаружил, что телеграфист без его ведома вызывал станцию Гуково. При проверке ленты, оказалось, что предатель уже сообщил красным о выходе роты и ночном нападении. Мерзавца тут же вытащили на улицу и расстреляли. Вслед были посланы конные и пешие связные с приказанием отставить нападение и вернуться назад. Но посланные роту не нашли, она пропала в круговерти ночи, хотя должна была двигаться вдоль железной дороги и только вблизи станции рассредоточиться.

К утру из второй роты вернулось всего семеро.

Рота попала в засаду. За три версты до Гуково Добронравов приказал сойти с железнодорожного пути, где наверняка стоял дозор красных, и направил людей с обход слева от станции. Прошли примерно ещё две версты, когда передовое охранение наткнулось на большевиков. Рота развернулась в цепь и пошла на сближение. Заработал навстречу пулемёт, ударили выстрелы справа и слева. Кругом в ночи свистели пули и всем стало ясно, что рота угодила в ловушку. Метель не позволяла вести прицельный огонь, в снежной круговерти ни черта не было видно, но судя по беспрерывно стреляющей ночной темноте, красных было не менее батальона и патронов они не жалели. Штабс-капитан приказал отходить. Рота развернулась и побежала назад, теряя людей от флангового огня слева и справа. Слева из оврага заработал ещё один пулемёт, прошивая ночную темень длинными очередями. Пуля в ногу, бросила командира роты в снег. Пара офицеров тут же подбежала и подхватила его под руки, потащив вслед за остальными.

— Господа офицеры! Приказываю меня бросить и отходить! — прохрипел пришедший в себя ротный от вспышки боли в перебитой пулей кости. Ноги его волочились по земле, офицеры держали штабс-капитана под мышки, пытаясь вытащить командира из-под обстрела. Бежали медленно. Добронравов не видел наступающих красных, но предполагал, что ловушку могут захлопнуть и с тыла, тогда ляжет вся рота. Он достал наган и ударил рукояткой по державшим за плечи рукам. — Это приказ! Бросить и отходить! Застрелю, нахер!

Огненный ночной мешок перемолол роту за двадцать минут. Через двадцать минут красные стрелять перестали и от станции двинулась тёмная цепь, практически неразличимая во вьюжной ночи.

Батальон был недоволен. Многие считали, что полковник Борисов, совершил ошибку, послав лишь одну роту. Хотя все понимали, что не только недальновидность командования, но и предательство сыграло главную роль в гибели офицеров.

От посыльного Донской офицерской дружины получили сведения, что к красным подошло подкрепление в два эшелона. Сейчас их на станции скопилось до 2000 штыков. Это была серьёзная сила, которая могла свободно пробиться к Новочеркасску. Собственно, на пути у этого отряда стоял Офицерский батальон в сто двадцать человек и Донская офицерская дружина, численностью до двухсот человек, имевшая двадцать офицеров. Остальные — казачья молодёжь и старики казаки.

Следующей ночью батальон выдвинулся к Гуково, при одном пулемёте на дрезине. Борисов отправил в бой девяноста четыре человека, под командованием командира первой роты подполковника Плохинского. Сам остался на станции Зверево. Дружина должна была обойти Гуково, отрезав с тыла и заминировать мост, на случай если красные сумеют удрать со станции.

Ветер стих, вьюга утихомирилась, чуточку похолодало. Но в отсутствии ветра мороз почти не чувствовался.

Пётр шагал в своём взводе. Надо было пройти десять вёрст вдоль железной дороги. Шли тихо, не разговаривая. Только скрип плохо смазанных рычагов у дрезины да еле слышный стук колёс. Двигались прямо между рельсов в колонну по два. Где-то впереди шагал головной дозор. Наметённый снег легко подминался сапогами, изредка поскрипывая под подошвами. С усилением мороза скрипеть под ногами стало сильнее. В середине ночи подошли к станции и батальон развернулся в боевой порядок.

— Держись чуть сзади и слева от меня, — сказал Аженов прапорщику Озерееву. — Прикрывай меня слева. Браунинг засунь за отворот шинели, чтобы можно было быстро выдернуть. Патроны в винтовке зря не трать, перезарядиться не успеешь, их слишком много.

Пётр пристегнул к винтовке ножевой штык и упрятан наган за отворот шинели, чуть затянув поясной ремень. Он был готов.

Заорал часовой красных, сбитый неудачным ударом и началось. Застава большевиков огрызнулась короткой очередью пулемёта и несколько офицеров покатилось в снег. Згривец помчался на пулемётчика и рухнул в снег, задетый пулей. Он же и заорал, когда пулемёт заткнулся: — Задержка! Сам же вскочил и держа винтовку левой рукой ткнул пулемётчику штыком в спину. Аженов побежал к станции, краем глаза заметив, как второго пулемётчика заколол Плохинский. Сам он тоже рубанул, не останавливаясь, вскочившего красногвардейца и рванул вперёд. Заставу у путей смахнули в один момент. Большими скачками выметнулся к эшелону. Выстрелами поднялась паника и красные начали выбегать из строений, устремляясь в трём эшелонам. Вот на перроне Аженов и оторвался как следует. Винтовка летала не останавливаясь. Выпад он сделал всего дважды, а так просто рубил направо и налево. Хорошо заточенный штык, драл людскую плоть как бритва. По горлу, по животу, по бедру. Весь перрон пробежал за пару минут, оставив после себя дорожку кровавых тел. Вадим держался сзади— слева, как и предписывалось. Добровольцы почти не стреляли, кололи штыками и били прикладами. Полураздетый, шинель без пуговиц — значит враг! Фронтовиков с германского фронта у красных было мало. Неизвестно кто, одетые в солдатскую форму. Наверняка половина грабителей и бандитов под командованием ничего не понимающих в военном деле комиссаров. Ответные выстрелы начались через пять минут после атаки. Но не больно то в ночи и постреляешь.

Эшелон, стоящий против выходной стрелки дёрнулся и начал уходить со станции. Вслед ему ударил пулемёт. Двери теплушек были раскрыты и туда пытались заскочить желающие спастись. Петр вскинул винтовку. Один чудик замахнулся гранатой, пытаясь метнуть её на перрон. Тяжёлая пуля манлихера вбила его вглубь теплушки и граната рванула там, выплеснув наружу вой голосов. Аженов расстрелял по эшелону обойму и вставил новую пачку, успев подхватить выпавшую пустую. Клацнул затвором, загоняя патрон в ствол. Огонь по уходящему эшелону усилился, стреляло уже десятка три офицеров и в хвост хлестал пулемёт с дрезины.

— За мной! — бросил он Вадиму, заметив, что и на соседнем паровозе суетятся машинисты. Добежали в один момент. Бросив винтовку за спину и выхватив наган, Пётр забрался по лестнице в паровозную будку, успев пристрелить какого-то лишнего мужика в бекеше, явно не из паровозной бригады.

— Отставить разводить пары! — рявкнул он. — Все действия только по команде, если жить хотите! Попытаетесь сбежать — за яйца подвесим. Вадим, присмотри за ними, — сказал Аженов, выбрасывая труп и устремляясь к следующему паровозу.

Он легко отклонился от пули, выпушенной рукой какого-то большевика в кожаном картузе из окошка второго паровоза, влепив ему в ответ пулю из нагана. Взметнулся на паровоз и выстрелил в спину солдата, убегавшего в проход тендера.

Машинистам и кочегару выкрикнул тоже самое, что на первом паровозе. Затем взобрался по углю и дровам наверх и перепрыгнул на крышу вагона. Место было отличное. Красные, как тараканы, бежали прочь от станции. На белом снегу были видны великолепно. Пётр расстрелял из винтовки пять обойм, пока поток "бегунков" не прекратился. Попытку организовать сопротивление в двухэтажном станционном здании, офицеры сорвали лихой атакой, переколов внутри всех. Аженов набив гнезда револьвера патронами, слез назад в тендер паровоза и ещё раз предупредил железнодорожников, чтобы не вздумали заниматься ерундой.

Перрон был весь завален телами красных. Офицеры сгоняли в кучу пленных. Станция была взята.

Мина, поставленная казаками на мосту, в двух верстах от Гуково, не сработала, но дружина обстреляла вырвавшийся эшелон из всех стволов. Изрядно проредив уцелевших.

Вся баталия на станции заняла меньше получаса. Насчитали пять сотен трупов и триста пленных. Батальон тоже понёс значительные потери: семеро убитых и двадцать раненых. С убитыми из второй роты считай половины батальона уже нет.

Выставили охранение и только с утра начали оприходовать трофеи. Захватили 13 пулемётов, сотни винтовок и много патронов. Продовольствие и две походные кухни с готовой кашей. Подогрели и с утра позавтракали.

Допросили пленных и откопали могилу с офицерами второй роты. Издевались над ранеными офицерами страшно. Аженов сам видел поручика, которому, выковыряв звездочки прибили погоны к плечам гвоздями. По три гвоздя в каждое плечо, вместо звёздочек — ржавые рифлёные шляпки. Штабс-капитана Добронравова закопали живьем. Это и решило участь пленных. Заставив выкопать их могилу для убитых на станции большевиков, там же потом и расстреляли.

К полудню сдали станцию подошедшей Донской дружине и выехали в Зверево. Батальон получил приказание выдвигаться в Ростов.

Петр позвал Озереева и пока было время не поленился обыскать два десятка красных убитых им их винтовки позади эшелонов. Денег набрали под тысячу рублей. Два револьвера, четыре гранаты и патроны. Даже для своей "австриячки", Пётр разжился ещё сотней. Прапорщик забрал себе ножевой штык. Сталь на нём была хорошая. Старую раздолбанную винтовку брать не стал.

Погрузили в вагоны раненых и убитых и два эшелона двинулись к Зверево.

— А ты лихо штыком машешь Пётр Николаевич, — сказал Озереев, когда уже ехали назад. — Я за тобой еле поспевал, трёх всего заколол.

— Опыт большой, Вадим. У меня в роте два матёрых солдата всегда меня с боков прикрывало. Атаковали тройками. Один коренной, как правило с ножевым штыком, а два прикрывают. Силы во мне много, реакция хорошая, руки длинные, австрийцы только по сторонам разлетаются. Не знаю сколько, никогда не считал, но думаю раз пятьдесят, не меньше в штыковую пришлось ходить.

— А за что Георгия дали, Пётр Николаевич?

— Это уже в шестнадцатом году. Мы тогда очередной раз отступили. Линии фронта, считай, сплошной не было, проволока в один кол для блезира. А тут повадились австрийцы по нам тяжелыми гаубицами бить. И не только по передней линии, но и по тылам. Корректировщик у них где-то сидел. Одну кухню разбили у батальона, потом вторую. Ну я и отпросился у командира рейд в тыл сделать, чтобы батарею эту уничтожить. Собрал тридцать человек охотников из опытных, ночью перешли линию фронта и в тыл ушли верст на пять. Выявили батарею и следующей ночью напали. Перебили сотню артиллеристов, замки с орудий сняли, прицелы, в казённик по гранате, и в ту же ночь назад, на свою сторону перешли. Командир полка представление на меня написал.

В Зверево стояли порядком. Лихие "машинисты" из офицеров, как оказалось, всё же сожгли котёл у паровоза, привёзшего батальон. Путеец поручик Лысенко в зверевском депо обнаружил старый паровозик с четырьмя маленькими колёсами и здоровенной конической трубой, носивший в народе название "Танька". Сам подцепил "Танюшу" к составу, и успешно дотащил, не разгоняясь, вагоны до Сулина. Там уже подцепили нормального грузового "китайца".

В Новочеркасске выгрузили убитых и раненых, оставили взвод для захоронения и эшелоны убыли в Ростов. Обсуждали не очень удачные бои под Гуково и понесённые серьёзные потери. Решение приняли единственно правильное: ни раненых, ни убитых врагу не оставлять! Взводный, штабс-капитан Згривец, ходил с перевязанной рукой. Пулемётная пуля изуродовала кистевой сустав на правой руке. Больше из взвода в Гуково никто не пострадал. Сам капитан, даже с одной рукой, дрался на перроне. Когда его потом спросили, как он сумел, то Згривец ответил: — Я же офицер! А это такая малость — пуля в руку!

Г Л А В А 8

Со стороны Таганрога наступали войска Сиверса, до десяти тысяч штыков. Сборный отряд полковника Кутепова в несколько сот человек разгромил большевиков у станции Матвеев курган и красные на время затихли, зализывая раны. Тринадцатого января в Таганроге большевики подняли восстание и расчленили подразделения школы юнкеров, оставленных в городе. После двух суток боёв в окружении, юнкера пошли на прорыв. Из ста пятидесяти человек в живых осталось семьдесят, тяжело раненый начальник школы полковник Мастыко застрелился. Брошенные на помощь офицерские части помогли выйти уцелевшим юнкерам, но город был оставлен.

Большевики подтянули артиллерию и конницу, и малочисленные цепи офицерских рот и партизанских формирований начали медленно откатываться к Ростову, не в силах противостоять обходам красных, наступавшим широким фронтом с разных направлений. Сближаться красные не пытались, ведя огонь из орудий и пулемётов и потихоньку выбивая малочисленных противников. К ночи выставляли усиленные пулемётами заслоны, опасаясь ночных ударов опытных офицеров и конных партизан.

28 января бои велись в десяти верстах к западу от Ростова, у станции Хопры. Двадцать девятого застрелился Войсковой Атаман Войска Донского Каледин. Дон всколыхнулся и затих.

"Помогите партизанам! Спасите честь Родины и Дона! Пушки гремят уже под Сулином!". Все призывы Назарова, нового Атамана Войска Донского, оставались без ответа. Корнилов начал стягивать все части своей армии в Ростов, понимая, что что одним добровольцам, без поддержки казаков у Новочеркасска и Ростова не удержаться.

В тот же день, как застрелился Каледин, в Батайске, в двенадцати верстах от Ростова расстреляли офицерский патруль. Туда перебросили Морскую роту, разбавив моряков пехотными офицерами. Из-за малочисленности, рота смогла занять только станцию, а не само местечко Батайск, где начали накапливаться красные, подходившие к Ростову с юга. Через два часа морякам позвонили на станцию: "Сдавайтесь! Или придём и всех перевешаем!"

"Приходите и вешайте!" — коротко ответил полковник Ширяев, кладя телефонную трубку.

В Батайске развернулись ожесточённые бои. Красные подтянули до трёх тысяч человек и бронепоезд. На помощь морякам бросили юнкерский батальон, но пробиться к Батайску им не удалось. Морскую роту отрезали. Юнкерской батарее удалось подбить паровоз блиндированного поезда, и моряки провели на него атаку, уничтожив обстреливающие станцию орудия, захватив трофеи и главное — патроны. Батайский отряд продержался на станции три дня и ночью пошёл на прорыв. Прорыв удался, но красные подходили к городу всё ближе. По данным разведки с юга наступало до 5000 тысяч штыков. Красные давили с севера, запада и юга, петля затягивалась.

Пётр ходил в караулы и патрули. Каждый день. Зверски хотелось спать, служба из-за малочисленности людей выматывала. День в карауле, день в патруле. Потом тоже самое. Располагались в здании Технического училища. Охраняли железнодорожный вокзал, мост через Дон, банк, электростанцию, телефонную станцию. Посылались посыльные связи с распоряжением частям. Арестовывали выявленных большевиков, распространителей листовок и агитаторов. С арестованными разбиралась следственная комиссия, работающая на вокзале. Нападавшим на патрули выносился смертный приговор. Корнилов готовил армию к оставлению Ростова. Пока же в городе формировались подразделения и команды. В подрывную команду попросили сдать имеющиеся гранаты. Пётр и Вадим по одной отдали. Патроны не выдавали, но в первом батальоне они были, после боёв в Гуково. Корнилов у местных купцов добыл два миллиона рублей на нужды армии, дав расписку, что деньги реквизированы. Закупили телефоны, кабель и прочее оборудование для связистов.

Попытка привлечь офицеров Ростова в ряды Добровольческой армии не удалась. Собралось человек двести, одетых в гражданскую одежду и тут же разбежавшихся, как только их стали переписывать. Записалось не больше десятка.

На следующий день в газетах напечатали ультиматум офицеров батальона:

"Вам объявляет 1-й офицерский батальон: кто не с нами, тот против нас! В трехдневный срок предлагаем всем офицерам, находящимся в Ростове, вступить в ряды армии, или покинуть Ростов".

— Надо было ещё дописать: "Иначе смерть!", — сказал Озереев, показав Петру газету.

— В этом ты неправ, Вадим. Не будем же мы арестовывать офицеров по квартирам. Да и сил у нас таких нет, чтобы Ростов шерстить. А смерть им большевики приготовят. Всех оставшихся выявят и расстреляют. А потом, это ведь мы с тобой холостые, а ведь у многих здешних офицеров жёны и дети. Не так-то просто в такую годину семью бросить и уйти воевать. Ты посмотри на офицеров в батальоне, среднего возраста добровольцев практически и нет. Или старики или молодёжь. У Алексеева вообще юнкера и студенты без всякого военного опыта. Пацаны, а ведь неплохо дерутся.

— Обидно мне Петр Николаевич, что дерутся единицы, а за их спиной отсиживаются тысячи!

— Мне тоже обидно. Я в Екатеринодаре должен быть, мать и сестру поддерживать, коли уж с фронта отпустили, а приходится чуждый мне город идти от мазуриков охранять.

На следующий день стоя на охране вокзала, они могли воочию увидеть, как малодушные, прочитав ультиматум и боясь ареста, начали уезжать из Ростова. Их выдавали тёмные пятна на плечах после споротых погон и покрой офицерских шинелей со срезанными пуговицами. Были и переодетые в гражданское платье. Ещё больше офицеров затаилось в городе.

Опять затребовали связного. Несколько офицеров уже убили ночью на улицах города, из-за угла, поджидая одиночек. Выпало идти Володе Алфёрову, молодому прапорщику девятнадцати лет. Одного из последних выпусков, уже при Керенском. Все начали давать советы, как пройти по ночным улицам, чтобы не подставиться.

— Ты гранату в карман взведённую возьми, — сказал Згривец. — Гранате что, она механизм, если убьют из подворотни, хоть гадов на тот свет отправишь.

— Новый тактический прием — уничтожение противника с того света! Не знаю, не пробовал! — оценил идею капитана поручик Паль.

Володька пошел к взводному, получил у него гранату, взвёл, снял предохранительное кольцо, сжал рычаг и сунул руку в карман. Отойти он успел всего на три квартала. Взрыв ночью было прекрасно слышно. Отделение похватало винтовки и высыпало на улицу. Алфёров был мёртв. Он лежал с пробитой кистенём головой и оторванной ногой, но рядом валялось ещё три трупа большевиков. К четвёртому, парикмахеру, привёл кровавый след. Вытащили суку из дома и там же расстреляли. Со следующей гранатой пошел прапорщик Юра Рейхгардт, он дошёл с донесением нормально, видно караулили связников недалеко от вокзала.

Через день, после патрулирования отправили на охрану банка. В охране было целое отделение. Начальник караула — штабс-капитан Крыжановский. Через два часа прибыло ещё десять добровольцев — Корнилов в связи с приближением к Ростову красных решил эвакуировать ценности банка в Новочеркасск Донскому правительству. Крыжановский завёл всех в караульную комнату и приказал освободить вещевые мешки офицеров. Задача стояла простая — перенести восемьдесят кожаных пудовых мешков с золотым песком на вокзал. Каждому давали по два. Отправляли парами через пятнадцать минут, чтобы не привлекать внимание.

Пётр шёл с Озереевым. Ему то было наплевать, он мог взять ещё столько же, а вот Вадиму было тяжеловато.

— Никогда не думал, что придётся два пуда золота за плечами тащить, — сказал тихо Аженову прапорщик, сдерживая дыхание. — Лямки бы не оторвались, тяжёлое, зараза.

— Лямки прошитые, крепкие, да и идти не особо далеко, — подбодрил его поручик.

Мешки выглядели тощими, золото занимало совсем небольшой объём.

"Зря начкар приказал все вещи выгрузить, — подумал Пётр, — надо было что-то лёгкое оставить. Не так бы приметно было".

Ростов был заполнен криминальным элементом. Помимо собственных бандитов сюда стекались дезертиры с Кавказского фронта, рискнувшие забраться в Область Войска Донского. Не будь в банке офицерского караула, его бы уже давно очистили от всех ценностей. Местная власть никаких военных отрядов не имела и защитить своё имущество не могла. Вся многотысячная масса солдат ждала только момента, когда падёт власть Каледина, чтобы ринуться в центральные районы России, где уже шла драка за землю и крестьяне грабили помещичьи усадьбы. Область Войска Донского закупорила железнодорожные магистрали, ведущие с Северного Кавказа и солдатская масса скапливалась на станциях в Ставрополе, Тихорецкой, Кавказской, Торговой, подзуживаемая большевистскими агитаторами и готовая выплеснуться из котла. Казачков пока побаивались, но красные быстро сколачивали части, готовые расчистить дорогу Советской Власти. Декрет Ленина "О мире" привёл к абсолютному развалу всех внешних фронтов бывшей российской империи. Армии, дивизии и полки перестали существовать. Миллионы русских вооружённых солдат ринулись домой. Большевики не хотели защищать земли империи, главная цель — удержать власть. Врагами были не немцы, австрийцы, румыны и турки, занявшие значительные куски российской державы, а внутренние окраинные области, не желавшие подчиниться новой центральной власти.

Городские банды Ростова могли при желании набрать не одну сотню бандитов, готовых напасть и отхватить лакомый кусок, каким являлся банк. Пока стоял офицерский караул с пулемётом, банк пока обходили стороной, прекрасно понимая, что завяжись бой, офицерам придёт помощь. Но к городу подходили красные и караул должны были снять. Да и при вывозе ценностей можно было поживиться. За банком присматривали и ждали, когда начнут что-то вывозить.

За двадцать минут дошли до вокзала. Банковский служащий в отдельной комнате принимал опечатанные мешки. Пошли назад, чтобы забрать вторую порцию золота. Встретили две пары других "золотонош", двигающихся навстречу.

По мнению Аженова, чем три часа носить это золото пешим порядком, проще было подогнать один грузовик и вывезти. Грузу то было около тонны. Если не за один рейс, то за два. С серебром так и поступили. Ящики, заполненные монетами и слитками, вывезли за один рейс. От вокзала тут же отошёл в Новочеркасск поезд с усиленной охраной.

Самое смешное, что все эти ценности оказались в руках большевиков. Донское Правительство, оставило их в Новочеркасске. Но из Ростова добровольцы вывезли всё. Тихо, спокойно и без всяких эксцессов.

Г Л А В А 9

Ростов обезлюдел. Жители сидели по домам и лишь редкие прохожие мелькали на улицах. Красные снарядов не жалели и с окраин слышались выстрелы орудий и рвались снаряды. Обороной города при отходе Добровольческой армии командовал генерал Марков. Ледокол вспорол лёд на реке Дон, чтобы затруднить красным переправу, железнодорожный мост развели, подрывные команды подорвали железнодорожное полотно со стороны Батайска. Малочисленные заслоны сдерживали наскоки красных с трёх направлений. Красные, чувствуя слабину, наседали сильно, стремясь ворваться в город. 1-й офицерский батальон генерал Марков держал резервом на вокзале, остальные части отошли в Лазаретный городок, для дальнейшего следования к станице Аксай. Армия уходила из Ростова на восток. Для вывода заслонов генерал ждал ночи.

На вокзал изредка прилетали пули — обстреливали местные большевики из подворотен и с крыш. На выстрелы отправлялось отделение, пойманных с оружием кончали на месте. Близ вокзала бухали заряды подрывной команды — подрывались стрелки и паровозы.

Третью роту отправили на помощь в Темерник со взводом юнкеров, а затем первую и вторую в сторону Таганрога в направлении на Хопры. Корниловская рота уже отошла, осталась там Морская рота и партизанский отряд Грекова. Красные уже постреливали в тылу, обойдя в сумерках сотню залегших в снегу офицеров и казаков.

— В цепь! — приказал подполковник Плохинский, развернув роту за четыреста метров от позиций моряков и отправив посыльного предупредить, что подходят свои. Он специально растянул роту как можно шире, с тем чтобы прочесать тылы. Десятка два красных, просочившихся в тыл, прикончили в один миг. Аженов завалил одного с пятидесяти метров, высмотрев вскочившую в потемках фигуру, огрызнувшуюся винтовочным выстрелом.

Добежали до морячков, прекрасно видных на снегу в своих чёрных шинелях, по команде дали пару залпов в направлении красных. Постреляли ещё минут двадцать, практически в никуда, поскольку совсем стемнело. Красные, сообразив, что к офицерам подошло подкрепление, затихли. Никто больше на пулю не рвался. Отошли сначала казаки Грекова, потом Морская рота, потом уже отвели и офицерские роты.

Мороз особо не давил, перед отправкой роты успели поесть на пункте питания, так что предстоящая бурная ночь особых трудностей не представляла.

Марков приказал взорвать единственный броневик, чтоб не достался врагу, и сгрузить пулемёты с грузовиков. Генерал был прав, по степи, куда собиралась уходить армия на грузовике не проедешь. Распорядился искать под пулемёты подводы и лошадей.

— Да где мы их ночью найдём? — раздался голос кого-то из пулемётной команды.

— Где найти думайте! А я вам показываю, — сказал генерал. Он подошёл к сигнальному столбу, разбил рукояткой нагана стекло и нажал кнопку. Через десять минут примчалась пожарная команда с бочкой воды.

— Бочку сбросить, пулемёт в повозку, — распорядился Марков.

Народ рассыпался по окрестным кварталам, гнали брички, пролётки, нашли даже пару телег.

Отряд, построившись, двинулся на Аксайскую. Командиры довели, что туда уже отправлены квартирьеры и ночью можно будет отдохнуть.

Отдохнули в тепле, а это по зимнему времени дорогого стоит. Дали по куску хлеба с маслом, купленных у казаков и утра начали переправу через Дон.

Техническая рота всю ночь работала, сделала съезд на лёд и настелила гать поверх льда для переправы орудий. Часть людей разгружала эшелон с боеприпасами, оружием и продовольствием, перегружая всё на телеги.

Вперёд на рассвете ускакала конница полковника Гельшермана и сотника Грекова прикрывая переправу армии.

Утро было чудесное. Пётр стоял в строю своих товарищей. Батальон ожидал своей очереди на переправу. Он шёл последним, выставив заставы с этой стороны Дона. Первым перешёл по льду генерал Алексеев, пеше, помогая себе тростью. Из-за больных ног ходил он с трудом, даже с палочкой. Корнилов с конвоем и Романовский пересекли реку на лошадях. Командующий остановился с той стороны реки, ожидая подхода частей, чтобы поздороваться. Первым шёл юнкерский батальон, затем студенческий. Молодёжь, радуясь началу похода, улыбалась, тем более дали вкусный завтрак и чай с сахаром. За батальонами подполковник Миочинский начал перетаскивать орудия батареи. Лошадей выпрягли, телеги максимально разгрузили от снарядов, справедливо полагая, что лучше съездить лишний раз, чем загнать боеприпасы под лёд. Катили орудия на руках вместе с зарядными ящиками, изъяв оттуда все снаряды. Лёд под трехдюймовками опасно потрескивал.

С высокого берега было прекрасно видно, как навстречу солнцу по ослепительно-белому снегу ползла чёрная змея людей и повозок. Голова колонны уже скрылась в станице Ольгинской, до которой от Дона было пять вёрст, а хвост ещё оставался в Аксае. Наконец обозы закончились, батальон снял заставы и тоже перешёл реку. Значительно потеплело, дышалось легко, степной воздух был свеж. Где-то у горизонта на западе виднелся Ростов и Нахичевань. Армия уходила пока на восток. Глубже в степь и подальше от железных дорог. В Ольгинской Корнилов планировал переформировать все части, создав из мелких разрозненных отрядов серьёзные боевые подразделения.

— Интересно, сколько стоять будем в Ольгинской? — завязал разговор, шагавший рядом с Озереев.

— Думаю день-два, не меньше, — поделился своим мнением Аженов.

— Это хорошо. Надо будет сапожника найти, да сапоги прошить. Если грязь начнётся — потекут, обязательно.

— К сапожнику сходи, а лучше после первого боя подбери себе что-нибудь у красных. Желательно яловые, — посоветовал Пётр.

— Подцепишь ещё какую-нибудь заразу, потом весь поход будешь мучиться.

— А ты посмотри сначала, нормальные ли ноги у большевика, или нет. Если с коростой, мозолями или цыпками — не бери.

— Тоже верно, — согласился Вадим со словами старшего товарища.

Дошли быстро, что там пять вёрст по утоптанной дороге. Казаки встретили хорошо. Станица богатая, вдали от боёв. Поели хорошо и залегли спать. Хозяйка уже выпотрошила пару кур и варила картоху на ужин. Хлеба свежего, духовитого, было вдоволь. Многим досталось и молоко. Хозяин предложил самогона, выпили по полстакана. Охрану пока несли партизанские отряды, выславшие дозоры в разных направлениях.

Армию Корнилов свёл в восемь пехотных частей. Сводно-Офицерский полк, Корниловский ударный полк, Партизанский полк, Особый Юнкерский батальон, Чехословацкий инженерный батальон с Галицко-русским взводом, Техническая рота. Пехота насчитывала в своём составе порядка 3000 человек. Помимо этого, было образовано два дивизиона конницы — по двести сабель и артиллерийский дивизион — 8 орудий. Имелся ещё конвой генерала Корнилова, состоящий главным образом из текинцев. Обозов было три: армейский с запасами снарядов, патронов, винтовок и продовольствия, санитарный где располагался походный госпиталь и везли до двухсот раненых и больных, и обоз с беженцами. Тяжело раненых укрыли по квартирам в Ростове и Нахичевани. В Ростове также оставили офицеров-курьеров, которые должны были доставить в города России, Москву и Петроград известия, что Добровольческая армия продолжает свою борьбу против большевиков, захвативших центральную власть в стране.

Командиром Офицерского полка назначили генерала Маркова. Полк состоял их четырёх рот, команды связи и подрывников. В первых трёх ротах было по двести человек, в четвёртой — сто десять. Связистов с подрывниками около трех десятков. При штабе полка пять конных офицеров-ординарцев, для передачи приказаний. Сводно-Офицерский полк по численности был самым большим, почти восемьсот человек.

— Это мой штаб, — представил генерал. Помощник — полковник Тимановский Николай Степанович и доктор Родичев Гавриил Дмитриевич, он же казначей. Нас здесь немного. Но я глубоко убеждён, что даже с такими малыми силами мы совершим великие дела. Не спрашивайте меня куда мы идём — к чёрту на рога за синей птицей! Приказом Верховного Главнокомандующего, имя которого знает вся Россия, я назначен командиром Офицерского полка, который сводится из трёх ваших батальонов, роты моряков и Кавказского дивизиона. Командиры батальонов переходят на положение ротных командиров, ротные командиры на положение взводных.

Тут генерала перебил полковник Борисов:

— Я считаю для себя невозможным с должности командира полка возвращаться в роту!

— Полковник! Вы мне не нужны. Назар Борисович, подполковник Плохинский, примите роту!

— Слушаюсь, господин генерал!

Первая рота про себя обрадованно хмыкнула, полковнику Борисову не доверяли, считая, что в бою под Гуково он принёс неоправданные потери.

Тимановский Петру понравился. Здоровый мужик, комплекции такой же, как и он, с бородой и в очках. Под бородой могло быть ранение, толстая палка, на которую опирался полковник, говорила о том же. Очки придавали умный вид. Офицеры редко носили на службе очки. Мало кто в строю знал, что Тимановский дружил с Марковым, воевал с шестнадцати лет (начал в русско-японскую) и наград у него больше чем у любого офицера в Добровольческой армии. А с палкой он ходил из-за ранения в позвоночник. На казначея Аженов особо внимания не обратил, встретит — не узнает.

Генерал приказал сделать всем погоны и флаг полка. Офицеры для флага определили белый Андреевский крест на чёрном поле. Погоны тоже чёрные с белой окантовкой.

После построения разошлись довольные. С командованием повезло. Опять же их полк первый в истории России офицерский. Выучка и боевой дух — выше не бывает. Дату рождения такого полка — 12 февраля 1918 года все постарались запомнить. Единственное смущало — никто не сказал, куда будут двигаться. На завтра объявили выход. Готовились тщательно, изготовили и пришили новые погоны, почистили оружие. Озереев починил сапоги и густо их смазал ваксой, чтобы пропитались и не текли. У казаков, посмотрев на опытных офицеров, купили башлыки, хоть немножко укроет от непогоды, дождя, снега и ветра.

Всех юнкеров Корнилов произвёл в прапорщики. Молодёжь бегала по станице, искала самогон, нет не напиться, а просто отметить. Юнкерский батальон ходил в именинниках. Кадетов, тем же приказом перевели в разряд юнкеров.

Уже ближе к ночи пришло известие, что красные взяли Новочеркасск и две тысячи донцов под командой Походного атамана Попова ушло в степи. Войсковой атаман Назаров, Донской круг и правительство — арестованы.

Завтра с утра армия выходит. Куда — знает только Корнилов.

Как стемнело легли спать. Спалось хорошо и сладко. Петру даже приснилась какая-то девушка. Незнакомая, в белом переднике сестры милосердия. "Надо поосторожней завтра быть!" — подумал он, проваливаясь опять в сон.

Г Л А В А 10

Ночью прошёл дождь, сильно потеплело. Степь стала чёрной, с белыми проплешинами нерастаявшего снега. Утром выступили в поход. Ротный довёл, что двигаемся на Хомутовскую, до станицы двадцать вёрст.

Не считая конного дозора, офицерская рота шла первой. Офицерский полк, 1-я батарея и Техническая рота — авангард армии. С хорошим настроением двигались только с версту. Потом настроение упало. Беспрерывное чавканье выдираемых из грязи ног раздражало. На каждый сапог цеплялось по полпуда земли и многочисленные ноги месили грязь, делая их неё жижу. Задним было легче — размолоченная в грязь земля только пачкала сапоги, не цепляясь пудовыми комьями. Шли в колонну по пять и только малочисленная четвёртая рота в колонну по три. Командовавший ей ротмистр Дударев называл такое построение мудрёным кавалерийским названием.

Пётр шагал неспешно. При его росте шаги приходилось делать поменьше, соизмеряясь с шагавшими рядом. С распутицей он на фронте встречался не раз и её не боялся, обдумывая мысль, что если объявят привал, то сесть будет негде — вся земля пропиталась водой. Надо будет подыскать пригорок или кусок не стаявшего снега. К его сапогам большого размера и куски земли налипали огромные.

Поднялись на холм. Видно было Ростов, Аксай и чёрную колонну армии, обозы которой ещё не все вышли из Ольгинской. До первого привала двигались часа два. Честно говоря, было пора. Даже у Аженова ноги уже гудели. Остановились вроде, как и на пригорке, но сесть было некуда. Снег растаял, а земля мокрая.

— Надо будет в станице попытаться купить кусок клеёнки, или брезента, — сказал Пётр Озерееву. — А то так и придётся на каждом привале задницей в лужу садиться.

— А что ты на вещмешок не сел, Пётр Николаевич?

— Промокнет, а там у меня портянки сухие и бельё.

— Если дождь будет, то всё равно промокнет.

— Ну то если дождь!

Поручик и прапорщик перемотали портянки и присели на корточки, не дожидаясь, пока влага проникнет через сукно шинели.

— Как сапоги, держат? — спросил Аженов.

— Левый чуть влажный, а правый пока сухой.

— Чаще перематывай, а то ногу натрёшь!

Поручик оказался прав. С натёртыми ногами в полку уже оказалось десятка два человек. Сырые сапоги и беспрерывное выдирание ног из грязи туда-сюда, набивали мозоли в один миг. С десяток офицеров пришлось отправить в полковой обоз, забинтовать стёртые ноги. В обоз отправили и сестёр милосердия, безжалостная грязь стаскивала с них слишком большую не по ноге обувь в один момент. Приходилось держать девушку на весу и вытаскивать утонувшие в грязи сапоги. Офицеры, служившие раньше в кавалерии, быстро обрезал свои длинные до земли шинели до колен. Шпоры тоже сняли, если грязь не похитила их раньше. Шинель обрезать легко, нижний край у неё не подшивается и предназначен именно для обрезки. В то же время шинель обрезать очень сложно. Обрезать самому и на себе (не снимая) — это значит испортить вещь. Всё начинается уже с примерки. Как только нагнулся, чтобы примерить, сколько надо отхватить, так сразу и попал. Пола опустилась вниз, ты отмерил и как выясняется потом — отмерил неправильно. Отрезал и край шинели оказался выше колен. И, что самое неприятное, но и выше голенищ сапог и теперь вода, в случае дождя будет стекать тебе по шинели прямо в сапоги. Да и коленки тебе не простят, что ты зимой их без тепла оставил. Взводный, штабс-капитан Згривец, долго выговаривал двум кавалеристам, умудрившимся сделать "подстреленные" шинели. Хотя в атаку бегать в такой — любо дорого.

Привал был недолгий, полчаса. Дать роздых не людям, а лошадям. Им приходилось ещё хуже, чем людям. Пётр в шеренге шел правофланговым и видел, как сзади артиллеристы толкали пушки, если лошадки не могли вытянуть их из низины.

Следующий привал был дольше. Кормёжкой никто не заморачивался, может в обозе что-то и давали, но здесь нет. Пожевали колбасы с хлебом, купленными в станице, передохнули, и двинулись опять по чавкающей грязи. После еды двигалось легче, а может уже втянулись помаленьку. В Хомутовскую пришли ближе к вечеру. Обоз втягивался ещё часа два. На взвод отвели две хаты. Квартирьеры поработали хорошо, натоплено, хозяйки уже наварили еды на всех постояльцев. Поели, обсушились, расспросили хозяев. Сходили в станичную лавку, купили два аршина клеёнки, фунт леденцов и пряников. Взяли по два фунта белых сухарей — ничего не весят и погрызть можно в дороге, чтобы кишка за кишкой не бегала. У хозяйки купили хороший шмат солёного сала, завёрнутый в белую тряпицу.

Ночью разбудили: — Господа офицеры вставайте! Ваша очередь в заставу.

Взводный повёл на окраину станицы. Сменили взвод третьей роты. Предстояло нести охрану станицы с запада, со стороны Ростова. Пётр штык к винтовке примыкать не стал. У него винтовка что со штыком, что без штыка, точно била. Да и не видно ни черта ночью, ни целик, ни мушку не разглядишь, стрелять только залпами по направлению. В спину стал задувать ветерок, выдувая из-под шинели тепло. Достали башлыки, утеплились, но всё равно зябко. Земля ночью подмёрзла, под ногами не хлюпало, сапог становился на твердь. На глубоких лужах корка льда. Не суйся на ровное светлое пятно и не провалишься. Иди по черноте, хоть неудобно, но вполне нормально.

Взводный растянул в цепь, приказал залечь и слушать ночь.

— Не зря мы вчера клеенку купили, — вымолвил тихо Озереев, — сразу пригодилась.

— Да, — согласился лежащий от него в трёх шагах на подстилке Аженов. — Надо было только по полтора, или два аршина брать. Сидеть хорошо, а лежать — маловато.

Разговоры в цепи затихли. Застава вслушивалась в ночь. Через полчаса прошли отделённые, предупредили, что, если начнут подмерзать, вставали по одному, молча размяли замерзшие члены и опять ложились. На земле всё теплее, не так ветер выдувает.

Место для заставы было подобрано правильно. Чуть ниже вершины небольшого взгорка. И видно сверху лучше и от ветерка взгорок прикрывает. Глаза попривыкли и уже можно было в ночи что-то рассмотреть. Плохо, что горизонт видно был закрыт тучами и на границе земли и неба была абсолютно чёрная полоса, а может это был обман зрения. Звезд на небе видно не было, Луна из-за туч не просвечивала. Зимой, насколько вспомнил Пётр, Луна могла появляться только вечером и в начале ночи. А может вообще был период, когда её видно не было. Из того, что им рассказывали в училище, он чётко вынес, что Луна меняется от молодой до полной и затем стареющей за пятнадцать дней. Потом её пятнадцать дней ночью на небосводе не видно. И движется она относительно наблюдателя летом с востока на запад примерно в секторе шестьдесят градусов. Зимой направление движения с северо-востока на юго-запад. Три дня можно наблюдать на небосводе молодой месяц, три дня полнолуние, три дня старый. Все остальные дни из пятнадцатидневного цикла — половинку или больше освещённого диска Луны.

Пётр развязал мешок, пожевал колбасы с сухарём и съел пару карамелек. На фронте царило твёрдое убеждение, что сахар улучшает ночное зрение. Его перед рейдом, даже выдавали по куску разведчикам, если был, конечно. Встал, присел несколько раз, разгоняя кровь, помахал руками. Лёг снова.

Может и вправду видеть стал лучше, а может посветлело ближе к рассвету, но уже вдали различал чёрные гряды кустов в низинке.

— Наблюдаю движение в двухстах шагах, — тихо сказал он в сторону Озереева. — Передать по цепи.

Тоже самое сказал в другую сторону подпоручику Юриксону.

Над кустами что-то шевелилось, тёмное, непонятное и большое.

Пётр слышал, как его предупреждение понеслось влево и вправо. Какой-то придурок щелкнул затвором винтовки, как будто раньше не мог вогнать в ствол патрон. Штык Аженов надевать не стал, не желая выдавать себя блеском клинка, а вот револьвер вытащил из кобуры и за отворот заткнул. Второй наган упрятал в карман галифе.

Застава приготовилась к бою.

— Прямо перед собой, Огонь! — заорал взводный, рассмотрев, как эта непонятная темная масса спустилась в лощинку. Ударил залп и тут же заржали кони.

Клацнули затворы, загоняя в винтовки следующий патрон.

— Залпом, Огонь! — снова выкрикнул командир. И ударил второй залп, выкинув горячие пули в темень.

— Шашки вон! Вперёд! — раздалась ответная команда в темноте, и конница ринулась на заставу.

Офицеры успели дать ещё один залп, когда из ложбины вылетела конница. Из было много. Пётр единственный, кто успел расстрелять всю пачку патронов.

— Встать! — заорал взводный. — Отражение конной атаки!

Цепь встала, ощетинившись иглами штыков. Силы она не имела, так тонкая редкая преграда для конницы. Офицеры стояли на расстоянии трёх шагов друг от друга. Конник промчится свободно и шашкой башку снесёт тому, кто справа.

— Наганы к бою! — скомандовал Згривец.

Петр даже не стал поднимать с земли винтовку, лишь примкнул к ней штык. Это его последний резерв. Он вытащил второй наган и взял его в левую руку. Черная масса заполнила всю низинку и ринулась на взгорок. Забухали выстрелы наганов, перекрывая крики людей и ржание лошадей. Пётр стрелять не торопился. Первого всадника он вышиб из седла, когда тот был в пяти метрах. Не остановившийся сразу конь, чуть не сбил с ног. В дальнейшем поручик был осторожен. Завалил перед собой парочку лошадей, добив потом всадников. Убитые на склоне лошади не позволяли набрать конникам скорость. Аженов стрелял не только вперёд, но влево и вправо, прикрывая соседей. Юриксон, расстреляв все патроны опять схватился за винтовку. Перезарядить револьвер он уже не успевал. Озереев ещё палил из второго нагана. "Не зря у красных отняли!". Между Петром и подпоручиком вломился всадник. Пётр нажал на спуск, но последний патрон в нагане дал осечку. Красный уже замахнулся, чтобы снести голову Юриксону. У подпоручика не было левого глаза, и он его не видел. Петр дёрнул седока за ногу смахнув в мгновенье с седла. Нагнулся, полоснув по горлу засапожником. У головы просвистел клинок сбив папаху наземь. Конник потянул клинок назад, для повторного удара, но Аженов уже нырнул под лошадь и резко встал. Жеребец отчаянно заржал, почувствовав, как отрываются от земли задние копыта и рухнул набок, куда его отправил поручик вместе с ухватившимся за луку всадником. Всадника добил штыком Юриксон, а ошарашенный жеребец так и лежал, даже не делая попытки встать. Больше из ложбины никто не поднимался, прорвавшиеся в двух местах к станице конники обошли заставу по широкой дуге, развернулись и скрылись в темноте. Вслед ударили орудия первой батареи, выпустив пару снарядов. Раздался топот приближающейся от села конницы. Остатки красных быстро начали отходить в степь на запад, скрываясь в темноте. Где-то на востоке уже начало сереть, но над станицей пока стояла тьма. Застава перебила половину из налетевшей конной сотни, отделавшись одним зарубленным и одним раненым с располосованным саблей лицом. Захватили восемнадцать строевых лошадей под седлом. Утром обшарили всех убитых. Уцелевший раненый поведал, что конная сотня пришла из Ростова. Красные пустили слух, что Корнилов забрал все ценности из банка и сейчас их везёт в обозе. План был простой — втихую пробраться в станицу и пошарить в телегах.

Кроме патронов для нагана и двух сотен рублей, Пётр ничем не разжился. Даже гранат не было. Шашки пехотинцам не нужны. Юриксон снял с заколотого им казака хороший горский кинжал. Озереев нашёл себе хорошие сапоги. По седельным сумкам набрали много еды. Сала, колбасы, вяленого и сушёного мяса. Карабины, клинки, сбрую и лошадей приказали отдать в конный дивизион полковника Гершельмана. Оно и правильно. Чем больше конницы, тем лучше. А вот патронами к винтовкам взвод разжился, одеждой и обувью тоже. Петру пришлось менять папаху. Старую разрубило шашкой. Можно было, конечно и зашить, но он присмотрел себе хорошую новую, почти неношеную. Внимательно проверил все швы на вшей. Старую сунул пока в мешок, собираясь сшить из неё муфту, чтобы отогревать руки. Перчатки не варежки, в них холодновато.

Заставу свернули, выставив с рассветом дозоры и вернули к месту ночёвки. Удалось до выхода позавтракать и попить горячего чая. Чуть позже двинулись на Кагальницкую. Предстояло пройти те же двадцать вёрст. До середины дня держался морозец и идти было легче. Потом опять пришлось на привале садиться на клеёнку.

Г Л А В А 11

— Ну ты даёшь, Пётр Николаевич, — сказал ему одноглазый Юриксон поправляя повязку. — Я даже не сообразил сначала, что ты под коня подсел, поднял его вместе с всадником и опрокинул. Мне осталось только штыком ткнуть, когда красный подкатился мне под ноги.

— А куда мне деваться было,— ответил Аженов. — Последний патрон — осечка. Раз — он с меня папаху смахнул! Я под лошадь, пока он второй раз замахивался, я её поднял и опрокинул.

— Вы много с Озереевым там положили! А я вот второй наган не догадался добыть.

— Достанешь, ещё! Красных кругом достаточно! Трофеев на всех хватит!

Насчёт клеёнки уже поинтересовались многие. Вещь необременительная, но несомненно нужная. Садиться задницей в грязь желающих было мало. Еды в мешках у всех вдоволь, на большом привале хорошо подкрепились.

При въезде в станицу стоял под трехцветным знаменем сам Корнилов со всем штабом. Офицеры заулыбались и подтянулись без всякой команды, выравнивая ряды. Главнокомандующего уважали и любили. Он был последней надеждой на возрождение России.

В Кагальницкой стояли два дня. Конники связались с атаманом Поповым, уведшим донцов из Новочеркасска в степи. Тот отказался покидать территорию Дона. Корнилов же отчаялся поднять на борьбу донских казаков. Воевать с Советами они не хотели, надеялись договориться, пойдя на всевозможные уступки. Добровольческая армия, по замыслу Корнилова, должна была двигаться к Екатеринодару, где у власти Войсковой атаман Филимонов. Там он рассчитывал набрать в станицах пополнение из числа кубанцев.

Сделали два дневных перехода. Ночевали в станицах Мечетинской и Егорлыцкой. Егорлыцкая была последней станицей на территории Войска Донского. Здесь тоже стояли два дня, главнокомандующий всё ещё не терял надежды привлечь донцов Попова к совместному походу. Конница Гершельмана организовала засаду и хорошенько вломила отряду красных, попытавшемуся организовать преследование. Пулемётами положили больше сотни. В Егорлыкской армию никто не тревожил. Железную дорогу тоже перерезали, выставив на станции Атаман, расположенную рядом со станицей, заслон из Технической роты.

Девятнадцатого числа посыльные от Попова принесли известия, что Войсковой Атаман генерал Назаров, Председатель Донского круга Волошин и ещё несколько казачьих генералов расстреляны большевиками. Волошина убивали дважды, после неудачного расстрела забив прикладами выжившего в черте города.

Следующей на пути была Лежанка. Село числилось уже в Ставропольской губернии. Ясно, что предстоял бой. По донесению разведки, там находились части 39 -й дивизии красных. Сколько? Выяснить точно не удалось. Много и с артиллерией.

Корнилов сказал просто: — Лежанку надо взять!

Авангард тот же самый: Офицерский полк, батарея Миончинского, Техническая рота.

Ударили по авангарду ещё на подходе. В небе начали рваться дымки шрапнели, но красные мазали, пускали "журавлей", вся картечь летела мимо колонны, ползущей по дороге. Села ещё не было видно из-за гребня холмов, только колокольня.

— Ротные к генералу! — прошёл приказ по колонне и командиры побежали к сидевшему на коне генералу Маркову. Через минуту вернулись назад, полк стал разворачиваться. Справа от полка двинулись корниловцы и чехи — они обойдут село с фланга, если не удастся сбить большевиков с моста, освобождая путь для обозов.

— Разворачиваемся правее дороги! — кричал Плохинский, показывая направление рукой. Четвёртая рота, шедшая авангардом, откатывается влево, вторая будет наступать вдоль дороги, а третья справа от первой.

По команде взводного растянулись в колонну по одному и побежали вправо. Растянулись в цепь, развернулись в сторону села. Лежанки ещё за холмами не видно. Пётр повертел головой, наблюдая как полк разворачивается для атаки. Расчёты покатили ротные пулемёты. Четыре пулемёта — это вполне достаточно, чтобы поддержать атаку.

— Вперед! — командует подполковник Плохинский, увидев, как слева махнул рукой с зажатой трубкой полковник Тимановский, подавая сигнал к началу выдвижения на рубеж атаки. Помощник Маркова довольно бодро зашагал впереди взвода поручика Крома по дороге к мосту, опираясь на свою толстую палку.

Взобрались на гребень холмов.

— А далеко ещё до села, версты две, не меньше! — сказал стоящий слева от Петра прапорщик Озереев.

— Будем реку переходить, держись ближе, там может быть глубоко, — откликнулся Аженов.

Серый склон, поросший прошлогодней травой, стена камышей у берега, речка, за ней вторая стена камышей, потом огороды, заросшие бурьяном, позиции красных у околицы и село, раскинувшиеся на нескольких холмах. Картинку дополнял деревянный мост через реку, соединявший два куска чёрной раскисшей дороги.

Взгорок с которого спускался Аженов подсох, да и прошлогодняя трава не давала проваливаться в землю и не скользила под сапогами. Красные, как увидели офицерские цепи, открыли ружейно-пулемётный огонь, выдавая свой страх. С такой дистанции могла попасть только случайная пуля. Офицеры шагали молча, даже не снимая винтовки с плеча. Пулемётчики, пройдя с версту, остановились. Ближе им было подходить не резон — камыши закроют всю видимость. Резанули сразу по другому берегу, ударив красным у моста во фланг. Вмиг заткнули пулемёт большевиков, затеявший стрельбу по Тимановскому и взводу поручика Крома.

Пули начали свистеть чаще. Ударила батарея Миочинского, разрывы накрыли позиции красных на той стороне реки.

— Бегом! — гаркнул взводный, броском бросая людей к камышам. Пётр пробежал оставшиеся двести шагов за один миг. Теперь было не так опасно. Хотя пули и противника и продолжали по-прежнему срезать стебли разбивать в пух тёмно-коричневые камышовые головки, но стрельба была уже не прицельной.

— Вперёд! Раненых в реке не оставлять! — проорал Згривец и взвод в полном составе шагнул в реку. Речушка оказалась мелкой, по пояс. "Сапоги бы не оставить!" — подумал Аженов с трудом вытаскивая ноги из илистого дна. Ноги проваливались в речной ил по колено. Ледяная вода обжигала, стиснув ноги холодными тисками. Дошла до паха, всё естество сразу сжалось, стараясь запрятаться поглубже. Кто-то слева упал в ледяную воду, но тут же вскочил. Красные, наконец, увидев папахи над камышами, открыли бешенный огонь. Пули свистели гораздо выше, видно комиссары не дали команду сменить прицел. Одна пролетела у Петра прямо над ухом, он даже мотнул головой, словно отмахиваясь от назойливого шмеля. Хотелось рывком выбраться на берег, но речка не давала, цепляясь за ноги. Все двадцать с лишним шагов пришлось пройти медленно и осторожно. Слава Богу никого при переправе не задело, и никто не упал в холодную февральскую воду сбитый пулей.

— Полминуты, вылить воду из сапог, примкнуть штыки! Прицел триста! — прокричал команду взводный.

Штабс-капитан Згривец, выходец из унтеров, в военном деле соображал. Пётр все его команды счёл правильными, и сам бы так командовал, если бы вёл людей. Ведь не выльешь воду — собьёшь ноги, неизвестно сколько ещё бегать придётся. Но он бы дал минуту, а то и две, чтобы успеть перемотать сухие портянки. Они-то в мешках были у всех.

— Взвод внимание! Двести метров бежим прямо! Если наши не взяли ещё мост, разворачиваемся влево и бьём с тыла. Шагом подтянуться к кромке камыша, набрать дистанцию. Слушать команды! ...Вперёд, марш,— распорядился Згривец.

Задумка взводного Петру понравилось. Отскочить от реки и ударить с тыла по предмостному укреплению. Как большевики побегут, на их плечах ворваться в село. С той стороны по мосту вторая рота в момент пробежит.

— В атаку, бегом марш! — заорал взводный и цепочка офицеров вырвалась из камышей с каждым шагом приближаясь к селу. Пётр, как и все косил взгляд влево — мост ещё полк не взял, примерно с роту красных, а может и больше ещё сидело в предмостных окопах. Пули свистели навстречу, но редко. Хороший пулемётчик мог положить атакующий взвод за несколько очередей, но таких видно не было.

— Влево марш! — прохрипел штабс-капитан, показав направление рукой. Не больно то на бегу поорёшь!

Может кто и не услышал, но поняли его все, развернувшись налево и быстро приближаясь к мосту. Они уже были выше обороняющихся, и красных было отлично видно, да и расстояние плёвое — сто метров.

— Ложись! — скомандовал Згривец. — Приготовиться к стрельбе! — Выждал секунд двадцать и прокричал: Огонь!

Ударили дружно, почти залпом, завалив сразу два десятка.

Передёрнули дали ещё один залп. Красные заметались и бросились в рассыпную.

— В атаку! Вперёд! — закричал штабс-капитан и взвод ринулся к мосту ударив сбоку в убегающих людей. Били штыками и прикладами, изредка стреляли, когда понимали, что не догнать. От села на лошадях выскочило два командира, что странное, в погонах.

— К соборной площади отходите, товарищи! — кричали они.

— Красные! — заорал Згривец, показывая пальцем. — Огонь!

Ударили винтовки, оба офицера скатились с коней.

Вторая рота в момент прорвалась на противоположный берег, ринувшись вслед отступающему противнику, следом на лошади подскакал генерал Марков.

— А вы как тут, — удивился он, увидев офицеров первой роты.

— Переправились, господин генерал, — откозырял Згривец.

— Молодцы, наступайте вон по той улице, — указал командир полка.

Вторая рота уже ворвалась в село и двигалась по центральной улице к церкви. Згривец повёл взвод по соседней, заставив всех сначала вогнать в винтовки целые обоймы. Колоть пришлось мало. Бегали красные быстро. После марша в двадцать две версты, ноги гудели от усталости и бегать за ними было тяжело. Вслед просто стреляли, благо улица была прямая. Выкатились на батарею, но пушки артиллеристы уже свернули, оставив только зарядный ящик. И где-то уже вдали нахлёстывали лошадей.

— Чуть не успели, — огорчился командир взвода.

— Ничего, конница может быть ещё догонит, — утешил капитана Пётр.

— Запрячутся в балочку, и никто не найдёт. Да и стемнеет скоро.

— От пушек всяко следы останутся, — поддержал поручика Озереев.

Прошлись по домам. Половина хат были пустые. Красные запугали народ, сказали, что офицеры будут грабить и убивать.

От захваченного зарядного ящика артиллеристы отказались. Удравшая батарея имела лёгкие горные пушки и снаряды к трёхдюймовкам не подходили. Десяток неистраченных снарядов забрали подрывники. Рельс и такой подорвёт. А вот в центре села красную батарею удалось захватить и трёх офицеров, командовавших её стрельбой. Марков приказал их тут же расстрелять, но Корнилов приказ отменил, заметив, что офицеров без суда расстреливать нельзя. Пленных солдат не было, тех кто сдался расстреляли прямо во время боя. Суд офицеров состоялся на следующий день. Присудили расстрел, а затем помиловали, включив в состав армии в качестве рядовых.

Местный народ начал потихоньку возвращаться, удивляясь, что ничего не разграблено, а за еду даже платят деньги. Гражданских никто не трогал, да и большевиков не выискивали.

Взводом заняли дом с хозяйкой лет сорока. Первым делом переоделись в сухое, затем попросили растопить печь и начали сушить вещи и обувь. Хозяйка достала четверть самогона и заварила чай с малиной. Никто не заболел. Помимо картошки с постным маслом выставила огурчики и маринованные грибочки. На следующий день купили мяса, женщина наварила два чугунка густых щей, напекла пирожков и несколько караваев хлеба. Жила она небогато и деньгам очень обрадовалась.

Следующий день стояли в Лежанке. Из полка четверо убитых и несколько раненых. Потери незначительные. Победа окрыляла, захватили хорошие трофеи: артиллерию, пулемёты, патроны. Убитых офицеров отпели в церкви и похоронили.

За ужином зашёл спор о расстреле пленных.

— Я считаю, господа, что мы зря солдат расстреляли, — высказал своё мнение Аженов. — Это не петроградские и московские большевики, а солдаты с Кавказского фронта! Если обратили внимание — у них даже офицеры при погонах, никто не срывает и не заставляет снимать. Главнокомандующий хочет набрать в армию добровольцев-казаков. Но мы прошли уже несколько станиц, но никто в армию не вступил. Надо было, на мой взгляд просеять их, выявить большевиков и агитаторов, а остальных поставить в строй. Тогда бы была польза.

— У нас Добровольческая армия, не забывайте об этом, господин поручик, — насупился Згривец.

— Вот и я про это говорю, господин штабс-капитан. Надо было предложить им вступить в Добровольческую армию, объяснить за что воюем и почему, а вот отказавшихся пустить в расход. Сотню пополнения бы точно получили. Распределить их по частям и пусть воюют. У нас считай каждый день убитые, раненые и больные. Наша армия должна разрастаться как ком, а реально она с каждым днём всё меньше и меньше. Если будем расстреливать безоглядно пленных, то с каждым днём бои будут всё ожесточённее, а наши потери всё больше.

— В ваших словах Аженов, есть резон. Но генерал Корнилов приказал пленных не брать! Поэтому чистить винтовки, а не забивать голову ненужными мыслями! — подвёл итог разговоров взводный.

На следующий день были в станице Плоской. Первая станица Кубанского края. Отношение радушное, в отличие от крестьянской Лежанки. В Незамаевской, наконец, армия получила первое пополнение — сотню конных и сотню пеших казаков. На следующий день чехословацкий батальон, прикрывавший армию с тыла, разбил конные части красных, решившиеся на преследование. Остановились на короткий отдых в станице Весёлая. Вечером двинулись на запад в сторону железной дороги. Шли всю ночь.

Ноги уже привыкли к нагрузкам, но переход всё равно дался тяжело. Пётр набил себе карман вяленым мясом и периодически жевал. Хотелось пить, но он воздерживался, делая из фляги пару глотков в час. Холодная вода ломила зубы. Артиллеристы, перевалив мосточек через речку, застряли на гати. Роту бросили им на помощь. За полчаса орудия общими усилиями вытащили. Пока вытаскивали завязшие орудия стало жарко, хотя ночь была холодной. Луны не было, только звёзды. К рассвету прошли станицу Новолеушковскую и вышли к переезду. Со стороны станции Сосыка с севера подскочил бронепоезд красных и открыл по переезду огонь. Рельсы подорвали слишком близко и орудия вполне доставали, пытаясь нанести ущерб колоннам людей и обозу. Благо, что ещё толком не рассвело и красные не смогли толком пристреляться. Артиллеристы офицерской батареи тут же развернули орудия и удачным огнём отогнали бронепоезд. Армия пересекла Владикавказскую железную дорогу, где на всём протяжении безраздельно господствовали красные отряды. Пройдя тридцать вёрст расположились на отдых в Староулешковской. Поспать практически не удалось, полк шел в арьергарде и пришлось ждать пока в станицу зайдут все обозы. Затем взвод Петра направили в заставу. Армия же, сделав небольшую остановку двинулась дальше. Корнилов хотел отойти подальше от железной дороги. Через двадцать вёрст добрались до Ирклиевской. Спать хотелось зверски. Сил не было не у кого. Взвод завалился в выделенную хату и половина, не поев, легла вповалку спать. Вторая половина, быстро уговорив чугунок каши, легла следом. Выспались знатно, как будто чувствовали, что силы пригодятся.

Первый день весны абсолютно не чувствовался. Небо хмурое, холодно. Отдохнувшая армия двинулась на Березанскую. Офицерский полк, как наиболее значимая сила Добровольческой армии, обычно шёл в авангарде или арьергарде, прикрывая армию спереди, или с тыла. Сегодня полк шёл не на привычном месте колонны, а в составе главных сил. Авангардом отправили Корниловский полк.

Идти было легче. Грязь в сухих местах утоптали до твёрдого состояния прошедшие впереди бойцы. Во влажных, напоенных водой ложбинках, сотни сапог превратили землю в однородное жидкое месиво, только пачкающее обувь. По крайней мере пудовые куски земли к ногам не цеплялись. Так и вышагивали: то по сухим пригоркам, то по влажным грязным ложбинкам, куда ныряла дорога. Пятна нерастаявшего снега виднелись только в глубоких балках и на северных склонах холмов.

Впереди послышалась стрельба. Судя по интенсивности, корниловцы зацепились с кем-то крепко. Подскакал Марков и Офицерский полк ускоренно двинулся вперёд, затем начал разворачиваться в боевой порядок. Ударили дружно вместе с корниловцами. Половина цепи даже не снимала винтовки с плеча, невозмутимо надвигаясь на окопы красных с грозно покачивающимися выше головы штыками. Хорошие стрелки постреливали, выбивая пулемётчиков и командиров. Огонь большевиков завял, а потом красные, не выдержав напряжения, бросились из окопов. Замелькали и красные лампасы кубанских казачков, покидавших окопы. Это была первая станица, которая проявила враждебность к Добровольческой армии. Заняли гребень позиции с окопами, брошенные винтовки, пулемёты и редкие убитые. Большевики укрывались в станице. Конный дивизион с правого фланга начал обходить Березанскую отрезая красным возможность отступления. Ротный приказал прибавить шаг, заметив, что полк ускоренно зашагал к станице. Пойманных большевиков отвели за околицу, казаков Корнилов приказал передать старикам. Через час их уже пороли старейшины, через задницу вколачивая молодёжи разум. Главнокомандующий приказал в этой станице за продукты не платить, накладывая своеобразное наказание. Очень уж его потрясло, что среди кубанских казаков оказались предатели, подверженные большевистской пропаганде. Грабить не грабили, но объели казачков изрядно.

После обеда полк не задерживаясь двинулся к станице Журавская и занял её без всякого боя. Армия подтянулась к Журавской только на следующий день. Успели хорошо отдохнуть, прикрывшись малочисленными заставами. Отправленные командованием Корниловский полк и конный дивизион Гершельмана занял станцию Выселки, перерезав железную дорогу Тихорецкая — Екатеринодар. Корниловцы вернулись назад, а конники Гершельмана проявили беспечность, не подорвали путь в сторону Тихорецкой и к вечеру были выбиты красными с подошедшего бронепоезда и эшелона с войсками. Брошенный в ночную атаку Партизанский полк занять станцию не смог — красные укрепились крепко. Бронепоезд не жалел снарядов, пулемёты били взахлёб.

— Вставайте, господа! — поднял взводный, не поленившись потрясти крепко спящих. — Наши не могут взять Выселки. Нашу конницу выбили, атака Партизанского полка не удалась. Идем на помощь!

После тёплой хаты на дворе было холодно и промозгло. Идти было не далеко. Пол прикрытием утреннего тумана развернулись в боевые порядки и двинулись к гребню позиций партизан, атаковавших станционные строения.

До гребня дойти не успели, как навстречу повалили малочисленные партизаны, набранные из остатков партизанских отрядов Чернецова, Грекова, Столетова и других командиров, хорошо зарекомендовавших себя в ночных боях.

— Быстрее! — прокричал Згривец. — Броском вперёд марш!

Пропустили в промежутки партизан и ринулись вперёд. Как только выскочили на гребень, увидели красных — вот они совсем рядом, наступающие густые цепи в пятидесяти шагах. Дали дружный залп и бросились в штыки.

Пётр остервенело махал винтовкой, выкашивая стоящих перед ним. Озереев шёл следом. Справа держался Юриксон.

Орали и те, и другие. Клинок аженовской австриячки, отточенный до бритвенной остроты, с шорохом вспарывал шинели, беззвучно рубил шеи и ноги. Красные падали как солома под серпом умелого жнеца. Шедшие слева и справа офицеры короткими уколами добивали шевелящихся на земле. Несколько десятков секунд и впереди противника уже нет.

Отброшенные неожиданным встречным ударом красные побежали. Офицеры кололи и стреляли вслед.

— Ложись! — заорал взводный, заметив, как с мельницы ударил пулемёт.

Петр плюхнулся на землю и добил две пачки патронов по мелькавшим в рассветных сумерках отступающим фигурам. От станции ударили пулемёты, засевая поле свинцом смерти. Аженов почувствовал, как несколько визжавших шмелей дёрнуло полу разметавшейся шинели.

Артиллеристы не оплошали, сначала заткнув пулемёт на мельнице, а потом ударив по бронепоезду. Тот спрятался за станционные постройки. Стало полегче. Вяло перестреливались примерно час. Затем красные, подтянув резервы, снова пошли в атаку.

Взвод оказался с фланга. На него пёрло больше сотни матросов в перекрещенных поверх бушлатов пулемётных лентах. Пётр старался отстреливать тех, у кого в руках были маузеры, десять зарядов в обойме — для рукопашной это много.

Неожиданно с фланга выскочила конница. Сорок клинков врубились в шеренгу бежавших морячков.

— В атаку, вперёд! — прокричали команду командиры, и офицерские цепи мгновенно поднялись и с криком "УРА!" бросились на врага.

Матросы в штыковом бою оказались слабаками, но надо отдать им должное — никто не побежал, дрались до последнего. Пётр заколол пятерых, заметив, что у многих на поясах есть гранаты. Пару штук успел снять с убитых, задержавшись на несколько секунд. Пришлось бегом догонять ушедшие вперёд цепи.

Красные удара не выдержали и стали уходить на восток. Бронепоезд, получив несколько попаданий быстро, пока не подорвали путь, ушел в сторону Тихорецкой. Выселки взяли. Потери были внушительные. Опять столкнулись с кубанскими казачками (из станицы Суворовской), частями 39-й дивизии и ударным отрядом матросов. Красные дрались ожесточённо. Кубань лёгких боёв по-видимому не обещала.

Ночь прошла спокойно. Отдохнули и двинулись на Кореновскую. Полк двигался вдоль железной дороги от Выселок, армия шла параллельно от Журавской. В Выселках подорвали железнодорожное полотно и удара красных в тыл не опасались. В Кореновской скопились большие силы противника и если их не разбить, то большевики могут окружить всю армию. Здесь, в этих местах, как выяснилось нанесли серьёзное поражение Кубанскому добровольческому отряду, и он был вынужден отойти к Екатеринодару. Эта новость радовала. Значит есть ещё силы, которые дерутся с большевиками. Приказали пришить на папахи белые полосы, чтобы в темноте можно было отличить своих от чужих.

Бой за Кореновскую был тяжёлым. Дрались целый день. Опять стало не хватать патронов. У Петра осталось к его австриячке десять обойм. Кончатся запасы, придётся переходить на трёхлинейку. На правом фланге наступал Партизанский полк и Юнкерский батальон, в центре — корниловцы. Офицерский полк — слева, рядом с железной дорогой. Красный бронепоезд не давал житья, то обстреливая из орудий, то давя пулемётами шедших в атаку. Спрятался в выемке и для орудий офицерской батареи был практически недоступен.

Корниловцы дружно ударили по центру вражеской обороны и даже выбили противника из окопов. Красные тут же выдвинули резерв и уже корниловцам приходится отходить, суматошно отбиваясь от наседающих большевиков. Их очень много. Основные силы большевиков на той стороне реки, которая разделила станицу на две неравные части.

Офицеры пытались проредить наступающих огнем с фланга, но потом бросили эту затею, противник смешался с корниловцами. Ударили в штыки, полтора взвода. Во фланг наступающим, быстро и жестко. За пару минут цепь красных смяли и они побежали. Корниловцы получили передышку и возможность подготовиться к следующей атаке.

Згривец гнал свой взвод за отступающими красными, добровольцы непрерывно стреляли и кололи в спины. Ворвались в окопы, успели захватить пулемёт и побежали назад. Пятьдесят штыков — много не навоюешь. Успели вернуться, вынеся двоих раненых. Считай примерились, во вражеских окопах побывали, корниловцам помогли. Пять человек Аженов взял на штык, троих достал пулей. День начался нормально. Немножко правда подустал, бегали резво.

— У кого есть гранаты, сдать в отделение поручика Якушева, — передали по цепи.

Пётр перебежал правее. Якушеву поставили задачу напасть на бронепоезд, выгнать его из выемки, под орудия первой батареи. С одной стороны состава подрывники уже разрушили полотно и бронепоезд мог уходить только через мост на другой берег реки Бейсужек. Но с той стороны реки он уже не мог пулемётами бить по наступающим офицерским цепям. В идеале было бы конечно здорово красный бронепоезд отрезать и захватить. Добра там было много.

С убитых матросов Аженов снял две гранаты Рдултовского, образца 1914 года. Граната имела хорошее фугасное действие и давала до тысячи мелких осколков, которые летели не дальше тридцати шагов. Вполне удобная в наступлении.

Одну гранату Пётр сдал Якушеву, вторую решил метнуть сам.

Сначала побежали ближе к ложбине, куда уходили рельсы, потом поползли. Бронепоезд почти весь скрывался внизу, торчали лишь крыши вагонов. Целью были две открытых площадки с орудиями и амбразуры для пулемётов, в которые хрен гранатой попадёшь. Якушев приказал метать в артиллеристов, рассчитывая, что взорвутся снарядные ящики. Подползли почти вплотную, маскируясь за голыми кустами, густо росшими на пригорках. Орудийные площадки находились в разных концах состава и своё отделение поручик разделил на две команды. Петр решил попытаться забросить гранату в блиндированный вагон, высмотрев не закрытую амбразуру без пулемёта.

Снял с предохранителя, выжал рычаг, спустил с рукоятки предохранительное кольцо и стал ждать. Пока рычаг на рукоятке не отпустишь, граната не взорвётся. Поручик мог держать взведённую гранату хоть десять минут, силы в пальцах хватало. Как только загрохотали взрывы у паровоза, присмотрелся и метнул сам. До амбразуры с откоса было метров десять. Граната легла удачно, чуть зацепилась ручкой, но нырнула во внутрь. Грохнуло сильно, вагон загудел. Аженов начал отползать назад. Винтовок гранатомётчики с собой не брали, только наганы. Вторая серия взрывов раздалась в хвосте пояса. Там же взорвались несколько снарядов, выметнув вверх фонтан огня. Паровоз повредить не удалось, он рассерженно зашипел и дёрнул состав, начав отход к станции. Пулемёты выдали по несколько очередей по краю откоса, но все находились в мёртвой зоне, а дураков вставать в полный рост под пули не было. Начали быстро отползать в сторону своих.

Как только бронепоезд выполз из низинки, за него взялись артиллеристы, пытаясь зацепить паровоз. Пару снарядов в бронепоезд они все-таки влепили. Один фугас уже разорвался на мосту, когда поезд перешёл через речку. Остановить, к сожалению, не получилось, но ущерб нанесли знатный, перебив половину артиллерийской команды и повредив орудия. Без бронепоезда красным придётся туго. Гранатомётчики победителями вернулись в роту. Аженов не подозревал, что своим броском в амбразуру убил командира и комиссара бронеотряда и плюс ещё восемь человек в броневагоне.

— Как там, Петр Николаевич? — спросил Озереев.

— Нормально, Вадим Егорович. Артиллеристов подорвали, а я умудрился в амбразуру гранату забросить. Результата не видел, но бухнуло внутри здорово! Считай вывели бронепоезд из строя. Сюда он больше не поедет, поскольку наши артиллеристы его снарядами нашпигуют, а с той стороны речки он пулемётами не достанет. Самое время наступать.

В атаку повёл сам генерал Марков. Его белый полушубок и белую папаху было видно всем. Он встал, вскинул руку с наганом, посмотрел влево и вправо и закричал: — Полк! В атаку!

Офицеры поднялись как один и бросились вперёд. Не успели проскочить пятьдесят метров как навстречу вскочили красные и густыми цепями побежали навстречу.

— Вперёд! — закричал Марков, почувствовав торможение бегущих офицеров. Все тут же наддали ходу. Патроны берегли и шеренги сближались молча, лишь запалённо дыша. Отделение Якушева, оказавшееся несколько в стороне от схватки, ударило во фланг из винтовок. Этого хватило, чтобы красные остановились и бросились в обратную сторону. Ноги сразу у всех побежали быстрее, стремясь догнать отступающего противника. Пулемёты красных успели ударить лишь на несколько секунд, но задержать наступающую массу у них не получилось. Пулемётчиков тут же перекололи и побежали дальше, врываясь в улицы станицы. Красные скатывались в реку, перебегали по бродам на ту сторону, на короткое время пропадая в береговых камышах и рвались к станции Станичка под защиту бронепоезда и в голый лесок на той стороне реки.

Полк двинулся вслед за противником. Два пулемёта удалось перетащить через мост. Оживший бронепоезд ударил из орудия и пулемётов подметая свинцом железнодорожную насыпь, сметая перебежавших на ту сторону офицеров. Наступающие добровольческие силы двинулись через реку, ударив в направлении станции и станицы, основная часть которой находилась на противоположном берегу.

Реку переходили вброд. Опять холодная вода и высокий глинистый откос на той стороне. Пётр дважды скатывался, пытаясь заскочить сходу на кромку берега. Между станцией и станицей маленький лесок, из которого бьёт пулемёт. Беспрерывно строчат пулемёты с бронепоезда. Ещё одна офицерская батарея начала засыпать его снарядами, поддерживая наступление. Роты залегли, начали перестрелку, несколько снарядов ударили по леску, заткнув пулемёт. Тут же последовала команда: — Вперёд!

Аженов бежал тяжело. Мокрые сапоги проскальзывали. До леска, который атаковал взвод было метров триста. Красные отстреливались отчаянно, и бесполезно. Офицеров было уже не удержать, это понимали обе стороны. Хотя людей в первой цепи становилось всё меньше. Ударили страшно. Перекололи всех, кто не бросился наутёк. Поручик заколол в рукопашной троих. Двух срубил грудь в грудь, одного в спину. От леска повернули в сторону станции. Вторая рота, развернувшись, заняла южную окраину станицы. Саму станицу с фронта атаковали юнкера и корниловцы.

Взвод Згривеца от леска наносил удар влево во фланг станции. Опять выкатились под пулемёты бронепоезда и залегли. Большевики дрались стойко, понимая, что вряд ли ещё Добровольческая армия подойдёт к железной дороге так близко, и будет возможность поддержать бронепоездами и перебросить подкрепления. За станцию дрались долго. Две батареи всё-таки задавили проклятый бронепоезд, и он отошёл из-под ударов артиллерии. Станцию с помощью третьей роты взяли. Красные попытались провести контратаку, но её отбили несколькими залпами и штыками. Остатки противника отошли зализывать раны вдоль железной дороги.

В станице ещё с час гремели выстрелы, большевики оказывали ожесточённое сопротивление. Из Кореновской их к вечеру выбили, но преследовать уже не было сил.

Десять тысяч большевиков разгромить оказалось не так просто. Именно такую цифру назвали пленные. Офицерский полк потерял тридцать человек убитыми, сто тридцать ранеными. Другие части тоже имели ощутимые потери. Обоз Добровольческой армии увеличился на двести подвод с ранеными бойцами. Армия ощутимо слабела после каждого боя, активных штыков становилось всё меньше и меньше, обоз всё длиннее и длиннее. Тряска, холод, неотлаженное питание, выздоровлению от ран никоем образом не способствовали. Случалось, раненые офицеры и стрелялись, не желая терпеть муки и осложнять положение товарищам. Не было ни тыла, ни места, куда можно было бы отправить раненых добровольцев. Умереть за Отчизну никто не боялся, а вот оказаться в санитарном обозе было страшно. Оттуда каждый день хоронили умерших.

Офицерский полк расположился ночёвкой на станции. В немногочисленных зданиях набились вплотную. Температура хоть и была плюсовой, но в пакгаузе было холодно и промозгло. Подстеленная клеёнка делу не помогла. К утру Пётр закоченел, как сосулька, и был рад что объявили подъём и можно встать, и подвигаться, разгоняя кровь. Ноги, стиснутые сапогами, не отдохнули, вышагивая по земле неловкими, тупыми колодами. Пришлось сесть на землю и перемотать портянки. Трупы красных никто не убирал (ночью право не до них). Вся местность вокруг была усеяна взгорками упавших тел. Покосили их много. Только под станцией лежало сотен пять. Своих убитых и раненых собрали ещё вчера, медики работали всю ночь, оказывая помощь и зашивая раны.

Захватили пулемёты, много патронов и 600 снарядов. Два котла с оставшимися от красных щами съели ещё вчера, перед сном. С утра взводный приказал осмотреть тела убитых, густо лежавших между леском и станцией и собрать для себя патроны, если попадутся наганы.

Пётр вытряхнул снятый с первого большевика мешок, переложил в свой найденный кусок сала, очистил подсумки и забрал те, что было в мешке. Подумав взял ещё один сидор, решив в один складывать патроны, во второй всё ценное. Обошёл полтора десятка убитых и набил оба мешка под завязку. Под тысячу патронов, граната, наган, четыре банки консервов, теплые новые портянки, сало, шпик, два круга колбасы, каравай хлеба, ну и разных мелочей, включая зажигалки, две серебряных ложки, две металлических фляги в чехлах и, естественно, деньги. Ребят попросил, если найдут патроны для его "австриячки", то крикнуть. У самого Петра осталось два десятка. Кричали дважды и он стал обладателем двух сотен, выщелкав даже те, что были в винтовках. У одного большевичка на животе оказался пояс с монетами и золотыми украшениями. Видно ограбил кого-то и не один раз. Монеты Пётр забрал себе, золото отдал потом взводному, для передачи казначею. За два часа обыскал десятка три трупов, набил четыре мешка патронами, продовольствием и нужными вещами. Найденный браунинг с патронами отдал Озерееву. Весил он меньше, чем наган и быстрее перезаряжался. Юриксону повезло, нашёл тело матроса с маузером в деревянной кобуре. Патронов, правда, в нем не было. Но патронов потом ему у большевиков нашли. Для своих наганов Петр тоже набрал почти две сотни. В общем не поле боя, а золотое дно. В леске, где густо положили матросов, взвод обогатился гранатами. Набрали поболее шести десятков. Что они их не использовали во время боя — непонятно. Видно носили для форса. В трети не оказалось запалов, но для подрывников — сойдут! Пулемётные ленты тоже снимали с тел — пригодятся для пулемётчиков. Вещмешков у матросов практически не было, а вот денег и награбленного золота — полные карманы бушлатов. Згривец приказал все украшения сдавать ему. Пётр взял себе два колечка с изумрудами — подарить матери и сестре, как увидятся, прочитав над ними очистительную молитву.

К обеду сбор трофеев закончили. Взвод прибарахлился. Патронов собрали тысяч двадцать, у каждого теперь был наган, а то и два, и по гранате. Можно было воевать. Набрали и продовольствия. Озереев подобрал себе отличные сапоги, ещё два десятка пар взводный приказал сдать в обоз, было там у роты две своих телеги. Сняли восемь пар бурок, с десяток полушубков — пригодятся укрывать раненых.

Пообедали. Запили всё горячим чаем с сахаром.

— Хорошо! — сказал Пётр, допивая вторую кружку. Нутро наконец-то согрелось, да и весеннее солнышко выглянуло из-за туч, согревая напоенную кровью землю.

Вечером армия двинулась на юг. Корнилов хотел соединиться с Кубанским отрядом, откатившимся под ударами красных в район Екатеринодара. Сил у большевиков было много, могли зажать и окружить армию. Даже во взятой Кореновской численность большевиков было в четыре раза больше. Противник не был уничтожен, просто понёс значительные потери и откатился на пять-шесть вёрст, зализывая раны. Но тысяч пять у них выбили.

Г Л А В А 12

Всю ночь двигались спокойно. Три роты офицерского полка шли впереди обоза, четвёртая, вместе с Партизанским полком прикрывала сзади. С рассветом погода изменилась в худшую сторону, подул злой, холодный ветер и пошёл мелкий дождь. Единственное сухое и тёплое место на теле — под брезентовым вещмешком. Пётр поднял воротник шинели и надвинул папаху поглубже, думая, что для таких деньков надо обзавестись дождевиком, или сшить из клеёнки накидку. Потом на ходу достал из вещмешка башлык и надел. Сразу перестал холодить левое ухо ветер, а дождь сечь лицо и стекать холодными струйками за шиворот. В движущейся колонне все начали утепляться.

"Если нам хреново, то каково раненым лежать под ледяным дождём?!" — подумал Аженов, твердо ставя ноги, стараясь не поскользнуться на расползающейся дороге.

К полудню одолели тридцать вёрст и вышли к станице Усть-Лабинской. Станица стояла на слиянии рек: Лаба впадала в Кубань. Здесь через полноводную Кубань имелся мост, только через него можно было переправить многочисленный обоз с ранеными. Авангард атаковал сходу мощный заслон, выставленный красными. Офицерский полк, а за ним весь обоз встали. Впереди шла стрельба, посвистывали пули.

Подскакал генерал Марков:

— Первая рота, за мной, бегом марш!

Пётр бежал в колонне вместе со всеми вслед за генералом. Тот уводил роту вправо, к западной оконечности станицы. На стоге сена стоял Корнилов, что-то рассматривая в бинокль в серой хмари секущего дождя.

— Сергей Леонидович, — громко сказал он Маркову, — пошлите роту туда, — показал Корнилов рукой.

Марков дал команду, рота развернулась в цепь и пошла в сторону станицы. Из-за насыпи виднелись только краешки крыш. Что там делалось, было непонятно. Недаром главнокомандующий забрался на стог.

Пули посвистывали, хотя противника было не видно. Из-за насыпи появились фигурки:

— Юнкера отступают, — пронеслось по цепи.

Следом за юнкерами появились густые цепи красных. Юнкера добежав до ротной цепи, разворачивались, занимая промежутки, командиры быстро сколотили вторую цепь за офицерской. Красные заволновались, сообразив, что наткнулись на свежую часть остановились и ринулись в обратном направлении.

— В атаку бегом! Марш! — сориентировался ротный, и офицеры перешли на бег, пытаясь догнать противника.

У станицы, оказывается, были выкопаны окопы, их опять ждали. Красные попрыгали в окопы, тявкнули несколько раз пулемёты, но было уже поздно. Ударили дружно из винтовок и на плечах противника ворвались в укрепления. Пётр пальнул в пулемётчика и перепрыгнув через окоп ринулся дальше. Кольнул штыком спину, ударил прикладом ещё одного. Красные заметались по улицам и по дворам.

— Шагом! — закричал Згривец, понимая, что долгого бега взвод не выдержит. Пошли медленнее, изредка постреливая по отходившим красноармейцам. Прошли станицу насквозь, захватив западную часть. Марков развернул роту на восток, пошли вдоль станицы к её восточной окраине. Наткнулись на кучу трупов — здесь уже прошли корниловцы, в задачу которых входило захватить мост.

Роту поставили в заслон. С востока со стороны Кавказской ожидалась атака красных. Народ был рад передышке. Пробежали уже версты три и у всех было желание отдышаться. Обоз начал двигаться к мосту, оттуда послышался взрыв. Красные подорвали мост, но не слишком удачно. Как оказалось, сделали в настиле только здоровую дыру.

Слева, за железной дорогой выстроились вторая и третья рота полка, перекрывая опасное направление. Развернули батарею. Красные себя долго ждать не заставили. Со стороны Кавказской подошёл эшелон, мгновенно выгрузился и растянувшись цепью, двинулись к станице. Шли уверенно. Сразу видно, обстрелянные фронтовики.

"Не меньше полка" — подумал Пётр, наблюдая за приближающимися большевиками. Добровольцы залегли. Начали бить орудия. Подошедший бронепоезд поддержал наступление огнем из орудий. С трехсот метров открыли огонь пулемёты, ударили винтовки. Петр расстрелял две обоймы. Красную цепь проредили, но она всё равно двигалась вперёд, опираясь левым флангом на реку, а правым флангом огибая поставленный заслон.

Пётр лежал на бугорке и всё видел. Большевики выкатили из эшелона два орудия, но успели сделать по паре выстрелов, не больше. Офицерская батарея показала класс стрельбы: два снаряда — две вражеские пушки. Стояли они, правда, близко можно было достать и из винтовки, но меткость поразительная. Красные подхватили их и затащили повреждённые орудия в эшелон. У бронепоезда работала всего одна артиллерийская платформа, но из-за эшелона его не было видно.

Когда до вражеской цепи осталось двести шагов, прозвучала команда:

— В атаку, вперёд!

Подхватились дружно. Это страшно, когда перед тобой вырастает цепь бойцов. Блестят жала штыков, стволы смотрят в грудь, стоит рёв, в котором очень трудно разобрать "Ура!". Красные, не выдержав штыкового удара дрогнули и побежали. Марков успел подключить и четвёртую роту, охранявшую с тыла обоз. Добили большевиков, просочившихся к переправе. Эшелон начал отходить, часть красноармейцев бежала следом, не успев сесть. Преследовали красных недолго — метров пятьсот. Сил уже было совсем мало, даже у Петра. Подскочил конный дивизион и врубился с фланга в отступающего противника. Остатки красных отошли, выйдя из зоны видимости. Обоз медленно полз через станицу к переправе, собирая убитых и раненых. Начал отходить юнкерский батальон, державший оборону с запада. Через узкую дамбу, ведущую к мосту, повозки двигались полночи. Офицерский полк отходил последним. Дыру в каменном мосту Техническая рота закрыла щитами, вполне можно было пройти и проехать. С той стороны моста за пулемётом лежали женщины — остатки подразделения из Батальона Смерти, прославившегося под Сморгонью. Их было немного в Добровольческой армии, человек двадцать, многие с Георгиевскими крестами. Дождь уже давно прекратился, чуть потеплело. Возбуждение боя ушло, хотелось рухнуть и забыться.

Петр жевал на ходу колбасу с остатком горбушки. Колбаса, сделанная станичниками, была вкусной. Её надо было побыстрее съесть, чтоб не пропала. Озереев тоже что-то жевал, в темноте не разберёшь. Шагали тихо, лишь бряцала амуниция. Никто даже не интересовался, что за станица впереди и далеко ли идти. Потом Згривец объявил, что идут в Некрасовскую, от Усть-Лабинской в десяти верстах. Была надежда на отдых. Армия вышла из района Тихорецкой и Кавказской группировок большевиков. Отсутствие железных дорог и малочисленные переправы через реку Кубань практически исключала преследование. Большевики, оседлавшие железные дороги и узловые станции могли подбросить подкрепления только в Екатеринодар. Армия же, вместо прямого пути из Кореновской, сместилась южнее и, прикрывшись Кубанью обходила город с юга.

Некрасовская тоже оказалась занята большевиками. Стрельба в ночи разгоралась. Полк сошёл с дороги, на протяжении нескольких вёрст занятой обозом, и по целине, обходя растянувшиеся повозки, двинулся ускоренным шагом в сторону выстрелов. В первой же ложбине сапоги опять стали набирать по пуду грязи, но офицеры шли, превозмогая усталость. Впереди дрались части авангарда, им была нужна помощь. Армия оказалась в окружении. Полку было приказано обойти станицу с востока и сбить противника.

Ротные колонны растянули в цепи. Аженов про себя матерился. Приходилось лезть через кусты, спускаться в низины и взбираться на взгорки. Ни черта не видно. Ориентиров никаких. Ни луны, ни звёзд, черное небо наверняка затянуто тучами. Товарищи воспринимаются только на слух. Чувствуется что движешься не один, справа и слева треск веток и тихая ругань. Нырнули в какой-то ров. Откосы крутые. Вниз Петр съехал на заднице — покатились сапоги. Внизу сыро и грязи по колено. С трудом выбрался на другую сторону. Может и есть рядом в двух шагах удобный подъём, но ночью не видно. "Надо было сахара кусок съесть или пару карамелек!" — подумал Пётр, но сейчас было не до остановок и обшаривания вещмешка. Вытер испачканные в земле руки и приклад винтовки о шинель. Цепи упорно продвигалась в указанном ротными направлении. Оружие у всех висело на плече, забрасывать за спину никто не рискнул.

— Стой! Приготовиться к бою! Примкнуть штыки! Прицел триста! — пронеслось тихо по цепи. Аженов одним движением достал из ножен штык, насадил на ствол винтовки до щелчка, прижал винтовку к плечу. Приказ означал, что противник рядом. Но Пётр никого не видел.

Цепь офицеров стояла, выжидая.

Красных Пётр не увидел, а услышал. Хруст ломких кустов, звяканье амуниции, еле слышные разговоры, чавканье ног.

— Залпом ... Огонь! — заорал, выдержав добротную паузу Згривец!

Взвод ударил дружно перед собой.

— Заряжай! — прокричал он следующую команду. ... — Залпом... Огонь!

Вспышки выстрелов осветили ночь ещё раз.

Впереди началась паника: — Белые! Отходи! Не бросайте! Товарищи!

Красноармейская цепь, остановленная первым залпом, после второго побежала. Поручик лишь слышал шум бегущих и орущих от страха людей. Рота ударила в третий раз и двинулась шагом вперёд. Ночью бегать по незнакомой местности — дураков нема. Изредка постреливали, наткнувшись на врага в упор. В темноте попался один красный поймавший пулю и стонавший на земле. Пётр кольнул его, обогнул затихшее тело и пошагал дальше. Через десять минут вышли на восточную окраину станицы. Заняли пустые окопы красных. Куда они делись — непонятно. То ли подались в станицу, то ли бежали дальше в степь. С запада доносился шум боя. Там, где был мост через Лабу и куда должен был идти обоз. Армия оказалась в очень плохом положении. Прижата к реке. Противник со всех сторон. Люди и лошади уставшие, без отдыха и кормёжки. Утешало лишь одно: бои хоть кровавые, но победные. Людям срочно требовался передых, но отдыха большевики не дали. Бои за станицу шли всю ночь, красные упорно огрызались, сил у них было много, пулемётов тоже.

На рассвете корниловцы пошли в психическую атаку, и большевики дрогнули и побежали. Станицу взяли, выбив из неё противника. Главные силы (то есть обоз) начали втягиваться в станицу, расползаясь по улицам. Мост через Лабу большевики взорвали и уходить армии было некуда.

Петр сидел с Озереевым на краю окопа, подстелив пол задницы клеёнки и наблюдая, как над степью встаёт рассвет. Светлело быстро. Розовая каёмка восхода так и не показала солнышка. Тучи лежали над самой землёй, готовые разразиться ливнем или снегом. Перед утром похолодало, поднялся северный промозглый и сырой ветер. Пришлось одеть башлык и перчатки. Руки от металла винтовки, лежащей на коленях, мёрзли.

Красные отошли на несколько верст и после нескольких ночных контратак, не беспокоили. Как хорошенько рассвело, начали постреливать по станице из артиллерии. Крестьяне ушли с красными, в станице остались в основном казачки — их не жалко. Артиллерия била и с той стороны реки, от многочисленных крестьянских хуторов, расположенных на западном берегу Лабы. Первая офицерская батарея отвечала, неоднократно заставив замолчать красные орудия.

Удалось поспать часа четыре, потом полк сняли и перебросили на западную окраину станицы, готовиться к переправе. Оборону здесь держал юнкерский батальон, расположившись вдоль берега реки. Полку поставили задачу готовиться к переправе. Изыскивали лодки и готовили из бревен плоты. Река была шириной метров тридцать, но течение сильное. Противоположный берег обрывистый.

Ночью в полночь юнкерский батальон начал форсирование Лабы. Первые два взвода пересекли реку без единого выстрела, по грудь в ледяной воде и затаились под обрывом. Потом пошёл весь батальон. Красные начали стрелять, но их быстро задавили пулемётами и огнём пушек, выкатив их на прямую наводку. Потом раздалось дружное "Ура!" и юнкера сбили красных с обрыва, обеспечив плацдарм на той стороне реки. Двинулся офицерский полк на подручных средствах.

Пётр переправлялся в лодке. Один офицер грёб, остальные сидели не шевелясь, боясь опрокинуть утлую посудину, едва не черпавшую бортами. От воды несло холодом. Течением ощутимо сносило в сторону. Влезло в посудину всего восемь человек, под девятым лодка уже тонула. Ткнулись в берег. Поручик с осторожностью выпрыгнул на берег вслед за Озереевым, сидевшим на носу. Не хватало ещё плюхнуться из-за торопливости в воду. Переправить удалось за раз чуть побольше роты, но и то хорошо. Не придётся воевать в мокром, как юнкерам. Предстояло наступать по дороге на Филипповские хутора. Хуторов было много, разбросанных по разные стороны дороги, везде были красные. Юнкера уже с двух хуторов большевиков выбили. Офицерский полк наносил удары поротно. Красные ночью особо не сопротивлялись и бежали сразу после первых выстрелов охранения. Крошили всех подряд, кто попадался под пулю или штык. Где-то рубился конный дивизион, поддерживающий общий удар. К утру заняли хутор Киселёвский, в пятнадцати верстах от станицы Некрасовской. Несколько крестьянских хуторов горело — подожгли казачки. Ночью эти зарева выглядели страшно, да и глупо. Раненым нужно было тепло, а не остатки пожарищ. В этом районе Кубани тлела лютая вражда между крестьянами и казаками. Все крестьяне поддерживали большевиков, казаки только самих себя. Добровольческая армия была чужда всем. От неё не ожидали никакой пользы, только вред.

Мост в Некрасовской через Лабу восстановить не удалось, и весь огромный обоз пришлось переправлять на паромах, перебросив через реку канаты. Арьергард с трудом сдерживал красные отряды, подошедшие к станице. Фактически армия дралась в окружении, растянувшись на два десятка вёрст. Только удары артиллерии позволили не дать красным возможность захватить часть обоза. Артиллеристы снарядов не жалели, поскольку четвёртая рота захватила у противника два орудия и грузовик со снарядами. Генерал Марков ушёл командовать обозом. Сбил его в несколько колон, сократив длину, поставил легкораненых в строй и сформировал из них несколько подразделений с пулемётами на телегах. Переправа заняла целый день. Красные успели подтянуть силы и создать в районе Филипповских хуторов, растянувшихся на несколько вёрст, мощный заслон.

Обоз начал подтягиваться к боевым частям. Красные уже подошли близко и вели не только артиллерийский, но и пулемётный огонь по "главным силам" — санитарному, военному и гражданскому обозу. Офицерский полк прикрывал колонну повозок слева, а затем, получив приказ, ускоренно двинулся вперёд. Свежие части красных, сосредоточенные перед Филипповскими хуторами требовали всех сил. Добровольческая армия развернула наступление на фронте в две версты. Справа Партизанский полк, потом Офицерский в составе трех рот, слева Корниловский и конный дивизион. Четвёртую офицерскую роту Корнилов держал в резерве.

Как только сблизились с противником до тысячи метров, красные начали ружейно-пулемётный огонь. Офицеры не стреляли — далеко, берегли патроны. Редкие цепи двигались медленно, шагом. Сил было мало, по крайней мере у Петра. Не проходящая усталость, отсутствие сна, сказывалось на всех. Ноги гудели, ныли и их приходилось переставлять усилием воли. Красные сидели в окопах и стреляли без передыха. Пули свистели, изредка кто-то падал, промежуток стягивали, но интервалы становились ещё больше. До Озереева было десять шагов. В бою на таком расстоянии штыком не помочь, разве только из нагана. Страха не было.

На левом фланге раздалось "Ура!", видно корниловцы и конники добрались до противника.

Подошли уже на двести шагов. Выстрелы стали прицельней, наступающая цепь редела.

"Сколько же их!" — подумал Пётр, наблюдая за державшими оборону красными. В окопах густо белели лица, прижатые к прикладам винтовок. "Если пойдут в контратаку сомнут числом. На каждого человек по десять!"

Конники и корниловцы видно прорвали позиции, и суматошная стрельба уже слышалась левее и дальше.

— Обходят! — заорал кто-то в окопах дурным голосом и случилось неожиданное: красные выскочили из окопов и бросились бежать.

— Огонь! Тут же заорал Згривец и взвод начал бить в убегающие спины. Поручик расстрелял две обоймы, положив как минимум пятерых. Рванули следом. Ну рвануть, допустим не получилось, но бег изобразили. Красные удирали в густой лес в полуверсте от окопов. Заняли окопы, на несколько минут остановились, переведя дух. На правом фланге партизаны ещё дрались с красными, но и там через десять минут большевики побежали. Помощь резерва не понадобилась.

Озереев в окопе нашёл полотняный мешок со свежим хлебом. Офицеры быстренько разломали караваи на куски, и все насыщались духмяным горячим хлебом утренней выпечки. Вкусно! До невозможности!

Филипповские хутора, протянувшиеся вдоль восточного берега реки Белой на несколько вёрст, Корниловцы заняли к обеду. Конники захватили примыкающее к ним село Царский Дар. Офицерский полк потерял убитыми и ранеными около пятидесяти человек. Второй роте досталось больше всех.

Полк развернулся и после нескольких артиллерийских выстрелов по лесу, двинулся вперёд. Организованного сопротивления не было. Добили с сотню красноармейцев, метавшихся в лесу и всё. Основные недобитые силы противника успели переправиться через речку Белую, используя лес как прикрытие. Река рассекала его на две части. Восточный берег очистили весь. Обоз тронулся вперёд, подтягиваясь к передовым частям. Охранял его чехословацкий батальон. Офицерский полк пропустил "главные силы" и встал в конце обоза, обеспечивая охрану с тыла. Наконец-то встали на ночёвку.

Хутора были пусты, хозяева ушли вместе с красными. Быстро поели всухомятку и легли спать. Организм требовал сна. Пять суток непрерывных боёв и ночных маршей вымотали полностью.

С трёх часов ночи роту поставили в охранение. Пётр лежал на клеёнке и дремал. Хоть и удалось ухватить четыре часа сна, но этого организму явно было мало. Глаза закрывались сами собой.

На рассвете красные начали атаку крупными силами с севера и востока. Дозоры вовремя обнаружили большевиков и полк успел подняться по тревоге.

— Отбросить! — приказал генерал Марков, указав на появляющиеся в тумане красноармейские цепи, уверенно двигающиеся с холмов.

Ударили зло и яростно. Этим утром убивали краснопузых не за то, что они большевики, а за то, что не дали поспать. По крайней мере Пётр думал именно так, работая винтовкой как косой, рубя выраставшие перед ним фигуры, доставая на два шага влево и вправо. Десяток он честно достал в этом бою, набил бы и больше, но красные побежали. Поручик выпустил вслед все пули из нагана, понимая, что вряд ли кого догонит. "Не след в такую рань будить — это моветон!" злобно нажимал он на спуск револьвера, едва угадывая быстро скрывающиеся в тумане фигуры.

Отогнав нападавших полк вернулся на своё место. Какой после боя сон. Во взводе один убитый, двое легко ранены.

Одновременно с нападением красных ударил и Корниловский полк. Он захватил мост через реку Белая и отогнал прикрывавшие его отряды на две версты. Через мост открывалась дорога на станицу Рязанскую. На этой позиции у хуторов армии задерживаться было нельзя. Филипповские хутора находились в яме и подвези красные артиллерию — обстреливали бы с холмов с любой стороны. Все передвижения Добровольческой армии с рассветом были как на ладони. Корниловцы, естественно, из-за своей малочисленности завязли, отбросив красных на две версты от моста. Красные встали на высотах и дальше продвинуться добровольцы не смогли. Дорога в этом месте поворачивала на север, параллельно реке на станицу Рязанскую. Большевики начали стягивать силы, пытаясь окружить вырвавшийся вперёд полк. Бросили на помощь Партизанский, но его оказалось мало. Приказали Офицерскому полку оставить обоз и через мост переходить на другую сторону. К переправе уже выдвигалась Техническая рота с приказом после прохождения на ту сторону последней телеги мост сжечь. Армия дралась в полном окружении, защищая огромный обоз с ранеными, гражданскими лицами, остатками боеприпасов и вооружения.

На дороге к мосту выстроился обоз. Все ждут, когда противника отбросят подальше от переправы. Колонну опять охраняют только раненые, чехословаков бросили на помощь Партизанскому полку. Корнилов ввел в бой даже свой конвой. Сзади обоза со стороны хуторов красных сдерживает юнкерский батальон и конный дивизион. Корниловскому полку на помощь отправили вторую и третью роту Офицерского полка, четвёртую роту поставили в голове обоза, первую роту подполковника Плохинского определили в резерв. Вся артиллерия уже на том берегу и Корнилов указывает ей цели. А обоз стоит ждет, вытянувшись на дамбе в линию, лишь посвистывают пули и изредка рвутся снаряды, пытаясь разорвать эту вереницу телег. В обозе всем страшно: беспомощным раненым, сёстрам милосердия, офицерским семьям, депутатам Государственной Думы, чиновникам и купцам. За мостом трещат пулемёты, бьют орудия, беспрерывно хлопают винтовки. Если не сдюжат офицеры, то всех ждёт смерть, жестокая и беспощадная. Будут выкалывать глаза, отрезать носы и груди, прибивать погоны гвоздями! Вырвут серьги из ушей, сорвут цепочку с серебряным крестиком... изнасилуют и убьют. Страшно! Нападает ведь не армия, нападают бандиты и дезертиры, покинувшие фронт. Нет ещё Красной армии! Пришло время грабить, насиловать, убивать. Не зря большевики пустили слух, что Корнилов вывез всё золото из Ростова. Половина, как минимум, этих "бойцов" надеются поживиться в обозе. Вот умирать из них никто не хочет. Поэтому и бегут сразу, как увидят шеренгу офицерских штыков. А ещё им сказали, что офицера хотят вернуть Николашку на трон и вернуть обратно землю помещикам, которую даровала крестьянам Советская власть. Большевистские агитаторы говорливы, знают, что сказать простому солдату, чтобы он пошёл убивать.

А вот и работа для 1-й роты. Большевики, неожиданно, обойдя вдоль реки корниловцев, подошли к переправе.

— Отбросить! — приказал Марков. Рота пробежала с версту и ударила во фланг в направлении речки. Драка вышла жестокой, красные рвались к мосту, надеясь отрезать обоз. Рота выпустила три залпа, потом сцепилась в рукопашной. Пётр только махал штыком и прикладом своей винтовки.

— Сзади! — предупреждающе закричал Вадим. Аженов мгновенно присел, пропуская над собой чужой штык, развернулся на корточках и ударил красноармейца штыком в живот. Тот только смахнул у него с головы папаху. Пётр вытащил наган и прихлопнул двоих, старающихся насадить на штык Озереева. Потом вытащил второй и за тридцать секунд расчистил место вокруг своей тройки.

— В наганы! — закричал Згривец, понимая, что взвод увяз. Забухали офицерские наганы, быстро уравнивая численность. За минуту выкосили не меньше роты. Красные дрогнули и побежали назад. Вот теперь в спину ударили уже и винтовки. Из большевистского батальона ушла едва сотня.

— Этих сволочей с каждым разом всё больше и больше! Когда же они кончатся?! — бормотал поручик, выбивая стреляные гильзы и вставляя новые патроны в револьвер.

— Да, всех нам не перестрелять! — согласился Озереев, набивая обоймы обоих браунингов.

Вернуться назад после атаки не успели — подскакал Марков.

— Бегом за мной! Там наших обходят!

Помчались в обратном направлении. Третью роту державшую фланг Корниловцев стремительно обходили красные, норовя зайти в тыл. Дали один залп и ударили в штыки. Красные притормозили, а потом, когда раздали хлопки револьверов, бросились бежать. Вторая рота палила в отступающего противника. Добить большевиков до конца не дал тот же Марков. Направив роту назад. Новая группа красных опять рвалась к переправе. Встретили их почти на том же месте, где лежали тела убитых ранее. Остановились, Плохинский дал отдышаться минуту, сделали три залпа и ринулись в штыки. Красные в полном беспорядке побежали назад. Отстреляли вслед по обойме, уложив ещё около сотни.

Петру эти пробежки дались тяжело. При его шести пудах веса столько бегать противопоказано. Но настроение отличное. Убитых в роте нет, а противника потрепали изрядно.

Красные начали отходить по всему фронту, где дрались передовые части. Вступление в дело офицерского полка решило исход схватки. Обоз пошёл через мост, люди радовались спасению. Впереди двигалась четвёртая рота.

Как только обоз начал движение перешли в наступление части красных наступавших с тыла со стороны хуторов. Юнкерский батальон сдерживал натиск, а затем начал постепенно отходить. Ударила офицерская батарея, стремясь сбить у противника наступательный порыв. Батальон держался, пока на тот берег не переправился весь обоз. Отойти ему оторвавшись от противника не удалось. Техническая рота зажгла мост, когда часть батальона была ещё на том берегу. Юнкера переправлялись вброд. А с той стороны реки били два пулемёта Технической роты поддерживая юнкеров и отсекая противника от переправы. Мост горел, укравшись чёрными клубами дыма.

Г Л А В А 13

Двигались к станице Рязанской. Судя по солнцу — вторая половина дня. Настроение хорошее, вырвались из западни, потери минимальные. Единственное, что огорчало Петра, хоть поле боя осталось за офицерами, но обыскать убитых красноармейцев времени не было. А патронов у Аженова к винтовке осталось мало, чуть больше полста штук. Практически на один бой. У Манлихера и калибр больше и тупоголовая пуля тяжелее, чем у трехлинейки. Нет, пока обоз перебирался через мост, надо было убитых обыскать, забрать всё ценное и боеприпасы. Наверняка и патроны, и гранаты, и наганы нашлись. Винтовки то уже никому не нужны, но опять же если вперёд смотреть, для пополнения однозначно пригодятся. А винтовок тех сотен пять на земле осталось, не меньше. Не соображает начальство в этих вопросах. Думают, что у них в обозе есть запасы, а там слёзы, а не запасы. В ротных телегах четыре ящика патронов, винтовки раненых, двадцать пар сапог, немного одежды и всё. Всё у бойцов по мешкам. Это у них во взводе все богатые, по две сотни патронов на ствол имеют. В других гораздо хуже. Да те же Корниловцы в сегодняшнем бою по сотне извели, и юнкера тоже. Нет, надо было трупы осмотреть и обобрать. По железке добровольцам никто боеприпасов не подвезёт. Загрузить пару телег винтовками и патронами вполне бы успели. Ещё пара таких схваток и стрелять станет нечем. Да и пулемёты вражеские не забрали — тяжелые. И никто наверняка не подумал их испортить.

По колонне прошла новость, что от Кубанского отряда прибыл к генералу Корнилову дозор для связи. Новость всех обрадовала. Сил станет больше, драться с большевиками легче.

Впереди постреливала четвёртая рота, прикрывая обоз спереди, остальные двигались сбоку колонны, охраняя с фланга. Все мечтали об отдыхе. Не доходя до станицы, четвёртая рота ушла из авангарда и свернула от дороги влево, обоз продолжал движение по дороге. Около четвёртой роты собрали весь офицерский полк, Юнкерский батальон, 1-ю батарею. Дали час отдыха. Пётр, быстро пожевав сала с хлебом, подстелил клеёнку и лег, головой на просохший бугорок, ногами на вещмешок, постаравшись задрать их повыше, чтобы быстрее отошли от усталости. Ласково светило солнышко, согревая лицо, и он задремал.

Через час на уставшей лошади подъехал генерал Марков. Всех отдыхающих поднял и повёл колонну на запад. Задача стояла прикрыть Рязанскую, где должны остановиться главные силы, с юга. Станица, в которой рассчитывали отдохнуть, осталась справа.

Стемнело. Авангард двигался по какой-то тропе. Артиллеристы с руганью толкали застревавшие орудия. Перешли вброд какую-то мелкую, журчащую по камням речку. В два часа ночи остановились в небольшом черкесском ауле. Аул брошен, жителей нет, дома частично разграблены. На отдых дали четыре часа. Пётр заснул мгновенно, как и остальные. Огня не разводили, ночью было холодно, но никого это не тревожило. Люди спали вповалку, прижавшись к друг другу. Над головой была крыша, закрывающая от дождя и стены, спасающие от ветра.

Подняли ещё до рассвета. Сразу поставили в строй, и колонна двинулась в ночь. Лишь артиллеристы задержались, впрягая лошадей.

Петр катал во рту карамельку, угостив конфеткой Озереева и Юриксона. Во рту было хреново, не умылись, ни попили горячего, сразу вперёд. Может у командования в такой спешке и были какие-то свои резоны, но поручик их не видел. Могли бы выступить и тремя часами позже. Что в потёмках грязь месить?!

С рассветом идти стало легче. В строю начались разговоры. До этого офицеры угрюмо молчали, заставляя организм втянуться в марш. Полк шагал в ногу, разнося мерную поступь и бряканье железа по рассветному утру. Количество офицеров в полку сократилось почти на треть. Больше всего досталось второй роте, потери ранеными и убитыми у неё были самыми большими. Аженов очень боялся попасть в обоз. Хорошо если легко ранят, а если тяжело, то так и будешь в этой телеге ходить под себя, пока не умрёшь от раны или воспаления лёгких. Запашок от телег с ранеными шёл ещё тот. Сестёр милосердия было мало, врачей восемь, а раненых уже семь сотен. Тут и повязки никто особо не менял, не больно то их сменишь на ходу под дождём, да и ночью с лампой не побегаешь, осматривая лежащих в телегах страдальцев. Умерших хоронили каждую ночь, но многим приходилось лежать рядом с трупом весь день, до вечерней остановки. Тело из телеги на ходу не выкинешь, умершего офицера или юнкера надо похоронить, а поскольку в каждой повозке лежало по несколько человек, то живым приходилось терпеть такое соседство. Были и выздоравливающие, из числа легкораненых, но таких счастливчиков — единицы. Бои каждый день, или через день, и каждый день марш от пятнадцати до тридцати вёрст, по промозглой, сырой погоде. Помимо раненых имелись и больные. Вон юнкеров загнали вчера в воду, а ведь никто не позаботился, чтобы дать им время и место высушить одежду. Завтра половина ляжет с простудой. Петру такой подход к людям не нравился. Генералы не привыкли думать о бойцах, даже об офицерах. Их больше волновали решаемые военные задачи. К тому же обозу надо обязательно назначать обслугу. Чем расстреливать красных, лучше бы их приставили к уходу за ранеными. Назначили бы по одному на две телеги, и все бы были обихожены, напоены, накормлены и даже перевязаны, если бинты дадут. О еде для рот тоже никто не думал. Полевых кухонь нет, горячего не дают, и вообще ничего не дают. Говорят, продовольствие для раненых везут, но ведь его приготовить надо. Туже кашу сварить нужны по крайней мере котёл и дрова. В общем кругом бардак. Пока в строю — ты командирам нужен, а потом от тебя одни заботы. Но до Екатеринодара Аженов с армией рассчитывал дойти. Повидаться, оставить денег матери и сестрёнке, потом опять воевать можно. Большевиков он ненавидел, считая их бандитами и отребьем, которые задурили народу голову различными посулами, развалили фронт и сейчас чужими руками дерутся за власть. Из той сотни, что он перебил во время похода, вряд ли был хоть один комиссар. Обманутые пропагандой и брошенные на убой простые солдаты, науськанные агитаторами с целью искоренить восставших офицеров, как реальную угрозу большевистской власти. На государство большевикам плевать, на народ тоже. Сволочи, одним словом. Гнусные сволочи, прикрывающиеся красивыми словами о лучшей жизни. Бить их надо нещадно, но не здесь, а в Москве и Петрограде. А к красным засылать своих агитаторов, чтобы всю эту солдатскую массу перетянуть на свою сторону. "А на пленных надевать погоны и гнать их в бой!"

За мыслями дорога незаметно вывела в ещё одному брошенному аулу. Здесь явно случилась перестрелка, поскольку на улице валялись редкие стрелянные гильзы. Дали время на привал — полчаса. Пётр зашёл в брошенный дом, сел на лавку. На дворе мычала некормленая скотина. Имелась остывшая печка, кое-какая самодельная мебель. Около раскрытого сундука валялась выброшенная одежда. Дом явно грабили.

Посидели с Озереевым, поговорили и пошли строиться. Ротный объявил, что движутся к большому аулу Понежукай, высланы квартирьеры. Это новость обрадовала. Отправка квартирьеров обещала длительный отдых. Полк пошел энергичней. Аула достигли только к вечеру, издалека увидев два минарета. Вторая радостная весть, что аул не брошен, есть жители и можно будет прикупить съестного.

— Сала у мусульман вряд ли есть, а вот мяса копчёного в дорогу надо будет попытаться достать. А то у меня мешок почти пустой, — пожаловался Петр другу.

— Да, — согласился Вадим. — И лепёшек каких-нибудь. Говорят, и сыр у них неплох.

— А может купить барана, да зажарить? Пару дней мясо продержится.

— Баранину я не люблю, её вымачивать надо, а то привкус неприятный.

— Было бы чего кусать, а с привкусом потом разберёмся, после того как съедим, — ответил Пётр.

Расположились на ночёвку. К гостям черкесы отнеслись настороженно. Несколько аулов большевики и местные казаки вырезали. К офицерам горцы тоже отнеслись с настороженностью, думали, что будут грабить.

Наскоро поели и легли спать. Ночь удалась — выспались! Даже утром никто не будил. Часов в одиннадцать поднялись, почистили винтовки и наганы, пошли знакомиться с аулом. В общем похоже на станицу. Белые домики, хозяйственные постройки, многочисленная живность. К середине дня начали возвращаться жители. Замелькали женщины в платках, скрывающих лицо, появились мужчины и молодёжь. Народ понял, что грабить и убивать не будут.

В доме у печи суетилась хозяйка, готовя для гостей еду. Хозяин — сорокалетний крепкий горец в черкеске с газырями и кинжалом, неплохо говорил по-русски. Кто и за что вырезал аулы, включая женщин и детей, они и сами не знали. Горцы уже сколотили конный отряд и присоединились к кубанским частям генерала Покровского. Большевиков от казаков они не отличали, но твёрдо знали, что казачки из станицы Рязанской в расправе над мелкими аулами отметились. Хотя раньше, при царской власти, и с казаками, и с русскими крестьянами десятилетиями жили мирно, считая друг друга за соседей.

Генерал Марков побеседовал со старейшинами объяснил обстановку, цели борьбы Добровольческой армии, рассказал, что сейчас делается на Дону, Кавказе и Кубани. С десяток конных джигитов запросились под руку генерала. Он их взял.

Петр и Вадим сходили в лавку, лавка была бедновата. Офицеры покупали табак, спички, соль, чёрный перец. Аженов ничего себе не присмотрел. Крупы им не нужны, материал и одежда тоже. Кинжалы местных умельцев, отделанные серебром, его не заинтересовали, хотя некоторые покупали.

Насчёт дорожных припасов спросили у хозяина, попросив подсказать у кого можно купить.

Селим что-то сказал по-чеченски жене, и она ушла, через полчаса вернулась, принеся несколько головок сыра, мяса, закопчённого до состояния подошвы и горки лепёшек. Всю еду разобрали и щедро заплатили. Хозяйка тут же навела тесто для новых. В доме была сложена печь, к обеду хозяйка выставила два чугунка с густой наваренной на мясе похлёбкой. Офицеры с удовольствием поели горячего со свежими лепёшками. Наесться хватило всем. Петр уже и не помнил, когда последний раз ел горячее. Кажется, в станице Егорлыцкой, ещё на Дону.

По данным, полученным от черкесов, как только армия ушла из Рязанской, красные двинулись следом. Юнкерский батальон, стоявший в охранении аула, отбил их первую атаку ещё засветло. Уже по темноте, когда батальон снимался с позиции, красные нанесли ещё один удар. Чуть не потеряли одно орудие 1-й батареи, соскочившее колесом с моста через ручей. Пришлось провести ещё одну контратаку.

Вечером, по темноте, пропустив вперёд юнкерский батальон, Офицерский полк покинул аул и двинулся дальше на запад. Полк шел в арьергарде, прикрывая армию с тыла. Фактически армия обогнула Екатеринодар и приближалась к городу с юга. Двигались к аулу Шенджий на соединение с Кубанским отрядом.

Кубанским отрядом руководил генерал-майор Покровский. Штабс-капитан Покровский, ещё недавно известный лётчик, захвативший в плен вражеского пилота и самолёт и имевший за это Георгиевский крест, командовал авиационным отрядом на Кубани. По приказу Кубанской Рады сформировал пехотный отряд и нанёс красным несколько серьёзных поражений. В январе Кубанская Рада присвоила ему звание полковника, в марте генерала. Считался весьма жёстким человеком и успешным военно— начальником. Под командованием Покровского находилось до трёх тысяч человек, в то время, как Добровольческая армия Корнилова к моменту встречи насчитывала всего две тысячи семьсот штыков, из них семьсот раненых. Объединение союзников, позволяло создать серьёзные силы в 5000 человек для борьбы с большевиками. Разбить их поодиночке красным не удалось.

Шли всю ночь. Дорога скакала по увалам вверх-вниз, петляла, обходя овраги и холмы. Пошёл холодный мелкий дождь. Двигались медленно. Замыкающей шла Техническая рота. Изредка приближалась конная разведка красных и вспыхивали перестрелки. Наступивший день облегчения не принёс. Хмурое, свинцовое небо и мелкий дождь. Разве что колонны начали двигаться чуть побыстрее. Сзади застучал пулемёт, потом второй. Все обернулись. Из-за увала на гребень выкатился грузовик красных. Откинув задний борт, большевики начали обрабатывать Техническую роту. Рота залегла, потом перебежками стала отходить.

— Взвод, в цепь! — скомандовал Згривец, показав рукой направление. Три десятка офицеров мигом рассыпались, скинув с плеча винтовки.

— Прицел шесть! По грузовику, залпом... Огонь! — выкрикнул штабс-капитан.

Пётр навёл мушку на грузовик в шестистах метрах и нажал на спуск. Залп получился густым. Ударили три раза. Красным такой подарок не понравился. Згривец приложился к биноклю:

— Молодцы! Достали эту сволочь! — сказал он, заметив, как засуетились в кузове фигурки в шинелях. Грузовик спрятался за увал и больше не показывался. Из Технической роты пропало пять офицеров. То ли раненых взяли в плен, то ли товарищи не нашли тела.

Полк вошёл в аул Шенджий уже ночью. Отшагав тридцать вёрст с трёхчасовым привалом. Все силы армии уже расположились на ночлег. Раненых сгрузили по домам, а мелкий нудный дождик так и сыпал на улице.

Жарко натопленная печь, крыша над головой, что может быть лучше!? Проснулись поздно. Шинели влажные, так и не высохли за ночь. Вся печка укрыта шинелями и обставлена сапогами. Башлык Аженов выжимал пока шли трижды. Но ткань воду не держала, лишь прикрывала, чтобы струйки воды не текли за шиворот. Спину немного прикрывал брезентовый мешок.

Дом взводу достался большой, в несколько комнат. В одной лежал раненый молодой черкес. Оказывается, красные тоже прошлись по этому аулу. Черкеса искололи шашками с десяток мелких ран — не убить, а поиздеваться! Раны загноились, мать не знала, что делать.

Позвали сестру из лазарета, та промыла раны карболкой и перевязала.

— За что тебя так? — спросила Петровна.

— Сказали буржюй! — ответил черкес.

На улице раздалось какое-то непонятное визгливо-монотонное пение. Под зелёным знаменем в аул входил конный Черкесский полк Кубанского отряда. Полк выстроился у дома генерала Корнилова. Корнилов поздоровался и сказал несколько приветственных слов. Рядом с ним стоял прибывший генерал Покровский. Его Кубанская армия стояла в восемнадцати верстах в станице Калужской.

Офицеры радовались, радовались и Кубанцы, они становились вдвое сильнее.

Г Л А В А 14

Приказали лишние вещи сдать в обоз. Значит предстоял длинный марш и горячее дело. У Петра лишних вещей не было. Шинель просохла, сапоги просушены, портянки сухие, чистые. Оружие почищено и смазано, не подведёт. Тридцать патронов для винтовки. Совсем мизер. Зато мешок лёгкий, немного еды, пара гранат и разная мелочёвка. Один револьвер в кобуре, второй в кармане, за отворотом шинели. Пётр нашил там кусок ткани, чтобы не выпал. Ремень с портупеей туго затянут — так теплее. Башлык на плечах, в любой момент можно накинуть поверх папахи.

Армия собиралась целый час. Грузили на подводы раненых, закрывая их чем можно. На улице шёл мелкий холодный дождь, погода не думала улучшаться. Планов командования никто не знал. "Главные силы" шли в станицу Калужскую, на соединение с Кубанским отрядом в сопровождении конницы. Куда шли боевые части, ротным не доводили, командиры хранили секрет.

15 марта, ротный, встав не с той ноги, отодрал ни с чего прапорщика Кедрина — конного офицера связи. Двинулись. Пётр натянул башлык сразу. Ледяной ветер и секущий дождь. Под ногами хлюпает, вместо дороги — грязь. Сапоги, обильно пропитанные дёгтем, пока сухие. Через два часа выглянуло солнце, только народ успел обрадоваться, как оно скрылось. Ветер усилился, тучи наползают одна на другую. Снова пошёл дождь. Прошли лес. Остановились на короткий привал под какими-то навесами. Лучше бы не останавливались. Стало ещё холоднее. Ветер выдувает всё тепло. Благо с Озереевым купили меховые поддёвки в Ростове, хоть грудь в относительном тепле. Мерзнет задница и ноги. "Удивительно, — подумал Аженов, — холод, сырость, а больных практически нет". По крайней мере в их взводе ни одного больного.

Подъехал Марков. Аженов генерала пожалел. Конника ветер и дождь хлестал со всех сторон, а он даже без башлыка, только воротник от бекеши поднял.

От первой роты их взвод отправили в боковой дозор. Отошли на сотню шагов влево и колонны полка не видно. Двинулись вперёд вдоль канавы, заросшей прутьями чернеющей ивы. Через полчаса подскакал Марков и указал новое направление движения. Пришлось перебираться через канаву, полную дождевой воды. Метра три, но по раскисшей земле не перепрыгнешь.

— Вон там! — показал Згривец на застывшую в воде корягу. Прыгает первый, коряга под ногой переворачивается, и офицер летит в воду. Встал, воды в канаве чуть выше колена. Развернул корягу, удерживая за ветки и переправа пошла. Только корнет Пржевальский ещё грохнулся, неудачно зацепившись за ветку. Под Петром коряга только жалобно скрипнула. Перебрались на ту сторону и двинулись в указанном направлении. Вскоре вышли на главную дорогу, на которой стоял полк. Впереди были Корнилов, Миончинский, Нечаев.

Взвод влился в роту. Шли навстречу ветру. Температура давно упала в минус, сверху сыпалась ледяная крупа. Мокрые шинели, заледенев, встали колом, покрывшись сверху ледяной коркой. Винтовки тоже обледенели и при неловком хвате выскальзывали их рук. Все повесили их на плечо и только поддерживали за ремень.

Особенно тяжело пришлось пушкарям. Орудийные кони едва переставляли ноги, вытягивая орудия. Вместо колёс у пушек ледяные диски, которые тут же примерзают к дороге при каждой остановке. На верховых, сидящих в сёдлах упряжек, страшно смотреть — сплошные сосульки. Лошади в изнеможении останавливаются и их приходится менять. Сдергивают орудия с места всем миром: и люди, и лошади.

К обеду пошёл сухой снег, завыла метель. Спины впереди идущих еле видно. Снег сёк лицо, ориентировка терялась полностью. В такую погоду только дома сидеть, а не по дорогам шастать. А ледяные фигуры шли и шли под завывание пронзительного ветра.

Впереди где-то бухнули выстрелы. Да и выстрелы ли это? Ни расстояния определить, ни направления. Где-то там! В снежной круговерти, неопасные, отстранённые и далёкие. Затвор своей винтовки Пётр обмотал тряпкой и теперь не переживал, что приморозит льдом и оружие откажет в нужный момент. По колонне прошла весть: конники сбили заставу красных в маленьком хуторе. Хутор — это хорошо: там тепло, крыша и можно укрыться от ветра.

Чуть потеплело, или просто вышли из района катаклизма. Снег повалил крупными хлопьями, окутывая ледяные фигуры белым саваном. По-прежнему ничего не видно. Если бы не местные проводники, давно бы заблудились. Кругом белым бело. Снег со всех сторон. Сверху, снизу и по сторонам. На лице, облепленном ледяной коркой тоже снег. Зубы сами, хочешь ты того или нет, выбивают дробь. Сейчас бы всем стакан чая или простого кипятка, чтобы согреть нутро. Колонна прошла мимо каких-то призрачных строений и двинулась дальше.

Сколько времени — непонятно. Ближе к вечеру. Колонна встала, упершись в овраг. Внизу речка. Как название — неизвестно, но на речку мало похожа. Поперёк движения катилось месиво серого снега, льда и непонятно чего. Густой ледяной кисель, приправленный ветками, листьями и смытой землёй. Упади температура ещё градусов на пять-десять и речка бы встала, покрывшись льдом. Шла настоящая шуга, сопровождаемая разливом из-за дождей. Моста не было видно, он был спрятан под этим ледяным киселём, несокрушимо ползущим непреодолимой полосой в пятьдесят метров. Хорошо хоть проводники знали место, где он должен был быть.

Пленные красноармейцы нашли мост. Текинец на лошади перебрался туда и обратно и поставил вешки. Глубина изрядная: на мосту лошади по колено, перед и после моста — по брюхо.

Корнилов приказал конным брать на круп офицеров и перевозить на ту сторону. Головным шёл третий взвод первой роты. Соскользнул один офицер, упала одна лошадь, но переправа идёт нормально. Два десятка конников перевезли взвод за пять минут.

Подъехал Марков:

— Не стрелять, только колоть! Вперёд на станицу!

Згривец повёл свой взвод прямо. Шагом, но быстро. Штыки примкнули, но винтовки держали на плече.

— Шевелите, господа пальцами, — приказал он, понимая, что половина, скрюченными руками, винтовки просто не удержит.

Аженов очередной раз порадовался изготовленной муфте. Руки в перчатках в меховом мешке, подвешенном на ремешке за шею, чувствовали себя вполне работоспособными. Ремень винтовки он зацепил за погон, чтобы не сползал, сорвать оружие с плеча — мгновенье. Но пальцами он усиленно шевелил, разгоняя кровь.

Взвод нестройной толпой шёл по улице. За ставнями домов горел свет, из труб шёл дым, уже одним запахом маня зайти в тепло. Даже зубы перестали стучать.

За головным взводом устремились остальные. Вторую роту Марков направил по станице влево, третью вправо. Ледяные фигуры захватывали Ново-Дмитриевскую.

Из дома вышел красноармеец, наверное, отлить.

— Вы из пополнения, из Екатеринодара? — заметил он движущиеся белые фигуры.

— Да оттуда, — прохрипел Згривец, а Пётр не задумываясь махнул штыком.

Тишину нарушил сам Марков, пристрелив прямо с седла большевика, сцепившегося с офицером. Красные сразу зашевелились. Офицеры кололи всех, кто появлялся на улице, поэтому тревога расползалась медленно.

На переправе уже никого лошадями не перевозили, люди шли по пояс в ледяном месиве, переправляясь на другую сторону речки. Шли и бойцы, и молоденькие сёстры милосердия, держа свои сумки с перевязочными пакетами над головой.

— Быстрее! Быстрее! Быстрее! — кричал Марков.

В станице уже завязался бой, уже пачками били выстрелы и строчили пулемёты. Красные поняли, что напали добровольцы и пытались организовать сопротивление. Отряд в станице стоял крупный — до трёх тысяч.

— Приготовить гранаты! — прокричал командир взвода.

Петр быстро скинул мешок и достал обе гранаты. Згривец как чувствовал. На следующем проулке, красные уже выкатывали пулемёт, чтобы ударить вдоль улицы. Пётр кинул гранату, хотя было еще далековато, но силы поручику было не занимать. Граната попала удачно, пяток человек, возившихся около пулемёта, завалились на землю. Быстро подбежали и добили штыками.

-Ты и ты! — ткнул пальцем штабс-капитан. — Проверить, если исправен, катите за нами. Пржевальский! Несёшь ленты!

Пулемёт выпустил короткую пробную очередь и два офицера покатили пулемёт вслед взводу.

Из дома открыли огонь. Били плотно — человек десять. Пулемёт сразу же и пригодился. Ударили по дому. Пули пробивали саманные стены насквозь. Как только выстрелы красных стихли, зачистили дом и все строения. Убили двенадцать большевиков.

— Их тут по домам может с батальон скрывается, — сказал командиру Аженов.

— Дойдем до конца станицы, потом развернёмся и будем проверять каждый дом.

Поперек улицы промчалась конная батарея по направлению к реке.

— Стой! Стой! — закричали многие и рванули к перекрёстку. Ударили вслед из винтовок и довольно удачно. Батарею остановили, перебив часть лошадей, а потом добили прислугу.

Артиллерия красных расположенная на правом краю станицы начала бить по переправе. Марков развернул четвёртую роту и приказал атаковать. Через мост артиллеристы Миончинского умудрились протащить одно орудие. Удалось выпустить по красным только один снаряд — замерзло масло в откатнике, и ствол в переднее положение после выстрела не вернулся.

По всей станице раздавались выстрелы. Три офицерских роты шли по ней веером.

Взвод Петра вышел на окраину. Вышли удачно. Видно было как мелькают в снегу фигуры большевиков, драпающих в поле. Поставили пулемёт и причесали. Десятка четыре в пределах видимости положили. Развернулись и двинулись по соседней улице, проверяя каждый дом.

Сначала кричали, чтобы красные сдавались, потом, если не было выстрелов врывались в дом. На выстрелы отвечали своими и бросали гранату. Наготове держали пулемёт, чтобы изрешетить стены. К десятому дому уже наловчились. Но двух раненых уже имели. В одном доме пришлось бросать две гранаты — положили пятнадцать человек. Петру наконец— то попался большевик с австрийской винтовкой, двести патронов он с него снял и десяток снаряжённых пачек. "А ведь где-то у красных наверняка такие патроны есть? Найти бы ящик!" — начал мечтать поручик.

Марков уже на станичной площади. Вскоре подъехал и Корнилов. Переправился Корниловский и Партизанский полк. Артиллерия при переправе повредила настил моста, и переправа остановилась. Техническая рота и Юнкерский батальон пытаются восстановить его под водой, нащупывая места проломов. Две телеги с боеприпасами застряли напрочь.

Схватка выдохлась. В станице ещё постреливали, но добровольцы редким гребнем прочесали её всю, выставив на окраинах наблюдателей и пикеты.

Прочесав третью улицу, Згривец посмотрел на своих подчинённых, которые двигались как сонные мухи, выбрал два дома и сказал:

— На сегодня всё! Сушимся и отдыхаем. Оружие держать под рукой, пулемёт вон туда — на чердак. По полвзвода в каждый дом, двое по очереди на охране.

Это счастье — зайти в тепло. Это счастье снять с себя мокрую одежду и прижаться стылыми руками к печке. Разделись до белья, обвесив все кругом мокрой одеждой. Поели и легли спать, наплевав на всё вокруг. Лишь охранники боролись со сном, сидя в белых подштанниках на лавках. Штабс-капитан приказал меняться через два часа.

За речкой массово зажгли костры. Юнкера пытались хоть как-то согреться. Лес был. Дров, взяв топоры у технической роты, нарубили. На улице чуть потеплело, кончился ветер и снег. Все мечтали дожить до рассвета и добраться до домов станицы в тепло. Чтобы спасти лошадей их выпрягли и перевели на ту сторону, в конюшни. Генерал Алексеев остался ночевать с юнкерами. Был там маленький домишко, где народ набился стоя, лишь для генерала нашли стул.

Утром погода обрадовала. Дождь кончился. Речка вошла в берега, показав мост. Тут же взялись за починку. От станицы гнали волов, чтобы перетащить орудия и лошадей. Выстрелы раздавались до середины дня — выискивали и добивали красных.

Потери в полку были на удивление мизерны: два человека убиты и десять ранены. Да в первой батареи ещё двое. Красногвардейцев положили до тысячи человек, захватили восемь орудий, снаряды, патроны, госпиталь.

После обеда опять пошёл снег, занося убитых, падая на застывшие лица и застывая наледью на окровавленных пальцах, пытавшихся зажать штыковую рану. Всё накрывало белым саваном.

Згривец после обеда отправил весь взвод собирать оружие и патроны, забрав на время у хозяина телегу и лошадь. Винтовки пригодятся Кубанскому отряду и черкесам.

Патронами разжились, у каждого во взводе по три сотни, остальные сдали в обоз. Собрали с десяток револьверов, с десяток гранат. Пётр в бою использовал обе, поэтому был рад такой добыче. Нашёл и одну лимонку, оборонительную с большим разлётом осколков. Но в избу и такую можно бросить. Деньгами тоже разжился. Сапоги с красноармейцев сняли многие. После того, как высушили у печки, обувь у многих покорёжилась и на ногу не лезла. Десятков восемь винтовок сложили в телегу, по хорошему их бы надо было почистить, поскольку валялись в снегу, но не у кого такого желания не было. Досталось кое-что из провианта. Аженов стал обладателем хорошего куска сала фунта на два, Озерееву достался кусок свежего окорока. Набрали сухарей и по банке консервов. Хорошей домашней колбасы не попалось.

Прибыл обоз из Калужской. Раненых разносили по домам. Много было умерших, пока обоз по непогоде пробивался из аула к станице. На площади повесили двух пойманных комиссаров. На казнь из взвода никто смотреть не пошёл. Висят и висят!

Следующий день дали полку на отдых. Народ стирался, чистился брился, подшивал чистые подворотнички. Обиходили оружие. Пётр сходил к обозникам, поинтересовался нет ли в трофеях патронов к австрийской винтовке. Поменял четыре сотни на наган. Был у него третий лишний. Заодно поинтересовался патронами к браунингу для Озереева. Сменял сотню штук на французскую гранату. Посчитав, что гранат он в будущем всяко достанет, а патроны к браунингу хрен найдёшь, это не трёхлинейка.

Потом вручив Вадиму патроны пригласил его сходить в лавку. Пошли. Купили себе по два аршина клеёнки, и десять фунтов копчёного окорока, разделив пополам. Взяли мыло для стирки и белого материала, вполне годного на бинты и подворотнички. Остались довольны.

На следующий день выдали деньги — по двести пятьдесят рублей мелкими монетами. Хотели оставить их в лавке, но не тут-то было, всё стоящее уже раскупили. Взяли по фунту сахара и всё. Купили на взвод чайник, хотя таскать его желающих не было, поэтому нацарапав "3-й взвод" перед маршем сдали в ротную телегу. Но чаю, пока отдыхали, попили.

Красные после обеда подошли к станице и ударили с юга. Офицерский полк даже не поднимали. Ударили юнкера и всё.

Разговоры шли о прибывшем командовании Кубанского отряда и членов Кубанской Рады. К вечеру стало известно: кубанские части перешли под командование генерала Корнилова.

С приходом кубанских частей, армию, достигшую 6000 тысяч человек, переформировали. Создали две пехотных бригады и одну бригаду кавалерийскую. Первой пехотной бригадой командовал генерал Марков, второй — генерал Богаевский, конной бригадой — генерал Эрдели. Отдельной частью шёл чехословацкий батальон.

Офицерским полком, который входил в бригаду Маркова, назначили командовать генерала Боровского, помощник — полковник Кутепов. В полку из остатков Юнкерского батальона сформировали 5-ю и 6-ю роту, увеличив численность полка до 800 штыков при 12 пулемётах. Полк разбили на два батальона.

Помимо Офицерского полка в бригаду входил Кубанский стрелковый полк, 1-я инженерная рота, сформированная из Технической и 1-я батарея из четырёх орудий. Вторая бригада имела аналогичный состав на базе Корниловского и Партизанского полка и Пластунского батальона кубанцев. Конница Эрдели состояла из Конного полка Добровольческой армии, Черкесского конного полка, Кубанского конного дивизиона и конной батареи.

Когда и куда будет наступать армия пока не знал никто, но сомнения не было — не Екатеринодар!

Красные стянули туда значительные силы, но никто не сомневался — из города большевиков выбьют! А потом поднимется вся Кубань, а за нею и Дон.

Погода улучшалась с каждым днём. Ночью небольшие заморозки, днем по-весеннему тепло и солнечно. Стояли в Ново-Димитриевской примерно неделю. Некоторые раненые вернулись в полк, да и остальные немножко отъелись и отдохнули.

Первой в дело ушла вторая бригада, выбив красных из станиц Григорьевской и Смоленской. Офицеры заволновались, поскольку удар наносился на юг в противоположную сторону от Екатеринодара.

В три часа ночи двадцать четвёртого марта первая бригада, после построения на окраине станицы, двинулась в путь. Марков на построении поставил задачу — взять станицу Георгие-Афипскую. Вторая бригада должна помочь ударом с фланга. Офицерский полк выступал головным, затем шла батарея, Кубанский полк (1000 штыков), боевой обоз и замыкала инженерная рота. Сила очень солидная, тем более основная масса прошла десятки боёв.

— Не подведут нас Кубанцы, как ты думаешь, Пётр Николаевич? — спросил Озереев.

— Не думаю, у них в строю четверть — офицеры! — сказал Аженов.

Разговоры потихоньку стихли, и колонна втянулась в привычный ритм. Дорога была тяжелой, грязь загустела и увесистыми комьями липла к сапогам. В низинках стояла вода, некоторые бултыхали ногами, стараясь смыть тяжёлые комья. Темп движения падал. Выйти к станице ночью не получилось. Быстро светало и впереди уже виднелись станционные постройки. Чуть приблизившись, удалось рассмотреть и бронепоезд. Красные к встрече подготовились. Офицерский полк ушёл вправо, охватывая фланг, Кубанский стал разворачиваться фронтом на станцию. Красные подозрительно молчали.

Подошли уже на версту, когда красные ударили. Густо, из пулемётов и бронепоезда. Из-за зданий появился второй бронепоезд и тоже угостил горячими пулями.

— За насыпь! — крикнул взводный. — Ложись!

Людей выкосило много.

Из первого бронепоезда загрохотали орудия. Били гранатами. Местность впереди лежала открытая, поросшая редкими кустиками. Спрятаться негде. Вышли бы на два часа раньше и ночью бы всех перебили, а так сами себя подставили под пули. Красные снарядов и патронов не жалели.

Четвёртую роту послали вправо, перерезать железную дорогу на Екатеринодар, но поздно. Рота наткнулась на окопы красных, а по железной дороге подошел ещё небольшой состав полный пехоты.

Дали команду "Вперёд!"

Петр поднялся, как все, и побежал. Это был первый бой, напоминавший германскую. Пули просто выли по сторонам и оставалось только молиться, чтобы не зацепило. Он стиснул зубы, привычно отгоняя страх и вручая свою жизнь Господу. Открытое поле, а впереди пулемёты — знакомая картинка из пятнадцатого года. Офицерские цепи заметно редели.

— Ложись! — спасительная команда ротного.

— Перебежками по одному вперёд, марш!

Сзади ударили орудия Миончинского, вздымая фонтаны взрывов вокруг бронепоездов. Те сразу задёргались, меняя позицию, огонь чуточку ослабел. Бронепоезда начали бить картечью, офицеры бросками уходили из-под разрывов. Поредевшие цепи неумолимо приближались к противнику на расстояние броска. Красные тоже это понимали, их винтовки били беспрерывно, вслед тараторили пулемёты. Пули свистели со всех сторон. Офицеры огрызались малочисленными выстрелами, враг сидел в окопах и с такого расстояния взять его было трудно.

Корнилов подъехал к Маркову и сделал выговор:

— Сергей Леонидович, я просил вас о ночной атаке, а вы закатили дневной бой!

После этого, ничего больше не добавив, уехал на левый фланг где атаковала вторая бригада.

— Задави бронепоезда, а то они весь полк положат! — отдал распоряжение Марков артиллеристу.

Артиллерия заработала вдвое быстрее и один бронепоезд, видно получив значительные повреждения, стал уходить к Екатеринодару. Второй прикрылся станционными строениями и лупил изо всех стволов.

Пара снарядов офицерской батареи ударили в здание и последовал мощнейший взрыв. Взрывную волну Петр почувствовал даже за четыреста метров. Что там у красных лежало, то ли штабель снарядов, то ли взрывчатка, но долбануло крепко. И красные побежали. Бронепоезд тоже начал спешно отходить, постреливая из пулемётов.

— В атаку! Вперед! — тут же раздалась команда. Петр здоровенными шагами помчался вперёд. Над полем встало многоголосное "УРА!" Офицеры неудержимо бежали к станции. Мелкую речушку перед окопами красных даже не заметили. Пётр заколол лишь двоих замешкавшихся. Бегали красные хорошо.

Справа у железной дороги началась сильная перестрелка. Пятая и шестая рота юнкеров всё-таки подобрались к железной дороге и ударили по отходившему бронепоезду. Паровоз запарил и встал. Роты тут же бросились вперёд и перебили всю команду, состоящую из матросов.

Запада по станице ударила вторая бригада и красных рассеяли по округе. Подоспела конница Эрдели.

Офицерский полк потерял убитыми и ранеными сто пятьдесят человек. Победа досталось дорогой ценой. Радовались только артиллеристы — добыли семьсот снарядов.

Петр вылил воду из сапог, вытер их изнутри сухой травой и перемотал сухие портянки. Полк начал чистить станицу. После обеда появились первые телеги из многокилометрового обоза. Врачи развернули госпиталь и начали оказывать помощь многочисленным раненым, наскоро перевязанным сёстрами милосердия. К вечеру в станице собралась вся армия. Куда она пойдет дальше?

Г Л А В А 15

Через сутки вторая бригада и конница ушли. Затем из Афипской ушёл и обоз. Первая бригада выставила заслоны по железной дороге в направлении Екатеринодара и Новороссийска и стояла на месте. Пётр нервничал, до города было уже рукой подать. Дом у них был около Сенной площади, с этой стороны как раз недалеко. Что делала армия никто не знал. Однако всем было ясно, что через Кубань необходимо переправляться, если белые хотят атаковать город. В районе железнодорожного моста Марков держал одну офицерскую роту и батальон кубанцев. С той стороны красные копили силы, ожидая удара через мост Добровольческой армии. Беспрерывно катались два бронепоезда. Лезть под пушки и пулемёты было боязно, слишком узок мосток, можно из пулемётов положить не один полк. Красные на эту сторону реки от Екатеринодара не лезли, лишь со стороны Новороссийска подходила для разведки дрезина. Но потихоньку большевики накапливали силы в окрестных станицах и в Екатеринодаре, готовясь к решающей схватке.

На третий день бригада оставила Афипскую и двинулась на северо— восток. К вечеру достигли аула Панахес. Приказано было размещаться и занимать оборону. Оказывается, конные части и 2-я бригада заняли рядом станицу Елизаветинскую, где имелся паром, и переправились на ту сторону Кубани в десяти верстах от города. Весь обоз огромным табором стоит на берегу реки и ждёт переправы. Скопилось примерно тысяча телег. Офицерский полк стоит в арьергарде и охраняет раненых, офицерские семьи и беженцев. Конные разъезды контролируют подступы к станице.

Пётр весь извёлся. Армия с обозом, около шестисот повозок, переправлялася три дня. По четыре телеги на паром. Четыре тысячи лошадей, орудия, зарядные ящики, девять тысяч людей — огромное количество на два парома и десяток лодок. За рекой гремели орудия, Корниловцы и Кубанцы вели бой, а самая ударная часть армии отсиживалась в тылу, охраняя обоз.

Красные пытались несколько раз атаковать и сбить заслон, но не настойчиво. Офицеры выкопали окопы и постреливали в приближающиеся цепи. Как только подключались пулемёты, большевики разворачивались назад. Конные дозоры черкесов докладывали генералу Маркову о всех перемещениях противника. Все конечно понимали, что обоз с ранеными и семьями — дело святое, но на третий день начали теребить командира, чтобы быстрее переправили. Все рвались в бой, да и все офицеры прекрасно понимали, что армия, разорванная рекой на две части, представляет лёгкую добычу для противника. И чем дольше сохраняется такое положение, тем больше у большевиков времени, чтобы организовать удар. Генерал Марков был тоже недоволен тем, что его бригаду фактически вывели из штурма Екатеринодара. На его взгляд с обороной обоза вполне справились бы и конные части.

Наконец переправились кубанцы, закончил переправляться обоз. Офицерский полк шёл последним. Переправлялись ночью, постепенно снявшись с позиций.

Как только рассвело, двинулись к Екатеринодару. С полком Инженерная рота и батарея. Одним взводом прикрыли берег реки, на тот случай, если красные надумают переправляться следом.

Шли быстро, гул орудий слышался всё ближе. Полк встретил генерал Корнилов и поставил задачу генералу Маркову. Меняли Кубанский батальон. Части армии вошли к тому времени в предместья города, взяли кирпичный и кожевенный завод. Перед казармами наступление остановилось, красные оказывали серьезное сопротивление. Помогал бронепоезд, катавшийся по ветке Черноморской железной дороги.

Кубанцев и пластунский батальон поменяли под ружейным и артиллерийским огнём противника. Обоим Бригадам было приказано в 17.00 атаковать и занять город. Конной бригаде обойти город с севера и востока.

Пётр к штурму подготовился. Граната на ремне, подсумки забиты пачками патронов для винтовки, в карманах патроны к наганам. Несколько десятков большевиков он убить сможет, если самого не убьют раньше. Но он верил в родовые амулеты, приносящие удачу и надеялся на Бога, что тот не допустит, чтобы его убили в нескольких шагах от родных.

Атака началась после небольшой артподготовки. Офицерская батарея сделала семь выстрелов. Роты полка атаковали артиллерийские казармы, где засели красные.

Бежали и ложились, когда огонь противника усиливался до ураганного. Пятая рота юнкеров залегла и не встала — поднимал сам генерал Марков, махая своей белой папахой.

Пули визжали не переставая, вспарывая землю. Красные стреляли с вала, видя всё поле великолепно и даже если ты упал, это не означало, что тебя не убьют. Пётр слушал команды и продвигался бегом вперёд. Ложись! Упал на землю, выстрелил из винтовки в светлое лицо, видневшееся над темным земляным валом, опоясывающим казармы. Вот уже начал и попадать. Метров двести всего! Вот и последняя команда: Вперёд! Вот теперь рвать во всю мощь! Это последний бросок! Всё! Можно работать штыком! Две раззявленных в вопле морды: Шорх! Шорх! по горлу — только черно-кровавые брызги и бульканье. Впереди только спины! Выпад! Круговым слева, на! Круговым справа! Есть! Ещё выпад! Рывок назад! Прикладом! На! Быстро бегут, сволочи! Остановиться, наган из кобуры! Бах! Бах! Бах! Весь барабан в спины бегущих, пытающихся втиснуться между зданиями. Наган в кобуру. Новую пачку в винтовку. Пять выстрелов в убегающих большевиков. Озереев палит рядом, а Юриксона нет. Зацепили беднягу пока бежал, да и рота изрядно поредела. Но казармы взяли. И уже темно.

Пока отдышались, зачистили здания, красные выкатили пулемёты и начали садить по казармам. Хорошо, что стены метровые, только крошка кирпичная летит. Потом начала постреливать артиллерия, пока большевики пристрелялись, стемнело совсем. От разрывов снарядов начали нести потери. Ротный приказал рассредоточиться.

Роты дальше не пошли, а левее у корниловцев продолжалась активная перестрелка. "А может они уже ворвались на городские улицы?" — с надеждой подумал поручик.

— Вадим! Я схожу, посмотрю, что там у соседей делается. Тут до моего дома пять кварталов.

— Хорошо, Пётр Николаевич, только побереги себя и наган патронами набей, вдруг пригодится.

Аженов забросил заряженную винтовку на плечо, и пошел на звуки выстрелов, по пути выбивая пустые гильзы из барабана револьвера и вставляя новыепатроны. Район этот он примерно представлял. С того вала от казарм зимой было хорошо кататься на санках вниз к Кубани. Тут имелся хороший длинный спуск, где не раз катался в детстве.

Кутепов, командовавший левым флангом 1-й бригады нашёл генерала Казановича, командовавшего Партизанским полком и довёл, что Офицерский полк взял артиллерийские казармы и просил поддержать дальнейшую атаку. Вторая бригада, воспользовавшись растерянностью красных ударила. Корниловский полк, Партизанский полк, пластунский батальон. Во время атаки командир Корниловцев полковник Нежинцев, поднимавший цепи, был убит, его заместитель тоже. Ранены командир пластунского батальона полковник Улагай и его помощник полковник Писарев. Управление частями оказалось дезорганизовано. И только Партизанский полк сумел ворваться в город. Двести пятьдесят человек генерала Казановича сумели прорваться к центру к Сенной площади.

Пётр попал в нужный момент. Даже помог прорвать редкую цепочку красных, охранявших окраину города. Казанович построил людей в две цепи и в сомкнутом строю ударил на узком участке. Большевики побежали как тараканы от тапка. Генерала видно сориентировали местные офицеры и он вышел сразу на Ярморочную улицу, ведущую к центру города.

Дальше никого не было. Улицы оказались чисты — ночь, нормальные люди спят. Перестроились в колонну. Белую ленту с папахи Пётр снял, заметив, что у остальных их нет. Осматривали боковые улицы и двигались вперёд. Попадались одиночные большевики, но их втихую приканчивали. Первый конный разъезд обстреляли, и он умчался. Потом колонна их просто захватывала, выдавая себя за части Кавказского отряда. Большевикам всё время в Екатеринодар подходило подкрепление, и они сами не знали всех частей, что скопились в городе. Захватили десятка полтора лошадей. Часть казачков из Елизаветинской посадили на коней, да и генералу подобрали приличную лошадь. Обнаружили казарму, где проживало под охраной 900 пленных австрийцев. Охрана была поставлена ещё Кубанской радой. Генерал австрийцев трогать не стал, — после захвата города разберутся. Так потихоньку, часа за два добрались и до Сенной площади. Казанович всё время посылал людей вправо, разведать обстановку, считая, что по соседним улицам должны идти части офицерского полка и 1-й бригады, но пока по ночному Екатеринодару Партизанский полк шествовал в одиночестве.

Как только отряд Казановича в двести пятьдесят человек вышел на Сенную площадь и начал располагаться, ожидая поддержки, Аженов тихо растворился в ночи, предупредив ротного из Партизанского полка, что сходит домой и вернётся. Никто препятствий чинить не стал. Всё равно город завтра займут, а ждать здесь подмоги придётся не один час.

От Сенной площади до дома было два квартала в сторону. Пётр шёл быстро, но настороженно, слушая тишину улиц. Город затаился, прикрывшись темнотой. В районе артиллерийских казарм постреливали, но редкие выстрелы, плохо слышные, не вызывали тревоги. Поручик подошёл к дому, поднялся на крыльцо из трех ступенек и вытянув руку, постучал в стекло окна. Дом строил ещё дед и уже несколько десятков лет тот исправно служил Аженовым. Жили они на Медведовской, недалеко от церкви.

Пётр постучал три раза, пока с той стороны двери женский голос спросил:

— Кто там?

— Это я, мама! — сказал Пётр и за дверью сразу лязгнул засов и легонько стукнул сброшенный крючок.

Он вошёл в дом, слегка зацепившись папахой за притолоку, и обнял свою МАМУ! Наконец-то, свершилось! Он не видел её с пятнадцатого года. Не был на похоронах отца, умершего в семнадцатом.

— Петя! Петенька! — заплакала мать, прижавшись к холодной шинели. Прошли в комнату, Варвара Дмитриевна суетливо вздула лампу, проверив задёрнуты ли занавески. Вся обстановка в доме осталось прежней. В доме было пять комнат и кухня. Туалет сзади во дворе. Зал, кабинет отца, спальня родителей, комнаты Петра и Татьяны. Хороший уютный дом, под железной крышей.

— Я на недолго мама, — сказал Пётр, разматывая башлык. — Наши уже на Сенной. Возьмём Екатеринодар, тогда отпрошусь у командира и приду.

— Петя, так ты служишь у Корнилова? — спросила Варвара Андреевна.

— Естественно, а где служить русскому офицеру?! Большевики нас отстреливают как бешенных собак. Демобилизовался с фронта ещё в декабре, четвёртый месяц до дома добраться не могу. Записался в Добровольческую армии, но до дома всё-таки добрался.

— Петя, а сколько ты ещё будешь служить у Корнилова?

— Пока до мая, подписку дал на четыре месяца, а там посмотрим. Рассказывай, как здесь живёте.

— Как умер отец, живём плохо. Я работаю на старом месте в библиотеке гимназии. Денег едва хватает на еду. Кухарку рассчитали. Спасают куры и огород. Тяжело с одеждой. Танечка растёт, вещи приходится перешивать. Еле собрали плату за гимназию. Танечка уже учится в пятом классе, отличница.

У матери потекли слёзы, и она, чтобы скрыть их сказала:

— Подожди, я чайник сейчас поставлю.

На кухне чиркнули спичкой и загудел примус. Мать вернулась.

— Пойду, Танюшу подниму, шмыгнула она носом.

— Погоди, — сказал Пётр, — развязывая свой мешок. Он вытащил кусок сала и деньги. Денег было много, около двух тысяч. Сотню оставил себе, остальное, в том числе и мелкие монеты отдал матери. Достал семнадцать золотых монет, скопившихся из трофеев и положил на край стола.

— Деньги спрячь, а потом зови сестрёнку. Думаю, вам на первое время хватит.

— Спасибо, сынок, — сказала мать и унесла деньги. Слёзы у неё текли рекой, и она всё время шмыгала носом.

Мать заметно постарела, хотя ей было всего сорок один. Но видно без мужчин женщинам Аженовых пришлось тяжело.

Танька вынеслась из своей комнаты пулей и повисла на шее брата, целуя его небритое лицо.

— Братик! Братик! Братик! — восторженно лепетала она, болтая в воздухе голыми ногами, поскольку тапки слетели. Была она в байковой ночной рубашке и накинутой на плечи шали.

Мать женщиной была красивой, дочка пошла в неё. Вот только ростом удалась в отца. Сестрёнка у Петра заметно выросла и за четыре года стала выше матери. Пригожая такая гимназисточка. Подарить то ей у Петра было нечего. Колечки, взятые у большевика он решил не дарить. Вдруг на них кровь, так недолго и беду в дом привести.

Мать принесла чайник, пол каравая хлеба. Петр достал из мешка сахар и остатки карамелек и снял шинель. Съели по бутерброду, запили горячим чаем.

— Ты похорошела, почти уже взрослая девушка, — сделал Пётр комплимент сестре.

— Какая там взрослая, через три месяца только четырнадцать будет, — сказала мать.

— Завтра всем в классе расскажу, что брат у меня уже поручик! — заявила Танюшка — и Георгиевский кавалер! Пусть обзавидуются!

— А вот этого не надо, — сказал Пётр. — Зависть не достойное чувство, а во-вторых, офицеров теперешняя власть считает за врагов. Чем меньше людей будет знать, что у тебя брат — офицер, тем лучше. Большевиков с каждым днём становится всё больше, а нас всё меньше. Чем всё это кончится, никто не знает. Так что лучше не хвастай, а то не ровен час беду накличешь.

— Держи рот на замке, — сказала мать приказным тоном.

— Петя, а ваши точно сумеют взять Екатеринодар?

— Не знаю мама. Взять может и возьмут, но ведь и удержать непросто. Мы этих станиц пока шли от Ростова, десятка два взяли. Но казаки не желают воевать ни за Советы, ни за Корнилова. Из генералов политики никакие, об обустройстве России они не думают, бьют большевиков, вот и всё. Большевики народу мир предложили и землю, за ними массы и пошли. Фронт просто рухнул. Солдаты его бросили и поехали домой землю у помещиков отнимать и делить. А то что немцы здоровенный кусок страны заняли, никого не волнует. Если сейчас император Вильгельм даст приказ, немцы будут маршировать до Москвы и Ростова. Да и турки на Кавказе на нас навалятся, и прочие разные господа из Европы. В общем нам надо как-то этот год пережить и следующий, а там видно будет. А сейчас Россия на грани распада. Возможно будет гражданская война. Большевики пока только за свою власть цепляются в столицах, страна их не интересует. Что будет дальше, ни Ленин, ни Корнилов не представляют. Кубань и Ставропольская губерния все под властью солдат, бежавших с Кавказского фронта. По сути — это дезертиры. Грабежи, убийства, изнасилования — обычное дело. Будьте осторожны. Могу оставить наган, хотя он вряд ли поможет, если толпа захочет ограбить. Но будем надеяться, что всё образуется.

Пётр начал собираться.

Поцеловал обеих женщин и напоследок сказал:

— Если получится, через несколько дней заскочу. Храни вас господь!

Он ушёл, а Аженовы сели на диван, обнялись и заплакали.

Г Л А В А 16

Пётр вернулся вовремя. Через пол часа раненый в плечо генерал Казанович дал приказ отходить. Все его попытки связаться с Марковым не увенчались успехом. Посланная разведка донесла, что никто по параллельным улицам не атаковал, а место прорыва опять заполнили красные части. Пока стояли на Сенной площади, захватили с десяток телег с боеприпасами, в том числе и снарядами. Построились и двинулись колонной. Удалось выдать себя за отряд Кавказской армии и вплотную подойти к передовым позициям красных.

-Товарищи, вы куда идёте?

— Нам приказано выдвинуться вперёд, в первую линию!

Колонна шла через позиции красных, выдвигаясь в ту сторону, откуда атаковали город. Дали команду рассыпаться в цепь. Большевики видно сообразили и начали палить в след. Пули убили несколько лошадей из маленького обоза и часть телег пришлось бросить. Свои тоже начали стрелять, думая, что приближаются большевики. Десятка два из людей Казановича упало. Раненых тащили за собой. Аженов проскочил нормально. Телегу со снарядами в количестве пятидесяти двух штук удалось спасти, да и патронов немножко. Судя по редкой стрельбе со стороны своих, цепи оборонявшейся здесь второй бригады были совсем жидкими. Ночь прошла впустую. А днем большевики навалятся всей мощью, у них артиллерия, тысячи солдат и полно боеприпасов. Фактически Добровольческая армия могла воевать только ночью. Малочисленность, слабая вооружённость не давала возможность драться с красными днем. Ночные удары, используемые еще полковником Чернецовым в декабре и январе, оказались единственно правильной тактикой, когда малым силам удается нанести значительный урон противнику.

Аженов распрощался с Партизанами и двинулся вправо к своим.

Марков, узнав об успешном прорыве в город Казановича, предложил ему совместный удар ранним утром, но тот отказался.

— У меня, Сергей Леонидович, осталось триста штыков. Мне нечем наступать! Тем более, командир Корниловцев полковник Нежинцев убит и их осталось едва рота. Казачки кубанские начали "незаметно" теряться, видно уходят в свои станицы.

— Я пришлю вам полковника Кутепова на Корниловский полк. Он толковый офицер, я его знаю ещё по германскому фронту.

Пётр нашел свою роту в артиллерийских казармах.

— Тут же подошёл Озереев и взводный:

— Получилось, Пётр Николаевич? — спросил Вадим.

— Да. Прорвался вместе с Партизанским полком и генералом Казакевичем до Сенной площади. Дома побывал почти час, даже чаю попил. Мать и сестрёнку увидел, так что мой вояж можно сказать удался.

— Так мы сейчас пойдём на помощь Партизанам? — спросил Згривец.

— К сожалению, нет. Прождали на площади три часа, генерал посылал трёх посыльных, но никто на помощь не пришёл. Двести пятьдесят человек, ворвавшихся в город, вернулись назад. Пока на отходе прорвались через красных, которые снова закрыли брешь, потеряли с десяток убитыми. А у вас тут как?

— Стреляют, и артиллерия изредка бьёт. Чувствуется, что стягивают силы.

— А конница что?

— Нам особо не докладывают, рейд вокруг города провели, без особых успехов. Нам от их рейда не жарко, ни холодно. Лучше бы спешили, да поставили в цепь. Толку бы было больше.

Утром красные многократно усилили свои части и начали артиллерийский обстрел. Били два бронепоезда и из Новороссийска подвезли тяжёлые орудия. Пустырь в четыреста метров между городскими улицами и валом артиллерийских казарм был усеян трупами. Красные несколько раз пытались идти в атаку, но пулемётами и ружейным огнем удалась их срывать. Дважды ходили в контратаку, беря противника на штык. Артиллерия била беспрерывно, засыпая позицию Офицерского полка снарядами. Раненых и убитых было много.

Собранное Корниловым совещание решило ночью на 1апреля провести решающий штурм. Сил оставалось совсем мало: в первой бригаде 1200 штыков, во второй — 600. В обозе уже скопилось полторы тысячи раненых.

Пришедший с совещания Марков приказал одевать чистое бельё. Многие переоделись, поскольку генерал не шутил.

Ночью стрельба почти затихла, а потом неожиданно ударили большевики. Стрельба разрасталась, катясь от садов, что лежали слева от казарм, а потом вспыхнула и по фронту. Темные массы людей ворвались за вал. Драка была жестокой. Отброшенные внезапным ночным ударом офицеры откатились к противоположным зданиям, а потом сорвались обратно. Аженов даже метнул гранату, завалив в толпе, ринувшейся на них десяток. Расстрелял один наган и дальше работал штыком. Молотил так, что устали руки. Большевики подтащили пулемёты и ударили длинными очередями из окон казарм, сметая своих и чужих. Выбить их из захваченных зданий не удалось. Весь здоровенный плац был завален трупами и еле шевелящимися ранеными бойцами. Вытащить удалось немногих. А с рассветом красные любые попытки пресекали огнем.

Артиллерия большевиков перенесла удары в тыл, накрывая и телеги с ранеными и препятствуя передвижению в тылу Добровольческой армии. Ранним утром убило генерала Корнилова. Снаряд попал в штаб армии, расположенный в одиноко стоящем доме. Генерал Корнилов в течение десяти минут скончался от ран.

В восемь утра генералу Маркову позвонили, и он уехал в штаб. Из Елизаветинской вызвали генерала Алексеева. Армию принял Генерал Деникин Антон Иванович. По армии был издан приказ:

ї 1.

Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7час. 30 мин. 31сего марта, убит ген. Корнилов.

Пал смертью храбрых человек, любивший Россию больше себя и не могший перенести её позора.

Все дела покойного свидетельствуют с какой непоколебимой настойчивостью, энергией и верой в успех дела отдался он на служение Родине.

Бегство из неприятельского плена, августовское выступление, Быхов и выход из него, вступление в ряды Добр. Армии и славное командование ею — известно всем нам.

Велика потеря наша, но пусть не смутятся тревогой наши сердца и пусть не ослабеет воля к дальнейшей борьбе. Каждому продолжать исполнение своего долга, памятуя, что все мы несём свою лепту на алтарь Отечества.

Вечная память Лавру Георгиевичу КОРНИЛОВУ — нашему незабвенному Вождю и лучшему гражданину Родины.

Мир праху его!

ї 2

В командование армией вступить генералу ДЕНИКИНУ.

Генерал-от-Инфантерии Алексеев.

Держались до вечера, потом получили команду отступать. Всем было ясно, что со столь малыми силами им Екатеринодар не взять. Конница захватила пленного — в городе скопилось двадцать восемь тысяч большевиков.

Как только стемнело, имитировали атаку на красных: стреляли из винтовок и пулемётов, кричали "Ура!". Красные палили после этого час, а роты отходили незаметно в тыл.

Около кожевенного завода весь полк построили, людей осталось примерно половина. В первой и третьей роте до сотни, в остальных человек по сорок. Пришёл генерал Марков:

— Да, Корнилов убит! Но это не значит смерть армии. У нас ещё есть силы и вера! Всё зависит от нас! Отход без привалов. Мы должны оторваться от противника.

Пётр усиленно думал, правильно он сделал или нет, что ушёл из Екатеринодара. Решил, что правильно. Останься он дома, наверняка большевикам доложат, что он офицер. Справка из солдатского комитета безвозвратно сгинула, вполне могли схватить и расстрелять. Да ещё бы мать и сестрёнку под монастырь подвёл.

Двинулись в ночь в направлении на север. Офицеры обсуждали почему командующим армии назначили не Маркова, а Деникина. Марков все бои провёл, офицеры его знали и любили, а Деникин при штабе. Все эти разговоры прервал Марков, заявив, что доверяет генералу Деникину, больше чем себе. К рассвету армия прошла двадцать пять вёрст. Люди еле держались. Те, кто послабее, отставали. Сзади и правее слышалась стрельба. Это конная бригада прикрывала отход армии. На подводе везли два гроба с убитыми: генерала Корнилова и полковника Нежинцева.

Вот винтовки загрохотали и впереди. Конные разъезды донесли, что со стороны станицы Андреевской наступают значительные силы красных.

— Офицерский полк в цепь! — закричал Марков, указывая направление.

Развернулись и споро, несмотря на усталость побежали вперёд. Красные ошалели, когда из-за гребня, практически в пятидесяти шагах появились офицерские цепи.

Под уклон бежалось легко. Ударили разом. Аженов успел смахнуть двоих, а красные уже, бросая винтовки, ломились в противоположную сторону, забирая почему-то вправо, в сторону оставшейся сзади армии. Тут же наскочили на черкесов, которые взяли их в клинки. Ох и любят рубить конники бегущую пехоту. Большевики заметались и не придумали ничего лучше, как побежать назад. Ротные, видя такое дело, построили народ и дали три залпа, выкосив большинство бегунков. Мало кто ушёл после этого короткого боя.

— Собрать у противника патроны! — закричали командиры. Петр вытряхнул пару вещмешков и начал в один складывать патроны, в другой еду. Осмотрел человек десять, сотен пять патронов набрал. Позаимствовал одну гранату. Из еды нашёл сало, сухари и круг колбасы. Патроны отдал взводному, еду переложил в свой мешок. Теперь неделю можно воевать. В Екатеринодаре он расстрелял сотни две, но патроны для винтовки калибра 8мм у него ещё были. Не зря он их выменял у тыловиков. Убитые все были вооружены трёхлинейками.

Когда вышли на дорогу, оказались в арьергарде. Армия уже ушла вперёд. Настроение было хорошим. Дали большевичкам прикурить! Шли весь день, к вечеру дошли до каких-то хуторов, где полку дали передохнуть. Жители хутора бросили, очевидно испугавшись. По запаху обнаружили в трубах печей колбасы и копчения. Народ видно запасался к Пасхе. Естественно, всё изъяли. Нет хозяев, значит стоят за большевиков. Заплатить тоже некому.

Утром пошли дальше, пройдя тридцать пять вёрст, вышли к немецкой колонии Гначбау. Земля и дороги подсохли идти было достаточно комфортно, но длинный марш окончательно вымотал людей и лошадей. Колония отличалась от станиц правильной планировкой и черепичными крышами. Ночью похолодало и ночевать на земле — значит застудиться. Ну да тех, кто помнил Ново-Дмитриевку, когда шли в ледяных шинелях, такой погодой не запугаешь. Градусов пять тепла ночью всё же было. Полк, пришедший последним, разместился на юго-восточной окраине, прикрывая отдых армии со стороны Екатеринодара.

В обозе царило уныние. Шестьдесят четыре тяжелораненых оставили в Елизаветинской. Везти их было нельзя, умерли бы в дороге. Никто не сомневался, что красные их убьют. После известия, что погиб генерал Корнилов, многие, неподвижно лежащие в повозках, от безысходности застрелились. В Гначбау привезли почти сотню тел раненых, умерших в телегах за два дня пути.

С утра генерал Марков начал переформировывать обоз. Его было необходимо сократить. Раненых укладывали по семь человек на телегу, всё лишнее безжалостно выбрасывали, на каждую сотню бойцов оставляли по две повозки с боеприпасами, пулемётами, продовольствием и оружием. Артиллерию, для которой осталось сорок снарядов, безжалостно уничтожали. Из десяти орудий должно было остаться пять. Лишних людей сводили в Артиллерийскую роту. Офицерский полк тоже реформировали, юнкерские роты свели в одну пятую. Остальные оставили, как есть. Хотя от второй роты остался всего взвод— сорок человек.

Пробуждение было тяжелым. Петр, спавший с двумя десятками офицеров на сеновале, еле встал. Тело всё закоченело. Быстро развели костёр, поставили чайник. Это здорово влить в себя кружку горячего кипятка. Згривец послал пару офицеров в лавку, но у немцев в колонии уже скупили всё. В лавке из съестного ничего не было. Посланные купили где-то полмешка муки, и офицеры быстро навели теста и на лопате, держа её над пламенем костра, начали печь оладьи. Пётр отрезал всем по тонкому кусочку сала. Згривец приказал сделать для раненых по бутерброду и отнести в обоз. Взвод уменьшился на половину. Двенадцать человек убито, восемь ранено. Вот для раненых и сделали восемь бутербродов и отправили навестить друзей. Две лепешки, а между ними тонкий кусочек мяса или сала. Неизвестно кормили ли раненых за прошедшее время или нет. Армия два дня шла без остановок. Пётр, отправляя Озереева, велел передать Юриксону и кусочек порезанного окорока, завёрнутого в чистую портянку и бинт, найденный у красноармейца. Передал и лишний наган. Наверняка, пока выносили и грузили по телегам, поручик мог остаться без оружия. Ранение у него было не смертельное — в ногу, но ходить поручик не мог. Отдал в подарок и большой дефицит, взятый из дома — книжку на французском, для подтирания, на самокрутки и почитать, если получится. Всё-таки вместе дрались больше месяца и стояли плечо к плечу не в одном бою. Дали бы и табака, но ни Аженов, ни Озереев не курили, а вот Юриксон смолил изрядно.

"Надо будет в следующем бою у большевиков кисет присмотреть, — подумал Пётр, — и еды побольше набрать".

Часов в десять началась неспешная стрельба, красные подошли со стороны Андреевской. Конница их отогнала и часть порубила. В обед подошел ещё один отряд красных со стороны Нововеличковской. Офицерский полк выдвинули навстречу. Офицеры залегли и ждали. Патронов было мало и постреливали лишь изредка. Аженов тоже истратил две штуки, выпустив их на дистанции триста шагов, чего обычно никогда не делал, считая себя неважным стрелком. Но большевичка, который махал маузером, со второго выстрела свалить удалось.

Красные подтянули артиллерию и начали бить по позициям Офицерского полка и по немецкой колонии. Благо, что большевики находились в низине и били наугад. Но практически любой снаряд в забитых обозом улочках находил цель.

Красные пошли вперёд, офицеры сделали перебежку навстречу и опять залегли. Все ждали, когда враг подойдёт поближе и можно будет одним рывком сблизиться и ударить в штыки. Подошла четвёртая рота, охранявшая штаб, притащила два пулемёта, установив их на флангах. Пулемёты не стреляли, ожидая, когда большевики встанут во весь рост. Красные тоже лежали и не решались атаковать.

Противник неожиданно вскочил и начал отходить. Застрочили пулемёты — дистанция была хорошая, вслед успели по ростовым фигурам дать два залпа из винтовок. Несколько десятков большевиков положили.

От артиллерии пострадали и офицеры: двое убитых и с десяток раненых.

Начало темнеть. Большевики успокоились. Даже перестала стрелять артиллерия. Видно с утра ждут подкреплений.

Деникин решил двигаться на Медведовскую и там перейти железную дорогу. Для перехода обоза нужен был переезд. Частям никто направление движения не объявлял. Марковская бригада шла впереди, потом лазарет, обоз, чехословацкий батальон, прикрывает 2-я бригада. Конница должна была нанести отвлекающий удар севернее Медведовской.

Уже в сумерках начали вытягивать обоз. Дело это медленное, попробуй построй смешанные среди домов и улиц телеги в колонну нужным образом. Красные заметив движение и вытягивание обоза опять ударили артиллерией. Но в сумерках попасть трудно, разрывов не видно, дистанция смазывается. Обоз вытягивали на север, чтобы потом, ночью, повернуть на восток.

На кладбище оставляли свежие могилы умерших раненых и погибших, где похоронен генерал Корнилов и полковник Нежинцев никто не знал. Полк снял охранение построился и начал выходить в голову обоза. Там был Марков, коротко довёл: — Идём в станицу Медведовскую.

Небольшой дождь закончился, вымокнуть не успели. Начался привычный ночной марш, единственное запретили курить и разговаривать.

За 1-й бригадой двигался генерал Деникин со штабом, затем обоз. К первой бригаде добавлена Артиллерийская рота, в 1-й батарее осталось две пушки.

До железной дороги от немецкой колонии — восемнадцать вёрст. Очень опасное место. Железная дорога связывала Екатеринодар и Тихорецкую. Все станции нашпигованы отрядами красных, сидящих в эшелонах и ждущих команды. Прикрывают участок два бронепоезда. Перейдя дорогу, можно уйти в Ставропольские степи, а при желании и в горные районы Кавказа. В отсутствии значительных сил конницы, армию очень тяжело догнать и окружить.

Пётр шагал как все, изредка задрёмывая на ходу, под монотонное шарканье ног, и тут же просыпаясь, как только колонна останавливалась.

В будке у переезда двое. Оба тут же захвачены конвоем. Железнодорожная станция в двух верстах. Медведовская тоже в двух верстах, с другой стороны. Армия должна пройти между ними.

— Кто на станции? — спросил генерал у арестованных железнодорожников.

— Два эшелона красногвардейцев и бронепоезд, — последовал ответ.

Тут же последовал звонок телефона, Марков снял не замедлил взять трубку, висевшую на стене:

— Как там у вас, кадеты не появились?

— Пока нет, всё тихо, — ответил генерал.

— Отправляем к вам бронепоезд.

— Спасибо, товарищи. С бронепоездом будет спокойнее.

Генерал тут же начал сыпать приказами. Выкатить оба орудия, перегородить шпалами рельсы, отправить команду на конях в направлении Екатеринодара для подрыва путей, выставить два заслона в направлении станции и станицы, собрать силы для атаки бронепоезда, перерезать связь и телеграф от станции.

Офицерский полк подошел на двести метров к железной дороге и развернулся в цепь. Приказано было без команды не стрелять. Через десять минут к переезду подошел бронепоезд, высветив генерала Маркова в его белой папахе. Генерал снял папаху и начал махать, поезд остановился, и Марков пошёл к паровозу. Подойдя ближе и что-то громко говоря, из далека было не разобрать, генерал натянул папаху, бросил в паровозную будку гранату и бросился бежать вдоль рельсов крича:

— Орудия огонь!

Вот эту команду услышали все.

Граната грохнула в паровозной будке и тут же снаряд ударил по колёсам, следующий пришёлся уже в сам паровоз. Всё окуталось паром. Бронепоезд ожил, злобно загрохотав огоньками пулемётов, затем начали бить орудия, неизвестно куда. Дали залпом по вагонам и пулемётам. Два офицерских орудия начали стрельбу и зажгли вагон. Закричали "Ура" и пошли на штурм бронепоезда. Атаковала четвёртая и инженерная рота, успевшая до атаки перебраться на другую сторону путей.

Первая рота поспела только к шапочному разбору. Пётр успел только пару раз пальнуть из нагана в амбразуру из которой бил пулемёт.

— Выходи, сволочи! — постучал он рукояткой нагана по броне, удивившись здоровенным заклёпкам, державшим крепкую сталь. Побывать внутри бронепоезда ему не удалось. Зачищала броневагоны от матросов Инженерная рота. Артиллеристы Миончинского суетились, откатывая от горящих вагонов платформу с орудиями и вагон со снарядами. Где-то вдали громыхнул взрыв, команда подрывников подорвала железную дорогу в сторону Екатеринодара.

Офицерский полк развернули в направлении станции. Враг был только там. Разведдозор, вернувшийся из Медведовской доложил, что красных в станице нет. Уже начало светать, когда полк начал атаку на станцию. Артиллеристы, захватившие большевистские орудия, открыли по станции довольно уверенный густой огонь (Почему не стрелять, если есть снаряды и цели!), накрыв шрапнелью сунувшийся было к переезду красногвардейский состав.

Пятую и четвёртую роту при подходе прижали пулемётами, но остальные прорвались и смяли оборону большевиков. Началось истребление. Один эшелон, которому досталось от артиллеристов ушёл сразу, второй, куда пытались заскочить большевики ушел почти пустым. Оба состава щедро пометили офицерскими пулями. Оставшуюся массу большевиков, метавшуюся в панике, гоняли штыками по всей станции, пока она не выскочила за пределы построек, наткнувшись на залпы пятой и шестой роты. Положили около двух тысяч красногвардейцев. Захватили 360 снарядов, 100 тысяч патронов и целый эшелон с продовольствием, медикаментами, одеждой и бельем, оставшийся на станции. Половину взвода Згривец оставил, приказав набить мешки для себя и для товарищей. Набрали бинтов и еды, пятьдесят комплектов белья, разных размеров. Каждый нес по четыре мешка, когда приехал Деникин и дал разгона.

Что спрашивается орать, когда половину нужного бросят. Обоз сократили, телег нет, лошадей нет, куда он этот эшелон грузить будет? Пётр подивился недальновидности штабных генералов. Марков бы сам приказал забить добром все мешки и подводы. Но мешки свои Аженов не бросил, не смотря на генеральский гнев. Деникина, конечно, денщик с адъютантом накормят, а остальные будут лапу сосать до следующей стоянки, которая, неизвестно когда.

Пока дрались за станцию, обоз уже двигался через переезд. Собирали и грузили всё нужное с бронепоезда. Пулемёты, ленты, продовольствие. Захваченные орудия велено не брать, только снаряды. Собрали своих раненых и убитых, нашли для этого на станции несколько повозок. В Офицерском полку пятнадцать человек погибло, шестьдесят ранено.

Армия двигалась в Медведовскую, затем сделав там стоянку на два часа, направилась на Дядьковскую. Офицерский полк засел на станции и около переезда, прикрывая с тыла. Згривец послал по очереди осмотреть трупы, набрать патронов и гранат, если попадутся. Пётр ходил среди убитых почти час, выискивая большевиков с австрийским Манлихером. Нашел двух, с которых взял почти две сотни патронов и десятка два набитых пачек. Гранат подобрал восемь штук. Да Озереев почти столько же. Нагрёб вещмешок еды и патронов для трехлинейки. Едой они теперь были обеспечены на неделю. Взял и два полных кисета с табаком. В одном была бумага и зажигалка. Будет хороший подарок для раненых. Деньгами разжились тоже. Нашел у какого-то комиссара маузер, отдал взводному, пригодится на что-то сменять. Вещь хорошая, но опять же надо искать патроны. С наганом проще. У одного красноармейца забрал хороший нож с ручкой из ножки кабарги с изящной серебряной подковкой на копытце. В сапоге сидел как влитой. Гранат на этот раз набрали много (а может народа стало мало?), каждому хватило по три штуки. Теплое бельё, взятое в эшелоне, взводный раздал каждому в руки. Нашли себе хозяев и с десяток пар новых шаровар. Все уже поняли, что снабжение в армии условное. Выдали деньги и живи как хочешь. А вполне могли в обозе везти с десяток полевых кухонь. Глядишь, хоть кашу вечером бы ели, да чай горячий пили. Да и раненых можно было бы кормить во время марша. Ходячие бы разнесли миски тем, кто недвижим. Опять же миски надо, кружки, вымыть всё это после приема пищи. Генералам не до таких мелочей. А то, что если раз в день есть, то особо не выздоровеешь, в расчёт не берётся. Озереев, побывав у Юриксона, рассказывал: в телеге трое лежачих и четверо ходячих. Двое приписаны к команде выздоравливающих, могут стрелять. Имеются две винтовки, если что, смогут дать какой-то отпор. Лишний наган Вадим отдал юнкеру с простреленной ногой, у поручика остался свой, дал ещё полтора десятка патронов. Бутерброд поручик тут же съел, подаркам очень обрадовался, благодарил, особенно за бинт. Теперь сестра точно сделает перевязку. Рана вроде не гноится, почистили в тот же день, смазали и забинтовали. Просил заходить почаще, а то новости до них доходят в последнюю очередь в очень искажённом виде.

Простояли на станции до обеда, потом, когда на смену пришёл черкесский полк, двинулись в Медведовскую. Марков всё же прислал из станицы два десятка подвод и людей, чтобы перегрузить продовольствие из захваченного эшелона. Всё-таки здравый смысл восторжествовал. Дали два часа отдохнуть, потом выстроили на окраине станицы.

Деникин сказал речь, объявив, что армия вышла из окружения, назвал Маркова и артиллеристов героями баталии, сумевшими уничтожить бронепоезд. Пётр слушал в пол уха, хотелось спать. Многие офицеры видели командующего в первый раз. Генерал, объявленный еще в начале похода заместителем Корнилова, в частях особо не показывался. Работал при штабе.

После построения двинулись на Дядьковскую. Красные не тревожили.

Под ласковым весенним солнышком степь зазеленела. Молодая трава отдаёт изумрудом, радуя глаз. Многие воспряли духом. Весна — она тянет к жизни. Дальше будет легче.

Добровольцы, вошедшие в станицу раньше, говорили, что Дядьковская встретила Армию колокольным звоном и с иконами. Но узнав, что генерал Корнилов погиб, казаки разошлись.

В станице было решено оставить тяжело раненых офицеров и юнкеров. Сразу же пошли разговоры, что Корнилов бы так не сделал. Выпустили десятка два пленных большевиков, с обязательством предотвратить расправу над ранеными. Станичный атаман уверил, что всех поднимут на ноги, тем более из казны щедро заплатили за кормёжку и уход. Оставляли доктора и сестёр милосердия. Боевые офицеры, несогласные с приказом, разбирали своих по частям. К лазарету подъезжали пулемётные и обозные телеги, куда втихую грузили своих друзей. В станице оставили 119 человек.

Казаки дали подводы и лошадей, армия пересаживалась на колёса. Это увеличивало скорость перемещения и экономило силы бойцов. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти! В Офицерском полку осталось чуть больше трёх сотен активных штыков. Но настроение было бодрое.

Вечером Армия выступила из гостеприимной Дядьковской. Петру она запомнилась горячими щами, хорошим кулешом с мясом и распитым в компании с хозяином первачом.

Г Л А В А 17

Четыре дня ехали по степным дорогам. В середине дня многие даже снимали шинели. Дважды пересекали железные дороги. Делали лишь короткие остановки и привалы.

Десятого апреля, проделав сто пятьдесят верст, подошли к станице Ильинской. Здесь была объявлена ночёвка. Раненые нуждались в отдыхе, и перевязках. Все уже поняли, что Армия движется в направлении Дона, возвращаясь к тем местам, где проходили зимой. Упорно ходил слух, что Дон восстал, и там начали усиленно истреблять большевиков. В Ставрополье тоже идут выступления против красных. Советская власть начала притеснять казачков и им это не понравилось.

Пересекая железную дорогу Тихорецкая-Кавказская, генерал Марков телефонировал в обе стороны: "Добровольческая армия благополучно перешла железную дорогу!" Весть стремительно разлетелась по всем линиям телефона и телеграфа, заставляя скрипеть зубами одних и вселяя надежды в других.

Ночёвке и длительной стоянке в станице Ильинской обрадовались все. Можно наконец умыться, если повезёт сходить в баню, постираться, сменить бельё. Больше всех радовались раненые: наконец-то не будет трясти в телеге, дадут нормальной еды, перевяжут и можно будет умыться.

Установилась теплая, солнечная погода. Солнышко радовало своим теплом и совершенно не хотелось вспоминать ледяные фигуры, шагавшие в атаку под Ново-Дмитриевской.

Красные в тот же день повели атаку из станицы Дмитриевской, но вторая бригада быстро отбила нападение, а конница в мгновение ока выбила их из станицы и рассеяла. Офицерский полк не трогали. Договорились с хозяином и помылись в баньке. Воду пришлось таскать дважды. Баня — это лучшее изобретение человечества. Пётр сидел на лавке в чистом белье и просто млел. Много ли солдату надо — вот так расслабиться хотя бы раз в месяц, и он уже счастлив. Родных повидал, жив, здоров и пока не ранен. Своих раненых тоже перемыли — помогла хозяйка, позвав на подмогу ещё парочку соседок. Згривец потом привёл сестру милосердия, дал ей бинтов и всех раненых офицеров смазали и перевязали.

В гости пришёл дружок Юриксона по лазаретной телеге прапорщик Гуль. Он из Корниловцев, уже в составе выздоравливающих. Любит поговорить и язык хорошо подвешен, видно, что учился в университете. Пётр, конечно понимал, что лежать раненым неподвижно в обозной телеге, когда идёт бой, и самому бегать с винтовкой, это две, несомненно разные вещи. Всё видится в другом свете. Мировоззрение абсолютно другое. И ему было интересно слушать, как Роман рассказывал о выходе из кольца в Медведовской:

"Ночь темная. Тихо поскрипывая, чёрной лентой движется в темноте обоз. Рядом проезжают верховые, вполголоса взволнованно говорят: "Господа, приказано— ни одного слова и не курить ни под каким видом — будем пробиваться через железную дорогу".

Обоз едет, молчит, притаился. Только поскрипывают телеги, да изредка фыркают усталые лошади. Далеко на востоке темноту неба начинают разрезать серо-синие полосы. Идёт рассвет. Вдруг тишину разорвал испуганный выстрел, и все остановились. Смолкло... Другой ... Третий... Стрельба. Сначала неуверенная, но вот чаще, чаще, треск ширится. Громыхнула артиллерия, где-то закричали "Ура", с остервенением сорвались и захлопали пулемёты...

Все приподнялись с подвод, глаза вцепились в близкую темноту, разрезаемую огненными цепочками и вспышками. Холодная нервная дрожь бежит по телу, стучат зубы...

Бой гремит. Взрывы... Что-то вспыхнуло, загорелось, затрещало. Это взорвались вагоны с патронами — горят сильным пламенем, трещат, заглушая стрельбу.

— Господа, ради бога! Скорей! Снаряды из вагонов вытаскивать! Кто может! Бегите! Ведь это наше спасение! Господа, ради Бога! — кричит по обозу полковник Кун.

Раненые зашевелились. Кто может спускается с телег, хромают, ковыляют, бегут вперёд — вытаскивают снаряды".

— Мне четыре штуки под бок в телегу положили, — добавил к рассказу Юриксон.

А Роман Гуль продолжил:

"Уже светает. Ясно видны горящие пламенной лентой вагоны. Кругом них суетятся люди, отцепляют, вытаскивают снаряды. И тут же трещат винтовки, клокочут пулемёты...

Вдали ухнули сильные взрывы — кавалерия взорвала пути.

Обоз, вперёд! Рысью!

Обоз загалдел, зашумел, двинулся...

Прорываемся.

Вот уже мы рысью подлетели к железной дороге. Здесь лежат наши цепи, отстреливаются направо и налево. Стучат пулемёты. Наши орудия бьют захваченными снарядами. А обоз летит в открытые маленькие воротца, вырываясь из страшного кольца...

Свищут пули, падают раненые люди и лошади. На путях толпятся, кричат, бегут.

По обоим сторонам лежат убитые. Вон лошадь, и возле неё, раскинувши руки и ноги офицер. Но на мёртвых не обращают внимания. Еле-еле успевают подхватить раненых. Под взрывы снарядов, свист дождя пуль, с криком, гиком, перелетает железную дорогу обоз и карьером мчится к станице".

Пётр, обшивая белой тесьмой новые погоны, не стал смущать рассказчика замеченными неточностями. Захваченного бронепоезда тот не заметил, по темноте вполне могло быть. Да и лошадь с телегой карьером идти не сможет, как её не стегай, тем более уставшая. Но всё равно интересно послушать людей, выживших в госпитальном обозе. Там погибли от ран и повторных пуль сотни офицеров, юнкеров, казаков, студентов, гимназистов, сестёр милосердия и просто гражданских. Аженов считал, что это очень трудно, и страшно, лежать неподвижно в телеге и ждать, когда друзья проложат дорогу через полчища красных, сжимая в руке рукоятку нагана.

Кубанский атаман Филимонов, присоединившийся к Добровольческой Армии вместе с Кубанским отрядом, провёл мобилизацию казаков. Офицерский полк пополнился на двести человек.

Через день перешли в станицу Успенскую. Генерал Деникин дал два дня, чтобы привести себя в порядок, собираясь устроить армии смотр. Марков смотр офицерского полка провёл на день раньше.

Генерал на смотре подтвердил, что на Дону восстание и Армия двинется на Дон. Сказал так же, что желающие могут покинуть ряды армии.

"Кто не хочет драться с большевиками пусть идут к черту!"

Оставлять службу Аженов не собирался. Из полка, после смерти Корнилова, исчезло с десяток офицеров, но вряд ли их судьба была успешной. Отсидеться, пока идёт смута вряд ли получится. Ходили слухи, что большевики расстреляли многих офицеров в различных городах. А в Новороссийске затопили вместе с баржой. Пётр предпочитал быть убитым в бою, чем лечь избитым у расстрельной стенки.

На площади станицы Успенской построилась 1-я бригада вместе со всеми обозами. Истрёпанные погоны все подновили, обмундирование и сапоги почистили, выглядели неплохо.

Генерал Деникин со штабом пол развивающимся Национальным трехцветным флагом объехал фронт бригады здороваясь с каждой частью. Отвечали хорошо, громко и рьяно. Затем начал свою речь словами:

— Земной поклон вам, русские чудо-богатыри! Вы совершили один из величайших походов Русской армии. Родина вас не забудет!

Дальше сказал, что Армия показала пример, и борьба, за освобождение Родины от большевиков ширится и армия скоро выступит на помощь Донским казакам.

"Ура!", приветствуя слова командующего, кричали долго и искренне. Аженов кричал вместе со всеми. Полк, пополненный казаками, достиг почти шести сотен штыков. Кричать было кому. Потом с довольными лицами прошли церемониальным маршем. Несомненно, проведённый смотр поднял дух войск, особенно кубанцев и новичков.

На следующий день, после обеда, выступили, двигаясь на север. Не шагать, а ехать на телегах — это здорово для пехоты. Не так устаёшь, да и быстрее. Единственное — зависишь от лошадей. Им надо давать отдых, поить и кормить. Армия двигалась к железной дороге Тихорецкая-Царицын, перейдя которую, выходили к границам Войска Донского.

Ночью дошли до какого-то хутора, видно подожженного красными. Горело изрядной полосой. Ясно, что красные поблизости, для того и подожгли, чтобы выявить подход армии, дав цели для пулемётов и орудий.

Офицерский полк спешился и пошёл в обход горящих строений справа, Кубанский полк — слева. Обошли хутор и двинулись во тьму. Тут же наткнулись на красных и сбили их одним ударом. Не торопясь перешли железную дорогу и наткнулись на крупные силы большевиков. Видно сбежавшие красноармейцы стояли в заставе. Сколько их там впереди в селе Горькая Балка никого не интересовало. Никто не сомневался, что большевики ночью побегут обязательно. Полк развернулся на позицию красных, отмеченную вспышками выстрелов и пошёл в атаку. В это время с фланга и сзади ударил подкатившийся бронепоезд. Он бил из пулемётов и стрелял из орудий. Правофланговая 4-я рота, попав под губительный обстрел залегла.

Вовремя ударила, развернувшаяся 1-я батарея. Бронепоезд артиллеристы нащупали за несколько минут. Услышав стрельбу с фланга и тыла, остальные роты тоже залегли, но бронепоезд, получив пару снарядов в борт, быстро начал отходить, опасаясь, что подобьют паровоз.

Дали команду, и Пётр снова побежал в атаку. Обороняться ночью очень тяжело, кто набегает и сколько не видно. Из винтовки и пулемёта не прицелишься, все выстрелы наугад, если не подсветить ракетой. У Петра ночью пулемётчики стреляли по ориентирам и секторам. Два красных пулемёта, без отдыха молотившие в ночь, переводили только патроны. Наверняка не выставив даже горизонтальную наводку. Ракет у них тоже не было. Ночью наступать, кстати, не так страшно. Не видно, как падают в цепи твои однополчане.

Поручик пальнул из винтовки в красногвардейца, выдавшего себя выстрелом, перепрыгнул через окоп выдернул наган. Застрелил в траншее ещё двоих и побежал дальше. Сунул наган за отворот и взялся опять за Манлихер, загнав новый патрон. Он всегда считал и знал сколько у него патронов. Сейчас в винтовке было четыре и в нагане пять. Озереев не отставал, держался левее и чуть сзади. Догнали сначала одного большевичка, потом второго. Аженов дважды ударил штыком. Сбоку завалил кого-то Вадим. Был слышен вскрик и шум упавшего тела.

Ворвались в село. Здесь уже царила паника. Большевики метались в разные стороны. Это опасно, могут выскочить и сбоку и со спины.

Пётр опять взялся за наган, расстегнув ремешок кобуры на втором. Петр стрелял, Озереев правил штыком. Из нагана не больно-то убьешь, если только в сердце или в голову. Скорость пули маленькая, вес — 7 грамм, в полтора — два раза меньше, чем у трёхлинейки. В общем с десяток красногвардейцев в этой неразберихе они на пару прикончили, выскочив на противоположную окраину. Была при ночной атаке маленькая хитрость: папаху поворачивали задом на перёд, и белая ленточка оказывалась на затылке. Зато свои штыком или пулей сзади не попотчуют. А все остальные, кто бегут впереди — враги.

Через час стрельба и крики прекратились, армия перешла железную дорогу и направилась в станицу Плосскую. Это была первая кубанская станица, с которой они начинали свой поход в феврале. Дальше Петр уже помнил сам: село Лежанка Ставропольской губернии и станица Егорлыцкая, уже на Дону. Не забыл он Лежанку, где через речку переправлялись, сходу вступая в бой. По сути дела, Армия сделала петлю по Кубани и вернулась на старое место. Сколько офицеров погибло, да и красногвардейцев тоже, а результата не видно. "Бессмысленная какая-то война", — думал Аженов шагая в арьергарде. "Главные большевики в Петербурге, и мы их никак не достанем, а генералов и офицеров уже полегло множество. Отгородились от нас штыками простых мужиков и матросов, и ничего им не сделаешь. Сволочи не русские! Немцами да прочими иностранцами купленные!"

Полк шел на Плосскую, охраняя армию с тыла. Двигались целый день делая короткие редкие остановки. К вечеру вошли в станицу. Спали как убитые, вокруг только конные разъезды.

На следующий день двинулись к Лежанке. Село на этот раз встретило без боя, красные отсутствовали, население не сбежало. Даже записалось несколько добровольцев. Отдыхали в Лежанке два дня. На третий день частью полка выбили красных из соседнего села Лопанка и вернулись назад. Разведка получила сведения и просьбу от донцов помочь ударом с юга. Армия выслала вторую и конную бригаду к станицам Егорлыкской и Мечетинской. Лежанку осталась охранять первая бригада и Конный отряд генерала Покровского. На попечении весь обоз и 1500 раненых. Красным видно донесли, что половина Армии ушла и они решили ударить. Что там рассказывали красногвардейцам комиссары неизвестно, но интерес к обозу, в котором кадеты везут захваченное золото, подогревался основательно.

Наступали большевики с востока и юга. Разъезды вовремя выявили противника, и вся бригада заняла оборону. Аженов в который раз пожалел, что нет лопаты, и нельзя выкопать окоп. Оборона жидкая, цепь редкая, патронов выдали по тридцать штук. Благо во взводе они были у каждого, зато у казачков — мизер. Марков приказал установить несколько пулемётов на телеги и использовать их во время боя в качестве передвижных огневых точек. Идея была здравая, по крайней мере можно было ударить красным во фланг и посечь их фланкирующим и перекрёстным огнём.

Ударила батарея красных и снаряды начали накрывать полковую оборону. Большевики подошли на тысячу шагов и по цепям наступающих ударили пулемёты. Цепи начали редеть, пули выбивали шагавших в атаку красногвардейцев. Те залегли. Пётр не стрелял, нечего попусту переводить патроны. Лихо выкатилось вперёд пяток телег, развернулись в метрах пятистах от нападавших и ударило пять пулемётов, щедро вспахивая землю и тела горячими пулями. Лошадей красные побили, но пулемёты ярились не переставая, достреливая уже по второй ленте. Большевики не выдержали и бросились бежать. Тут же понеслось "Ура!" и полк бросился в атаку. Пока добежали до телег, пулеметчики уже расстреляли по третьей ленте. Гнали врага долго, версты три. Аженов на штык никого не взял, двух опрокинул из винтовки пулей в спину. Дальше сил уже бежать не было. Конная батарея красных отскочила и опять начала обстрел. Приказали вернуться. Пока шёл назад, обыскал трёх убитых, забрал две сотни патронов и гранату. У красных патронов оказалось тоже не густо. От полка выделили потом два взвода с телегами, собрать винтовки и патроны с тех, что покосили пулемёты. Четвёртой роте хорошо досталось от орудий противника. Потери оказались в полку серьёзные — до пятидесяти человек. В голову ранило командира полка генерала Боровского. Полк принял полковник Дорошевич.

На следующий день пришло известие, что 2-я бригада разбила большевиков у села Гуляй-Борисовка и очистила станицы Егорлыкская и Мечетинская, соединившись с донцами. Донцы попросились под руку генерала Деникина.

Красные как взбеленились! Страстная суббота, завтра Пасха, а они несметными полчищами двигаются на Лежанку. Марков как чуял, приказав вечером подновить окопы, нарытые большевиками ещё в феврале. Красные разворачивались с северо-востока и юго-запада, практически охватывая село. Их было вдвое больше чем вчера. Лишние патроны сдали пулемётчикам, (благо с убитых собрали тысяч тридцать) и они, машинкой Раковского, набили много лент.

Аженов, находясь в окопе, наблюдал как на село катятся цепи противника. Их было видно хорошо, позиция находилась выше. Это удобно, и стрелять, и контратаковать. Пулемёты начали постреливать с тысячи шагов, а затем на пятистах метрах положили красных мордой в землю. Батарея Миончинского подвесила удачно с десяток шрапнельных разрывов, и большевики начали спешно отходить. Пулемётчики проводили злыми, короткими очередями, уложив ещё несколько десятков. Судя по количеству наступавших, бой обещал быть долгим. Раньше, чем до обеда, такое количество не перебить. Пётр, как и все старые добровольцы не сомневался, что нападавших уничтожат. Марковцы уже привыкли драться с превосходящим численно большевиками. Никто их не считал. Тысячью больше или меньше — всё равно лягут или побегут. Добровольцы дрались прежде всего за свою жизнь и за жизнь своих друзей, лежащих в лазаретных телегах, за что дрались красные — непонятно. Может за светлое будущее без помещиков и капиталистов, может за землю, которую обещали дать, может за что-то другое. Большевистские комиссары на посулы и россказни не скупились. Но пуля в лоб или штык в живот тоже хорошо убеждают. Офицерский полк всегда выглядел убедительным. И пока практическая агитация была на его стороне.

Артиллерия красных начала бить по пулемётам. Ближайший был в пятидесяти шагах от Петра. Сначала недолёт, поднявший разрывом фонтан земли, потом перелёт, который вынес стенку чей-то хаты. Расчет сообразил, сдёрнул пулемёт вниз на дно окопа и сам спрятался в нишах. Следующих три снаряда накрыли пулемётчиков. Вверх полетели какие-то брёвна, видно ниша была перекрытой.

На помощь бросилось два ближайших офицера и в течении минуты отрыли пулемётчиков, заваленных землёй. Одного оттащили в сторону, видно убит или сильно контужен, второму перевязали голову. Пулемёт, с наброшенной на казенник тряпкой достали из окопа и потащили на запасную позицию — была такая, в которой укрывался до этого Озереев в десяти шагах от Петра. Озереев освободил пулемётчикам окоп и сам спрыгнул к Аженову. Окоп был на четыре ячейки, красные копали на четверых. В роте столько людей не было, чтобы приставить к каждой бойнице по стрелку.

— Несите коробки с лентами, — сказал раненый и стал выставлять пулемёт горизонтально, слегка подкопав одно колесо станка. Посадил одного набивать пустые ленты из мешка с патронами, второго заставил воткнуть несколько свежих веток, маскируя новую позицию. Молодые листочки видно клеились и Аженов заметил, как Юрка Рейнгардт вытирает испачканные смолой руки о тряпку, которой закрывали казённик. Юрку Аженов жалел, за поход тот был уже трижды ранен. В лицо, руку и бок. Штыком он работать в полную силу пока не мог, но стрелком был отменным. Пулемётчик — поручик из второй роты, выставил наводку и дал короткую пристрелочную очередь. Успели как раз к новой атаке большевиков.

"Если артиллерия начнёт опять по пулемётам бить, то надо будет вовремя в сторону уйти",— подумал Пётр, не собираясь подставляться под снаряды.

На этот раз красные пёрли не останавливаясь. С трехсот метров начали бить винтовки. Аженов только успевал дергать затвором и брать фигуры на мушку. Промахов было мало. Пулемёт рядом жёг беспрерывно, сделав уже здоровую брешь по фронту и перенёс огонь во фланг.

— Внимание, залпом... Пли! — и окопы дружно ударили залпом, понимая, что сейчас последует:

— В атаку! Вперёд!

Аженов выпрыгнул из окопа и никого не дожидаясь помчался вперёд.

— Ура! — заревела цепь выскочивших в контратаку офицеров, и Петр орал тоже, ударив прикладом одинокого большевика, появившегося справа. Тут же развернулся и помчался влево, перед ним противника уже не было. Напарник бежал следом. Озереева он уже чувствовал, даже не оборачиваясь. Ударили красной цепи вбок. Пётр большевиков не жалел, располосовав штыком пять человек, прежде чем солдатики поняли, что их всех здесь убьют, и, отброшенные офицерским штыковым ударом, побежали назад. Гнали красных метров двести, потом последовала команда "Ложись! и в спины убегавших опять ударили пулемёты. Очередями подгоняя редеющую толпу, вбивая мысль, что от пули не убежишь, только устанешь!

В третий раз красные собирались в атаку долго. Видно ждали подкрепленья. Зато их артиллеристы снарядов не жалели, пройдясь по всей линии обороны. Пётр с Вадимом умненько присели в окопе и просвистевший снаряд ухнул на десять метров дальше, испятнав весь бруствер осколками. Стояли бы в рост — точно бы положило в спину. Третья атака была самой мощной. Атаковало сразу тысяч пять, не меньше. В некоторых местах большевики прорвались к селу. Марков бросил свой последний резерв — Инженерную роту в восемьдесят человек. Но и той не удалось выбить красных с занятого кирпичного завода. Накапливание там противника было смертельно опасно — оттуда была возможность выйти в видневшемуся рядом мосту и перерезать дорогу на Егорлыкскую.

Перебросили пятьдесят бойцов Офицерского полка. Повёл штабс-капитан Згривец. К заводу подобрались легко, в обход по балочке. Ударили во фланг. Сколько их там было, Пётр не считал, на взгляд сотни две, не меньше. Згривец приказал сначала метнуть гранаты. С десяток взрывов внесло сумятицу, сразу же заткнулся пулемёт. Дрались большевики упорно, понимая, что если не сдюжат — то смерть! Залёгшие офицеры из Инженерной роты сразу сообразили и нанесли удар с фронта. Аженов молотил штыком как обычно, каждым ударом выбивая красногвардейца. Один попался шустрый, сумевший увернуться, но Вадим вовремя подстраховал, ткнув ему штыком в пузо и рванув жало в сторону, разрывая внутренности. В общем перебили всех, если и убежало с пяток самых хитрых, то на всё божья воля. Захватили два пулемёта. А вот людей потеряли много, особенно среди кубанцев и Инженерной роты. Вторых особенно жалко: каждый офицер — специалист. Марков приказал кубанцам выставить здесь усиленный пост с пулемётами. Но красные на этом и успокоились. Покидали снарядами ещё часа два и отошли от села. Штурм Лежанки у них не получился.

К вечеру выставили заслоны и пошли отдыхать. Приковылял с костылём Юриксон, сказал лишь одно:

— Господа, нам тоже винтовки выдали, всем, кто может держать оружие! Но вы — молодцы! Устояли!

Бой дался бригаде тяжело: 150 раненых и три десятка убитых. Вместо раненого полковника Дорошевича, командиром офицерского полка назначили полковника Хованского. Штаб армии после боя уехал в станицу Егорлыкскую. Генерал Марков остался.

Удалось ближе к ночи помыться и попариться в баньке. Завтра Святая Пасха. Постирали бельё и почистили форму.

Петру пришлось уже поутру зашивать шинель, не заметил, но кто-то порвал полу штыком. Ничего так, ладненько получилось: почти незаметно и не топорщится.

С праздником Святой Пасхи пришёл поздравить генерал Марков, он обошёл все части. Радости особой не было, хотя и говорили друг другу "Христос воскрес". Похоронили своих убитых во вчерашнем бою. В феврале опустили в землю на местном кладбище всего четверых, сейчас несколько десятков. Неубранные тела большевиков лежат вокруг тысячами. В Пасху, конечно, грешно работать, но если убитые пролежат три дня до окончания праздников, то тела начнут разлагаться. Всё-таки солнышко светит и греет по-настоящему. Неумное поведение командования, всегда вызывало у Петра глухое недовольство. Мало патронов, так вместо того, чтобы хозяйственные подразделения отправить на сбор боеприпасов и винтовок, не взирая на праздник, отправили их с утра в Егорлыцкую. К празднику из обоза ничего не выдали, хоть бы пряник каменный или печенье какое, хотя бы для раненых. Или пачку чая. То ли действительно нет ничего, то ли начальство об этом и не думало ни разу. "А пасху даже красные празднуют! И никакие комиссары их в бой не загонят!" Расположились себе по соседним сёлам, уже пьют и закусывают!

Достали каждый из мешков что есть, да хозяйка пяток яиц, крашенных луковой шелухой, выставила.

— Яйца оставьте для раненых, — сказал взводный. — Пообедаем, пойдём поздравлять!

Дали хозяйке пшена и сала, наказали пару чугунков каши на взвод сварить. Давно уже не ели горячего. Крупа ещё та, с эшелона, за которую взбучку от Деникина получили. Судя по обстановке в доме — Лежанка не особо богатое село. У хозяйки на базу бегает десяток кур и всё. Ни овец, ни свиней, да и коровы видно тоже нет, а детей — трое. Згривец ей за постой фунта четыре гороха дал, так она была на седьмом небе. Дали за стирку денег и кусок мыла. Хозяин у неё зимой пропал, родственники с другого края села иногда помогают. Живут бедно, есть лошадь, отощавшая от зимней бескормицы. Видел Пётр ту лошадь, даже в обоз не годна. Поэтому видно никто и не забрал. Можно ли на ней пахать? Аженов не представлял — не специалист. Наверное, можно, раз держат. На лошадь ведь тратиться надо: ковать, сено на корм заготавливать, ухаживать, овёс давать.

После обеда пошли по своим раненым. Взводный купил через хозяйку ещё яиц и двинулись. Раненых уже больше десятка. Убитых с начала похода еще больше: прапорщик Алфёров пал в Ростове, подполковник Яковенко и прапорщик Нестеренко легли у Кореновской. Семинарист прапорщик Быховец, защищавший веру Христову, погиб под Георгие-Афипской, корнет Пржевальский убит при атаке Екатеринодара. Многие легли в сырую мёрзлую землю, всех офицеров и не вспомнишь сразу. А вот Петра Бог миловал. Или амулеты берегли: крест и шпага, полученные от родных.

Вечером всех построили и объявили, что бригада покидает село. Что ж, приказ есть приказ. Хорошо, что взводный раньше послал отделение и успели набрать у убитых патронов, а то так бы и двинулись с пустыми подсумками. Колонну вытягивали больше часа. Двигались на подводах. Остатки Армии покидали Лежанку. Село, в ожидании большевиков, которые с утра наверняка нагрянут, праздничный настрой весь растеряло. С дороги полк ушёл и двигались чуть правее в направлении на железную дорогу. Только раз выскочил красногвардейский автомобиль и обстрелял в сумерках издалека из пулемёта. К утру вышли к разъезду Прощальный, подорвали путь с обоих сторон и начали переход через железную дорогу Торговая-Батайск. От разъезда двинулись на Егорлыкскую. Прибыли ещё засветло. Встречали в этот раз хорошо, по крайней мере все станичные казачки радовались, что пришла Армия — защита от большевиков. За два месяца тут их Советы и иногородние прижали крепко. Терпели, пока пришлые не начали делить казачьи наделы. Квартирьеры подготовили места отдыха для полка и раненых. Взводу досталась хорошая хата и подворье, два сына у хозяина воевали с большевиками. Разместились, поели и выспались. Второй день Пасхи этим и закончился. С утра умылись, привели себя в порядок и пошли по станице, навестить раненых, знакомых и похристосоваться с друзьями. Настроение поднялось, даже накатили по стопочке под закуску.

Вечером предупредили, что с утра выступаем. Куда пойдём не знал даже ротный. Приказали взять патронов побольше. Марш на телегах. Лишнего не брать, всё только для боя.

Шинели всё равно все взяли, хотя можно было днём гулять и в мундире. Пётр ходил по станице с Георгиевским крестом, жалея, что свою шашку с Анненским темляком за храбрость, провезти с фронта не рискнул. Отправил матери по почте, но вряд ли дошла. Лежит сейчас, наверное, в каком-либо пакгаузе, или немцы, занявшие всю Украину прибрали к рукам. Здесь, в Егорлыкской узнали последние новости. Большевики, оказывается, сорвали переговоры с немцами в Бресте о мире, и пока Добровольческая армия совершала свой Ледяной поход, большевики позволили немцам захватить всю Прибалтику, Польшу, Финляндию и Украину, ни мало не озаботившись отпором внешнему врагу. Немцы захватили Крым, подошли к Севастополю и в ближайшие дни, Черноморский флот, объявленный Центральной Радой Украинским, будет сдан и захвачен врагом. Немцы взяли Псков и успешно двигались к Ростову. Даже турки продвинулись вперёд и взяли Тифлис и ряд городов на Кавказе. Большевики стремились в первую очередь уничтожить внутреннего врага, страна их не интересовала. Лишь бы им оставили Петроград и Москву, а окраины и под турком и немцами поживут. Всех офицеров такое поведение столичной власти возмутило в крайней степени. Эта сволочь в одно мгновенье плюнула на миллионы жизней русских солдат, погибших на фронтах Великой войны, отдав просто так врагу земли, за которые несколько лет лили кровь. В Петрограде и Москве засели явные предатели и их требовалось вздёрнуть, вместе со всеми холуями и жидами, заседавшими в Совете Народных Комиссаров.

Утром начали движение. Настроение у всех было возбуждённое. Шли драться за Россию. Разбить ещё одну красную дивизию, уничтожить десяток столичных комиссаров. Мысли у всех в головах ходили генеральские: Рвануть на Ростов, довести состав Армии за счёт казаков до десяти тысяч, и вперёд на Москву! Захватить столицы и поднять народ на отпор немцам. Всех большевиков — на телеграфный столб. Предателям там самое место! Было бы у них под Екатеринодаром десять тысяч, город бы взяли в тот же день. Пока же шла 1-я и Конная бригады. Бойцов вполне достаточно для серьезной битвы.

Направление держали примерно на запад. К вечеру вошли в станицу Незамаевскую. Переход большой — шестьдесят пять вёрст. В конце дороги Петру приходилось уже частенько соскакивать с телеги — отбило всю задницу на буераках. Чтобы не перегружать лошадей, ехали по пять человек на подводе. Возчики из казаков. Все ступицы хорошо смазаны дёгтем, ехали без скрипа, и происшествий, но на каждой остановке оси дополнительно смазывали. Запашок правда стоял, но лучше пусть пахнет дёгтем и степью, чем вспоротыми внутренностями.

В Незамаевской уже были, два месяца назад. Эта станица дала тогда пополнение. Пётр не знал сколько из двухсот казаков выжили после похода, у кубанцев потери были тоже значительные. Но половина наверняка жива.

Утром, выехав из станицы, генерал Марков всех построил и довёл боевую задачу. Армия наносила удар по железнодорожному узлу на пересечении веток Ростов— Тихорецкая, Сосыка — Ейск. По данным разведки красные скопили значительные продовольственные и боевые запасы в эшелонах, которые планировалось захватить. Вторая бригада должна была атаковать станцию Крыловская, 1-я бригада станции Сосыка-Владимирская и Сосыка-Ейская, конная бригада станцию Леушковская. После Незамаевской конная бригада сразу ушла южнее, бригада Маркова двинулась на Сосыку-Владимирскую. Захваченные трофеи предполагалось грузить в телеги, на которых сейчас ехала пехота. Атака планировалась одновременно на три станции, утром двадцать седьмого апреля. Бригада Маркова атаковала станции, находящиеся в центре, по очереди. На рассвете подрывники из отряда подполковника Александрова должны были перерезать связь и взорвать полотно железной дороги в направлении на Ейск, чтобы не дать возможности большевикам перебросить подкрепления.

Полк двигался почти весь день, с часовым привалом и остановился в нескольких верстах от станции Сосыка Владимирская. С наступлением темноты начали разворачиваться в боевой порядок. Офицерский полк наступал прямо на станцию, Кубанский обхватывал станцию слева. Конная разведка доложила, что на станции значительные силы красных и бронепоезд. Бой предстоял не лёгкий.

На рассвете первую роту выдвинули вперёд и двинули к станции. Ротная цепь наступала тихо, стараясь себя не выдать, возможно удастся захватить красных врасплох. Петр шагал не торопясь, широко расставляя для большей устойчивости ноги. В потёмках землю было видно плохо и вполне возможно было оступиться, и грохнуться. Вражеские пулемёты ударили в упор с двухсот метров. Красные атаку ждали и готовились. Бронепоезд садил из всех стволов, да с земли захлёбывались два пулемёта. Пули гудели густо, видно пристрелялись заранее. Предрассветная темень не спасала.

— Ложись! — заорал Згривец и забулькал горлом не в силах больше что-то сказать.

Петр залёг и начал палить из винтовки, стреляя в направлении пехотного пулемёта. Мушки ещё было не видно, стрелял наугад в направлении зло пульсирующего огонька. Вставил новую пачку патронов, расстрелял и её, потом вогнал третью. Залёгшие офицеры огрызались из винтовок редкими выстрелами. Рота растянулась метров на триста. Всё это против десятка пулемётов выглядело весьма неубедительно. Будь сейчас светло, роту бы перебили за пять минут. Темнота хоть как-то спасала жизнь.

— Вадим, ползи сюда. Надо взводного посмотреть, его кажись ранило,— крикнул Петр Озерееву. Тот подполз, и они поползли вправо, где через три человека должен был быть взводный. Двое были убиты, поручик Якушев пока живой, изредка постреливал, экономя патроны.

Взводный был ранен в грудь двумя пулями. На шинели чернело два пятна, заметных даже в потёмках. Видно пробито лёгкое, дышал Згривец тяжело, с бульканьем, и был без сознания. Губы чернели запёкшейся кровью.

Пётр просунул руку под спину:

— Сквозные, — сказал он, нащупав на спине два липких пятна. — Достань клеёнку и бинт, я пока шинель с него сниму, — сказал он Озерееву.

Вадим развязал мешок и нашёл нужное. От клеёнки отрезал два куска — на грудь и спину. Достал из мешка бинт.

Пётр, сняв шинель, ловко отрезал ножом два куска бинта и сложив в несколько раз заткнул тампонами пулевые отверстия на груди. Наложил кусок клеёнки и примотал к телу, сделав пару оборотов бинтом. Затем поделал ту же процедуру с отверстиями на спине. Капитан был мужчиной плотным, одного бинта оказалось мало. Второй Пётр забрал из кармана его гимнастёрки. Перевязал хорошо, плотно, в дороге не слетит. Згривец задышал ровнее, перестал задыхаться, легкие заработали. Если не задело каких важных артерий, то выживет.

Шинель обратно одеть на взводного они не успели. Красные постреляв минут двадцать из пулемётов и накрыв цепи артиллерией, пошли в атаку, обходя роту справа и слева.

— Отходить! — прокричал ротный запоздавшую команду.

Большевики навалились как-то сразу, со всех сторон, выныривая из сумерек. Петр махал штыком как никогда, понимая, что просто не успевает. Противник оказался уже и сзади.

— В наганы! — закричал он Озерееву, которого оттеснили в сторону от лежащего взводного. Забухали офицерские наганы. Видно команду расслышали многие. Пётр расстрелял один барабан и успел достать из кобуры второй револьвер, когда к нему сумел опять пробиться Озереев. Винтовку он уже потерял, или выбили, Вадим садил из своего браунинга направо и налево. Пока Аженов завалил из второго револьвера парочку красногвардейцев, проскочивших за спину, Вадим успел сменить обойму. До взводного так никому дотянуться штыком не позволили. Много ли раненому надо: ткнут, пробегая мимо — и всё! Полк ударил с опозданием, поддержав выдвинутую роту. Петр дострелял патроны из второго револьвера, и услышав долгожданное "Ура!" кивнул Вадиму:

— Берёмся и потащили! Надо вынести командира.

Они подхватили капитана под мышки и потащили в сторону своих. Озереев изредка оборачивался и стрелял из пистолета. Уже начало светать. Кубанцы атаковали красных во фланг и прорвались на станцию. Большевики побежали, а бронепоезд начал прицельно бить по наступающим цепям шрапнелью.

Их уложило одним снарядом. Петра ударило в левую руку, Озереева в правую, Згривец получил картечину в сердце. Упали на землю и долго приходили в себя. Как же всё-таки больно!

Рота потеряла в этой атаке больше половины состава: 27 офицеров убито, 44 ранено. Командир полка тоже был ранен и в командование вступил полковник Тимановский. Наскок на Сосыку закончился успешно. Железнодорожные станции все взяли, добра захватили много.

На третий день, к вечеру вернулись в Егорлыцкую. Здесь, наконец раны обработали, почистили и перевязали, разместив раненых по хатам. Хотя Пётр и Вадим залили сразу раны самогоном, чтоб не получить антонов огонь, пока везут. Ледяной поход для них и для армии закончился.

Г Л А В А 18

Вести приходили плачевные, немцы заняли Севастополь и большевики часть Черноморского флота перегнали в Новороссийск. Потом немцы захватили Ростов, Батайск и Ольгинскую. Для армии наступил период затишья. Базируясь на Егорлыкскую и Мечетинскую, армия прикрывала от красных донские станицы с юга.

Армия начала сильно сокращаться. Ушли донцы в Донскую армию Краснова и Партизанский полк уменьшился наполовину. Деникин приказал написать рапорта, желающим оставить армию, поскольку у многих кончились четыре месяца, которые они должны были отслужить согласно обязательствам. Освободил от службы учащихся и студентов, предоставил краткосрочные отпуска. Офицерский полк только уменьшался. Часть офицеров ушла в Астраханскую армию, формируемую в Ростове под знаменем монархистов. Кубанский же беспрерывно рос, поскольку подходили добровольцы казаки. Добровольческая армия воевала под трёхцветным национальным флагом за Единую, Великую и Неделимую Россию. То, что немцы вклинились до Ростова, для армии создавало ощутимые выгоды. Красные перестали нападать с севера, Донская армия вела с ними бои под Царицыным. Появилась возможность перемещения в Ростов и Новочеркасск по железным дорогам.

Аженов и Озереев уже числились в команде выздоравливающих, когда весь лазарет (1500 раненых) перевезли в Новочеркасск. Сначала везли на телегах до станицы Манычской, потом по реке на пароходах до Аксая, потом железной дорогой. В Новочеркасске, конечно, хорошо. Народ гражданский кругом ходит, на улице весна, тепло, кормят и перевязки делают, местное население в гости приходит с подарками. Через три недели после ранения выписали в полк, как раз к моменту, когда Офицерский полк прибыл на отдых в Новочеркасск. Расположились в здании Марьинского женского института. Оставшиеся воспитанницы занимали одно крыло и часть примыкающего парка. Остальное отдали полку. Здесь уже поджидало пополнение из офицеров. Пока было затишье, из состава Добровольческой армии отправили агитаторов во все крупные города, занятые германцами. Немцы не препятствовали ведению агитации и выступлениям офицеров— агитаторов в театрах и клубах. Лишь в Киеве националисты хватали и сажали в кутузку, воспринимая Добровольческую армию, как угрозу "щирой" Украине. Двинулись добровольцы из Одессы, Харькова, Екатеринослава, Кременчуга и других городов. Многие офицеры Добровольческой армии так и не достигли, влившись в Южную и Астраханскую. Лишь с Киева добровольцев практически не было. Совершив героический поход с Румынского фронта от Ясс до Новочеркасска, прибыл на Дон отряд полковника Генерального штаба Дроздовского. Пойдя с боями более тысячи вёрст, бригада Дроздовского фактически освободила Новочеркасск, выбив красных при поддержке казаков из донской столицы. В бригаде тоже был пеший офицерский полк, набранный из фронтовиков. Добровольческая армия неуклонно росла, достигнув численности до 10 000 штыков и сабель. Сформированы три пехотных дивизии (Марковцы, Корниловцы, Дроздовцы) и одна конная дивизия. Росла и Донская армия.

В Новочеркасске началось переформирование и Офицерского полка Марковской дивизии. Формировалось десять рот. В старые пять рот добавили людей, в новые усиленно набирали из добровольцев.

Пётр и Вадим вернулись в свою роту и взвод. Взводный был новым, Згривеца похоронили. Из старых бойцов после Сосыки осталось пяток человек. Да и рота уже была незнакома. Три четвёртых состава— новые люди. Остальные пока лечились по лазаретам или лежали в сырой земле. Ротный стал батальонным. Но встретили их приветливо, даже восторженно — как же, первопроходники, воевали под знамёнами самого Корнилова. Прошли весь Ледяной поход. Потребовали рассказов о геройских битвах.

"В бою рассчитывайте только на себя и своего товарища, — давал советы Аженов. — После первого серьёзного боя за Гуково, приняли решение всех убитых и раненых выносить, чтобы красные над ними не глумились. Нас вот с Вадимом накрыло под Сосыкой снарядом, когда мы выносили раненого взводного — капитана Згривец. Нам по ране, взводного наповал добило. Наилучший тактический приём — штыковая атака ночью. Красных всегда больше и патронов у них до чёрта. Ударил ночью — побегут, сколько бы их не было. Дневные бои ведут к большим потерям. Ночью у Партизанского полка получилось даже в Екатеринодар прорваться. Если бы генерала Корнилова не убило, наверняка бы взяли город. Я тоже в Екатеринодаре побывал, даже с домашними полчаса повидался. Всё своё надо носить в мешке с собой, главное патроны, гранаты, еда. Перевязочный пакет в кармане гимнастёрки, второй в мешке. Жгут из ремешка, или верёвки. Ножей лучше иметь два — на поясе и засапожник. И сало порезать и большевика ткнуть в рукопашной, если придётся. Револьвер в обязательном порядке, мы с Вадимом носим два. Один в кобуре, другой, когда идёшь в атаку за отворотом шинели, там у меня карман пришит. Бывает, красных не счесть, и штыком не отмашешься, вот тогда наганы очень помогают. Под Сосыкой я расстрелял оба, когда они в ночь на нас в атаку попёрли. Роту практически окружили. У Вадима пол обоймы во втором браунинге осталось. Время на перезарядку винтовки, как правило нет, поэтому зря не стрелять, только прицельно, а лучше в упор. Мы с Вадимом обычно работаем штыками, оставляя патроны в обойме к тому моменту, как красные побегут, или крепко прижмут. Если поле боя осталось за нами, его надо обязательно обобрать, иначе вам ко второму бою воевать будет нечем. На обозы и тыл не рассчитывайте. За весь поход я только раз получил в обозе патроны, отдав за них лишний револьвер. Что собрал у большевичков — то и твоё. Патроны, гранаты, продовольствие, деньги, сапоги хорошие. Если попадутся побрякушки золотые — отдать взводному, тот передаст на нужды армии.

— Но это же мародёрство! — заикнулся молоденький прапорщик.

— Что с бою взято, то свято, — твёрдым голосом сказал Пётр. — Всё что есть в вещмешке красногвардейца — награблено и отнято у гражданских, или выдано большевиками. Патроны, гранаты, пулемёты, снаряды красным из Петрограда и Москвы шлют. Да и здесь они у казачков склады все обобрали. Нам то Каледин ничего считай не дал. Как я уже сказал — золотые украшения сдать в фонд армии, может на них чья-то невинная кровь, всё остальное, что пригодится, взять себе. Иначе вы не сможете нормально воевать. У вас не будет ни патронов, ни еды. Когда мы атаковали Екатеринодар, из обоза выдали по тридцать патронов на брата, больше не было. А дрались там трое суток. Вот и посчитайте сами, чем на второй день можно было стрелять. Если бы у каждого в нашей роте не лежало в мешках по две-три сотни патронов, красные бы нас смели в первый день, там на каждого нашего не меньше десятка большевиков было. Поэтому всех убитых большевиков проверять, забирать оружие и боеприпасы. У многих из них имеются наганы. У комиссаров, как правило пистолеты или маузеры. Имейте в виду, по моему мнению, генералы в обеспечении боевых действий ни хрена не понимают и заниматься этим вопросом не особо собираются. Они считают, что выдают вам денежный оклад и дальше их забота кончается. Покупайте для еды что хотите. Даже имея деньги на них не всегда можно что-то купить. Были мы в таких аулах и хуторах, где нет ничего. Даже в хороших станицах не так просто купить кусок сала или круг копчёной колбасы. Походных кухонь нет, котлов нет, во взводе раньше имелся чайник, чтобы горячего попить. Прокормить себя — это главная задача в походе. Голодным вы не сможете совершить марш на значительное расстояние, а меньше двадцати вёрст обычно не ходят, да и в бою будете думать о еде, а не о том, как половчее пырнуть большевика штыком. На организованное снабжение не рассчитывайте. Мы на роту, если удавалось, всегда патроны собирали. Иначе пулемёты бы молчали.

— Пётр Николаевич, а вы много красных убили?

— Не знаю, специально не считал, но думаю сотни две на тот свет отправил.

— А у вас есть какая-то тактика или особенность штыковых приёмов?

— В общем то есть. Я ведь воюю с шестнадцатого года и ещё на австрияках и немцах эту тактику выработал. Во взводе все делятся на тройки. Первым идёт самый хороший боец, сильный, ловкий, быстрый. Два других движутся на шаг сзади, прикрывая с боков. Подпоручика Юриксона у нас ранило, так что мы с Вадимом после Екатеринодара вдвоём штыками работали. Парой тоже легче, чем одному. Первому за обстановкой тяжело следить, он же вперёд ломится, могут и сбоку и со спины зайти. А потом, у меня винтовка не трёхлинейка, а австрийский Манлихер. Она гораздо легче, и штык у неё ножевой. Отсюда удары быстрее и гораздо разнообразней, чем колющие для нашего штыка. Красные мне не соперники. Штык отточен как бритва, чиркнул легонько по горлу и каюк большевику. Один раз только хороший боец из унтеров попался — четыре удара выдержал. А так как правило один или два раза махнул и уже лежит. Силы то во мне немерено, могу лом в дугу согнуть.

— От Петра Николаевича большевики, как городки из-под биты разлетаются, — вставил Вадим.

— Здесь главное на дистанцию рывка подойти, — продолжил Аженов. — Для этого надо правильно двигаться. Цепи у нас редкие: пять-десять шагов между офицерами. На противника надо двигаться не прямо в лоб, а смещаясь вправо-влево. Прошёл пяток шагов сдвигаясь влево, потом десяток шагов сдвигаясь вправо, двигаешься таким образом змейкой. Большевик в тебя прицелился, а ты уже сдвинулся в сторону, пуля мимо. А если учесть, что большинство красных из крестьян и половина закрывает при выстреле глаза, то вообще могут попасть только случайно. А вот с шагов двухсот лучше всего двигаться перебежками. Упал, откатился в сторону, выстрелил по большевикам, загнал новый патрон в винтовку и двадцать шагов вперёд, опять же не в лоб, а наискосок. Упал, откатился, выстрелил и снова двадцать шагов вперёд. Если пулемёт садит, перебежка шагов десять. Опытный пулемётчик очереди кладёт на уровне живота. Если успел упасть — все пули поверху. Ну а с шагов пятидесяти рви во всю мощь, тут чем быстрее добежишь, тем лучше. Не забудь перед рывком новую обойму в винтовку загнать. Примеривайся между двумя краснопузыми. В правого стреляешь, левого штыком! И про наган не забывай, пока из окопов не побежали! А как побегут, тут уже сам решай, на штык брать или в спины стрелять. Бегают они быстро, поскольку свежие, а мы уже верст двадцать отмаршировали, да и в атаку сходили. Догнать бегом не рассчитывайте. Разве пяток самых нерасторопных прихватите. Здесь только конница поможет.

Разговаривали долго, часа два. Вадим даже рассказал, как их морозили в пакгаузе, сняв с поезда на станции. И про ребят из второй роты с забитыми в плечи гвоздями тоже рассказал.

— Может у большевиков и есть хорошие люди, но мы считаем их всех врагами и убиваем без жалости. Корнилов приказал в плен не брать, мы и не брали! Хотя после боя пленных бывает много.

— И что с ними делали? — спросил тот же молодой прапорщик.

— Расстреливали и всё.

— Но это же русские люди? Как можно?

— Враг есть враг, а русский, еврей или инородец — дело десятое. Хотя Пётр Николаевич считает, что расстреливать всех — неправильно. Надо предложить сначала вступить в добровольцы, а ежели отказался — тогда и пулю в лоб.

— Так это что, из большевиков формировать отдельные части? — спросил взводный.

— Почему части, — откликнулся Аженов. — Поставьте сначала в строй и пусть по своим стреляет, да в штыковую пару раз сходит. Жить захочет, будет и большевиков убивать, куда он денется. Попал в колесо, пищи да беги. Присмотреть, конечно, в первое время за засранцем. Здесь сплошная рациональность: у большевиков стало на одного бойца меньше, у нас на одного больше. Да и сдаваться они при таком подходе нам пачками будут. Мужикам половине серо-буро-малиново за кого воевать. Что им комиссар скажет, то и делают. Так пусть лучше за Россию воюют, чем за светлое будущее.

— Да, подход вполне резонный, — согласился взводный.

Пока полк пополнялся в Новочеркасске и было время, Пётр с Вадимом сходили несколько раз на рынок и купили себе новую форму. Старая уже за зиму износилась. Сапоги решили пока не покупать — лето впереди, добудут у красных. А вот патроны к своей австриячке Аженов купил. Две сотни и недорого. В папахах уже было жарковато, поэтому приобрели фуражки с белыми чехлами, кусок чёрного материала. Договорились со швеёй, и она, за денежку малую, изготовила им новые погоны, нашила на фуражки чёрный околыш, а на чехлы черный кант. Получилось очень удачно. Петру правда белый головной убор очень не нравился — будет сильно заметно, когда ползёшь, да и грязный всё время. Придётся чехлы стирать время от времени. За мыло просили большие деньги, но по куску всё же купили. Начал ходить тиф, а по зиме завшивевших было много. Лучше уж лишний раз бельишко проварить и простирнуть, чем отдать богу душу. Сходили к цирюльнику и подстриглись. Оставили только усы. У Вадима кроме усов ничего по молодости особо не росло, Пётр неприглядную бородку тоже сбрил. Раз в три— четыре дня побриться вполне можно.

Пока стояли в Новочеркасске, два раза в день кормили. Видно не зря на Сосыке продовольствие добывали. Хлеб покупали сами и приварок тоже. Мука в городе пока была. Казачки, конечно засеяли, но не все. Какой сев, если через день по станицам стреляют. Но на рынке можно было купить многое, или обменять на то что нужно.

В городской театр на выступление генерала Маркова не попали, но сходили в электро-биограф "Патэ", посмотрели фильм "Спартак, вождь гладиаторов".

Синематограф, конечно, впечатлил. Аженов всё больше молчал, он раз пять уже в синематографе был, а Озереев до этого только раз. Вот Вадим в основном и выдавал всплеск восхищённых эмоций и строил планы.

— Местные говорят, что до войны больше десятка электро— биографов в городе было. Сейчас почти везде в этих зданиях лазареты! И билеты были вдвое дешевле. Как выдастся время, надо будет ещё разок в другое место сходить. Здесь патефон играет, а в "Одеоне" тапер на рояле музицирует. Говорят, лучше. Он музыку под фильм подбирает. Ты на это как смотришь, Пётр?

— Будет время, почему бы и не сходить, — согласился Аженов. — Здесь мне публика не очень глянулась — девушек мало, одни военные. Рядом со мной казак сидел — конским потом за версту прёт. У меня сложилось такое мнение, что он месяц с седла не слазил.

Вернулись в месторасположение, но поделиться увиденным в синематографе не удалось. Обстановка была не та. Узнали ужасную новость: красные нашли и откопали тело убитого генерала Корнилова, перевезли его в Екатеринодар, повесили на балконе в центре города, несколько дней глумились над трупом, а потом сожгли. Все офицеры скрипели зубами: тело генерала от инфантерии, Георгиевского кавалера, героя русско-японской и Первой мировой войны, Главнокомандующего Русской армией большевистская чернь развеяла по ветру. Многие поклялись отомстить за Лавра Георгиевича.

— Боялись, его суки! — выразил своё мнение Пётр. — Он и мёртвый для них был страшен!

На следующий день подняли две роты по тревоге. Арестованные большевики подняли восстание в тюрьме. Там их сидело человек триста, особых ограничений не было, арестанты свободно сносились с внешним миром, родственники носили пищу. Как в последствии выяснилось и оружие. Готовили прорыв из города.

Разогнаться роты особо не успели, перекололи и перестреляли человек пятьдесят вооружённых большевиков, сумевших вырваться из тюрьмы. Остальные тут же забились по камерам, выкинув в окна белые флаги. Перебить всех командиры не дали, поскольку не было суда.

— Надо было их всех выпустить за город, — сказал Пётр, — а потом отправить казаков, чтоб порубали в степи эту гниль. Самые хитрожопые зачинщики наверняка по камерам обратно попрятались, подставив дураков под наши штыки. Эти грёбаные казачки опять хотят просрать свою столицу, до сих пор порядка не навели. Воюют под Царицыным, а в своём тылу у них большевистские отряды разгуливают. И сорокинцы под Батайском сидят, ждут момента. Нас, наверное, специально здесь на переформировании держат, чтобы за городом присмотрели.

На Украине творились странные дела. В начале года там было две народных республики (Украинская и Западно-украинская) и несколько Советских (Украинская, Одесская, Таврическая, Донецко-Криворожская, Крымская). Центральная Рада Украинской народной республики, заключив договор с немцами, пыталась их руками подмять всю Украину под себя. И не только Украину, но и часть России, потребовав Ростов, Таганрог, Кубань, Донбасс, Крым. Красные свои части, согласно Брестскому миру, с территории Украины вывели, немцы без всяких боёв вошли в Киев, заняли Крым, захватили Ростов и Таганрог. Советские республики, за исключением Одесской прекратили своё сосуществование. Националистическую Центральную Раду в Киеве немцы разогнали и поставили гетмана Скоропадского. Вся затея украинских националистов создать на территории России Украинскую народную республику под протекторатом Германии во главе с Центральной Радой, провалилась. Немцы охотно заняли предоставленные им территории, но поставили на Украине своё про немецкое правительство. Черноморский флот по команде из Петрограда ушёл из Севастополя в Новороссийск, и немцы жёстко потребовали у Ленина вернуть его назад для сдачи германскому командованию. В газетах и кулуарах обсуждалось, что будут делать большевики с доставшимся им флотом. Сдадут флот немцам или затопят.

Г Л А В А 19

Атаман Войска Донского генерал Краснов прислал к Деникину курьеров с просьбой о совместных действиях в районе Царицына, где дрались с большевиками донцы. Взятие Царицына отрезало бы большевиков от Северного Кавказа, дало возможность выхода в центральные районы страны, позволило бы войти во взаимодействие с чехословацким корпусом, значительно увеличило бы тыловые запасы Добровольческой армии. Цель для армии была достойная. Однако обстановка не позволяла двинуть части армии в сторону Царицына, поскольку красные тут же бы нанесли удар по малочисленным донским казачьим частям со стороны Кубани и Ставрополья. Между Батайском и Кущевской располагалась армия Сорокина до сорока тысяч штыков при значительной артиллерии и двух бронепоездах. В районе Тихорецкой и Торговой размещался второй отряд большевиков до тридцати тысяч штыков, в Великокняжеской, в районе реки Маныч, третий крупный отряд до двенадцати тысяч с артиллерией. Это, не считая крупных и мелких гарнизонов по городам и станицам. Штаб Деникина счёл правильным разбить сначала красных на Кубани и Северном Кавказе, чтобы не ударили армии в тыл, а уже затем выдвинуться в Царицыну.

Двенадцатого июня 1-я дивизия во главе с генералом Марковым ударила на станцию Шаблиевка, 3-я дивизия на станцию Торговая, отсекая сообщение с Царицыным. Ранним утром в бою за станцию Шаблиевка артиллерийским снарядом был убит генерал Марков. Обе станции войска взяли. Тело генерала отправили по железной дороге в Новочеркасск для захоронения.

Тринадцатого июня Офицерскому полку зачитали приказ генерала Деникина:

ї 1.

Русская армия понесла тяжёлую утрату: 12 июня при взятии ст. Шаблиевки пал смертельно раненый ген. С. Л. Марков.

Рыцарь, герой, патриот с горячим сердцем и мятежной душой, он не жил, а горел любовью к Родине и бранным подвигам.

Железные стрелки чтут подвиги его под Творильней, Журавиным, Борыньей, Перемышлем, Луцком, Чарторийском... Добровольческая армия никогда не забудет любимого генерала, водившего в бой её части в Ледяном походе, под Екатеринодаром, у Медведовской...

В непрерывных боях в двух компаниях вражеская пуля щадила его. Слепой судьбе угодно было, чтобы великий русский патриот пал от братоубийственной русской руки.

Вечная память со славою павшему!

ї 2.

Для увековечения памяти первого Командира 1-го Офицерского полка, части этой впредь именоваться — 1-й ОФИЦЕРСКИЙ ГЕНЕРАЛА МАРКОВА

ПОЛК.

В полку царила печаль. Всего несколько дней назад Марков был в полку, заходил, разговаривал, посещал лазарет. А вот сейчас он мёртв. Убит, также как Корнилов, артиллерийским снарядом. Осколок раздробил плечо и вошёл в затылок.

— Это боевой генерал, лучший, — высказал своё мнение Аженов новым офицерам, пришедшим в полк. — Он и в атаку в цепях вместе с офицерами ходил, всегда был в нужном месте, мог поддержать и правильно распорядиться вверенными частями. Собственно, весь Ледовый поход — на нём. Все наши победы — благодаря такому командиру. Он даже у Медведовской, прикрывая прорыв из окружения, лично вражеский бронепоезд остановил! Геройский командир дивизии! Опытный и бесстрашный! И мы все в него верили! Он был всегда с нами. Он, да Степаныч, вот два ангела хранителя нашего полка.

— Тимановского, наверное, теперь на дивизию поставят?

— Может быть, — согласился Пётр. — Для полка это будет плохо. И Марков и Тимановский берегли офицеров, и на пулемёты в лоб не бросали. Я не даром вам говорил, что большинство атак было ночных. Ночью всегда потерь в пять раз меньше, чем днём. И результат атак весомей! Поскольку большевики бросают всю артиллерию, пулемёты, обозы и разбегаются в разные стороны. Успевай только крушить. Нас, правда, в полку сейчас много, столько никогда не было, но это не значит, что что-то изменилось. Красных всё равно минимум в семь раз больше. А если учесть, что в Ставрополье ещё гуляет десятки тысяч солдат с Кавказского фронта, то пополнения у них будет всегда достаточно. Пока солдатики не начнут большевистских агитаторов отстреливать и твёрдо себе представлять, что если записался в Красную гвардию, то уже покойник. Главный стимул у красных ведь сейчас какой? Станицы пограбить, да казачек попользовать. Солдаты, а большинство из них выходцы из крестьян, казаков считают врагами, опорой самодержавия и отношение соответствующее. Да и большевики такую же политику ведут. Дон уже в этом убедился, во многих станицах народ постреляли, да наделы казачьи отнять пытались. Поэтому казачки и поддерживают, не так как зимой. Нам тогда пополнение только в одной станице дали. Поэтому в боях нужно действовать внимательно, следить и помогать друг другу, чтобы потери уменьшить. Воевать нам ещё долго. Скорее всего не один год.

Гроб с телом Маркова, а также ещё несколько гробов офицеров убитых под Шаблиевкой выставили в Войсковом Соборе, а потом перенесли в церковь при Епархиальном училище. Там выставили почётный караул от Офицерского полка. Церковь была полна. Множество людей приходило попрощаться с генералом и командиром. На крышке гроба было вделано стекло и всем было видно лицо погибшего Сергея Леонидовича Маркова. Аженову было жалко своего командира до слёз. Была жена, дети. Приходил прощаться генерал Алексеев, все военноначальники Добровольческой армии, все чины Офицерского полка и частей, квартировавших в Новочеркасске. Люди шли сутки. На следующий день тело для окончательного отпевания перенесли в Войсковой Собор. В карауле стояла седьмая рота, весь постамент был уставлен венками. На чёрных подушечках лежали ордена генерала. Офицерский полк выстроился перед Собором на площади.

После отпевания процессия начала покидать храм. Гроб выносили высшие чины и установили на лафет. Впереди несли венок от Командующего генерала Деникина и его начальника штаба генерала Романовского с надписью: "И жизнь и смерть за счастье Родины". Полк взял "на караул", оркестр заиграл "Коль славен", вышибая слезу. Когда процессия вытянулась, двинулись по Платовскому проспекту в сторону кладбища.

Священник пропел литию, помахал кадилом, многократно перекрестил и гроб опустили. Полк дал три залпа, провожая в последний путь своего командира.

Пётр не любил такие сцены. Жена и дети плачут, ещё какие-то родственники рыдают, тяжело это — видеть чужое горе. Тем сильнее чувствовалась утрата — ушёл один из Вождей! Генерал-лейтенант Генерального штаба Сергей Леонидович Марков.

На следующий день приводили себя в порядок. Принесли трафарет и белой краской нанесли на погоны вензель "М". Для первой роты сообщили, что вензеля "Г. М." заказали из металла. Когда будут готовы — выдадут. Пётр нанёс себе, как и все остальные букву "М", решив, что так будет правильно. Сделают металлические — пришьют, пришить не долго! Рота теперь значилась как 1-я генерала Маркова рота. Звание самое почётное.

С фронта приходили хорошие вести. Первая и третья дивизия выбила красных из Великокняжеской, изрядно потрепав их группировку, отошедшую значительно севернее, захватив станцию и изрядные боевые запасы. Затем армия, сосредоточившись у Торговой, двинулась на Тихорецкую, собираясь атаковать крупную группировку большевиков.

Чтобы исключить удар Батайской группировки Сорокина в тыл армии из Новочеркасска навстречу красным отрядам выдвинулся 1-й Офицерский полк и Офицерский конный полк.

Полк построился и побатальонно вышел из города. Слабая экипировка бросалась в глаза. Некоторые были в гражданской одежде, у многих не было ремней на винтовках и штыков. Патронов централизованно тоже не дали. Хорошо, хоть покормили с утра. Полевые кухни отсутствовали, да и для пулемётов не хватало двуколок. Единственное, что считал Аженов было положительное — назначили много санитаров. Самым большим был третий батальон — в ротах по 250 человек, в остальных — по 150. Сила шла не малая — полторы тысячи штыков. Двигались к станице Манычской к переправе через Дон. Переправлялись на пароходе. Дали отдых три часа и 1й батальон двинулся на Кагальницкую, с задачей захватить станицу до подхода красных. Места в общем знакомые, уже там бывали. Да и в Манычской Аженов уже не мог точно припомнить сколько раз катался на местном пароходике и всё галопом. Но ночевать он точно там не ночевал, а вот в Кагальницкой — ночевал. Помнил, правда смутно. Знал, что станица лежит около железной дороги и недалеко от Ростова. При отсутствии карты, все эти названия особо не запоминались. Вот Лежанку, где форсировали речку, он помнил, Ново-Дмитриевку и ледяные фигуры друзей тоже. Медведовскую, где выходили из окружения и атаковали бронепоезд и эшелоны, он тоже помнил. И Сосыку помнил, где их с Вадимом ранили и убило взводного. Красные тогда провели хорошую встречную контратаку, на рассвете, в потёмках, зажав роту в клещи.

От Манычской ехали на подводах всю ночь. До Кагальницкой было сорок вёрст. Перед станицей наткнулись на гражданское население, сбежавшее из станицы. Прикрывать родные хаты остался отряд казаков. Детей, женщин от расправы сорокинцев казачки наладили в степь, от греха подальше. Подвод много — целый табор. Люди обрадовались, что идёт помощь, а то и станицу сожгут и отцов с сынами побьют. Сорокинцы с казаками не церемонились, захваченных в плен рубили шашками прямо на площадях.

Батальон сменил казаков на западной окраине станицы, заняв нарытые ими ямы. Выдали два цинка патронов, предупредив, что больше не будет.

Молодёжь, получив по две обоймы на винтовку, пригорюнилась. Хорошо хоть уходившие казаки поделились своими патронными запасами. Но всё равно больше чем по двадцать выстрелов на винтовку не было, не считая "старичков", имевших в мешках запас. Даже у Аженова для его австриячки было две с половиной сотни патронов. И делиться было ни с кем не надо — калибр не подходил.

С рассветом красные ударили артиллерией. Стреляли довольно метко. Одна снаряд, скользнув по откосу, шлепнулся в воронку, где сидел Пётр и Озереев. Оба успели только ойкнуть, выматериться и закрыть глаза. А губы уже шептали молитву. Бог видно решил дать им шанс. Взрыватель не сработал. Вадим встал с корточек, взял осторожно снаряд и вынес его из ямы, положив в десяти шагах позади их укрытия. Когда он спрыгнул назад, Пётр заметил, как тряслись у него правая рука, пытавшаяся подхватить оставленную на земле винтовку.

— Со мной чуть от неожиданности грех не случился, — сообщил Пётр.

— Со мной тоже, — сказал Озереев, щупая второй рукой штаны. — Но видно ангелы-хранители у нас хорошие.

— Спасибо, Господи! — сказал Аженов, перекрестившись. Озереев достал из-под гимнастёрки серебряный крестик, поцеловал, и губы его зашевелились в горячей беззвучной молитве. По-глупому погибать никому не хотелось.

Позиции красных были видны хорошо. В версте по взгоркам у них были отрыты окопы, наверняка имелись и пулемёты. Четыре орудия ухали из разных мест. Били не торопясь, размеренно. На дороге, ведущей к станции, мелькнул броневик. С севера, за полем ячменя виднелись конный разъезды. Там был Батайск, где начиналась зона немецкой оккупации.

С красными перестреливались целый день, атаковать они не торопились. К обеду подошёл третий батальон, разместился в станице. Красные наступать не думали, то ли боялись, не зная сил белых, то ли ждали, пока офицеры сами попрут на пулемёты. Ночью пыталась подойти их разведка, но обстрелянная, отошла. Спали по очереди на земле или в отрытых мелких окопчиках. Пётр с Озереевым не поленились, нашли лопату и два окопа рядышком себе отрыли — всё укрытие от осколков, да и стрелять сподручнее. Раскатали скатки шинелей и неплохо выспались.

Роту перед рассветом сместили влево, поскольку на позицию выдвинулся третий батальон. Новая позиция практически оказалась такой же. Зелёный выгон, затем ячменной поле, за ним пустошь и холмы с окопами красных. Хорошая, надёжная позиция на господствующих высотах. Орудий у них прибавилось, примерно вдвое.

— Если не ударим в потёмках, то умоемся кровью, — сказал Аженов Вадиму. Тот согласился.

Рассвет наступал стремительно. Стало светло. Третий батальон развернулся почти на версту, готовясь наступать вдоль дороги, упираясь правым флангом в речку Кагальник. 1-й батальон наступал левее. Первой роте выпало двигаться вместе с третьим батальоном на холмы, две другие охватывали основные позиции красных с фланга.

Наступление начал третий батальон, развернув свои роты в почти ровную цепь. Цепь густую, отлично видную противнику.

— Господа офицеры! — прокричал ротный. — С богом! Вперёд!

Рота поднялась и пошла, быстро догнав цепь третьего батальона. Остальные роты шли уступом правее сзади. Петр спокойно вертел головой, времени осмотреться хватало. Красные пока не стреляли, суетясь на своих буграх. Солнце светило им в лицо и их было хорошо видно.

"Тысячи две, не меньше", -подумал Пётр, оценивая противника.

Прошли зелень выгона и пошли по полю, колосья стояли по пояс. Ударила красная артиллерия, накрывая наступающую цепь разрывами. После минутной пристрелки перешли на беглый огонь. Цепь ускорила шаг, пытаясь выскользнуть из-под удара артиллерии. Но расчёты у красных были опытные и вовремя корректировали прицел. Каждый снаряд выхватывал из цепи двух-трёх человек. Особенно доставалось восьмой роте.

С восемьсот метров ударили пулемёты. Не меньше десятка. Сразу бросив на атакующих стальную метель. Пули жужжали, косили поле и идущих по нему людей. Цепь офицеров начала редеть. Падали раненые и убитые. Сплошные крики, мат, заглушаемые взрывами снарядов. Тел не было видно. Люди просто исчезали среди ячменя, сметённые чёрным султаном или невидимой пулей.

Прошли поле, вывалились на пустошь, с жидкой, иссушенной солнцем и ветром травой. До противника метров четыреста.

— Ложись! — заорал Аженов, плюхаясь на живот. Взвод услышал! Большинство успело лечь, когда противник дал залп из всех стволов. Здесь ждали, пока офицеры вывалятся на открытое место. Аженов посмотрел налево и направо: лежали все. Долго правда не належишь — у противника с высот вся цепь на виду. Стрельнули по несколько раз, пытаясь попасть в пулемётчиков. Третий батальон, переждал пять залпов, и пока красные перезаряжали винтовки, поднялся в атаку.

Первая, генерала Маркова рота поднялась вслед за ним. Бежали быстро, как могли! Но расстояние для броска было великовато. Пулемёты навстречу выли как бешенные, хлопали разрозненно винтовки, озаряя вспышками всю линию красных укреплений. Хорошо ещё не было колючей проволоки, а то бы до окопов так и не добрались.

Пётр на секунду остановился и бухнул в пулемётчика, который справа в упор выкашивал взвод девятой роты. Тот завалился. Аженов тут же помчался дальше и через десяток секунд был уже в красных окопах — мелких ячейках для стрельбы лёжа. Успел двоих взять на штык и одного застрелить в спину. Забежали с Вадимом на холм. Большевики дружно бежали в степь. Не торопясь отстреляли по две обоймы, пока бежавшая толпа не скрылась в балке. Из балки вылетело два красных броневика и застрочили пулемёты, отсекая преследователей. Кто не успел лечь — тех скосило. Конницы не было, преследовать красный отряд некому.

Бой был явно проигрышный, хотя красные и бежали. Пленных почти нет, а то что захватили с десяток пулемётов и одно орудие, это не делало погоды. Как потом посчитали: в батальонах восемьдесят офицеров убиты и триста двадцать ранены. Потери в роте 50 человек, из них четверо — убиты. Сплошная жуть, а не бой — треть роты как корова языком слизала. Единственная польза — батальоны обстреляны, захвачено немного патронов.

Назар Борисович Плохинский приказал отставить преследование, собрать всех раненых и убитых в одном месте. По ячменному полю шатались долго, растянувшись в цепь. Но отыскали всех. Из станицы потянулись подводы, санитары оказывали первую помощь и развозили раненых к перевязочному пункту и станичной школе. В третьем батальоне повыбило многих санитаров. Больше всех досталось восьмой роте — в строю осталось полста человек, остальные ранены или убиты.

Ночью полк погрузился на подводы и тронулся в степь. Раненых оставили в Кагальницкой с дальнейшей переправкой в Новочеркасск. Две сотни подвод под мерный скрип колёс двигались всю ночь. Утром себя не узнали. Серые негры! В пыли всё: лица, руки, обмундирование, сапоги и винтовки. Пыль на зубах, в носу, на ресницах. Вокруг губ чёрная каёмка. Зато выспались! Остановились у речки, умылись, протёрли винтовки, напоили лошадей и дали им отдых. Поели и попили сами.

Пока лошади отдыхали, начались разговоры о прошедшем бое. Около Аженова и Озереева собралось чуть ли не полвзвода. Всех интересовало мнение "старых" марковцев.

— Что я вам могу сказать, господа! — сказал Пётр. — Честь вы свою не уронили, дрались здорово. За чужими спинами не прятались. Но так воевать нельзя. Трети роты как не бывало. Еще три-четыре таких боя и полка не будет. Наша задача красных в землю ложить, а не самим погибать. Но это не ваша вина, а командования. Начни мы атаку на два часа раньше, то есть в темноте, мы бы красных не три сотни, а всех вырезали. И потери были бы в четыре раза меньше. А всего и надо было — надеть белые повязки на руку и ударить. Вся их артиллерия и пулемёты оказались бы бесполезны. Вот тогда бы и порезвились. А следом, прямо с рассветом — казачков послать на преследование. Думаю, кагальницкие бы не отказались выловить остатки по степи. И нам хорошо и им прибыток.

Но даже в той атаке, что мы провели можно было потери уменьшить. Бегом пробежать выпас и скрыться в хлебах. Ползком, на четвереньках пересечь поле и накопиться в ячмене с противоположного края. А потом уже дружно рвануть вперёд. Даже можно было бы перебежками метров двести по пустырю перед холмами перебежать, чтобы выйти на убойную дистанцию. Потери, я думаю, раза в два поменьше были.

— Пётр Николаевич, а вы на фронте кем были?

— Ротой командовал.

— А почему вас здесь не поставили ротным?

— Тогда не только ротные, и батальонные рядовыми ходили. Нашей ротой командовал сначала полковник, потом подполковник Плохинский, он в Гуково даже пулемётчика, который стрелял в упор, штыком заколол. Наш взводный капитан Згривец, царство ему небесное, такие тактические задачи на лету щёлкал. Мы похожим образом атаковали в Лежанке. Переправились под обстрелом через речку, накопились в камышах и атаковали красных со сменой направления атаки. Вроде побежали в сторону села, потом повернули на сто двадцать градусов и ударили по предмостному укреплению практически с тыла. Но я не о тактике боя хотел переговорить, а о последующих результатах. У вас сколько сейчас патронов? Не стесняйтесь, докладывайте!

Опрос оказался огорчительный. Только у двоих было по две обоймы. Трое вообще расстреляли всё.

— А как вы дальше собираетесь воевать, господа офицеры? В Кагальницкой выдали два цинка на батальон и сказали, что больше не будет. Что вы предприняли, чтобы обеспечить свою готовность к бою? Мы убили около трёхсот красных. Что вы взяли с боя полезного?

— Мы думали дадут команду для сбора трофеев.

— Они и дали, после того как роты ушли в станицу. Десять пулемётов взяли, хотя нам они не к чему. У нас нет ротных пулемётных двуколок, а на руках пулемёт не потащишь. И сейчас трофеи вместе с ранеными поедут в Новочеркасск. Я вам даже больше скажу, всё имущество убитых красноармейцев достанется станичникам. Вот я убил вчера с десяток большевиков и не поленился собрал с них всё ценное. И Вадим Егорович тоже.

Аженов пошёл к телеге и взял солдатский мешок. Он так и предполагал, что молодёжь к его советам по сбору трофеев прислушается в пол уха. Невместно офицеру убитых обшаривать.

— Вот, Михаил Степанович, — протянул Пётр мешок взводному, — на взвод мы немножко собрали, но в дальнейшем надо будет не забывать организовывать это мероприятие, не смотря на поставленные задачи. Здесь больше тысячи патронов, три нагана, пяток фляг, четыре бинта. На центральное снабжение рассчитывать не стоит. Здесь каждый сам о себе заботится. Гранат нашли всего две, взяли себе.

— Спасибо, Пётр Николаевич, — забрал штабс-капитан Захаров мешок. Из-за своей щепетильности он чувствовал себя виноватым.

Патроны взводный раздал. Народ сразу повеселел — будет чем красных встретить. Наганы и фляги тоже. Пить хотелось сильно, солнце и голая степь способствовали жажде.

Аженов и Озереев быстро перекусили, пока офицеры делили подарки. Еды прихватить удалось не много. Но у них хоть что-то было, у многих ничего, даже сухарей.

После короткого отдыха сели на телеги и двинулись дальше. Ехали ещё сутки с короткими остановками, чтобы напоить и покормить лошадей.

Ближе к вечеру въехали в какое-то село. Распределились по хатам, наскоро поели и уснули, счастливые тем, что присоединились к армии. Дорога и зной вымотали напрочь. Утром, после завтрака и умывания узнали, что прибыли в село Горькая балка. Командир полка полковник Тимановский дал полчаса на приведения внешнего вида в порядок и объявил построение. Представил полк временно назначенному начальнику дивизии полковнику Кутепову. "Старички" Кутепова знали и были о нём хорошего мнения. Орден Святого Георгия и Георгиевское оружие произвели впечатление и на молодёжь.

К выстроенному полку направилась группа генералов со свитой.

— Генерал Деникин! — пронеслось по рядам. Многие командующего видели впервые. Деникин поздоровался и начал обходить строй, обращаясь со словами благодарности к каждой роте. Перед восьмой ротой генерал задержался. Отправив два отделения для сопровождения раненых в Новочеркасск, в строю роты осталось 28 человек. После обхода генерал обратился к полку, сказав, что минувший бой в Кагальницкой, несомненно успешный, даёт армии возможность, не опасаясь за свой тыл начать наступление. И что Добровольческая армия несомненно выполнит свой долг перед Родиной.

Роты прокричали "Ура", а затем с песнями прошли мимо командующего. С бодрым настроением направились по квартирам. Сутки простояли в селе. Хватило времени помыться и почиститься. В восьмую роту дали сотню пополнения из числа кубанцев. К вечеру приказали готовиться к выходу. Армия вклинилась в расположение противника на сотни вёрст и готова была идти дальше. Никто не сомневался, что Екатеринодар в этот раз возьмут, хотя силы красных множились беспрерывно. Но у армии теперь был тыл и с каждым месяцем росла численность.

Ночью двинулись в направлении станции Тихорецкой — крупнейшего центра концентрации красных войск. С утра выбили красных из станицы Каниболоцкой. Уйти мало кому удалось. Конница генерала Эрдели порубала отходящих красноармейцев в хлам. Конная дивизия — это сила!

Первого июля началось наступление на Тихорецкую. Предстояло взять станицу и станцию, не считая мелких хуторов вокруг. 3-я дивизия наступала вдоль железной дороги, 2-я обходила станцию с запада, 1-я наносила удар с востока.

Кубанский стрелковый полк 1й дивизии наступая в первой линии выбил противника из Ново-Романовских хуторов и вплотную подошел к станице. Офицерский полк шёл следом на телегах. Противник дрался упорно, но, когда в бой вступили офицерские батальоны, начал отходить в станицу. К пятнадцати часам станицу взяли, захватив даже штаб красных. После чего оборона рассыпалась, и красногвардейцы побежали.

Бой за станицу Петра не впечатлил. Два броневика, попытавшихся сдержать напор офицерских рот, артиллеристы мгновенно отогнали и красные начали отходить после первого же атаки. Их даже не особо гоняли и не зачищали захваченную станицу. Рассеяли и ладно. Части дивизии тут же перегруппировались и двинулись в направлении станции, расположенной в восьми верстах от станицы. Узловая станция Тихорецкая — вот главный приз. Через два часа начался бой за станцию. Первый батальон двигался на правом фланге, с задачей охватить станцию с севера и перерезать железную дорогу. Батальон практически без выстрелов обошел станцию по гатям и вышел к полотну железной дороги в трех верстах севернее. Заняли практически круговую оборону, развернув фронт на север и сильно загнув фланги. От станции доносились беспрерывные выстрелы. Тяжелее всего пришлось третьему батальону, которому красные ударили в тыл через поле нескошенной пшеницы. Бой гремел до самой темноты, а первый батальон марковцев лишь с тревогой прислушивался и ждал, когда же на них попрут отходящие большевики. Командир батальона подполковник Плохинский приказал собрать несколько гранат, сделать связку и подорвать путь, если со станции вырвется бронепоезд. Для этой задачи назначил Аженова, велев выделить в команду подрывников ещё троих офицеров. Поручик подошел к задаче творчески и взяв отделение, сделал на рельсах завал из деревьев и шпал, укрепив вбитыми в полотно кольями. Поезд всяко остановит, а паровоз можно и гранатами закидать. А в бронепоезде всякого добра навалом, и взять его не так и сложно, если остановить и атаковать по крышам вагонов. Бронепоезд силён пока движется.

К ночи стрельба на станции стихла. Подполковник Плохинский приказал выставить дозоры со всех сторон и отдыхать. Петр расстелил клеёнку, потом шинель и заснул, не обращая внимание на гудящих в ночи комаров. Настроение было хорошее. Ясно, что Тихорецкую взяли и потерь в роте практически нет.

Утром пришёл приказ выдвигать на квартиры в станционном посёлке. То, что увидели на станции — радовало. Захватили три бронепоезда и множество составов, стоящих на запасных путях. Орудия, снаряды, патроны и даже говорили, что взяли аэроплан. Повсюду валялись трупы красногвардейцев. Перебили их много. Были и пленные. Роте выдали патроны по сотне на человека и полевую кухню. Вот это была настоящая радость. Наконец-то назначенные кашевары могли приступить к своим обязанностям. Первую кашу из кухни попробовали в тот же день. Жизнь налаживалась. Роты обзавелись хозяйственными повозками и лошадьми. Имелось две двуколки под ротные пулемёты.

В баню сходить не удалось, но бельё постирали и прогладили раскалёнными утюгами, щедро сбрызгивая водой, чтобы валил пар. У многих уже имелись вши, а это верный путь слечь от тифа. Сыпняк косил людей направо и налево. На теле появлялись покраснения и язвы, температура взлетала под сорок, смертельных исходов — половина. Эскулапы говорили, что зараза передаётся от вшей. Вот и пытались их извести всевозможными способами: остригали волосы, мазали керосином, проглаживали бельё и обмундирование, особенно швы, где скапливались насекомые.

Г Л А В А 20

От станции Тихорецкой Добровольческая армия повела наступление по трем направлениям: 1-я дивизия наносила удар на север в тыл армии Сорокина, 2-я на юг — на Кавказскую, 3-я на запад — на Екатеринодар. Задача стояла серьезная: уничтожить все силы красных на Кубани, прервать снабжение по железным дорогам большевиков на Кавказе. Заняв Тихорецкую — важнейший железнодорожный узел на Кубани, армия уже рассекла две особо важных для большевиков железнодорожные ветки: Ростов — Екатеринодар, Екатеринодар — Царицын. Со взятием Кавказской прервётся сообщение Екатеринодар — Ставрополь. Красные не смогут перебрасывать подкрепления. Да и снабжение им будет взять неоткуда.

Первой дивизии была поручена самая тяжёлая задача: разгромить или принудить к отходу на запад армию Сорокина в 30 тысяч штыков. В помощь придавались конные дивизии Покровского и Эрдели.

Пехотные полки 1-й дивизии (Кубанский и Офицерский) погрузили в эшелоны и перевезли по железной дороге. Да, по железке ехать было удобно, это тебе не пешком топать и не на телеге трястись. Высадили в Новоулешковской. Переночевали и двинулись в направлении на север. Прошло три часа, и огромная чёрная туча накрыла полк. Закрутило, поднялся ветер, не летний, тёплый, а холодный и пронизывающий. Небеса разверзлись и хлынул ливень. Видимость пять— десять шагов. Пётр тут же размотал из скатки шинель и надел. Всё потеплее, и не так вымочит. Колонна практически остановилась, лошади, тянувшие малочисленные повозки встали, лишь раздавалось их, почти не слышное за шумом дождя, испуганное ржанье. Ветер сёк холодными струями лицо, заставляя отворачиваться.

"Интересно, почему вся гнусность всегда летит спереди? — подумал Пётр. Он был вынужден опустить голову, прикрывая куцым козырьком фуражки от резких дождевых струй глаза. Неумолимые струйки воды тут же начали проникать за шиворот. Пришлось поднять ворот шинели.

Поливало двадцать минут, не больше. Потом туча ушла, оставив после себя местность, по щиколотку залитую водой. Колонна тронулась, матерясь и хлюпая сапогами по враз раскисшей земле. Через два часа выбрались на сухое место и сделали привал. Шинель пришлось снять, отжать и разложить на просушку. Солнце опять вылезло на небо и жарило как ни в чём не бывало. Пётр перемотал сухие портянки, пообедал и через час двинулись дальше. К вечеру вышли к станциям Сосыка, с ходу, грязные и злые, выбили красных и заняли обе станции и станицу Павловскую.

Полк оседлал железную дорогу на Ростов и встал, ожидая подхода конного Офицерского полка. Через сутки начали наступление вдоль железной дороги: Кубанский стрелковый полк с западной стороны дороги, Офицерский — с восточной. Офицерскому полку предстояло захватить станицу Крыловскую и Екатериновскую. К обеду взяли Крыловскую, почти без потерь. Чуток постреляли и добили штыками отставших. Красные спешно отходили. 1-й батальон бросили на помощь 3-му, который двигался сразу на Екатериновскую. Шли скорым маршем, до цели десять вёрст. Земля была сухая, колонну накрыло облаком пыли.

Рота выскочила на гребень и увидела противника. Внизу текла какая-то речка, большевиков застали во время переправы. На ту сторону через узкий мосток переправилось уже тысячи две-три, с этой стороны имелись малочисленные пехотные части и отряд конницы, видно прикрывавший переправу. Ротный развернул роту и скомандовал: — Вперёд.

— Быстрее, быстрее товарищи! — доносился голос, какого-то командира, командующего переправой.

Марковцев заметили. С той стороны ударили пушки, на этом берегу из тачанок открыли огонь пулемёты. Снаряды, выпущенные прямой наводкой, накрыли жидкую ротную цепь, пулемёты начали пристрелку, пули засвистели рядом. Конница красных начала манёвр, разворачиваясь для атаки. До большевиков было метров четыреста, и Пётр сообразил, что если красные доскачут до роты, то половину вырубят начисто. "Сотня, или чуть меньше" — оценил Аженов разворачивающуюся лаву.

— Отходим! — закричал ротный. — Бегом!

Поручик бежал быстро, благо спуститься с гребня успели метров на пятьдесят.

— Ложись, — закричал, командир. — Отражение конной атаки!

Аженов плюхнулся на землю лицом к противнику, успев заметить, как сзади развернулась уже вторая рота, прикрыв с тыла отступавших.

Нескольких конников, выскочивших на гребень и увидевших готовые к удару офицерские цепи, сбили выстрелами практически в упор. Аженов тоже одного ссадил, попав в грудь. Красные благоразумно откатились. Одно дело вырубить роту, второе — напасть на батальон. Пока подтащили пулемёты, красные успели переправиться и поджечь мост. Из винтовок набили несколько десятков, пока артиллерия противника не начала садить по гребню, отгоняя стрелков. Основная масса большевиков уже отошла от реки и офицерские пулемёты не доставали. Пётр сделал себе зарубку на память, что у Сорокина красноармейцы имели более высокую выучку и достаточно количество опытных командиров. Бои обещали быть тяжёлыми. Это и подтвердилось.

Третий батальон, наступавший на станицу, сумел подойти на пятьсот шагов. Красные, выкатив пулемёты на тачанках, остановили батальон, а затем контратакой опрокинули 8-ю роту. Пулемётами иссекли расчёт орудия 1-й батареи, выдвинувшегося на прямую наводку. Рота побежала. Тимановскому и девятой роте стоило большого труда отбросить противника встречным ударом. Прорвались и захватили окопы большевиков. Схватка была жестокой. Дальнейшее наступление на станицу полковник Тимановский остановил. Ночь прошла тревожно. На правый фланг переместился бронеавтомобиль Тимановского "Верный", готовый отбить ночную атаку.

Утром 1-й и 3-й батальон заняли станицу Екатерининскую. Потрёпанный противник отошёл, опасаясь окружения. 2-й батальон полка стоял на станции Крыловской. День отдыхали и приводили себя в порядок. К обеду приехали походные кухни, но на вкусный суп нашлось мало желающих, казачки уже накормили голодных офицеров под завязку. Полк понёс серьезные потери — до 350 человек убитыми и ранеными, но задачу выполнил. Вечером, как стемнело, местный предприниматель провёл для офицеров бесплатный сеанс синематографа. Смотрели стоя, прямо на площади, на натянутый высоко экран из сшитого белого сатина, вспоминая довоенную жизнь. Играл патефон. Было тихо и грустно. Показали Царя.

На следующий день дивизия двинулась на станицу Кисляковскую, с задачей захватить станицу и станцию.

Бой был жестокий. На станцию наступали двумя колоннами. Артиллерия отогнала бронепоезд и Кубанский полк при поддержке марковцев бросился в атаку. Завязалась упорная схватка, красные несколько раз контратаковали, отбрасывая наступающие части. Кутепов перебросил две роты офицеров на помощь отброшенным Кубанцам. Поддержка двух офицерских рот переломила ход боя и станцию взяли. Третья колонна нанесла удар по станице. Здесь получилось полегче. Опасаясь, что добровольцы атакуют в тыл со стороны станции, большевики отошли после первого же удара.

К ночи приехала кухня, встали даже те, кто спал. Петр с удовольствием съел миску гречневой каши с мясом и, поблагодарив кашеваров, снова завалился спать. Нужно было выспаться. Все понимали, что коль враг отходит, его нужно гнать и гнать! А для этого нужны силы и бодрость.

Утром объявили приказ: взять станицу Кущёвскую — очередной узел железных дорог, место сосредоточение сорокинских частей. Предупредили о возможности тяжелого боя, выдали дополнительно патроны. Пётр огорчённо пересчитал свои — осталось чуть побольше сотни.

Колонна батальона двигалась по дороге на Кущёвку форсированным маршем. Разведка противника вблизи не обнаружила. Через час в воздухе раздался какой-то гул и стрекот.

— Аэроплан! Аэроплан! — раздалось по колонне. Многие их видели ещё на фронте. Достаточно низко прошли два аэроплана, чтобы все любопытные рассмотрели чёрные кресты. Ясно, что аэропланы были немецкие и вели разведку. Если сорокинцы начнут под Батайском отходить, испугавшись удара Добровольческой армии, фактически режущего группировку красных пополам, то немцы вполне могут свободно занять их позиции, спустившись южнее Ростова.

1-я генерала Маркова дивизия фактически заняла станицу Кущёвскую без боя. Конная дивизия генерала Покровского рассекла армию Сорокина, перерезав железнодорожное сообщение и двигалась к Азовскому морю в направлении Ейска. Большевики откатывались вдоль Черноморской железной дороги на Новороссийск. В Кущёвке взяли трофеями множество оставленных противником составов с оружием, снаряжением, обувью и продовольствием. Конные дозоры, отправленные на север, встретились с частями Донцов, следующими вслед отступающим красным. Практически это означало, что Добровольческая армия отогнала большевиков от южных границ Дона. И теперь Донцы смогут перебросить отсюда части на другие фронта, провести мобилизацию из освобождённых районов. Радовались все. И офицеры, и Донцы, и Кубанцы. Освободили значительную территорию Дона и Кубани от власти большевиков.

Дивизия остановилась на отдых. Первым делом захоронили тела повешенных на площади, затем развесили местных большевиков и предателей. Привезли пополнение — 500 казаков. Влили во все полки, даже офицерские. В седьмой и девятой роте образовались казачьи взвода.

Добровольческая армия растянула фронт на 250 вёрст. Конная дивизия генерала Покровского чистила населённые пункты в районе Ейска. Конная дивизия Эрдели висела на фланге отходящей армии Сорокина. 3-я дивизия заняла Кореновскую и, сформировав из пленных красноармейцев полк, наступала на Екатеринодар. 2-я дивизия, заняла Кавказскую и вела наступление на Армавир. В тылу красных большой партизанский отряд Шкуро занял Ставрополь. Задача стояла взять Екатеринодар, не допустив вхождение в город отступающей армии Сорокина, прижать силы большевиков к черноморскому побережью и уничтожить. В дальнейшем развивать наступление на Армавир— Ставрополь — Минеральные воды.

Отдыхали два дня. Некоторые получили новое обмундирование. Петр оделся с иголочки: новая форма, новые сапоги. Только фуражка старая. Получил три сотни патронов для своего Манлихера. Красавец! Озереев тоже приоделся. Железные дороги работали. Техническая рота привела все пути и железнодорожную связь в порядок. По приказу командующего, Кубанский полк отправили к Ставрополю, Офицерский погрузили в эшелон и двинули к Тихорецкой. Доехали быстро, что тут ехать — семьдесят вёрст всего.

Паровоз медленно втягивал эшелон на станцию.

— Жандарм! — разнеслось по вагонам. Все столпились в дверях теплушек.

Да действительно, под восторженными взорами на платформе стоял жандарм. В полной форме — "старорежимный". С унтер-офицерскими нашивками на погонах, серебряным галуном на рукаве, медалями и аксельбантом на плече. Аксельбанты были не красные, а трёхцветные: бело-сине-красные. Под цвет Национального флага. Он стоял неподвижно, как памятник, как символ величия России, порядка и спокойствия. И это было здорово!

Как только эшелон остановился, ротные предупредили не шуметь — на соседнем пути стоял штабной поезд генерала Деникина. Это обрадовало возбуждённых офицеров. Не в седле, не на телегах и повозках, как воевал штаб до этого, а в собственных штабных вагонах. Ещё больше обрадовала весть, что полк будет наступать на Екатеринодар.

Пётр уже потирал руки, в предвкушении, что скоро встретится с родными. Вера в успех не оставляла никаких сомнений. По данным разведки группировка красных в городе составляла до десяти тысяч штыков, не считая гарнизонов, рассеянных по станицам. С наступлением ночи, 14 июля эшелоны тронулись.

Утром уже разгружались на станции Платнировка. В трех верстах шел бой: части 3-й дивизии выбивали красных из станицы Пластуновской. Полк с двумя орудиями и бронеавтомобилем выдвинулся на юго-запад. Лихими ударами сбил красных с двух позиций, захватил переправу и переправился через речку Кочати. Ночевали прямо в поле. Дальше двинулись на Динскую, чтобы сменить части 3-й дивизии.

Прибыл из Москвы генерал Казанович. Говорили, что ездил туда с секретной миссией. Он вступил в командование Марковской дивизией, Кутепов стал помощником. Казановича все "первопроходники" отлично знали, он командовал Партизанским полком и второй бригадой у Корнилова.

— Я с ним и его партизанами уже входил в Екатеринодар, дошли до Сенной площади, — счёл своим долгом напомнить Аженов. — Весьма храбрый и решительный генерал. — Если бы тогда наш прорыв поддержали остальные части, то город возможно бы взяли ещё в начале апреля. Сил тогда у нас было совсем мало, не то что сейчас.

Прибыли в Динскую. До Екатеринодара всего 25 вёрст, рукой подать. И всем ясно, что красным не удержаться. Подошёл в усиление Конный офицерский полк. Сменили части 3-й дивизии, которые двинулись на Тимашевскую, поддавить тылы Сорокина.

Только успели расположиться, пришёл приказ снять с позиций первый и второй батальон и грузиться с одним орудием в эшелоны. В Динской оставляли третий батальон и конников.

В эшелоне узнали: сорокинцы, собрав основные силы, отбросили конницу Эрдели и нанесли удар на сорок километров на восток, в тыл 1-й и 3-й дивизии, взяв станицу Кореновскую. Штаб армии в Тихорецкой оказался совершенно не прикрыт из-за отсутствия войск, а наступающие на Екатеринодар дивизии отрезаны от тылов. Положение создалось очень опасное.

К вечеру 1-й и 2-й батальоны выгрузили на станции, не доезжая десять вёрст до Кореновской. Во многих станицах, примыкающих к железной дороге Аженов уже был и не по одному разу. В Кореновской тоже.

Оставив две роты в резерве полковник Тимановский повёл полк вдоль железной дороги, пока ночные дозоры не обнаружили противника. От станции отошли версты на четыре, заночевав в степи. Холодно не было, всё-таки середина июля. На подстеленной шинели Петру спалось отлично. Как только начало чуть светать — двинулись вперёд. Сбили охранение красных вдоль железной дороги и начали наступление развернув батальоны в цепи. Двигались по полям скошенного хлеба и неубранной кукурузы. Кукуруза была в рост человека и даже Аженову с его ростом ничего впереди не было видно. Одни метёлки и початки на толстых стеблях. Красные ударили неожиданно, практически в упор. Пули густо месили воздух, всё кукурузное поле мгновенно наполнилось шорохом и треском пробитых листьев и срезанных стеблей. Над полем закружился вихрь из зелёных листьев, подброшенных молочных початков и кусочков измочаленных растений. Пришлось залечь. Лежали недолго. Красная артиллерия влупила по полю со всей пролетарской ненавистью. Теперь вверх полетела вместе с зеленью, и чёрная земля, и попавших под разрывы куски тел. Загремело "Ура!" и батальоны бросились вперёд. Им ничего не оставалось делать, только атаковать! Наконец-то выскочили с поля и наткнулись на большевиков. Линия обороны их была извилистой, по пологим, едва заметным холмам. Когда Пётр подлетел к мелким окопчикам для стрельбы лёжа, по нему били уже со всех сторон. И спереди, и справа, и слева. Он как раз попал во впадину в обороне, а справа и слева выдвигалось два мыска с пулемётами. Офицерские цепи в кукурузе рассыпались, на противника бежали разрозненно, кучками, многие полегли на том злосчастном поле, не успев залечь. До противника Петр добежал, Озереев тоже. Ударили штыками, а потом выхватили револьверы — большевиков под кусточками было много. Успели выбить на этом участке обороны (метров тридцать) практически всех. Всё-таки наганы гораздо расторопнее винтовок в ближнем бою. Человек пять успело скрыться.

Красные пулемёты, бьющие на флангах, выкосили перед собой всю офицерскую цепь, если кто там остался жив, то только прижавшись к земле, спрятавшись за убитым, или закатившись в ямку. Как только красные перед ним побежали, поручик успел на секундочку осмотреться. Борьба на позициях шла с переменным успехом. Кое-где противник бежал, кое-где пытался контратаковать. Ударили с Вадимом из винтовок по видневшимся справа и слева пулемётчикам. Надо отметить удачно. Пулемёты на полминуты заткнулись, а потом опять заработали, ударив во фланг по отходящим офицерским цепям. Видно прошла команда отходить. Расстреляли по пулемётам ещё по обойме, заставив их заткнуться ещё раз, ринулись бежать. Кукурузное поле теперь представлялось вполне надёжным убежищем, где по крайней мере их не видно и на мушку не возьмёшь. Запалённо дыша ворвались в кукурузу пробежали метров десять и залегли, развернувшись в сторону противника. Стрельба потихоньку стихала, по крайней мере пулемёты не молотили не переставая. Так, порыкивали короткими очередями. Оружейная пальба практически прекратилась.

Пётр осторожно подполз к краю кукурузы. Поле было усеяно телами офицеров. Стонали и кричали раненые, зовя на помощь. Атака оказалась неудачной, но и красным кровь пустили изрядно. Он присмотрелся и заметил пару человек, которых надо будет вытащить при следующей атаке. Рядом подполз Вадим.

— Крепко нам надавали большевички! — сказал он, осмотрев лежащие справа и слева на стерне темные фигуры.

— Да, полвзвода выбили, — согласился Пётр. — Не нравится мне такая война, телами офицеров землю удобрять. Лет пять ещё повоюем и в стране одни неграмотные останутся.

— А кому она нравится? Но это ведь они, большевики, нас взялись истреблять! А не мы их! Да и не лезут комиссары сами особо под пули, они ведь ничего и не умеют, кроме как языком чесать. А их слово посильнее наших штыков будет, умеют народу голову задурить, и запугать расправами, сволочи. Уж не знаю сколько, но тысяч двадцать красных на Дону и Кубани Добровольческая армия перебила. А их ведь не уменьшается!

Подошёл полусогнувшись взводный. Уцелел капитан Захаров — повезло.

— Подготовиться к атаке, — сказал он. — Командир полка довёл, что подошли части 3-й дивизии. Вместе наступать будем с разных направлений.

— Как прикажите, — господин капитан. — Наступать — это с нашим удовольствием! Жалко, что не на Екатеринодар или Новороссийск.

— Заломаем Сорокина, красные сами Екатеринодар сдадут. А там и за Новороссийск примемся. Порт нам нужен. Жиды большевистские свои задницы берегут, первыми в бега ударятся. Окружить бы Екатеринодар, да всех развесить на фонарях, гадов. Ни один марковец им Корнилова не простит!

-Будете людей обходить, господин капитан, напомните, что если попали под пулемёт, или плотный ружейный огонь, то надо двигаться перебежками, — попросил Аженов. — А то это не дело на большевистские пулемёты грудью идти.

— Хорошо, — сказал взводный и пригнувшись пошёл дальше, обходя оставшихся людей, а Пётр, наскоро, перекусив с Вадимом, забили патронами наганы и, заполнив подсумки для винтовок, стали ждать.

Через минуту Озереев легонько толкнул Петра рукой:

— Опа! А я кажется корректировщика усмотрел, — сказал он Аженову.

— Далеко?

— Метров четыреста пятьдесят.

— Не попадём, — усомнился Пётр.

— Да, далековато, но может хоть испугается и слезет? Он на тополе сидит, метра четыре от верхушки. Два пальца левее середины изгиба. Самый высокий из трёх. Я там видел, как стёкла бинокля блеснули.

Петр, как ни присматривался, но рассмотреть человека на дереве не смог.

— Наверняка в развилке сидит, там, где ветка из кроны вправо выступает. Видел сверху гад, как мы по полю шли и артиллерию корректировал.

Расстрелять решили по обойме. Десяток патронов на корректировщика не жалко. Попасть не рассчитывали, но напугать надеялись. Отползли от края кукурузного поля на пяток шагов вглубь, сбили листья с кукурузы, проделав в направлении тополя в листве бойницы и начали стрелять, целясь чуть правее середины дерева. Стреляли по очереди. За полминуты выпустили по пять патронов. Пётр заметил какое-то движение на дереве:

— Спускается гад, — подтвердил более остроглазый Вадим. И вставив новую обойму, выпустил еще пару пуль. Самое удивительное, что попал. Аженов заметил, как мелькнуло выпавшее из листвы тело.

— Тебя можно поздравить с удачным выстрелом. Молодец! — высказал он своё поощрение товарищу.

— Спасибо. Видно Бог помог и направил руку! — ответил Озереев, дополняя магазин винтовки.

Команду на атаку ждали недолго. Как только слева послышалось "Ура!" по цепи прокричали: — Господа офицеры! В атаку, вперёд!

Марковцы выкатились из кукурузы, быстро выстраиваясь в цепь и набирая дистанцию. Через несколько секунд уже бежали вперёд, поддерживая атаковавших на левом фланге части 3-й дивизии. Тут же ударили навстречу пулемёты и резко забухали винтовки.

Пётр, пробежав двадцать шагов, упал и откатился в сторону. Прицелился и сделал выстрел по окопам красных. Вскочил и пробежал ещё двадцать шагов, смещаясь вправо. Снова падение и снова выстрел. Теперь он бежал смещаясь влево. Перед тем как стрелять, глянул по сторонам. Взводный своих подчинённых предупредил, и офицеры действительно двигались перебежками. У большинства они правда были длинноваты — противник уже успевал прицелиться и нажать на спуск. Поручик выстрелил прицельно по пулемёту и опять бросился вперёд. Вот он уже на сотню шагов стал ближе к окопам, и стрельба его стала более точной.

Грудь опять набрала воздуха и он, вскочив, ринулся вперёд. Падение, переворот, выстрел. Вот уже и видно, как пуля свалила большевичка и пулемёт с правого края заткнулся. Ещё один рывок! Падение переворот, выстрел! Со звоном вылетела пустая пачка из винтовки, мгновенно достать и воткнуть в магазин новую. Передёрнуть затвор и вперёд! "Ещё пару рывков и рвать!"

Пули уже визжали густо. Стреляли прямо в лицо и уже можно различить перекошенные страхом рожи, прижатые к прикладам винтовок. Пётр стиснул зубы, привычно отгоняя страх. Бог не выдаст! Офицеры неумолимо набегали на большевистские окопчики. Красные выметнулись навстречу, поднятые командой комиссара. А вот это плохо. Их много!

Пока голова соображает, руки и тело делают привычную работу. Отбив! На обратном ходе кончиком штыка по горлу. Шаг влево, ближе к Вадиму, удар штыком в бок под левую руку, пинок ногой, штык свободен! Еще один удар, режущий, по бедру справа. Прикладом в лицо. Лежит! Набегают двое на Вадима — выстрел! Красноармейца завернуло ударившей в плечо пулей, и он рухнул. Клюнул штыком вниз, добивая и выдернул из-под скатки шинели наган. Три выстрела вправо, вдоль большевистской цепи. Озереев бил из браунинга влево. Сработавшаяся парочка работала в унисон. Отстреляв из короткоствола, взялась опять за винтовки. Вражеские пулемёты молчали, опасаясь задеть своих. Шёл сплошной мат, крики и вопли, грохотали редкие выстрелы. Большевики давили, их было минимум вдвое больше. Очутившись позади красноармейской цепи Аженов с Озереевым развернулись и ударили в спины из винтовок, проредив красноармейскую цепь метров на тридцать вправо и влево. Заметив их белые фуражки, справа ударил короткой очередью пулемёт, не достал, и расчёт начал разворачивать станок. Сто метров не дистанция. Выбили всех пулемётчиков в течение полминуты. Вогнали по новой обойме в винтовки и двинулись назад. Офицерские роты отходили обратно в кукурузу. На левом фланге полка красноармейцы уже начали обход отдавив остатки пятой роты.

Пётр и Озереев отходили свободно, выбив "окно" в цепочке красноармейцев. Подхватили двух раненых марковцев и потащили за собой. О помощи просили многие, но больше двух было не утащить. Аженов тащил своего за шиворот, забросив винтовку за спину и сжимая наган. Озереев действовал точно также, но явно отставал, поскольку не было у него недюжинной силы Петра.

Тимановский бросил на помощь резервную роту и красные покатились назад, не решаясь преследовать в кукурузе. Положение на левом фланге тоже удалось восстановить. Успели вытащить ещё парочку раненых офицеров и на этом всё. Красные сели в оборону и не давали высунуть носа из кукурузы. Артиллерия их изредка стреляла, но не прицельно. Корректировщика они видно кончили. Раненым наложили жгуты и, оттащив подальше в кукурузу, сдали санитарам.

Бой шёл целый день. Успеха не принёс. Красные атаковали и сами, пытаясь окружить и уничтожить малочисленного противника. Вытеснили роты батальона почти на версту. К ночи оставив две роты в охранении батальоны отвели на отдых. Потери в двух батальонах — 300 человек, больше трети. Большинство раненых оставили на поле боя. Настроение дерьмовое. Все понимали, что сил не хватает. Да и оставление раненых и тел погибших на милость врага давило морально. Каждый из уцелевших мог оказаться на их месте.

Раздали пищу и патроны. Подошло пополнение в две сотни мобилизованных казаков. По ротам прошёл полковник Тимановский, провёл беседы и сообщил, что со стороны Тихорецкой ожидается помощь. Прибывший генерал Казанович приказал атаковать с утра по тем же направлениям.

Марковцы наступали вдоль железной дороги. Офицеры были настроены решительно. Поддерживала железнодорожная платформа с пулемётами и одним орудием. Столкновение было кровавым. Красные били из всех орудий, секли пулемётами, палили из винтовок, но удара офицерских рот не выдержали и стали отходить. Из кукурузы вывалились вражеские пулемётные тачанки и стреляли до последнего, давая возможность своим отойти. Лошадей и пулемётчиков перебили, но они забрали десятки офицерских жизней. Добрались и до той полосы, где раньше шёл бой. Раненые были раздеты и добиты. Тела обезображены. Наткнулись и на тело сестры милосердия Юли Пылаевой. Нашли несколько своих раненых из пятой роты, спрятавшихся в кукурузе. Стиснув зубу, бросились вперёд, никто не собирался после увиденных злодейств щадить краснопузых. Красные отходили организованно, отстреливались, но не бежали. От своей линии обороны они отошли едва на пятьсот шагов, когда к ним подошло мощное пополнение и они пошли в атаку.

Пётр считал, что этот бой был самым тяжёлым из всех, проведённых им на Кубани. На обескровленные батальоны пёрло не меньше двух полков. Трижды сходились в штыковую, отбрасывая большевиков назад, но они тут же шли в новую контратаку, оттесняя жидкие цепи марковцев всё дальше. Тело у Петра ныло, устали ноги и руки. Нервы на пределе. Из кукурузы ударили по большевикам ротные пулемёты, Казанович бросил в бой последние резервы, но красные продолжали давить и давить. С фланга засверкала шашками красная конница, но увидев плотный строй казачьего пополнения, атаковать не осмелился. Офицерские цепи, бросив пулемёты откатились на версту и залегли. Большевики тоже выдохлись, потери у них были очень значительны. Все желающие бежать вперёд и "взять офицеров на штык" закончились. Началась лёгкая перестрелка. А солнце жарило сверху, обливая зноем и красных и белых.

Пётр даже задремал немножко, склонив голову на приклад винтовки. Он стащил со спины вещмешок, нашёл сухарь и кусок копчёного мяса и пожевал. Организм от пищи сразу взбодрился. В перестрелку он не ввязывался, красные лежали не ближе шестисот метров и попасть можно было только случайно. Фуражку он снял, чтобы голова не потела, легкий ветерок нёс запах степи и пыли.

Лежали часа четыре. По спине, прожаренной солнцем, тёк пот. Когда огненный шар начал скатываться к горизонту, в тылу у красных послышалась артиллерийская стрельба. Большевики напротив тоже зашевелились. "Подошли резервы!", — передали по цепи. Все приготовились.

— В атаку! — раздалась команда и роты пошли в четвёртую за день атаку. Длинные редкие цепи встали и двинулись вперёд. Пётр шагал бодро, кося глаз на лево, цепь постепенно выравнивалась, принимая грозный, ощетинившийся штыками вид. Большевики открыли плотный огонь, а потом стали отходить, прикрываемые пулемётами. Офицерские цепи тоже стреляли на ходу, по пулемётчикам и в спины, густо видневшиеся впереди. Отходящих изрядно проредили, пулемёты замолкали один за другим, брошенные повыбитыми расчётами. Аженов отстрелял три обоймы, пока красные не перешли на бег и не скрылись из зоны прицельного огня.

К началу ночи Марковцы заняли станцию Станичная и достигли южной окраины станицы. Большевики отошли на север. Батальоны вывели в резерв. Потери оказались чудовищные — примерно пятьсот человек раненых и убитых. Причём убитых гораздо больше, чем раненых. Убиты командиры обоих батальонов: подполковник Плохинский и ротмистр Дударев. Оба прошли десятки боёв вместе с генералом Корниловым и Марковым. В ротах осталось меньше половины. "Первопроходников" можно было пересчитать по пальцам. Раненых и убитых марковцев на поле сражения, растянувшегося на три версты, собрали всех. Для этого выделили две роты, и всех уцелевших санитаров.

На следующий день батальоны погрузили в эшелон и перебросили в Новоулешковскую. С Динской перебросили 3-й батальон. Наступление на Екатеринодар временно откладывалось. Армия Сорокина активно прорывалась в тыл. 1-я дивизия заняла станцию Выселки и три дня сдерживали сорокинцев в глухой обороне, перемалывая части противника.

Снаряд разорвался сзади. Ухнуло, а потом что-то огромной дубиной ударило в правую сторону спины. Пётр отрубился сразу, и не чувствовал, как его огромное тело двое санитаров, растянув шинель, волоком оттаскивали назад. А потом перевязывали, потратив два бинта. Озерееву тоже досталось, но он хоть был в сознании. Осколок располосовал ногу.

Раненых грузили в эшелон и гнали в Тихорецкую. В себя Пётр пришёл еще в дороге, под мерный стук колёс. Вещмешок лежал под головой. Лежавший рядом Озереев дал попить.

— Винтовку твою бросили Пётр, — сообщил ему подпоручик. — Осколок разнёс цевьё и изуродовал ствол. Один наган санитар забрал, когда перевязывал, второй в мешке. Гранаты ребята тоже забрали, им нужнее.

— Сильно меня? — спросил Аженов, ощущая только горячечную рвущую боль в боку.

— Сильно, Петя. Спереди ребро торчало, когда перевязывали.

— А у тебя?

— Ногу вспороло от бедра до колена. Связки какие-то видно задело. Стоять не могу, ходить тем более.

— Достань, если сможешь, фляжку у меня в мешке. Надо пару глотков сделать, а то терпежу нет.

Выпили по пару глотков водки, которую Аженов держал в целях обеззараживания ран, и Пётр через пару минут, чувствуя, как уменьшается боль, опять отрубился. Проснулся, когда сгружали в Тихорецкой. Операцию сделали только к вечеру. Осколок вынес одно ребро и оставил трещину на втором. Раненых было огромное количество и их через два дня отправили в Ейск. Город освободили части генерала Покровского. Остатки армии Сорокина спешно отходили к черноморскому побережью.

По прибытии в Ейск узнали главную новость: 2-го августа красные оставили Екатеринодар. В город вошла их родная 1-я дивизия. Кубанский стрелковый полк вошёл первым. 13 августа части полковника Колоссовского взяли Новороссийск. Большевики откатывались к Туапсе, занятому армией Грузии.

Сестрички рассказывали про страшные дела творившиеся на просторах России. Пропал в Перми Великий Князь Михаил, скорее всего убит. Большевики 17 июля УБИЛИ ЦАРЯ, и, очевидно, всю его семью, вместе с императрицей. В Алапаевске на следующий день Убили пять Великих князей и сестру императрицы — Елизавету Фёдоровну, основательницу Обители милосердия в Москве, где обучались многие сёстры милосердия. Именно она организовала изготовление протезов для инвалидов-солдат, десятки тысяч которых появилось в результате Великой войны. Большевики преподносили, что князей убили бандиты, рассчитывая поживиться ценностями. Кто-то целенаправленно уничтожал потенциальных наследников на царский трон, выбивая дом Романовых. Тем более Великий князь Михаил от трона не отрекался, как писали в своих газетах сподвижники Керенского и большевики. Он всего лишь отказался от принятия на себя верховной власти до решения Учредительного собрания. Рассказали и про таганрогский десант. Красные задумали отбить у немцев Таганрог и высадили Таганрогский десант, забрав все части из Ейска. Немцы десант разгромили и взяли несколько тысяч пленных. Ленин от пленных красноармейцев отказался, сообщив, что эти войска к Советской республике отношения не имеют. После чего немцы всех пленных расстреляли, в том числе и 78 сестёр милосердия и санитарок.

Рана у Петра заживала долго. Бок болел и не давал резко повернуться. Вадим, чуть поправившись, взял отпуск на две недели и съездил в Новороссийск. Лучше бы не ездил. Отец и мать умерли от тифа, старшая сестра еле выжила. Помог сестрёнкам чем мог. Из родственников остался дядька пятидесяти шести лет и две племянницы. Двоюродного брата убили на фронте в семнадцатом. Дом цел. Есть два десятка курей. Накупил продуктов, муки, зерна, круп. Починил крышу и забор. Долго думал остаться с роднёй или вернуться. Решил всё же вернуться назад. Долг офицера требует встать в строй. Рана на ноге у него опять воспалились и пришлось снова чистить.

В конце сентября из полка привезли деньги. Выдали жалование. Стало полегче, а то на госпитальных харчах не больно разжиреешь. Сотню оставшихся патронов к австриячке Петр продал на базаре казачку за хороший шмат сала. Гимнастёрку в госпитале отстирали (как смогли) и зашили. Шинель пропала. А в октябре наверняка похолодает. Полк дрался с красными под Армавиром, бои были тяжёлыми. Раненых привозили и в Ейск и Екатеринодар.

Двадцать пятого сентября умер генерал Алексеев — основатель Добровольческой армии. Офицеры в лазарете помянули старого русского генерала, немало сделавшего для России на посту Главнокомандующего Русской армии. Петр с Вадимом тоже подняли чаши за генерала, который, с больными ногами, пусть на коляске, но прошёл вместе с ними весь Ледяной поход.

В октябре их перевели в команду выздоравливающих. И в середине месяца отправили на фронт. Успели как раз к последнему штурму Армавира.

Г Л А В А 21

Великая война закончилась неожиданно. Хотя у германцев и австро-венгров было ещё достаточно сил, но в октябре-ноябре 1918 года в Германии, а затем и в Австрии разразилась революция. После выхода России из войны военное положение этих стран явно улучшилось, и даже вступление в декабре 1917 года в войну Соединённых Американских Штатов, не могло серьезно изменить положение на Западном фронте. Вместо двух фронтов, Германии предстояло воевать на одном. Ясно, что революциям поспособствовали англичане, организовав выступления недовольных рабочих, моряков и пообещав австрийским лоскутным территориям независимость и отдельные республики. Националисты тут же кинулись делить Австро-Венгрию. Войскам Германии было нанесено ряд поражений на Западном фронте, Австро— Венгрия терпела поражение на Балканах.

9 ноября 1918 года Кайзер Вильгельм II отрекся от престола Германской империи, 12 ноября Кайзер Карл I отстранился от управления Австро-Венгрией.

3 ноября, выйдя через Болгарию к границам Австро-Венгрии, войска Антанты заставили Австро-Венгрию подписать перемирие.

11 ноября между Германией и Странами Антанты было подписано Компьенское перемирие, означавшее КОНЕЦ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ.

Президент Вильсон потребовал отречение кайзера от престола, как предварительное условие перемирия.

Условия были жёсткими:

— эвакуация в 15-дневный срок всех немецких войск из Франции, Бельгии, Люксембурга и Эльзаса-Лотарингии.

— отказ от Брест-Литовского договора с Россией и мирного договора с Румынией.

— вывод всех войск с территории Восточного фронта с возможной их заменой силами Антанты.

— интернирование всех подводных лодок и современных кораблей Германии.

— сдача 5000 орудий, 25000 пулемётов, 3000 мортир-миномётов, 1700 самолётов, 5000 локомотивов и 150 000 вагонов.

Фактически Англия получила возможность кроить европейскую карту России по своему усмотрению, держа оккупированные территории под пятой немцев, заменяя их потом нужными армиями. Что и было потом искусно проделано, созданием новых государств Польши, Чехии, Словакии, Венгрии, Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, с отторжением у России северо-западных окраин.

В России же шла гражданская война. Аженов брал Армавир, брал Ставрополь. Получил знак доблести за "Ледяной поход", был назначен взводным. К декабрю 1918 года конные дивизии Врангеля, Покровского и части Марковской дивизии рассеяли Кавказскую армию большевиков. Поручик к январю 1919 года дошел до Минеральных вод. Дальше чередой пошли бои за Донбасс и быстрое шествие армии к Москве. Пётр брал Курск и Ливны. Сражался за Ельню. Затем вместе с армией под ударами красных отходил на юг. 18 декабря 1919 года запомнил на всю жизнь. Это был день разгрома Марковской дивизии. От его батальона осталось несколько человек. От дивизии несколько сотен.

Алексеево-Леоново. Село на Донбассе. Длинное, с мостом посередине с рудником и терриконами. Дивизия прикрывала отход армии от конницы Буденного. Красных выбили из села, и дивизия частично вошла в него. Первый батальон командир полка полковник Слоновский погнал на штурм рудничного посёлка без разведки и подготовки. И пока батальон, развернувшись в цепь, пёр на пулемёты, из-за рудника вылетела конница красных и смяла батальон с флангов. Вторая налетевшая лава его вырубила практически подчистую, а первая волна уже рассеяла второй батальон и ворвалась в село, где сгрудились орудия, пулемётные двуколки и обоз. Конница окружила село и началось истребление. Роты, успевшие построиться отстреливались залпами, аръегард дивизии начал отходить. Руководство подразделениями и частями оказалось потеряно.

— Взвод, все ко мне! Отражение конницы! — заорал Петр, останавливаясь. Подбежало человек десять. — Ложись, — закричал он, заметив, как спереди начала приближаться пулемётная строчка, ероша землю. — Пополнить магазины винтовок, приготовить револьверы!

Петр ждал пока конница зайдёт им за спину. Две конные лавы сходились за спиной батальона, вытянутого в цепи. Пулемёты перестали садить, боясь зацепить свою конницу.

— Встать! — поймал он момент, когда всадники повернули на сближение. — Кругом! Целься! Огонь! Пяток конников сразу вынесло из седла. Лошади испугавшись выстрелов почти в упор, чуть отпрянули.

— Огонь! Из наганов прикрыть левый фланг, бить лошадей! Взвод, Огонь!

Опять грянули винтовки и забили наганы. Визжали лошади и на бело-чёрную землю падали тела людей и лошадей, поливая землю кровью. Их группку всадники начали обходить стороной потом, вырубив отдельные фигуры офицеров, по команде понеслись на второй батальон и смяв его ворвались в село. Стрельба стояла спереди и сзади. Конники, нарвавшись в селе на обоз, перекрывший улицу, спешивались.

— Взвод, дозарядить винтовки! Пятнадцать секунд!

Забив новую обойму, поручик осмотрелся и заметив новую лаву, катящуюся вслед за первой, скомандовал:

— Взвод за мной, бегом!

Он бежал в направлении села. Из-за плетня или дома всяко лучше по конникам стрелять, чем в чистом поле. Вторая лава просто смахнула остатки батальона. Но мужественно отстреливающиеся офицеры нужную минуточку выиграли. Петр бежал к селу, наблюдая, как Алексеево-Леоново с обоих сторон обходят конные части красных. С рудничной горы всё было видно. Из села вырвалось две сотни конных марковцев с шашками наголо, красные расступились и ударили во фланг. Конные сотни ушли сразу на юг, понимая, что если ввяжутся в бой, то их просто вырубят. Сколько было будёновцев сосчитать было нельзя. Корпус, а может и вся армия. Самое смешное, что не трещали пулемёты и не стреляли орудия. Бухнуло два снаряда и всё. Да и залповая стрельба слышалась только в двух местах. Народ разбегался в разные стороны, да разве от конницы убежишь? Слишком уж неожиданный удар нанесли будёновцы. Да и в село наверняка дали специально войти, чтобы окружить и всех здесь положить.

За Аженовым шло восемь человек, четверть взвода. Между домами двигались вдумчиво, осматриваясь. Перестреляли пяток спешенных красноармейцев. Шли к центру села, где перед горой застрял обоз. Аженов хотел заполучить пулемётную тачанку, а лучше две. Без пулемёта и лошадей из этой западни было не уйти. Отходить планировал в сторону резервного батальона, стоящего в полутора верстах. Пулемётную двуколку нашли, две коробки с набитыми лентами, одна уже вставлена. Две лошадки. Земля мёрзлая, снега мало, должны увезти. Пришлось правда десять минут передвигать зарядные ящики артиллеристов, чтобы освободить проезд. Постреляли немного, отгоняя красных, продвигающихся по селу.

Тронулись. Половина сидела на телеге, половина шла рядом, ощетинившись винтовками. За пулемёт лёг Озереев. Он в шестнадцатом полгода отслужил в пулемётной команде, стрелял хорошо. Всадники уже закончили окружение и держались метрах в двухстах от села. Тачанка выкатилась развернулась и начала садить. Аженов приказал поддержать из винтовок, расстояние позволяло. Десятка три конников завалили в один момент. Красные раздвинули кольцо, откатываясь в стороны. Дураков становиться под пулемёт нет!

Развернули двуколку, запрыгнули в телегу и понеслись. Особо ретивых конников, бросившихся на перехват, осадили из винтовок, затем выскочили из кольца и пулемёт опять грозно прорычал очередями направо и налево. Красные постреляли с сёдел, ранив одного офицера, но догонять никто не ринулся. Отскакали на версту от села, и повернули в сторону батальона. Через час добрались до своих. Но Пётр запомнил на всю жизнь, как сверкающая шашка опускалась на белую папаху командира батальона капитана Папкова. А ведь и патроны были и пулемёты, и артиллерия. Могли бы от этой конницы неделю в селе отбиваться. Отсутствие нормального командования, неожиданность, растерянность и тысячи человек убиты.

Остатки дивизии отошли к Ростову, затем на Кубань. Сдерживающие бои и постепенный отход под превосходящими силами противника. Пока стояли в Тихорецкой, Пётр отпросился у начальства съездить в Екатеринодар. Дали отпуск на три дня. Письма он несколько раз домой писал, но ответа не получил. А это было странно. Он постоянно отгонял от себя мысль, что что-то могло случиться. Всё-таки родные жили в своём доме в родном городе, полно знакомых. Всё должно быть нормально! А вот увидеться надо обязательно. Мать с сестрёнкой проведать, помочь деньгами и своим присутствием.

Г Л А В А 23

Он шёл как помешанный, ничего не соображая и еле переставляя ноги. Оглушённый, смятый человек, у которого кроме лютой ненависти в душе не осталось ничего. Его шатало. Глаза ничего не замечали. В голове стоял звон и крики:

— Не трогайте меня! Пустите! Пустите! Негодяи! ... Люди! Помогите! Помогите!!... — эти крики свой сестры, как и тянущиеся к ней пальцы с грязными обкусанными ногтями, срывающие гимназическое платье с извивающегося в отчаянной борьбе девичьего тела, он представлял себе настолько отчётливо, что хотелось выть и в бешеной злобе, выхватив шашку, рубить и крушить всё вокруг.

— Вы никак ошалели, поручик! — недовольно произнёс штабс-капитан, когда Пётр с размаху налетел на вывернувшегося из-за угла дроздовца. Хотел ещё что-то добавить, но встретившись с остекленевшим взглядом здоровенного пехотного поручика, только махнул рукой, и двинулся восвояси, обойдя качающуюся фигуру.

"Наверняка контуженный!", — подумал штабс-капитан, намётанным взглядом распознав по выцветшим чёрно-белым погонам и замызганной фуражке с вынутой пружиной, фронтовика.

Легкий мороз пощипывал уши и забирался под вытертую за годы боёв шинель. Но поручик этого не замечал, как не замечал и настороженных взглядов прохожих, торопившихся поскорее миновать этот сквер напротив контрразведки, с унылыми голыми деревьями и несколькими лавочками, припорошенными снегом. ...

Всё пошло прахом. Даже несказанная щедрость батальонного, давшего в предвиденье затишья отпуск на три дня, чтобы повидать в Екатеринодаре мать и сестру, обернулись не счастливым фартом, а злой бедой, ужалившей прямо в сердце. В их доме жили чужие люди, а из вещей остались лишь старый резной комод, да оленьи рога в прихожей.

Никто из беженцев, заселённых в дом городской управой, о семье Аженовых ничего не знал. Соседка же, к которой направился Петр, всплеснув руками, засуетилась, провела в комнату и усадила пить чай, долго не решаясь сообщить страшную весть, что его мать умерла ещё весной восемнадцатого.

— Не выдержало видно сердце у бедняжки, — всплакнула сердобольная старушка, — уж больно она убивалась по пропавшей в апреле Танечке. Все пороги обила у комиссаров. Но её только гнали отовсюду, и никто не хотел заниматься её горем. ...

— Ты не думай, Петя, — отняла она от глаз влажный платок, — похоронили её по-людски, даже батюшка отпел. ...Ну а Танечка сгинула. ... А когда красных выбили, ходили по городу слухи, что самые главные большевики многих девиц обесчестили, потом с собой увели или убили, да спасёт Господь их невинные души, — суетливо перекрестилась хозяйка, хлопоча около неподвижно застывшего поручика.

Он не помнил, как выбрался от соседки. В висках стучало, грудь распирали рыдания, готовые вот-вот вырваться наружу. Наняв извозчика, поехал на кладбище.

Мать похоронили рядом с отцом, умершим от испанки четыре года назад. Он не заметил, сколько простоял неподвижно около слегка поржавевшей оградки. Время для него остановилось, в этом скорбном молчании двух, чуть склонившихся друг к другу крестов.

Руки стискивали сжатую в комок фуражку, а колючий февральский ветер норовил запорошить волосы жёсткой крупой, превращая двадцатипятилетнего поручика в неподвижно застывшего седого старца.

Стряхнув с головы снег и нахлобучив фуражку, Петр отыскал кладбищенского сторожа.

— Ты уж присмотри, уважаемый за могилкой Аженовых, — дал он старику царский пяти рублёвик, — третья в правом ряду. ... Может и не придётся больше побывать..., — чуть слышно прошептал он последнюю фразу.

— Вы не сомлевайтесь, ваше благородие! Всё сделаю! Как снег сойдёт и подправлю, и оградку подкрашу, — услужливо кланялся старик, пряча подальше золотую монетку.

— В контрразведку! — коротко бросил Пётр, терпеливо ожидавшему его у кладбищенских ворот извозчику. Тот молча кивнул, тронул вожжи и лошадка не спеша покатила пролётку, понуро вышагивая по стылой, чуть припорошенной снегом земле.

Г Л А В А 24

— По вашему делу мы навели справки, — посмотрел на него усталый ротмистр с ввалившимися от недосыпания глазами, делая приглашающий жест.

— Это оказалось не сложно, — продолжил он, когда Аженов опустился на предложенный стул. — Но известия мало утешительны. Мужайтесь, господин поручик! — с ноткой сочувствия в голосе открыл ротмистр толстую папку. — Этим вопросом занималась Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков. Дело номер восемнадцать. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, — вынув из папки, протянул он один из документов Аженову.

Пётр обречённо взял протянутую бумагу, затрепетавшую в его дрогнувшей руке и начал медленно вчитываться в текст:

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ

О социализации девушек и женщин в гор. Екатеринодаре по мандатам Советской власти. *

В г. Екатеринодаре большевики весною 1918 года издали декрет, напечатанный в "Известиях Совета" и расклеенный на столбах, согласно коему девицы в возрасте от 16 до 25 лет подлежали "социализации", причём желающим воспользоваться этим декретом надлежало обращаться в надлежащие революционные учреждения. Инициатором этой социализации был комиссар по внутренним делам — еврей Бронштейн. Он же выдавал и "мандаты" на эту "социализацию". Такие же мандаты выдавал подчинённый ему начальник большевистского конного отряда Кобзырев, главнокомандующий Иващев, а равно и другие советские власти. Мандаты выдавались как на имя красноармейцев, так и на имя советских начальствующих лиц, — напр., на имя Карасеева, коменданта дворца, в коем проживал Бронштейн.

*Документ приведён с некоторыми сокращениями.

Образец мандата:

МАНДАТ

Предъявителю сего товарищу Карасееву предоставляется право социализировать в городе Екатеринодаре 10 душ девиц возрастом от 16-ти до 20-ти лет на кого укажет товарищ Карасееев.

Главком Иващев

Место печати.

На основании таких мандатов красноармейцами было схвачено больше 60 девушек — молодых и красивых, главным образом из буржуазии и учениц местных учебных заведений. Некоторые из них были схвачены во время устроенной красноармейцами в Городском Саду облавы, причём четыре из них подверглись изнасилованию там же, в одном из домиков. Другие были отведены в числе 25 душ во дворец Войскового Атамана к Бронштейну, а остальные в "Старокоммерческую" гостиницу к Кобзыреву и в гостиницу "Бристоль" к матросам, где и подверглись изнасилованию. Некоторые из арестованных были засим освобождены— так была освобождена девушка, изнасилованная начальником большевистской уголовно-розыскной милиции Прокофьевым, другие же были уведены уходившими отрядами красноармейцев, и судьба их осталась невыясненной. Наконец, некоторые, после различного рода жестоких истязаний, были убиты и выброшены в реки Кубань и Карасунь. Так, напр., ученица 5-го класса одной из екатеринодарских гимназий подвергалась изнасилованию в течение двенадцати суток целою группой красноармейцев, затем большевики привязали её к дереву и жгли огнём и, наконец, расстреляли.

Фамилии потерпевших лиц не опубликовываются по понятным основаниям.

Настоящий материал добыт Особой Комиссией с соблюдением требований Устава Уголовного Судопроизводства.

Составлен 25 июня 1919 г

в г. Екатеринодаре.

Пётр отложил трясущимися руками страшный документ.

— Ну, а моя сестра, что с ней? — прохрипел он, пытаясь расстегнуть ворот гимнастёрки, железным кольцом перехватившим шею. Пальцы его не слушались, и он рванул так, что посыпались пуговицы.

— У вас больше нет сестры, — глухо сказал ротмистр, пряча глаза. Наклонившись он достал из тумбы стола бутылку самогона. Налил гранёный стакан и пододвинул его Аженову:

— Выпейте, поручик. Станет легче!

Себе плеснул в кружку и, опрокинув махом, грохнул об стол:

— Сволочи! ... Мразь краснопузая!

Г Л А В А 25

Небольшая ростепель в конце января 1920 года сменилась жгучими морозами. Донской корпус генерала Павлова отбросил красных за Дон и Маныч, а добровольцы остановили наступление большевиков на ростовском фронте. После этого наступила короткая передышка.

— Вы как раз вовремя вернулись, Петр Николаевич! Получена директива об общем наступлении, — встретил Аженова батальонный. — Как съездили, кстати? Как семья? — заметив хмурый вид поручика, почёл своим долгом поинтересоваться подполковник.

— Нет больше семьи, Василий Степанович. ... Мать умерла, с сестру... большевики..., — глухо выдавил Аженов, стиснув зубы, чтобы не зарычать.

... Через сутки он уже шёл в цепи, получив в обозе винтовку и заменив фуражку папахой.

Видно было метров на двадцать. Дальше всё скрывалось в снежной коловерти. Ветер завывал не переставая, облепляя фигуры снегом. Руки в перчатках коченели. Только спине, на которой болтался тощий сидор было тепло. Добротный брезент оказался не по зубам февральской вьюге, распоясавшейся по безлесым донским степям.

— Ну держись, сволочь! — еле сдерживал своё нетерпение поручик, вминая сапогами глубокий снег. Чуть согнутые руки привычно сжимали цевьё и шейку приклада, отведя жало штыка на полкорпуса влево, почти не чувствуя веса винтовки. ...

Призванный прапорщиком ещё в пятнадцатом, Аженов вдоволь хлебнул на германском, пока фронт совсем не развалился, имея в тому времени Георгия, "клюкву" на шашку и чин поручика.

В Добровольческой орденов не давали. Главнокомандующий считал недопустимым вручение боевых наград в войне русских с русскими. Но поручик был отмечен знаком 1-го Кубанского "Ледяного" похода. Этот ажурный терновый венец, пересечённый мечом, на георгиевской ленте говорил о многом. Мало кто из офицеров 1-го офицерского генерала Маркова полка мог похвастаться таким знаком. Его носили счастливчики. Большинство из тех, кто вместе с Марковым прошли тогда, в восемнадцатом, с боями этот путь — от Ростова до Екатеринодара, уже лежали в сырой земле. Полк обновился практически полностью. Но Аженову везло. Его только дважды секло шрапнелью и осколком разорвавшегося снаряда. С красной артиллерией он был не в ладах. И кто знает, отделался бы он ранениями, залеченным в лазарете, если бы не семейные реликвии, которые он по настоянию матери всегда носил с собой. Может они и правда отводили злую пулю? Руки-ноги целы, драться может — значит здоров. По крайней мере в сырой земле не лежит, как тысячи других офицеров, ушедших за Корниловым.

... Красные, ничего не видя из-за позёмки, изредка постреливали, отведя большую часть сил к хутору и положившись на свои секреты.

Почувствовав впереди какое-то шевеление, поручик, что было сил рванул вперёд. Подгоняемый ветром, он вынырнул перед мелким окопчиком в снегу, как чёртик из табакерки. Резко выдохнув, с хеканьем бросил винтовку вниз, ударив штыком в приподнятую шею. Мгновенно выдернув жало из обмякшего красноармейца, нанес удар прикладом второму, привставшему на четвереньки, вложив всю свою ненависть к этим людям. Приклад вмял папаху в треснувший череп, оборвав вырвавшийся отчаянный вскрик. Третьего отбросил в снег выстрелом в упор, успев уловить его испуганные глаза и заросшее густой щетиной лицо. До четвёртого Аженов не дотянулся, опрокинутый жгучей болью в груди от пронзившей тело пули. Он опрокинулся навзничь, уже не видя, как успевшего пальнуть из нагана большевика заколол набежавший справа подпоручик Озереев.

Через час с красными в хуторе было покончено. Трое убитых и с десяток раненых — потери в батальоне оказались не велики. Большевики же оставили обоз, два пулемёта и около сотни трупов. Позаботившись об отправке раненых к станции, полк выступил в направлении Ростова.

Г Л А В А 26

Очнулся Аженов уже в Новороссийске, не подозревая, что ему повезло трижды. Во-первых, пуля, угодив в тяжёлый серебряный крест на груди, прошла навылет выше сердца, только чуть задев лёгкое. Во-вторых, верный товарищ Озереев, прежде, чем пуститься за ушедшей вперёд цепью, сумел не ахти как, но перевязать его, и даже, содрав с убитых красноармейцев шинели, укутать ими Петра, чтобы тот не замёрз. А в-третьих, начальник станции удачно устроил раненых марковцев в теплушку, на возвращающийся в Новороссийск эшелон, справедливо полагая, что лучше десять часов ехать в вагоне, чем пятьдесят вёрст трястись по морозу до лазарета в Кущёвке.

Город был без всякой меры забит людьми. Сюда со всей матушки России стекались беженцы: озлобленные, смертельно уставшие, изверившиеся — семьи служилого люда, обломки правительственных учреждений, чиновники с домочадцами, и просто те, кто бежал от террора большевиков. Железнодорожный вокзал оказался самым гиблым местом. Тифозные бараки были переполнены. Сыпняк косил и старых, и малых, не жалея никого. На кладбище беспрерывно кирками и ломами долбили в камне могилы, хороня до сотни человек в день. Но уже не успевали. Людей умирало больше. Беженцы умирали в скверах, вагонах, в сколоченных самодельных хибарках, земляных норах.

Но фронт под натиском красных ещё держался. Деникин планировал часть донских казачьих полков перебросить на Тамань и переправить через Керченский пролив в Крым. Добровольческий корпус сдерживал удары со стороны Ростова. Дралась Донская армия. Полуразложившаяся Кубанская армия воевать не хотела и могла побежать при любом нажиме красных частей. Кубанская рада проводила политику переговоров с большевиками о выходе из гражданской войны и признании ими казачьего государства.

— А вы счастливчик, поручик, — присел на край койки врач, спустя день после операции. — Чуть бы ниже пуля прошла, и вы не жилец. ...Жалко, конечно, вещицу — старинная работа, — вынул он из кармана халата серебряный крест, — но считайте она вам спасла вам жизнь. ... Нет, нет! Лежите спокойно, — заметив, как попыталась потянуться к распятью бессильная рука поручика, остановил его пожилой хирург. — Я его вам под подушку положу.

Он спрятал крест под подушку Петра, пощупал лоб и, почувствовав, что жара нет, удовлетворённо хмыкнул:

— Недельки через три-четыре будете как новый.

И потрепав его дружески по здоровому плечу, направился к следующей койке.

Офицерская палата, где лежал Аженов была не очень большой, с двумя высокими окнами и голландкой в углу, источающей живительное тепло. Восемь тесно поставленных коек, занимали почти всё место, оставляя лишь узкие проходы. Госпиталь, под который использовали здание гимназии, был перегружен ранеными и больными, и только усилиями не совсем развалившейся санитарной службы, поддерживались относительная чистота и порядок. От подушки пахло карболкой и хозяйственным мылом.

За окном, напротив которого лежал Аженов, неистовствовал норд-ост, злобно раскачивая уныло-серые деревья. Но от окна, заклеенного полосками газеты не дуло. От слабости закрывались глаза, и Пётр проваливался в небытие, переставая при каждом вдохе ощущать жгучую боль от раны.

На четвёртые сутки он проснулся с ощущением дикого голода, ясной головой и твёрдой уверенностью, что если захочет, то сможет разлепить свои запёкшиеся губы и даже что-то сказать.

Впорхнувшая в скрипнувшую дверь девушка, в белой косынке с маленьким вышитым красным крестиком, поразила его до крайности. Нет, не своей внешностью, хотя она была несомненно хороша, а своими карими весёлыми глазами. Таких смеющихся, радостных глаз Аженов не видел уже несколько лет. Они остались где-то в далёком-далёком счастливом прошлом, не исковерканном и не смятом безжалостным злым роком, именуемым ВОЙНОЙ.

— Всем с добрым утром! — нежно пропела она, опустив вниз руки с изящно оставленными кистями и улыбнулась такой задорной улыбкой, что палата сразу преобразилась: восемь забинтованных мужиков дружно засверкали зубами, радуясь неизвестно чему. Она весело засмеялась им в ответ и пошла по проходу между кроватями.

— Машенька! Ангел наш! Я еле сумел Вас дождаться! — сел на койке чернявый брюнет слева от Петра. — Моё проклятое бедро всю ночь не давало мне спать.

Ах Вениамин Сергеевич, Вениамин Сергеевич! — укоризненно покачала она головой, останавливаясь напротив. — На этот раз ваша уловка не пройдёт. Я догадываюсь, почему Вы не хотите идти умываться сами, — слегка покраснела девушка. ... — Но вы уже неделю как ходячий больной и врач предписал вам больше двигаться. Поэтому извольте выполнять.

В палате почему-то все дружно засмеялись над понурившимся прапорщиком, но под строгим взглядом Машеньки все смолкли, еле сдерживая улыбки.

— Всем умываться, а потом будем завтракать, распорядилась она и вышла, чтобы через несколько минут вернуться с тазиком и большим фаянсовым кувшином.

В палате осталось четверо, остальные вышли в коридор к жестяному умывальнику.

— Меня зовут Маша, — приветливо сказала она, подставляя к изголовью Аженова стул. — Сейчас будем умываться, Пётр Николаевич.

— Не удивляйтесь, — заметив внимательный взгляд поручика, добавила милосердная сестра, смачивая над тазиком марлю. — У меня всего две небольшие палаты, и я всех больных знаю по именам.

Она отжала марлю и тщательно протёрла лицо, а затем и руки поручика.

Аженов только сейчас понял, почему прапорщик не хотел идти к рукомойнику. Её нежные пальчики брали его большую ладонь, бережно переворачивали её, вытирая каждую ямочку и морщинку. Его рука просто нежилась в этих ласковых пальчиках, прикосновения которых были восхитительно приятны.

— Вот и всё, Петр Николаевич, — заботливо наклонилась она над ним, поправляя подушку. — А после завтрака я вас побрею, чтобы у вас настроение поднялось, хорошо?

— Спасибо, Маша, — тихо сказал Аженов, не сводя с неё глаз.

А она, улыбнувшись ему, повернулась к раненому напротив, обдав девичьей свежестью и запахом ромашки.

"Жалко, что всё так быстро закончилось", — подумал Пётр, продолжая смотреть на тонкую фигурку, склонившуюся над соседом и всё ещё ощущая её заботливо-осторожные прикосновения. "Действительно Ангел!", — потянулся он к ней рукой, испытывая неудержимое желание прикоснуться ещё раз к этому, чему-то чистому и светлому, совсем забытому за четыре года войны. ...

Г Л А В А 27

Прошла неделя. Ему ещё не разрешали вставать, но рана заживала хорошо, это он сам чувствовал. Правая рука поднималась свободно, да и левая двигалась. Не надо было только делать резких движений, чтобы не вызвать боль, простреливающую грудь.

В палате подобралась в основном молодёжь. В свои двадцать пять лет он был здесь самым старшим, не считая сорокапятилетнего подполковника Озерова с осколочным ранением в голову. Того часто мучили зверские боли, и он стонал, повернув обезображенное, забинтованное лицо к стене, не в силах сдержаться. Ночью ему обычно делали укол морфия, а днём над ним нежно ворковала Машенька, гладя его испещрённые сединой поредевшие волосы. В том и другом случае подполковнику становилось на несколько часов легче.

Оживлённая взятием Ростова и Нахичевани, палата сильно приуныла, когда дней через десять, в середине февраля Добровольческий корпус по приказу командования был вынужден оставить взятый Ростов. Красные опять напирали. Конница Буденного рвалась вдоль железной дороги к Тихорецкой, заходя в тыл, а ослабленный Донской корпус, потерявший из-за бурана замерзшими больше половины казаков, отходил к Кагальницкой, открывая правый фланг добровольцев у Ольгинской. Кубанская армия рассыпалась, разрозненными остатками пытаясь сдержать большевиков у Тихорецкой и Кавказской.

— Пора складывать вещи, — сказал, зайдя в палату после прогулки прапорщик Рыжов, тяжело плюхнувшись на кровать и бросив трость. — В городе чёрт знает, что творится. Не успел спуститься от городского сада по Серебряковской — митинг какой-то. В основной массе офицеры. Тыловые крысы! ... На пароходы, видите ли, их не сажают! "Крестоносцы" какие-то, суки! — призывают от фронта уклоняться, нечего мол русскую кровь зря проливать. Другие, сумасшедшие, отряды сколачивают, чтобы силой захватить корабли в бухте. И ни один ведь не крикнул брать оружие и идти на фронт большевиков бить. Черт те что! Мрак какой-то. И порядка навести некому. Сволочи! — зло выругался он.

— Этого и следовало ожидать, Вениамин, — сказал из своего угла подпоручик Требушинский. — Кубанцы, в теперешней неразберихе, разбредутся по своим станицам. Добровольцы уйдут в Крым. У них выбора нет — Победа или Смерть! А хуже всего донцам. Воевать они уже не хотят, чувствуя, что Дон у красных им не отбить; возвращаться и класть голову на плаху — боятся; да и края заморские их не прельщают, куда же им от родной земли-матушки? ... Ну а про беженцев и говорить нечего. Большевики не через месяц, так через два наверняка Новороссийск возьмут и большинство это поняло. Поздно, правда, но поняли. До последнего надеялись, что удастся отбросить красных подальше. С января ведь эвакуация объявлена, а корабли полупустыми уходили.

— Здесь перспектива просматривается ещё хуже, — вмешался Озеров. — Если сейчас не разгрузить город от беженцев и не навести порядок — не сможем боевые части посадить на корабли и перебросить в Крым. А если Добровольческая армия перестанет существовать, считай всему белому движению конец пришёл!

Все замолчали, чувствуя неумолимость надвигавшихся событий, на которые они, при всём своём желании никак не могли повлиять.

А через день в город вошли добровольческие офицерские части. Был отдан приказ о закрытии всех возникших "военных обществ", установлении военно-полевых судов для их руководителей и дезертиров и о регистрации военнообязанных. Эти меры несколько разрядили атмосферу в городе.

Эвакуации согласно приказа подлежали: в первую очередь больные и раненые, семьи военнослужащих (причём семьи офицеров штаба после семей фронтовиков), семьи гражданских служащих, а затем уже все прочие — если будет время и место. Начальники всех рангов — последними.

Г Л А В А 28

В этот день Аженову удалось самостоятельно перевернуться на бок. Это было здорово — лежать на боку. Лежать на боку и смотреть в окно, где приветливо светило солнце, отогревая землю после свирепого норд-оста, а на голых ветках деревьев стремительно кувыркались воробьи. И хотя звуки в палату не доносились, пока не откроют форточку, но Пётр был уверен, что птахи радостно чирикают, приветствуя солнышко и хороший денёк.

Он сунул руку под подушку, устраиваясь поудобнее и от неожиданности ойкнул, наколовшись о крест. Пососав палец, из которого выступила рубиновая капелька, он вытащил распятье из-под подушки.

Это была одна из немногих вещей, оставшихся от родного дома. Собственно, этих вещей и было то всего четыре. Потертая фотография, где они были сняты всей семьёй ещё в четырнадцатом, когда Петр закончил Александровское реальное училище и определился на должность. Новые шерстяные носки, которые связала и прислала мать в октябре семнадцатого, когда ещё работала почта. Серебряное распятье и эфес старинной шпаги, с коротким, не боле двух вершков обломком лезвия.

Крест и шпагу ему вручил отец, когда провожал в пятнадцатом на фронт, достав их из большой резной шкатулки, где хранились фамильные ценности. Этим старинным вещам было за две сотни лет. По рассказу отца, эти предметы всегда приносили удачу, а в ратных делах оберегали жизнь. Ещё обрусевший пра-прадед Аженовых, капитан наполеоновской гвардии, говаривал, что его шпага в том последнем бою с казаками сломалась вовремя и не зря. Иначе быть ему не пленным французским офицером, а замёрзшим и засыпанным снегом трупом. Шпага эта и крест, по семейному преданию, вместе с деньгами достались в наследство от флибустьера, погибшего ещё в семнадцатом веке где-то в Центральной Америке. И с тех пор род Аженов пошёл в гору.

Пётр пытливо всматривался в то место, где тупая револьверная пуля вырвала кусок серебра и скользнула в сторону. "Может оно действительно обладает какой-то защитной силой?" — подумал он, рассматривая отразившее пулю распятье, поднеся его к самым глазам.

На сколе металла виднелась небольшая трещинка, тонкая, как ниточка. Но это была странная трещинка. Почти идеально ровная, она шла не вдоль, а поперёк следа, причём там, где пуля сковырнула металла больше, она выглядела чуть толще, совсем пропадая к краям.

Заинтересовавшись, поручик попробовал даже ковырнуть её ногтем, но металл не поддался.

"А может он пустотелый, этот крест? — мелькнула у него догадка. — Раньше любили в такие кресты вкладывать святые мощи".

Пётр внимательно присмотрелся к распятью. Изготовляли его очень умелые руки. И не зная, что крест пустотелый, вряд ли бы глаз обычного человека рассмотрел тончайшую щелочку, замаскированную искусным гравёром глубокой канавкой, окантовывающей барельеф.

"Наверное, у мастера был какой-то секрет, чтобы его открыть!"

— Вы никак затеяли молебен, Пётр Николаевич? — беззлобно спросил подпоручик Нечаев, наблюдая из своего угла за Петром.

— Да нет, это просто единственная вещь, которая осталась у меня от дома. Вещмешок то, скорее всего, где-нибудь затерялся.

— А вы спросите у Машеньки. Наверняка, если при вас были какие-то вещи — они в лазаретном цейхгаузе!

— Ну вот видите, легка на помине. Будете до ста лет жить, Машенька! — встретил появление девушки подпоручик. — Мы тут только что о вас говорили. У Петра Николаевича трудности, — поспешил он продолжить, сообразив, что может быть неправильно понят. — В его вещмешке остались несколько памятных для него предметов, и было бы просто здорово, если бы их удалось отыскать.

— Премного буду Вам обязан, Машенька, — подтвердил Аженов. — Но должен предупредить, что этот злосчастный сидор мог сто раз затеряться, пока меня доставили сюда.

— Вы не переживайте, Пётр Николаевич! Я всё сделаю! Документы и личные вещи наверняка на складе у Петровича. И у меня для вас хорошая новость. ... Доктор разрешил вам сегодня попробовать встать. С моей помощью, конечно, — сделала она изящный реверанс, засмеявшись.

— С вас причитается, поручик, — шутливо заметил Рыжов, как всегда поджидавший появление Машеньки, сидя на краешке своей кровати.

— Почему бы и нет, — отозвался Аженов, явно обрадованный этой новостью.

— Дозвольте я вам помогу, Мария Андреевна, — вызвался прапорщик, а то у меня сердце не выдержит, глядя как вы будете надрываться, поднимая этого обрадованного эгоиста, который в кровать то еле вмещается. В вас ведь Пётр Николаевич, верных пять пудов будет?

Шесть, Вениамин, шесть! — весело сказал Аженов, блестя глазами и пытаясь самостоятельно спустить ноги. ...

Г Л А В А 29

На следующее утро Аженов проснулся рано. Палата ещё спала. Громко похрапывал Озеров, убаюканный очередной дозой морфия, да из противоположного угла изредка доносились тихие стоны Нечаева, которому что-то мерещилось во сне. Солнце уже встало и две пичуги весело чирикали и пританцовывая, выстукивали коготками по жести подоконника свой, только им известный танец.

В голову опять пришли мысли о нерешённой вчера загадке. Пётр достал своё распятье и продолжил вчерашнее: стал его внимательнейшим образом рассматривать, напрягая зрение, пытаясь найти хоть малейший намёк на секрет, позволивший бы заглянуть внутрь креста. Но его взгляд каких-либо подсказок не обнаружил. Да и освещения раннего утра было недостаточно. Вот через час Солнце поднимется из-за гор и через мутные стёкла, запорошенные пылью и солью норд-оста ударит лучом в окошко палаты. Когда солнышко светит и настроение другое, мажорное. Ничего не давит на настроение сильнее, чем хмурые, свинцовые тучи, повисшие над головой.

Пальцы поручика начали ощупывать фигурку Христа, надавливая на все выступы и пытаясь даже повернуть склонённую голову, увенчанную терновым венцом. Он ощупал всё распятье не меньше десятка раз, двигаясь и по часовой стрелке и против. Ничего не получалось.

Барельеф выпал совсем неожиданно. Пётр даже вздрогнул, когда увесистый кусок металла шлёпнулся ему на грудь. Он и сам не понял, как ему удалось это сделать. Но секрет оказался не сложен: на обратной стороне барельефа оказалось две защёлки, связанные маленьким рычажком. Необходимо было нажать сначала на левый, потом на правый миниатюрный гвоздик, которыми были прибиты ладони распятого Иисуса и защёлки срабатывали.

Углубление под барельефом занимало всю поперечину креста. В нем желтел туго свёрнутый рулончик материи. Поручик осторожно потянул за него, слегка прихватив ногтями и рулончик выпал. Затаив дыхание, он начал осторожно разворачивать маленький свёрток, боясь, что материал лопнет под его большими, не слишком уклюжими пальцами, но все опасения оказались излишними. Белый шёлк отлично сохранился, чуть пожелтев в местах соприкосновения с серебром.

В середине рулончика нащупывалось что-то твёрдое. Когда Аженов осторожно развернул материю, он ахнул. — На ладони у него сверкал огромный бриллиант величиной с ноготь.

"Ну и дела!" — взял он осторожно камень двумя пальцами, чувствуя, как его бросает в жар.

Он отвёл руку подальше, любуясь переливающейся игрой света на гранях, а затем, положив камень в углубление креста, развернул ленту рулончика до конца.

Тонкий шёлк был сложен вчетверо и свёрнут, и когда Петр потянул за концы, разворачивая ткань, то изумился ещё больше. Он стал обладателем какой-то таинственной карты, вычерченной на куске материала размером с носовой платок.

То, что карта заключала какую-то тайну, сомнений не было. Даже надпись, сделанная корявыми буквами по-французски, была загадочна: "От большого белого камня двадцать шагов в сторону смерти".

На тряпке был изображён какой-то остров и даже стояла внизу маленькая пометка "о. Т", очевидно говорившая владельцу распятия о многом. В правом нижнем углу располагалась шестнадцати румбовая звезда с буквами "N" (север) и "S" (юг) и больше никаких надписей, которые могли бы пролить свет на неожиданную загадку.

Пётр оторвал кусок бинта, завернул в него алмаз, чтобы тот не болтался внутри углубления и закрыл барельеф. Палата ещё спала, а ему не терпелось кому-либо рассказать о своей неожиданной находке.

Он подробно начал рассматривать карту. На ней всё было понятно, за исключением нескольких тонко проведённых линий. Вряд ли это были какие-то тропинки и дороги. Линии явно не вписывались в топографию острова. Большая часть их имела слишком правильную ровную форму, а две волнистых прерывались в середине плана. Также прерывались две другие, плавно изгибающиеся и идущие параллельно друг другу. Казалось на карту наложили что-то, а потом начали это что-то обводить карандашом, но обрисовали всего лишь часть предмета, не желая тратить время на всё остальное.

Пётр отставил карту подальше на вытянутых руках, стараясь отбросить взглядом всё лишнее, кроме этих линий и пытаясь проникнуть в их смысл. Это ему плохо удавалось. Толсто выведенный контур острова так и лез в глаза, не давая сосредоточиться.

Догадка пришла неожиданно. "Конечно, же!"

— Как я раньше это не сообразил! — вырвалось у него.

— Что это вы там не сообразили, Пётр Николаевич? — раздался голос проснувшегося Рыжова.

Аженов повернул голову в его сторону:

— Да вот, случай подбросил интересную вещь, — потряс он кусочком шёлка, — и мне, кажется, только что, удалось разгадать её тайну!

— Ну-ка, ну-ка! — сказал Рыжов, заинтересовавшись и вставая с постели и ковыляя к кровати Петра. Он взял матерчатую карту и взялся рассматривать, читая про себя надписи и непроизвольно шевеля губами.

— Действительно любопытно! Наверняка старинная, произнёс он с загоревшимися глазами, с явной неохотой отдавая заинтриговавшую его вещь.

— То, что карта старинная, это точно, — подогрел любопытство прапорщика Аженов. — Без малого ей лет триста. ...

— Разыгрываете, Петр Николаевич?! — недоверчиво спросил Рыжов, заподозрив что над ним собираются посмеяться. — Она бы истлела давно.

— Как видите, не истлела. Шёлк ведь это, а он хорошо сохраняется. А то, что карта нарисована в семнадцатом веке — Это точно. С гарантией, — сказал поручик, свёртывая аккуратно по сгибам ткань. Потом пристально посмотрел на Рыжова и желая уж совсем заинтриговать по-мальчишески восторженного прапорщика, со значением произнёс:

— Я надеюсь на вашу скромность, Вениамин Сергеевич.

Г Л А В А 30

После завтрака Машенька куда-то скрылась минут на сорок. Вернулась она вся сияющая, пряча что-то за спиной.

— Я очень рада за вас Пётр Николаевич. Как я и предполагала, ваши вещи нашлись.

— Неужто целы?

— Вот, извольте проверить, — вытащила она из-за спины тощий сидор.

— Вы просто прелесть, Машенька! — обрадовался Аженов, развязывая горловину. — И как вам удалось их разыскать?!

— Петрович побурчал, но выдал мне под роспись и то, только потому, что вы, оказывается, Георгиевский кавалер, — пристально посмотрела она на Аженова. — Он сам имеет Георгиевский крест за храбрость и питает симпатии к орденоносцам.

Поручик, увлечённо ковырявшийся в мешке, не обратил внимания на её взгляд, чего нельзя было сказать о Рыжове, сразу ревниво насупившимся.

— Господа! Это просто невероятно! — наконец то поднял голову от мешка Аженов. — Всё цело! ... Даже это! — с улыбкой вытащил он из мешка благозвучно булькнувшую жестяную флягу.

Палата на секунду замерла, а потом разразилась радостными криками.

— Только после обхода! — твёрдо сказала Маша, сразу сообразив, что все её протесты будут бесполезны.

До обхода оставалось ещё с пол часа, и раненые, не желая подводить своего "Ангела", смирились.

— А что там у вас, поручик? — блеснул вожделенно одним глазом из-под бинтов Озеров, когда милосердная сестра отправилась в соседнюю палату.

— "Смирновская" была, Валерий Иванович.

— "Смирновская" ?! — Это хорошо! Последнее время всё больше самогон приходилось употреблять. Он хоть и покрепче, но дрянь дрянью.

— Ну не скажите, господин подполковник! Вот в Кореновской нам такой самогон раздобыть удалось — чудо просто! Чистый, как слеза и лимоном пахнет! — не согласился с Озеровым Кортеховский.

— Скажете тоже, поручик. "Лимо-о-ном", — нараспев потянул Озеров. — Где его сейчас взять, лимон этот, тем более в станице. Из пустых початков гонят, да на кизяке настаивают, чтоб с ног валило.

— Готов поклясться, — обиженно сказал Кортеховский. — Не знаю где они лимоны нашли, в Грузии, Греции или сами на подоконнике вырастили, но лимоном пахло!

— Значит вам очень повезло, поручик, — пошёл на попятную Озеров.

— А я, господа, предпочитаю вина, — вмешался прапорщик Морозов, чтобы предотвратить возможную ссору. — Здесь, под Новороссийском, в Абрау-Дюрсо великолепные вина делают. Даже "Мадам Клико" не идёт ни в какое сравнение с местным шампанским. И мускаты отменные, почище венгерских.

Разговор перекинулся на вина, потом на коньяки, а затем снова вернулся к водке, пока дверь не отворилась и не пришёл доктор.

Ежедневный обход затянулся значительно дольше, чем обычно. Раненые заволновались, чувствуя, что за этим что-то скрывается.

— Значит так-с, Марья Андреевна, — подытожил свои загадочные хмыканья Павел Степанович. — Морозова, Кортеховского и Репнина после обеда переведите в палату для выздоравливающих, там как раз освободились места. Через три дня их выпишем.

— А меня?! — привстал с кровати Рыжов.

— А вас ещё подержим. Вы-с, батенька, ногу свою перетрудили. Отёк у вас появился на бедре. Не пришлось бы резать ещё раз. Вот так то-с, голубчик. И вообще, господа, хочу довести до вашего сведения, что обстановка быстро меняется. И лазарет в ближайшее время будет, очевидно-с, эвакуирован. ... Если, конечно, дадут-с пароход, — закончил последнюю фразу уже в дверях всеми уважаемый Павел Степанович, сопровождаемый Машенькой.

Эта новость омрачила всем настроение. Водку распили наспех.

Завязавшиеся было разговоры, потихоньку смолкли из-за унижения и неловкости. Эта подленькая целесообразность, поделившая их на людей, остающихся драться до конца и людей, обречённых на изгнание, была оскорбительна.

— К чёрту! — не выдержал Рыжов. — Получу вещи и в полк! Не желаю за чужими спинами прятаться! — зло ударил он по подушке.

— Это всё эмоции, Вениамин Сергеевич. Вы без палки даже из окопа не вылезете! Какой от вас толк. Шлёпнут в первом же бою, — подняв голову, посмотрел на него Озеров.

— Так что же мне теперь за кордон ехать, когда я через две недели в строй могу встать?!

— Не вы один. И если в Крыму всё удачливее обернётся, чем на Кубани, вот тогда вы и понадобитесь, и я, и они! — ткнул подполковник в лежащих офицеров. — А пока мы обоз, связывающий всем руки. И чем быстрее нас здесь не будет, тем проще будет оставшимся. Вот так-то!

Г Л А В А 31

После обеда унылое настроение, когда выздоравливающие, попрощавшись, покинули палату, ещё больше усилилось. Каждый думал о своей исковерканной жизни и о будущем, которое не сулило ничего хорошего.

— А я с лазаретом эвакуироваться не буду, — сказал неожиданно прапорщик Кухтин, раненый во время контратаки три недели назад. — У меня тут родственники на Вельяминовской живут, я сегодня послал им записку. Попросил забрать. Надеюсь до прихода красных они меня подлечат, если заберут, конечно.

— А нельзя напроситься к вам в товарищи, Анатолий Михайлович? — встрепенулся Рыжов.

— Извини, Веня, но ты понимаешь, я ведь и сам в нахлебники прошусь. Некрасиво получится.

— Да, действительно некрасиво, — согласился, понурившись Вениамин.

Родственники Кухтина забрали. Примерно через час приехала подвода и невзрачный почтовый служащий в потёртой тужурке и старой заношенной фуражке с помощью Машеньки за полчаса решил вопрос с лазаретным начальством и два санитара снесли прапорщика на улицу.

Подвода ещё минут десять стояла у крыльца, пока Маша перечисляла, в который раз, все наставления врача.

Рыжов, наблюдавший из окна, видел, как уважительно кивал головой пожилой телеграфист, теребя в руках снятую фуражку.

— Так что же будем делать сударыня? — задал взвинченным тоном вопрос прапорщик, когда девушка вернулась в палату.

— Хотите, я вам что-нибудь почитаю? — предложила Маша.

— Опять Гёте или Шекспира? Надоели трагедии! Тут у самого жизнь ко всем чертям катится, хоть бери верёвку и вешайся!

— Потрудитесь извиниться, прапорщик, — недовольно посмотрел Озеров на Рыжова. — Не к лицу меланхолию разводить боевому офицеру!

Рыжов, уже горько пожалев о своей невыдержанности, тут же извинился перед девушкой, рассыпавшись комплиментами.

— Ну полно вам, Вениамин Сергеевич, — остановила его Маша, когда прапорщик заявил, что её ангельский голосок он готов слушать не переставая, даже если она будет читать по-китайски.

— Есть более интересное предложение, чем чтение, — сказал Аженов, воспользовавшись паузой. ... — Я хочу поделиться с вами некой фамильной тайной, рассчитывая на вашу помощь, — секунду помолчав, пояснил Пётр.

Вы никак решили обнародовать ваш секрет, Пётр Николаевич? — осторожно спросил Рыжов.

— Да, Вениамин Сергеевич. У меня созрели кое-какие планы. ...Но ближе к делу, — сказал он, заметив устремлённые на него с любопытством глаза.

— У меня сохранилась старинная карта, содержащая тайну. Я думаю вторая половина семнадцатого века. Эту карту, по ряду причин, до вас ещё никто не видел. По семейному преданию, её владельцем был французский моряк, наш предок, погибший где-то в Центральной Америке. И задача у нас очень простая — определить тот остров, который нарисован на карте. Прошу вот, полюбопытствовать, — развернул он платок, протягивая его Машеньке.

Та склонилась над планом, затаив дыхание. Через плечо нетерпеливо заглядывал Рыжов, томимый мальчишеским любопытством к таинственному предмету, так поразившему его в первый раз.

Впрочем, мальчишкой он ещё и был. Двадцатилетний прапорщик с едва начавшими пробиваться усиками, два года прошагавший в обнимку с винтовкой, но до сих пор отворачивающийся при виде жестокости и испытывающий детское сострадание к тем, кого приходилось в силу необходимости убивать. Служа в полку генерала Алексеева пехотной бригады, он превыше всего ценил свои голубые погоны — напоминание о традиционном синем цвете студентов и гимназистов, из которых первоначально формировалась бригада, готовая насмерть сражаться за попранную законность и гибнущую многовековую культуру; и фуражку с белым верхом — символ "Воскресения Родины", которую пытались подмять под себя большевики, руководимые жидо-масонскими Бронштейнами, Розенфельдами, Нахамкесами именовавшими себя в просторечии Троцкими, Каменевыми, Стекловыми и прочими.

— Ой, как интересно, Пётр Николаевич, — сказала, оторвавшись от карты Маша: — "От большого камня двадцать шагов в сторону смерти". Надо же, как здорово! — повторила она по-русски надпись на карте.

— Вы, смотрю свободно читаете по-французски?!

— Конечно, — мимоходом обронила она, — я знаю несколько языков. А как мы узнаем, что это за остров, и что там спрятано?!

— Очень просто, Марья Андреевна. В гимназической библиотеке наверняка есть атласы Америки. Несите сюда все, какие найдёте, и, желательно боле подробные.

Машенька умчалась в библиотеку, и пока она рылась в книгах, Озеров и Нечаев успели тоже подержать в руках старинный документ.

— М-да! — задумчиво протянул подполковник. — И что ж там спрятано? — задал он вопрос, вертевшийся у всех на языке.

— Этого я не знаю, Валерий Иванович. Но самое простое — это поехать туда и самим посмотреть! — твёрдо сказал Аженов.

— Увольте меня от такого дела. Я уже не в том возрасте, чтобы заниматься кладоискательством, — чувствуя, куда клонит Пётр, отказался Озеров.

— А почему бы и нет! — поддержал идею Рыжов. — Пока будем сидеть за кордоном и дожидаться у моря погоды, хоть каким-то делом займёмся!

— Я тоже не против, господа, — присоединился Нечаев. — В Америке я ещё не был, любопытно будет посмотреть.

— Вот и отлично, — сказал, подытожив Аженов. — Трое, это уже сила.

— А может мы и Марью Андреевну примем в нашу компанию? — покраснев, предложил Рыжов.

Офицеры дружно засмеялись.

— Не смейтесь, господа. Я в общем так и предполагал, что вы поднимете меня на смех. Но я вполне серьёзно. Марья Андреевна знает четыре языка, в том числе и испанский, который, смею уверить, никто из вас не знает. Она сирота, дочь капитана первого ранга. Её старика-отца пьяные моряки в Кронштадте растерзали ещё в восемнадцатом. Средств существования у неё никаких нет. И, наверняка она будет эвакуироваться вместе с лазаретом. ... Так что же, за всю её доброту, за всё, что она сделала для нас, мы её так и бросим на произвол судьбы? Так что ли?! Это не по-офицерски! — выкрикнул Рыжов.

— Так женитесь, прапорщик и вся недолга, — сказал сочувственно Озеров.

— Я уже предлагал ей руку и сердце, но получил отказ, — махнул обречённо рукой Вениамин.

— Ну и как она отказала? — поинтересовался Нечаев.

— Вежливо! — отрезал прапорщик, не желая больше говорить на эту тему.

— Ну что ж, — немного помолчав, высказался Аженов. Я считаю, Вениамин Сергеевич, вы правы. С нашей стороны, не помочь девушке, было бы подлостью. Только захочет ли она отправляться с нами неизвестно куда, вот в чём вопрос?

— Куда это вы затеяли отправляться, если не секрет? — влетела в палату раскрасневшаяся Маша со стопкой книг.

... — Вы намерены эвакуироваться, Марья Андреевна? — после небольшой заминки, пока Рыжов освобождал её от книг, спросил Аженов.

— Да, меня уже занесли в списки. Весь персонал, кто желает, будет эвакуироваться вместе с лазаретом. А почему вас это интересует? — подняла она глаза на Петра.

— Как вы посмотрите, если в сопровождении трёх мужчин: меня, прапорщика Рыжова и подпоручика Нечаева, вам предложат совершить эдакое авантюрное путешествие через Атлантический океан?

— Вы разыгрываете меня, Пётр Николаевич, да? — с хитринкой посмотрела на Аженова девушка, готовая поддержать задуманную её подопечными шутку.

— Не поддавайтесь на их уговоры, Марья Андреевна. Не шутят они вовсе. Эти молодые лоботрясы задумали вас втянуть в авантюрную историю, — резко сказал Озеров, явно не поддерживая скоропалительного начинания.

— Так вы серьёзно?! — округлились у неё глаза. ... — Я право не знаю, — опустила она в растерянности руки.

— А решать сейчас и необязательно, — вывел её из растерянности Аженов. — Времени у нас ещё с избытком. Да и случиться может всякое, всего не предвидишь. ... Давайте пока займёмся нашим островом. Я считаю, что надо сначала посмотреть все острова на букву "Т". Мне кажется, что эта пометка "о. Т" означает всё-таки название острова.

Машенька вручила каждому по атласу, а затем принесла листок бумаги и карандаш.

— Давайте сначала выпишем все острова на букву "Т", а потом проверим каждый, какой окажется похожим, предложила она.

Мысль была дельной. Через десять минут они выписали из указателей географических названий десятка два островов на букву "Т", расположенных в районе Центральной Америки. От этих названий веяло чем-то необычным и экзотическим: Тринидад, Тернефф, Триангульс, пиратская Тортуга. ... Одни названия уже будоражили воображение.

Дело заспорилось. Машенька называла остров, а раненые наперегонки отыскивали его на картах, отметая одно название за другим.

Через час они уже знали точно. Искомый остров назывался ТАБОГА и лежал недалеко от города Панама. Нечаев в одном из последних атласов, за 1912 год, отыскал карту с трассой Панамского канала, где маленький равнинный островок, находившийся в двух десятках километров от материка, был показан достаточно отчётливо, чтобы не сомневаться, что на пожелтевшем шёлке изображён именно он.

— Вам везёт, Виктор Анатольевич, — одобрительно приветствовал находку Нечаева поручик, радуясь вместе со всеми, что цель определилась. — Всё остальное проще. Предлагаю на сегодня закончить, а завтра с утра, составим подробный план, что нам потребуется и чем мы располагаем.

В палате ещё долго, почти до самого вечера, обсуждали, как отыскать на острове большой белый камень, что означает загадочная фраза, и что там может быть спрятано, не подозревая, что поручик, если бы захотел, мог бы ответить на многие из высказанных вопросов.

Г Л А В А 32

На следующий день, прямо с утра, начали разрабатывать план экспедиции. Он получился коротким, всего из пяти пунктов:

— Маршрут.

— Изучение страны.

— Испанский язык.

— Изыскание средств.

— Оружие.

Маршрут определили быстро, наметив несколько крупных портов, из которых, по мнению офицеров, можно было вероятнее всего начать путь через Атлантику. Первым значился Константинополь, затем Триест, Генуя, Марсель. Точнее наметить путь не представлялось возможным, поскольку никто не знал куда их из Новороссийска доставит пароход: будет то Болгария, Турция, Греция, Сербия или иная европейская страна.

Второй и третий пункты плана особых проблем не доставили. В библиотеке нашлось несколько книг о Панаме, и Машенька согласилась по три часа в день обучать их разговорному испанскому.

С оружием проблем тоже не возникло. Наганы были у всех. Но если у Аженова и Рыжова (который получил обмундирование и вещи полторы недели назад) они лежали в вещмешках, то у Нечаева вещи ещё хранились в лазаретном цейхгаузе. Патронов (через выздоравливающих) по дешёвке купили на местной барахолке по четыре пачки на ствол, а после недолгих размышлений приобрели ещё и вполне приличный офицерский наган.

Наиболее слабым пунктом их плана оказался четвёртый. На троих они имели восемь золотых монет царской чеканки и пачку керенок, никому за кордоном не нужных. Был правда у Нечаева ещё массивный золотой перстень, но всего этого им едва ли хватит даже на пропитание.

— На месте достанем! — с юношеской бесшабашностью изрёк Рыжов.

— Ничего другого нам и не остаётся, — задумчиво откликнулся Аженов.

Прошла ещё целая неделя, прежде чем лазарет забурлил, взбудораженный приказом об эвакуации. В порт из Константинополя вернулся пароход "Александр Михайлович". Раненых приказали грузить на него.

Стоял конец февраля. Опять завывал норд-ост, бешено вырываясь из-за Маркхотского хребта и пронизывая всё вокруг ледяной стужей. Цемесская бухта белела злыми барашками волн, с грозным рёвом непрерывной чередой атакующих берег. Вверх летели фонтаны брызг, рожденные яростными ударами взбесившейся воды в металлические борта судов и камни портовых сооружений. Прибрежная галька по утрам подёргивалась корочкой льда, которая ближе к полудню незаметно исчезала. Местные говорили, что повезло. Было бы на пяток градусов холоднее и суда начали бы с одной стороны обмерзать ледяными наростами, рискуя перевернуться.

Со склада раненым выдали не жалеючи новое обмундирование и даже шинели. Становилось ясно, что провиантские и вещевые склады полностью перебросить в Крым не удастся и интенданты не скупились.

Аженов уже свободно двигался по палате, да и вообще чувствовал себя неплохо, хотя резкие движения ещё отдавались болью в груди, и левая рука работала еле-еле.

Нечаев тоже чувствовал себя сносно, несмотря на то, что колотая рана в боку заживала с трудом.

Отёк у Рыжова на бедре почти пропал, но он, оберегая ногу, ковылял с тростью.

Один Озеров не мог самостоятельно передвигаться. Точнее мог — руки и ноги у него работали, но сделав несколько шагов, он падал, поддавшись головокружению. Зверские боли по-прежнему изводили его по ночам, и он скрипел зубами, обхватив голову и пытаясь сдержать стоны.

Переброску раненых начали с утра и закончили только к вечеру. Десятка полтора телег без устали громыхали между лазаретом и портом, доставляя партию за партией. Но пароход простоял ещё сутки, пока не принял запас угля и воды. И только к ночи, набитый под завязку людьми, дал прощальный гудок, оставляя за кормой пристань, забитую бурлящей толпой беженцев.

ЧАСТЬ 2

КЛАДОИСКАТЕЛИ.

Чего не поищешь — того и не сыщешь!

Клад добудешь — дома не будешь!

Потерял — не сказывай, нашёл — не показывай!

Г Л А В А 1

Им повезло. Всё-таки Сербия была славянской страной и отношение к русским беженцам, тем более к раненым, не шло ни в какое сравнение ни с Грецией, ни, тем паче с мусульманской Турцией, куда организовывала эвакуацию Новороссийска английская миссия генерала Хольмана. И если отбросить две недели карантина и ту ужасную неделю, что провели на пароходе в неописуемом скопище людей, то Сербию можно было назвать почти раем, где не только жители, но и власти (благодаря сербскому принц-регенту Александру) относились к русским беженцам лояльно и доброжелательно, если не сказать об этом отношении большего.

А через месяц, власти же, помогли с оформлением бумаг на выезд из страны госпоже Волошиной Марье Андреевне и господам Аженову, Нечаеву и Рыжову, направляющимся в Латинскую Америку с целью дальнейшего лечения. Даже выдали небольшую сумму денег, позволившую добраться поездом до Триеста.

Здесь им повезло ещё раз. Пётр удачно продал бриллиант словенскому ювелиру, даже не подозревая, что этот алмаз когда-то принадлежал учителю фехтования Роже Лангедоку и достался вместе с серебряным крестом в наследство буканьеру Полю Ажену. А наследство было знатным.

Ещё до отъезда в Триест, соблюдая меры предосторожности, поручик показал камень русскому специалисту. Видя, как загорелись у старичка глаза, Пётр сообразил, что бриллиант действительно хорош. Ювелир, достав лупу, с минуту рассматривал камень, тихо бормоча под нос:

— Солитер* ... карат двадцать, "голубой воды", ... огранка старинная, бриллиантовая, рундист* без сколов...

* Солитер — камень весом больше десяти карат.

** Рундист — ребро, отделяющее верхнюю и нижнюю часть камня (коронку от шипа).

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

— По теперешнему положению, целое состояние, батенька! — закончил он свой осмотр, называя примерную цену и с сожалением возвращая редкий камень.

В Триесте они выручили за него даже больше. Пётр и не подумал торговаться, когда пожилой словен назвал свою цену. Она процентов на десять превышала ту, которую определил его обнищавший русский собрат.

И только благодаря этому камню, они благополучно пересекли Атлантический океан, а сейчас были почти у цели, плывя на пароходе "Мичиган" рейсом Нью-Йорк — Сан-Франциско.

Восьмого июня 1920 года в середине дня, судно подошло к горлу Панамского канала, медленно входя в бухту с десятком судов, неподвижно застывших на гладком зеркале воды. Вход в бухту прикрывала батарея крупных орудий. Слева открывался вид на белоснежный город, а справа тёплой сыростью после очередного дождя парили джунгли.

Этот белоснежный город — Колон, был первым панамским городом, который им довелось увидеть. И стоя на палубе, среди пассажиров, они оживлённо переговаривались, радуясь, что многомесячное путешествие с долгими ожиданиями в портах Старого и Нового Света, наконец-то заканчивалось.

"Мичиган" дав гудок, подошёл к бетонному причалу и отдал швартовы. Стоянка ожидалась не меньше десяти часов. За это время можно было минимум дважды добраться поездом до столицы, расположенной по другую сторону перешейка. Тут и было то всего шестьдесят семь километров. Но быть в Панаме и не проплыть Панамским каналом??!!

— Некуда нам торопиться! Билеты у нас до Панамы, а так ещё за железную дорогу платить придётся, — рассудительно сказал Нечаев. — А вот город посмотреть и ноги размять — в самый раз!

Он обмахнул сапоги и положил в карман галифе револьвер.

— Зря ты это, Витя, — укоризненно сказала Маша, заметив его манёвр.

— Ты же знаешь, Машенька, что он без оружия и сапог чувствует себя не в своей тарелке, — засмеялся успокаивающе Аженов, намекая на родословную Нечаева, насчитывающую пять поколений офицеров, верой и правдой служивших матушке России. — Мы тебя у трапа подождём, пока ты одеваешься. И возьми, пожалуйста все оставшиеся деньги с собой, не ровен час, попадутся какому-нибудь проходимцу на глаза.

Мужчины покинули каюту и направились к трапу.

Эти месяцы, проведённые вместе, сблизили их. Они перешли на "ты" и сдружились. Даже Рыжов смирился, потеряв всякую надежду, что его отношения с Марьей Андреевной перерастут во что-то более весомое.

От Нью-Йорка они плыли почти с комфортом. В каюте второго класса, на четверых, имелся даже умывальник и крохотная уборная. Вещей у них было совсем немного — четыре чемодана и небольшой баул. Вещи в чемоданах мужчин отличались удивительным однообразием (не считая нескольких мелочей) сапоги, шинель, френч, кобура с наганом, две пары чистого белья. Только у Нечаева в чемодане к общей картине не доставало галифе и сапог. Свой китель с малиновыми дроздовскими погонами, он всё же после долгих уговоров заменил на сорочку и цивильный пиджак, чтобы не бросаться в глаза своей офицерской формой.

Машенька было "побогаче" своих спутников, имея полдюжины платьев, муслиновый жакет, шляпку, давно вышедшую из моды и три пары обуви. Не считая конечно белья и мелких предметов, без которых не мыслит своего существования любая девушка. Но даже в своей неброской одежде, когда она выходила на палубу продышать воздухом, она держалась с таким достоинством, что поневоле вызывала уважительное восхищение пассажиров и немногие рисковали завязать знакомство с "русской фрейлиной", привлекавшей взгляды мужчин своей молодостью и обаянием.

Чаще всего она прогуливалась с Аженовым, по-прежнему называя его Петром Николаевичем и на "вы". Видно разница в возрасте не позволяла ей перейти с ним к более коротким отношениям. Всё— таки Рыжов и Нечаев были почти её сверстники: один старше на год, второй на три. А может имелась и какая-то другая причина.

Машенька собиралась недолго. Не прошло и пяти минут, как она выпорхнула у трапа, добавив к своим "лучшим" нарядам сумочку и кокетливо повязанный ярко-красный шарфик. Офицеры одобрительно кивнули ей, а Нечаев даже показал большой палец, заставив её радостно улыбнуться и гордо выпрямиться. И мысль, терзавшая её, пока она собиралась, что своим видом она будет компрометировать мужчин, показалась ей глупой. Счастливая, она первая шагнула на трап.

Г Л А В А 2

Всё произошло неожиданно. Уже под вечер, выходя из маленького ресторанчика, где удалось недорого и вкусно поужинать, Аженов, придержав тяжёлую дверь, пропустил Машеньку вперёд, но не успела та ступить на тротуар, как какой-то негр с силой толкнул её обратно, вырвав из рук сумочку.

— Деньги! — ахнула девушка, ринувшись обратно на улицу.

Когда мужчины вывалились за ней из дверей, похититель в тридцати метрах уже скрывался за углом.

— Рыжов на месте, Нечаев за мной! — бросил поручик, рванувшись по горячим следам.

Это был конец. В сумочке лежало без малого полторы тысячи долларов — последнее, что у них оставалось от весьма значительной когда-то суммы.

Негр, услышав за собой погоню, пустился во всю прыть, но дистанция, как он не старался не увеличивалась. Пометавшись по переулкам, минут через десять чомбо* повернул на узкую улочку, уводящую от моря и пустился по ней, никуда больше не сворачивая.

*Расовые клички, характерные среди жителей Колона: "чомбо" — негр, "чоло" — индеец, "чино" — выходец из Азии.

Пётр, чувствуя, что Нечаев уже сдаёт (колотая штыком рана только недавно зажила), резко прибавил, отрываясь от товарища и постепенно приближаясь к потерявшему резвость вору.

Если преследователи ориентировались лишь на спину удирающего негра, не обращая особого внимания на окружающее, то их в этом винить, конечно не следовало. Где уж тут вглядываться по сторонам, когда пот заливает глаза, а грудь жадно, с хриплым сипением, как прохудившиеся кузнечные меха, вбирает в себя горячий воздух, которого всё равно не хватает одеревеневшим от напряжения мышцам.

Зато негр знал куда бежать, заводя упрямую погоню подальше от людных улиц вглубь колонских трущоб — самых страшны и мрачных трущоб во всей Панаме.

Аженов, наконец, догнал проходимца и сильным толчком в спину опрокинул его на землю. Чомбо что было мочи заорал, покатившись по земле. Попытался подняться на подгибающихся ногах, но Пётр, отвесив ему затрещину, вырвал маленькую сумочку Марии и слегка прижал ногой, вдавив незадачливого вора в грязно-красную пыль улицы. Он расстегнул замочек и облегчённо перевёл дыхание — деньги были на месте.

Негр неожиданно замолк, как будто почувствовал, что добыча уже ему не достанется.

Так оно и было. Пока Аженов рассматривал содержимое, вокруг него уже стояло четверо.

Если ты думаешь, что тебе здесь позволят безнаказанно вытирать ноги о человека, то глупо ошибаешься! — сказал крупный мулат, блеснув белыми как снег зубами. — Дай сюда! — протянул он руку.

Если первую испанскую фразу Пётр понял едва на треть, то вторая сомнений не вызывала.

— Это моё! — твёрдо сказал он и, сунув сумочку в карман пиджака, убрал ногу с притихшего негра, отодвинувшись на шаг.

— Ты кажется не понял, приятель! — злобно прошипел мулат и выщелкнул лезвие ножа. Сопровождавшая его троица придвинулась вплотную, готовая свирепой стаей броситься на иностранца, рискнувшего забрести в трущобы.

Дожидаться Аженов не стал. Чуть отшатнувшись, он схватил зашедших справа и слева бандитов за шеи и стремительно свёл свои могучие руки. Глухой треск черепных коробок ошарашил на миг даже его, немало поработавшего прикладом в германскую и после неё. Два тела грохнулись на вновь завопившего от страха вора.

"Не рассчитал", — без всякого сожаления подумал Пётр, просто констатируя факт и, сделав шаг вперёд, удачно отбил нож мулата и с разворота ударил нападавшего кулаком в грудь. Тот, сбитый с ног страшной силой, кубарем покатился по земле. Четвёртый из шайки, не дожидаясь пока очередь дойдёт и до него, быстро повернулся и бросился наутёк, что-то громко крича по-испански.

Аженов отвесил ещё одну лёгкую затрещину виновнику происшествия, заставившую того заткнуться, уткнувшись лицом в пыль и повернулся в сторону подбегавшего Нечаева.

— Вы не пострадали Пётр Николаевич? — с тревогой прохрипел запыхавшийся подпоручик.

— Да нет! ... Но народ здесь странный: не успел у вора деньги отнять, как тут же попытались ограбить. Дурачьё, нашли с кем связываться! — беззлобно добавил он, услышав жалобные стоны мулата. — Пошли, Виктор, быстрее отсюда, а как бы неприятностей с властями не вышло.

И они зашагали в обратном направлении, даже не подозревая, что очнувшийся мулат собирается в этот вечер свою вторую ошибку.

Как не подозревал и Сезар Гаго, стонавший от боли в отшибленных рёбрах, что ему сегодня впервые в жизни пришлось столкнуться с русскими, тем более с русскими весьма необычными. Ему и в голову не могло прийти, что попавший в трущобы иностранец, мог играючи сломать подкову, а ударом кулака свалить наповал лошадь. Не знал он, что этот русский ловок и быстр, как кошка, несмотря на массивную фигуру, внушающую обманчивую мысль о неповоротливости.

Но не это было главное. Сезару ещё просто не приходилось сталкиваться с людьми, прошедшими четыре года войны. Этих людей испугать было практически невозможно. Что значит какой-то, угрожающе поблескивающий бандитский нож, для человека, бежавшего в атаку на пулемёты, ходившего десятки раз в штыковую или ныряющего под брюхо лошади от взметнувшейся шашки конника, готовой разрубить тебя надвое?

Ох, не на тех он напал, ох, не на тех. И это была его первая ошибка. Вторую он совершил, когда склонившемуся над ним метису, со стоном мстительно выдохнул:

— Догнать... и убить ... обоих! — не подозревая, что эти двое за последние четыре года людей убили больше, чем их отправили на тот свет все многочисленные бандиты колонских трущоб. И даже отпетые негодяи Сезара, по сравнению с этими профессиональными солдатами, выглядели желторотыми юнцами. И было весьма опрометчиво со стороны бандитского главаря зачислять их в стан смертельных врагов.

Ничего не подозревающие офицеры, обходя в начавшихся сумерках зловонные кучи мусора, почти уже выбрались из трущоб, когда с десяток людей преградило им дорогу. Они вынырнули неожиданно с двух сторон, прячась до этого под высоко приподнятыми над землёй хибарами, окружившими улицу частоколом разнокалиберных свай.

Выстроившись цепью, бандиты выкрикнули несколько, перемежаемых хохотом, как по-испански, так и по-французски, желая покуражиться над пойманной в капкан жертвой, которая сейчас, по их мнению, делала в штаны, не зная куда смыться. Все были вооружены.

— У правого и четвёртого слева — револьверы — шепнул Аженов Нечаеву. — Остальных по ногам!

Они уже приблизились шагов на десять и подпоручик, остановившись, выкрикнул заискивающе по-французски:

— Эй, ребята! Я могу с вами кое-чем поделиться!

Он спокойно засунул руку в карман и в ту же секунду прогремело четыре выстрела.

Подпоручик рисковать не желал. Правый и четвёртый слева грохнулись с пулей во лбу, двумя другими выстрелами он расчистил середину улицы. Ему пришлось выстрелить ещё раз— в бросившегося на них верзилу, размахивающего мачете. После чего остальная шайка, потрясённая мгновенной расправой, кинулась врассыпную.

— Я подберу револьверы?! Чего зря добру пропадать! Да и стрельнуть в спину могут! — высказал Нечаев разумную мысль. И вытащив из рук убитых оружие, быстро осмотрел его.

— Кольт! — коротко сказал он, вручая один из трофеев с здоровенным стволом Аженову.

Тот молча сунул его за ремень под пиджак, и они ускоренным шагом направились прочь, оставляя незадачливой банде ещё два трупа и раненых.

Г Л А В А 3

Машенька с Рыжовым, простояв у ресторана битый час, конечно переволновались, пока не вернулись их спутники. Но все эти волнения тут же развеялись, когда Аженов под их радостные возгласы вытащил из кармана злополучную сумочку. По молчаливому уговору с Нечаевым, распространяться о происшествии не стали, только потом, уже на корабле, вкратце рассказали Рыжову о нападении. А на расспросы девушки Пётр, устало махнув рукой, отделался одной фразой:

— Помотал нас негодяй по городу, еле изловили. И заплутали немного на обратном пути.

— А что вы с ним сделали?

— Да ничего! Надавали по шее, да отпустили восвояси.

... Судно простояло в гавани всю ночь, и только утром покинуло бухту Лимон. А через час, когда солнце подсушило мокрую от ночного дождя палубу, они выбрались наверх.

Корабль как раз подходил к первому шлюзу. "Железные мулы" — так называли здесь небольшие локомотивы, втянули "Мичиган" в первую шлюзовую камеру с двенадцатиметровыми бетонными стенами. Огромные железные ворота, толщиной в сажени две, не меньше, медленно закрылись за кораблем, и в камеру стала поступать вода, на глазах скрывая шершавый бетон. И казалось, что исполинские стены медленно и печально тонут, беспомощные перед мутными всплесками наступающей воды.

— Как здорово! — сказала Маша, когда ворота перед кораблём открылись и паровозики потащили огромное судно в следующую камеру.

— Молодцы американцы! Действительно "Чудо света"! — отозвался Аженов.

— Еще третья камера будет, а когда её пройдём, поднимемся без малого на двадцать шесть метров, — ткнул пальцем Рыжов в купленную накануне брошюру.

— А за шлюзом что? — поинтересовался Нечаев.

— Озеро Гатун, затем знаменитая Кулебская выемка через горы, и ещё два шлюза: "Педро Мигель" и "Мирафлорес" и мы уже на уровне Тихого океана, — поспешил поделиться почерпнутыми сведениями Рыжов.

Озеро Гатун, которое предстояло пересечь судну, получило название от старинного поселения, ушедшего под воду, когда американцы построили огромную плотину, чтобы обуздать Крокодилью реку — Чагрес. Неистовая река в сезон дождей несла огромные массы воды, сметая всё на своём пути. Когда же возвели плотину, река разлилась, затопив всю долину между хребтами. Перестала угрожать строительству, образовав обширное озеро с бухточками, заливчиками и островами, весьма живописными, как утверждала брошюрка.

— Ну, а это врут, по-моему, — сказал Нечаев, оторвавшись от книжицы. — Пётр Николаевич, здесь вот написано, что последнюю перемычку на трассе канала взорвал из Вашингтона президент Вильсон находясь за четыре тысячи километров, нажав золочёную кнопку при стечении журналистов и дипломатов. Вы как считаете, это технически можно сделать?

Сделать-то, конечно, можно, но я сомневаюсь, что американцы стали бы на эту "показуху" тратить большие деньги. Кнопка-то конечно была и провод от неё куда-то шёл, скорей всего на телеграф. Но наверняка недалеко от динамита в это время сидел другой человек, который тоже нажимал кнопку.

— Я в общем-то тоже так подумал, — согласился Нечаев. Могли и просто в одно и тоже оговорённое время по хронометру взорвать, но кто их знает, этих американцев?

А вот это уже для нас интересно! — через минуту опять завладел он вниманием товарищей. — Американцам, оказывается по договору в Панамском заливе отошло четыре острова: Пенрико, Наос, Кулебра и Фламенко, — зачитал подпоручик названия. — И наверняка там такие же укрепления возвели, ка те, что мы видели со стороны Атлантики в Кристобале. И прилегающие воды, я думаю, тоже как-то патрулируются.

— М-да, — помолчав сказал Аженов. — Это было бы совсем нежелательно, наткнуться на сторожевик. Ну да поживём, увидим. ...

Его фразу оборвал пароходный гудок — "Мичиган", пройдя шлюз вышел на зеркало озера.

Г Л А В А 4

— Их четверо, Сезар! Я проследил их до самого трапа! — доложил уже ночью маленький метис с быстробегающими глазками.

— Не тяни, Серафино! Не испытывай моего терпения, — подстегнул наблюдателя мулат.

— Плывут на "Мичигане". Трое гринго и одна белая сеньорита. Молоденькая и красивая. "Масенька", — с трудом выговорил метис непривычное имя. — Но они не янки. Говорят на каком-то непонятном языке.

— Когда уходит пароход? — перебил его Сезар.

— Завтра утром!

Гаго открыл шкатулку, достал пачку панамских долларов и бросил её метису:

— Возьмёшь с собой Жоана и Бернабе. Отправитесь ночным поездом. Себе купишь билет, а те двое пусть на крыше едут, нечего зря деньги просаживать. Встретишь в Панаме пароход. Господи! — поднял Сезар глаза к потолку, — Сделай так, чтобы они сошли с корабля! Клянусь прахом, я поставлю самую большую свечку в соборе! — выкрикнул он свою горячую мольбу, преисполненный жаждой мщения.

Потом помолчал, принимая какое-то решение и добавил:

— Я приеду туда тоже. Встретимся у Паоло. И смотри, Серафино, ... не упустите! Головой ответишь!

К вечеру, сделав короткую остановку в Бальбоа, "Мичиган" прибыл в Панаму. Сойдя с парохода, Аженов с компаньонами нашли подходящую гостиницу недалеко от гавани, сняв два номера: один для Машеньки, второй для мужчин. Гостиница, предназначенная для европейцев, обладала тремя немаловажными преимуществами: была относительно чистой, не дорогой и располагалась в двух кварталах от моря. Впрочем, задерживаться здесь больше двух-трёх дней они не собирались, рассчитывая за это время прикупить кой-какое снаряжение и нанять лодку.

Памятуя о событиях в Колоне, Аженов попросил Нечаева на всякий случай остаться с Машей в гостинице, а себе в спутники взял Рыжова. Погода стояла мерзкая. С утра не переставая лил дождь, словно хотел отыграться за два предыдущих солнечных денька, и царящее вокруг пекло наполнялось влагой, заставляющей одежду прилипать к телу, даже если удавалось спрятаться от тёплых дождевых струй.

С молодым рыбаком, большая парусная лодка которого показалась им вполне надёжной, по сравнению с привязанными рядом утлыми судёнышками, чудом державшимися на воде они договорились быстро, за смехотворно маленькую плату в десять американских долларов. Не подозревая, что для рыбака эта сумма составляла недельный заработок, да и то при хорошем улове.

Всё необходимое по заранее составленному списку тоже удалось купить: две лопаты, кирку, подходящую одежду и обувь для Маши, продукты, почти новую палатку, винчестер, кое-что из медикаментов и три хороших охотничьих ножа. С посудой и прочими мелочами, багаж вышел совсем солидным.

Инструменты и ружьё, чтобы не привлекать внимание упрятали в большой брезентовый мешок с лямками. Ещё в один сложили шинели, обмундирование и купленное для девушки одеяло. Всё остальное разложили в свои старые армейские сидоры.

Полупустые чемоданы решили оставить на хранении в гостинице. Лишь Маша брала с собой маленький баул с нужными ей вещами.

Когда всё упаковали и сложили, Аженов развернул купленную карту Панамского залива и пригласил всех к столу.

— Ну что ж, друзья! — начал он. — Я искренне благодарен вам, что вы поддержали меня в таком необычном деле и сейчас мы почти у цели. С моей стороны было бы неуместным утаивать далее некоторые свои догадки, которыми все эти три месяца мне не терпелось с вами поделиться. ... Дело в том, что из поколения в поколение в нашей семье передаются два предмета, доставшиеся Аженам от нашего предка ещё в семнадцатом веке. Вот они! — выложил поручик на стол распятье и эфес шпаги. ...

— По поверью эти предметы помогают в бою. И совершенно случайно, обнаружив трещинку на оставленном пуле следе, мне пришла в голову мысль, что крест пустотелый и там, наверное, таятся, как водилось в старину, чьи-то святые мощи. Моя догадка оказалась не совсем правильной. Внутри распятья я нашёл карту и завёрнутый в неё алмаз.

Пётр нажал на гвоздики и вынул барельеф и рулончик карты.

— Так значит до вас, Пётр Николаевич, никто эту карту не видел? — сообразил Рыжов.

— Совершенно верно, Вениамин! Я тоже пришёл к такому выводу, иначе вряд ли бы алмаз уцелел в течении стольких лет.

— Так значит там спрятаны бриллианты?! — ахнула Машенька.

— Ну этого я и сам не знаю. Но вполне возможно. Видите ли, господа, этот моряк был во времена Моргана корсаром. А Морган, как вы знаете, побывал и в Панаме. ... Но позволю себе продолжить, — сказал Аженов, беря со стола эфес шпаги. — Второй предмет — вот эта шпага. Карта без этого предмета бесполезна. Можно перекопать весь остров, но ничего не найти. ... Вы много раз смотрели на кусок этой материи, но всё равно не поняли смысл таинственных линий, обозначенных на чертеже. И следя за вашими спорами мне было просто интересно, догадается кто-нибудь или нет. Человек, который их рисовал, был весьма неглуп. Он просто взял и обвёл часть эфеса своей шпаги, наложив её на карту. Вот смотрите! — приложил Аженов гарду плоской стороной к материалу. — Видите?!

— Вот это да! — восхищенно сказал Рыжов. — Действительно совпадает!

— Ну а где же этот большой белый камень?

— Я думаю, Виктор, — повернулся поручик к Нечаеву, что камень должен быть здесь! — показал он на кончик тупого острия, которым заканчивалась рукоять.

— А надпись, Пётр Николаевич? — тут же задала вопрос Машенька, заинтригованная, как и все.

— С надписью проще всего! У шпаги смерть на её клинке. Так что если отойти от этой точки примерно на двадцать шагов по направлению клинка, примерно вот в этом направлении, — показал Аженов на плане, — то будет искомое место.

— Это становится неинтересным, Пётр Николаевич, — разочарованно сказал Рыжов. — Где же романтика? Приехать, выкопать и уехать?

— А романтика, я думаю начнётся после того, как мы что-нибудь найдём, Вениамин. Запах золота всегда притягивает многочисленных негодяев, у них на этот металл особое чутьё. И дай Бог, чтобы этой романтики нам досталось поменьше!

После недолгого обсуждения, высаживаться решили в приметной маленькой бухточке, а уж оттуда двигаться к искомой точке, обходя стороной все жилые строения, если таковые окажутся на острове. Остров в длину занимал не более двух километров, так что даже с грузом его можно было пересечь за час.

Г Л А В А 5

Утром, наняв повозку, запряжённую мулом, подъехали к причалу, где стояли рыбачьи лодки. Фернандес их уже ждал. Он помог погрузить вещи и поднял парус. Лёгкий бриз понёс лодку в море.

— Ты знаешь этот островок, Фернандес? — подбирая испанские слова, спросил Аженов, развернув карту Панамского залива.

— Да, конечно, сеньор. Но там никто не живёт сейчас. Есть правда рыбацкая хижина на берегу, но в это время года ей никто не пользуется.

— Что он сказал, Маша? — вопросительно посмотрел Аженов на девушку, мало что поняв из речи рыбака, протарахтевшего как пулемёт.

Девушка перевела им смысл слов.

— Скажи ему, что это нас вполне устраивает, пусть правит на этот остров.

Фернандес переложил руль, и лодка накренилась, левым бортом почти касаясь воды.

— А зачем вам сеньоры понадобился этот остров? — полюбопытствовал рыбак.

— Это моя затея, — ответила Маша, сидящая ближе к корме. — Я ещё никогда в жизни не была ни на одном острове. Вот и уговорила сеньоров, чтобы меня свозили. Вы читали, Фернандес, про Робинзона Крузо?

— Нет сеньора, я читать не умею, — ответил метис. — А кто он такой, этот Робинзон Крузо?

— Был такой моряк. Корабль, на котором он плыл, потерпел кораблекрушение и волны выбросили его на необитаемый остров, где он прожил тридцать лет.

— Так вы, сеньорита, собираетесь тоже всю жизнь прожить на этом острове?! — нарочито ужаснулся рыбак.

— Ну нет же конечно, — засмеялась девушка его шутке. — Несколько дней вполне хватит, чтобы почувствовать себя оторванной от мира и полюбоваться природой. Маленький остров, а кругом океан. Это ведь здорово!

— Я тоже люблю одиночество, — сказал метис. — Выйдешь в море пораньше, солнце ещё только краешек свой из-за горизонта покажет, а уже всё по-другому. Море из серого и унылого становится зелёным, волны перестают сердиться и хлюпать в нос лодки, и даже ветер становится тёплым и ласковым.

— А вы оказывается поэт, Фернандес, — посмотрев на рулевого сказала девушка.

— У нас все рыбаки — поэты, сеньорита, — налегая на румпель ответил метис с такой грустной иронией, что Машенька сразу пожалела этого молодого парня, которому видно жилось нелегко.

— У вас, наверное, большая семья? — сочувственно спросила она.

— Да, хотя я не женат. Мать, сестра, жена брата с двумя детьми. Брат умер год назад от жёлтой лихорадки, а мне в наследство досталась эта лодка, которая нас кормит.

Через три с половиной часа подошли к острову.

— Я вас высажу в маленькой бухточке с той стороны, там как раз есть хижина и источник неподалёку, — предложил Фернандес.

— А что на острове нет пресной воды? — забеспокоилась Машенька.

— Что вы, сеньорита, вода есть. Прямо за хижиной, в ярдах пятидесяти, и в середине острова, в ложбине, но там попадаются змеи, особенно в это время. Мы с братом здесь раньше часто рыбу коптили, — пояснил он.

Выгрузились быстро и рыбак, получив десять долларов, твёрдо пообещал приехать за ними через семь дней, чтобы доставить назад.

Он помахал им рукой, и его лодка скрылась из виду, обогнув оконечность островка.

Г Л А В А 6

— Он ничего не заподозрил?

— Ты, кажется перестал мне доверять, Сезар? — обиделся Серафино.

— В этом деле не должно быть осечки.

— Когда гринго ушли, я подошёл к этому чоло и предложил нанять его лодку на три дня. Он мне и выложил, что на завтра у него уже есть уговор — повезёт белых сеньоров и, если дело потерпит, то через день он может плыть куда угодно. На этом и расстались.

— Значит они завтра поплывут куда-то и судя по тому, что лодку на один день — недалеко. Скорее всего на один из островов, — решил мулат.

— Давай наймём ещё одну лодку, да отправимся вслед за ними, — сказал Серафино, зевая. Он плохо выспался, сменив вместе с Жоаном перед рассветом Бернабе, проторчавшего всю ночь около гостиницы.

— Ты хочешь, чтобы они нас заметили и половину перестреляли? — злобно прошипел Сезар. — Нет уж, на этот раз всё должно пройти без осечки, — с силой ударил он по подлокотнику плетёного кресла. — Подождём Жоана, а там посмотрим.

Жоан вернулся к вечеру, прошатавшись полдня по магазинам вслед за Аженовым и Рыжовым. Он перечислил Сезару все лавки, куда те заходили и откуда выходили с покупками. Не рискуя попасться белым на глаза, он наблюдал издалека, но уверял, что ружьё какое-то у оружейника они купили, поскольку вышли оттуда с большим длинным свёртком.

"Хитрые бестии, — подумал мулат. — Хотят на островах отсидеться, пока пароход нужный не придёт".

— Боятся, значит! — удовлетворённо хмыкнул он, но тут же нахмурился, сообразив, что если боятся, то будут вдвое осторожней.

Родившийся в Колоне (в отличие от большинства обитателей трущоб, появившихся с началом строительства канала) Сезар Гаго, как и любой панамец, превыше всего ценил родственные отношения, и ни на секунду не забывал, что один из убитых был его племянником. Он даже в мыслях не допускал, что, совершив убийство, кто-то не будет бояться мести, ведь многочисленные родственники рано или поздно всегда найдут возможность свести счёты.

Он заглянул в соседнюю комнату, где остальные его подручные резались в кости:

— Отдыхайте, пока, я схожу переговорю с Паоло.

Главарь закрыл дверь, сожалея, что привёз с собой мало людей и вышел из хижины, расположенной на окраине Мараньона*.

*Мараньон — район панамских трущоб, примыкающий к центру города.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Раньше эта хижина принадлежала самому Паоло Уркиди, но с тех пор, как удачливый креол пошёл в гору, он купил себе приличный дом, обзавёлся прислугой и стал жить богатым сеньором, вызывая зависть прежних дружков. Связи с ними он в общем-то не прерывал, но упрятал поглубже от посторонних глаз.

Сезар дважды коротко постучал в заднюю дверь и когда открылась маленькое окошечко, тихо сказал:

— Я к сеньору Паоло.

Дверь чуть приоткрылась и его впустили в дом.

— Скажи сеньору Паоло, что его хочет видеть Сезар, — сказал он молчаливо стоящему верзиле.

Тот кивнул и вышел, чтобы спустя минуту проводить позднего гостя к хозяину.

— Рад тебя видеть, Сезар, — похлопал тот по плечу мулата. — Проходи, присаживайся, — указал он на кресло, наполняя рюмку и протягивая гостю.

-Мне нужна твоя помощь, Паоло, — сказал мулат, пригубив немного мескаля. — Вчера я не стал тебя посвящать в подробности, чтобы не втягивать в это дело, но сегодня понял, что без твоей помощи не обойдусь. ... Хороший мескаль, — похвалил Сезар ядрёный напиток и не дожидаясь вопроса от хозяина перешёл к делу. ... — Я приехал сюда свести кое-какие счёты и мне нужно завтра к обеду шесть ружей.

— А с кем же ты решил поквитаться, Сезар, если не секрет?

— Это иностранцы, ты их не знаешь.

— Ты что, с ума сошёл? Если это белые, полиция потом всё верх дном перевернёт!

— Мы всё постараемся сделать чисто, чтобы не оставить никаких следов.

— Эта затея мне не по душе, Сезар! — резко отставил свою рюмку креол. — Чем они могли тебе так досадить, чтобы отправлять их на тот свет?!

— Чем?! — озлобился мулат, раздувая ноздри. — Двое из этих дьяволов всего за полчаса убили четверых моих ребят и троих ранили!

— Что, что? — переспросил, решив, что ослышался Паоло.

— В том числе и мне самому перепало, — еже спокойнее сказал Сезар. — До сих пор рёбра ноют, трещина, наверное!

— Ты это серьёзно?! — секунду помолчав, удивлённо протянул креол.

— А какого бы дьявола я в Панаму припёрся? Мне и у себя дел хватает! — отрезал мулат.

— Ну ладно, не горячись, — примирительно сказал хозяин. — Они кто, эти белые?

— Да кто их знает! Разговаривают на каком-то непонятном языке, поселились в гостинице для европейцев около гавани. Нам туда, сам понимаешь, хода нет. Моих чоло дальше дверей не пустят, а на скандал сейчас нарываться было бы глупостью.

— Хорошо, ружья ты завтра получишь! ... И об иностранцах этих я попытаюсь разузнать, ... у меня там есть свои люди. Но давай решим другой вопрос. ...Чем ты рассчитаешься за эту услугу? ...Ты пойми меня правильно, Сезар, — остановил он рукой обидчиво вскинувшегося мулата, если бы ты жил в Панаме, я бы не стал задавать такого невежливого вопроса, зная, что ты всегда найдёшь способ отблагодарить. Но ты живёшь на другом конце канала, бываешь здесь редко, а я у вас — тем более. Деньги, поскольку речь идёт о мести, я брать не могу. Боюсь, что тебе не представится случай ответить мне услугой.

... — Хорошо, — помолчав, сказал Сезар. — Тебя устроит молодая, красивая и к тому же белая сеньорита для твоего заведения?

— Несомненно, — тут же согласился хозяин.

— Считай, что договорились, — поднялся мулат с кресла.

— Погоди, — запоздало догадался Паоло. — Так среди них девушка?!

— Разве я тебе об этом не сказал? Трое гринго и одна сеньорита!

— С ней потом хлопот не оберёшься!

— Ничего, после того, как мы её объездим, тебе будет проще надевать узду. ... Да, — сказал Сезар уже в дверях, — нам ещё кроме ружей понадобится бинокль. ...

Г Л А В А 7

— Твои иностранцы — русские. Сеньорита Во-ло-ши-на, — с трудом прочитал креол непривычную фамилию по бумажке, — и сеньоры Аженов, Нечаев, Рыжов.

— Русские? Это откуда же они? Никогда не слышал про таких, — пожал плечами Сезар.

— Это потому, что ты газет не читаешь, приятель. У них там сейчас война идёт, какие-то "красные" и "белые" воюют.

— Красные, это индейцы, что ли?

— У них нет индейцев, все гринго. А страна огромная, больше Америки, -пояснил Паоло отдавая бумажку. — Ты взял людей, чтобы отнести винтовки? — перешёл он к делу, понимая, что гость торопится.

— Да, двое внизу стоят.

— Тогда забирай бинокль, оружие и с богом. Да поможет тебе Чёрный Христос*.

* Черный Христос — старинное изображение Христа в соборе города Портобелло, покровителя заблудших грешников и преступников.

... Гуго рассчитал правильно. Лодка вернулась в гавань уже после сиесты. Не успел Фернандес привязать её, как к нему подошёл Серафино:

-Ты освободился, приятель? Можешь неплохо заработать! Нам нужна хорошая лодка на три дня.

— Я не против, только предупрежу семью и возьму что-нибудь из еды. ... Это много времени не займёт, — заметив, как поморщился метис, сказал рыбак. — Но половину денег вперёд, — добавил он, называя цену, так и не сумев поймать ускользающего взгляда, не понравившегося ему нанимателю.

— Хорошо, — немного поторговавшись согласился Серафино и отсчитал деньги. — Через сколько тебя ждать?

— Самое большее полчаса! Можете пока грузиться.

Фернандес выпрыгнул на дощатый, прогнивший причал и быстро зашагал в сторону лепившихся неподалёку рыбачьих домишек.

Вернувшись минут через двадцать, он очень удивился, застав в лодке одного пассажира.

— Остальных заберём в другом месте, пояснил метис.

Выйдя из гавани, лодка с полмили прошла вдоль берега к востоку, чтобы забрать Сезара и остальных, а затем повернула в обратном направлении, взяв значительно мористее. Молчаливо разместившиеся в лодке бандиты, лишь изредка позволяли себе переговариваться, косясь на главаря, запретившего говорить что-нибудь вообще. Один Серафино, устроившись на корме рядом с Фернандесом, без остановки чесал языком.

— У тебя сегодня везучий день, парень! Тебе и белые сеньоры наверняка неплохо заплатили, да и мы тоже. А вернулся бы ты чуть позже, мы бы уже наверняка с кем-нибудь другим сторговались. Повезло, считай! Видно на остров какой-то плавали неподалёку?

— Да, на Табогу, — ответил ничего не подозревающий Фернандес. — Хорошие люди, особенно сеньорита!

— Как на Табогу! — воскликнул возмущённо Серафино. — Ведь и нам туда надо!

Он вскочил с банки и прошмыгнув под парусом, пошептался о чём-то с мулатом.

— Ты где их высадил? — вернувшись настороженно спросил он хозяина лодки.

— В бухточке, где хижина рыбацкая...

— Хвала всевышнему, — обрадовался метис. — Высадишь нас с противоположной стороны. ...Понимаешь, друг, — помялся немного он, — товар там у нас кое-какой спрятан. Нехорошо будет, если кто-то чужой наткнётся.

Фернандес кивнул, сообразив, что имеет дело с контрабандистами.

Темнело быстро. Когда лодка ткнулась в берег, стояла уже ночь. "Контрабандисты" быстро выгрузили поклажу и скрылись среди деревьев. Только двое о чём-то шептались в десяти шагах.

— Чертова луна! — донеслось до Фернандеса. — Если она будет висеть таким фонарём, то они могут не прийти сегодня — побоятся наткнуться на патрульное судно.

— Ничего, груз спрячем и подождем пару дней. ...

— Отправь, наверное, парня домой, — услышал он через несколько мгновений. — Он нам всё равно сейчас не нужен, у них на борту есть шлюпка. ... Пусть вернётся за нами в пятницу! И накажи держать язык за зубами!

Г Л А В А 8

Насквозь прогнившая хижина им не понравилась с первого взгляда. С тех пор, как её здесь поставили неискушённые в строительстве рыбаки, прошло никак не менее десятка лет. Через кровлю, вряд ли способную защитить от дождя, виднелось небо, а источённые гнилью стропила готовы были вот-вот рухнуть.

— Лучше палатку поставим где-нибудь в лесу, здесь слишком мрачно, — сказал Пётр, брезгливо вытирая о траву ладонь, которой неосторожно взялся за покрытый плесенью косяк дверного проема. — И с моря всё просматривается, — добавил он, окинув взглядом горизонт, где более темным пятнышком проступал из марева ещё какой-то островок.

Место для лагеря решили подыскать в той стороне, где предстояли поиски и не слишком далеко от воды.

— Прежде чем трогаться, предлагаю переодеться! Лес всё-таки. И нас предупреждали — могут быть змеи, — резонно заметил Нечаев.

Офицеры начали развязывать свои вещевые мешки, а Маша, взяв баул, скрылась за хижиной. Мужчины быстро одели привычную форму и поддавшись примеру подпоручика, прицепили к поясу чехлы с ножами и переложили свои наганы из сидоров в галифе.

Машенька переодевалась недолго.

— Прелесть просто латиноамериканочка получилась! — улыбнулся Аженов расцветшей сразу девушке, стоявшей перед ними в кокетливо сдвинутой панамской шляпе — монтуно, белой рубашке с подкатанными (очевидно длинными) рукавами, заправленной в тёмные широкие штаны из молескина, стянутые в талии ремешком.

Быстро разобрали поклажу и тронулись в путь. Лес, представлявшийся глазу сплошной зелёной стеной (внушавший серьёзные опасения, что придётся с трудом продираться через это скопление тропических деревьев, кустарников и лиан), оказался неожиданно не очень густым, сродни обычному русскому лесу где-нибудь в Подмосковье. Просто эти огромные, мясистые листья, диковинной формы не давали глазу возможность что-нибудь высмотреть дальше пяти шагов, но в общем-то абсолютно не мешали идти.

— Ой, попугай! — остановилась Маша, заметив над головой копошившуюся яркую птицу, норовившую обломить черешок какого-то плода. Попугай сердито с присвистом щёлкал, обижаясь на неудачу, но упорно, снова и снова, не обращая внимания на людей, пытался сломать крепкий черешок, смешно повернув набок украшенную султанчиком головку.

Метров двести поднимались по некрутому косогору, о затем местность резко пошла под уклон. В ложбине было влажно, пахло прелью и деревья росли реже. Зато трава поднималась выше колен.

— Фернандес сказал, что где-то здесь есть родник, — напомнила Маша, облизывая пересохшие губы.

На источник наткнулись через несколько минут, двигаясь вдоль впадины.

— Привал! — скомандовал Аженов, сбрасывая увесистый мешок с шинелями и продуктами. — Пора перекусить, да и местность разведать не мешает.

Когда все напились холодной родниковой воды, от которой ломило зубы и не мудрено было прихватить простуду, поручик, упрятав свою старую, слегка помятую жестяную кружку обратно в сидор, решил на время разделиться:

— Машенька! Вы с Виктором займитесь пока обедом на скорую руку, а мы с Веней минут двадцать побродим вокруг. Может место подходящее для лагеря найдём.

— Хорошо, Пётр Николаевич! Но я бы с бСльшим удовольствием пошла с вами! Мне здесь как-то не по себе. Я ужасно боюсь змей и лягушек.

Она точно накликала. Здоровенная змея стремительно зашуршала по примятой ими траве, резко выделяясь на фоне зелени своими черно-красно-жёлтыми узорами.

Вопль Маши заглушили два револьверных выстрела. Стреляли Аженов и Нечаев. Попали оба, заставив полутораметровую змею с перебитым хребтом, забиться в вызывающих мурашки молниеносных конвульсиях.

— На нашего ужа, однако, не похожа, — сказал Нечаев наступив на змею позади головы, не подозревая, что придавил сапогом к земле кораллового аспида, яд которого не менее смертелен, чем яд кобры.

Маша в ужасе прижалась к Аженову, уткнув лицо ему в грудь, не в силах смотреть на извивающееся в агонии пресмыкающееся, а Пётр, чувствуя, как она дрожит, прижал её покрепче к себе, неожиданно ощутив жар и волнующую податливость вздрагивающего тела. ...

— Ладно в таком случае переиграем. Ты Вениамин поможешь Виктору с обедом, а мы пойдём с Машей. Траву кругом вытопчите и рогульку длинную на всякий случай срежьте, чтобы было чем башку отшибить и к земле прижать, — сказал Пётр, когда девушка немного успокоилась, а убитая змея затихла.

Нечаев, покопавшись в мешке, заботливо протянул девушке револьвер:

— Это английский револьвер, в обиходе называется "Бульдог". Маленький и лёгкий, пять патронов. Вот сюда нажмёшь, он и выстрелит.

— Спасибо, Витя, — смущённо вытерла слёзы Машенька, — я умею. Меня папа учил, — сказала она, благодарно улыбнувшись, пряча в карман отнятый у бандитов револьвер.

Вдвоём с Машей Аженов прошёл метров сто вдоль ложбины до самого её конца и перевалив косогор, нашёл то что нужно. Расположенная на сухом месте поляна была почти круглой, шагов на двадцать.

— Пока здесь устроимся. Сухо и до воды не очень далеко. Если найдём что-то более подходящее — потом переберёмся, — сказал он согласно кивнувшей девушке, всю дорогу цепко державшейся за его локоть.

Через час на найденной поляне уже дружно ставили палатку, подшучивая над трусихой, затесавшейся в мужскую компанию.

Г Л А В А 9

До вечера оставалось ещё часа четыре.

— Ну что, может попробуем прямо сейчас отыскать этот камень? — предложил поручик, когда с обустройством было покончено: заготовлены дрова, поставлена палатка, припасена вода, разложены вещи. Его все поддержали, и он вытащил и разложил на траве заветный кусок шёлка.

— Право, я даже не представляю, как взяться за это дело, склонился Рыжов над картой. — Если этот камень в лесу, то можно бродить неделю и не найти. А если он не один, тогда тем более.

— Ну это в общем не так и сложно,— секунду подумав, высказался Нечаев. — Жалко современную карту острова не смогли достать, на этой, к сожалению, нет масштаба. Но район поиска небольшой, причём недалеко от побережья. Был бы компас, было бы проще.

— Компас есть, даже два, а к ним карандаш и линейка с транспортиром — ещё в Нью-Йорке купил, — не утерпел похвастаться предусмотрительностью Аженов, доставая из мешка завернутые в чистую портянку принадлежности.

— Положить бы на что-нибудь ровное, — поднял с травы карту Нечаев, осматриваясь по сторонам в поисках подходящего предмета.

— У меня книжка есть, — засуетилась Маша около своего баула. — Почитать взяла.

Виктор расстелил поверх книги план, а Пётр, вытащив из мешка, протянул ему эфес шпаги: — Обводи! Пора дорисовать то, что не дорисовал предок.

— Вы уж тогда сами, Пётр Николаевич, — отдал карандаш Нечаев, — все-таки двести с лишним лет ждала, чтобы руку наследников почувствовать.

Аженов спорить не стал и, приложив эфес, старательно его обвёл. Судя по прикидке, точка находилась метрах в двухстах от берега у восточной оконечности острова.

Через пять минут Пётр с Виктором высчитали три азимута, проведя от искомой точки на плане три линии: на маленький мыс, узкий заливчик и вдоль рукоятки к клинку.

Машенька и Вениамин напряжённо дышали им в затылок.

— Ну, если картограф не напутал "Север" с "Югом", — ткнул Нечаев в обозначенные румбы, — то должно получиться.

Он записал отсчёты на двух клочках бумажки и протянул один Аженову:

— Давайте, Пётр Николаевич, всё же хоть приблизительно сориентируемся по расстоянию, тогда будет легче отыскать.

Нечаев достал карту Панамского залива, замерил на ней их остров и взглянув на масштаб, сказал:

— Приблизительно в длину наш остров получается два километра.

Через минуту посчитал и расстояние на плане:

— От мыса триста двадцать шагов, а от бухточки — ровно четыреста. Из расчёта: пара шагов — полтора метра, — объявил он, дописав это на бумажках. — Ну что, делимся? — поднял он глаза на Аженова. — Я пойду с Веней от мыса, а вы с Машей от заливчика, он к нам поближе.

— Хорошо, согласился поручик, — но давайте сначала, чтобы не заплутать все вместе выйдем к бухточке, а потом вы двинетесь дальше к мысу.

На том и порешили.

Через двадцать минут возбуждённо переговариваясь, вышли к восточной оконечности острова. С этой стороны берег был не песчаный, как с противоположной оконечности, где высаживались с лодки, а каменистый. И сухие светлые камни можно было причислить (с большой натяжкой) к белым, пока до них не добиралась волна. Мокрые же они становились серыми или жёлто-коричневыми. Заливчик за двести лет стал значительно шире и уже не напоминал узкий клин, вбитый сердитым морем в берег.

— Не забудьте, Пётр Николаевич, у вас шаги больше обычных, напомнил, пожелав удачи Нечаев, направляясь с Рыжовым дальше.

— Ну -с, благословите, Марья Андреевна,— сказал Аженов, доставая компас.

— С Богом, поручик! — привстав на цыпочки, шутливо чмокнула она его в щёку. — Чур, я буду вслух считать шаги! — подхватила его Машенька под руку, и они под её задорный счёт двинулись на взятый ориентир.

Поручик сосредоточенно уставился в дрожащую стрелку компаса, но если бы кто-нибудь из его товарищей сумел сейчас заглянуть ему в душу, то удивился бы до крайности. Ни о каких азимутах в этот момент он не думал.

Аженов просто млел от счастья, вышагивая рядом с лучшей на земле девушкой, доверительно державшей его за локоть. Влюбился он давно, да, наверное, и сразу, как только увидел её радостно впорхнувшей в палату. А уже через неделю он обострённо чувствовал, что вся молодёжь в палате влюблена в своего "Ангела" без памяти и завидовал отчаянности Рыжова, не собирающегося скрывать своих чувств ни от девушки, ни от не всегда дружелюбных товарищей с их едкими насмешками. Но вместе со всеми Машенькиными подопечными он радовался, что она со всеми ровна и никому не отдаёт предпочтения (что было бы тотчас замечено), хотя, конечно, каждому бы хотелось оказаться её счастливым избранником. В эту девушку просто нельзя было не влюбиться.

И сейчас, шагая с ней рядом и чувствуя, как горячая ладошка прожигает кожу даже через гимнастёрку, а непреднамеренные касания её округлого мягкого бедра бросают в стыдливый жар, он так сосредоточился на борьбе со своим непослушным телом, предательски льнувшим в сторону Машеньки, что даже вздрогнул от неожиданности, когда она весело скомандовала:

— Стой! Раз-два! Всё, Петр Николаевич, ровно четыреста!

— Отлично, сударыня! — сказал ей в тон Аженов, чувствуя, что непроизвольно краснеет и, достав нож, сделал на ближайшем дереве зарубку.

— Ну и где же камень? — разочарованно протянула девушка, крутнувшись на месте и ничего не заметив.

Давай походим кругом немножко, может что и найдём. Всё равно надо ждать Виктора и Веню.

Они начали двигаться по кругу, постепенно удаляясь от дерева. Но в радиусе пятьдесят метров камня не было. Время от времени Маша аукала, с нетерпением ожидая ответа от Нечаева и Рыжова.

Те вынырнули из кустов совсем неожиданно и остановились.

— Запомни, Веня, двести восемьдесят! — сказал Нечаев. А перед подбежавшими Машей и Петром извинился: — Мы вас давно слышим, но не хотели отвечать, чтобы не сбиваться. Нам ещё сорок шагов надо пройти.

Эти сорок шагов они прошли вчетвером.

Когда Рыжов окончил счёт, они стояли в пяти метрах от дерева с затёсом поручика.

— Ой! — воскликнула Маша, — и мы сюда пришли. Но белого камня не увидели, хотя с Петром Николаевичем обошли всё кругом и не один раз.

— Что-то не похоже, что здесь могут быть камни. Почва совершенно не каменистая, — сказал Рыжов, топнув сапогом по влажному грунту.

— Ну это мы сейчас проверим, ответил Нечаев, доставая нож. Он ловко срезал дёрн и начал копать небольшую ямку. На глубине сорока сантиметров лезвие заскрежетало о камень.

— Вот видите, — выбросил он из ямки несколько крупных голышей, — а ты говоришь камней нет! Да двести лет назад здесь и леса может быть не росло. И камней белых наверняка было много, во всяком случае несколько. Поскольку никто бы не стал указывать примету, по которой любой бы нашёл место за полчаса, потрудившись лишь обойти остров. Надо в радиусе десяти-пятнадцати метров всё здесь внимательно осмотреть, может, на наше счастье, камень не весь в землю ушёл, если он действительно большой, — закончил свой монолог Нечаев.

Посчитав мысль подпоручика дельной, все принялись за поиски камня, напоминая скорее грибников, заглядывающих под каждый кустик, чем кладоискателей. Повезло Рыжову.

— Господа, я кажется нашёл! — негромко сказал он, обнаружив чуть-чуть видневшийся из травы замшелый выступ. Он присел на корточки и начал осторожно поддевать ножом мох, обнажая валун. Но шершавая, бугристая поверхность, показавшаяся из-под мха была грязно-коричневой и влажной.

— Не то! — в сердцах он ударил по камню ножом, вымещая на нём обидное разочарование.

От удара неожиданно зазмеилась трещина, по которой Вениамин не преминул садануть ещё разок, чтобы окончательно рассчитаться с молчаливым обманщиком. Сколотый выступ отскочил и шлёпнулся в траву, мелькнув матово-белым изломом.

Г Л А В А 10

— Ты умный парень, Серафино, — похвалил мулат подручного, когда лодка ушла обратно в Панаму. — Всё сделал в лучшем виде. Сейчас этот парень искренне верит, что мы контрабандисты. А контрабандисты — это самые мирные ребята на побережье, об этом любому скажет и ребёнок. Так что всё пока идёт отлично! Пойдем! — направился он к дереву, откуда доносились тихие голоса остальных.

Под деревом сидело четверо — лучшие люди Сезара. Если Серафино был незаменим там, где требовалась изворотливость и хитрость, то любой из этой четвёрки мог прихлопнуть невзрачного метиса одним щелчком, а китаец Чен, к тому же, мог поспорить в изворотливости и с Серафино.

Жоан и Бернабе — два барбадосских негра, обладали огромной физической силой и, хотя стреляли они плоховато (где негру научиться стрелять?), но зато мачете в их руках могли в мгновение ока отсечь любую часть человеческого тела.

А вот мексиканец Гонсалес стрелком был искусным. Ему с избытком удалось понянчиться с винтовкой у себя в Мексике. В Колон он приехал, поверив щедрым посулам. Но через неделю, когда на строительстве за каждый день работы заплатили всего по десять центов, он пошёл в банду, бесповоротно решив, что кирка и лопата не для него.

У Китайца Чена, завербованного на строительство ещё лет десять назад, вышли какие-то серьёзные разногласия с многочисленной китайской общиной, которая отторгла его, как "чуждую" частицу, толкнув после долгих мытарств в ряды колонских бандитов.

С появлением в Панаме американцев все они стали причисляться к людям "второго сорта". Для них строили "второсортные" районы, полицейские участки, туалеты, колодцы, трактиры. Даже окошки на почте делились на две категории — одни для американцев, другие — для цветных. И не было ничего неожиданного, что все они недолюбливали белых, особенно янки. Хотя был, конечно, среди "гринго" один человек, к которому все панамцы относились с искренней симпатией — военный врач, полковник Уильям Горгас — "медицинский диктатор Панамы". Это он создал противомоскитную бригаду в полторы тысячи человек, ежегодно на протяжении десятка лет распрыскивающих по топям и болотам огромное количество керосина и карболки для уничтожения комаров. Это он рассеял на столицу сто двадцать тон дезинфекций и окурил тремястами тонн серы, истратив весь годовой запас Соединённых штатов. Это он обошёлся не менее "свирепо" с остальными городами, деревнями и посёлками, мусорными свалками и кучами, победив то, что казалось нельзя было победить: тиф, желтую лихорадку и малярию, беспощадно косивших людей несмотря на цвет кожи.

Но этот белый был не в счёт. Его считали панамцем.

— Расстилайте одеяла, будем спать! — распорядился мулат, пожевав в темноте лепёшку с рыбой.

Он улёгся вместе с остальными и проснулся только с первыми лучами солнца.

"Надо переменить место — слишком открыто", — первое, что подумал Сезар, подняв голову. Растолкав людей и проследив, чтобы ничего не забыли из вещей, он отвёл их на сотню шагов, укрыв в гуще кустарника. Там они наскоро перекусили и мулат, ткнув пальцем в Чена и Гонсалеса сказал:

— Двинетесь сначала на противоположную сторону, если у хижины их нет, пойдёте вдоль острова. Нужно найти их лагерь. Если вас заметят — стреляйте сразу, иначе потом будет уже поздно. Но постарайтесь выследить их так, чтобы им в голову даже мысль не пришла, что на острове кроме них ещё кто-то есть. Как выследите, сделаем засаду, чтобы прихлопнуть всех сразу. Сеньориту не вздумайте трогать — у меня на неё уже есть заказ.

— Мы всё поняли, Сезар, — ответил Гонсалес и, вытащив нож, срезал несколько веток, заткнул за пояс и прижал патронташем.

— Сделай так же! — сказал он китайцу, — если не хочешь, чтобы башку продырявили. И сними шляпу, её за пятьдесят шагов видно.

Чен повиновался, чувствуя превосходство мексиканца в этой, абсолютно не нужной в трущобах науки.

Собственно, Гонсалес был среди них единственным человеком, воевавшим с настоящим противником, будь то американцы или сторонники Каррансы*.

* В. Карранса — лидер буржуазии и либеральных помещиков во времена гражданской войны 1914 г. в Мексике против революционного крестьянства. Опирался на помощь США.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Через минуту с винтовками в руках они скрылись в лесу.

Подозвав Жоана и Бернабе, Сезар объяснил им, как пользоваться биноклем. Почти такой же он отобрал два года назад у проезжего англичанина.

— Залезешь на это дерево, оно повыше. Следи за берегом, может увидишь кого, тогда скажешь! — приказал он Жоану. — А ты, Бернабе, через час его сменишь, — распределил главарь роли, опасаясь, что из-за понравившейся им вещи приятели передерутся.

Жоан довольно ловко залез на высокий дуб и пристроился в развилке вечнозелёного дерева с биноклем.

Не прошло и часа, как он негромко окликнул сверху:

— Сезар, я их вижу, вижу! Все трое и сеньорита! ... Но у них лопаты, а ружей не видно. ... А гринго все одеты одинаково, как солдаты...

— Что они делают?

— Остановились у берега.

— Копают? — через минуту не выдержал мулат.

— Нет, гринго скрылись за кустами, а сеньорита ... Матерь божья! — подпрыгнул на ветке негр. — Она, кажется, раздевается...

Он замолчал, лишь его сопение и непонятные возгласы выдавали присутствие в густой зелени.

— Твое время кончилось, Жоан! Не выдержал Бернабе и стремительно полез вверх.

— Да ладно уж морено*, посмотри, — отдал Жоан приятелю бинокль. — Сейчас она из воды выходить будет.

* Морено — смуглый, вежливое обращение к негру.

— Напасть бы на них сейчас, наверняка мужчины тоже купаются неподалёку, — сказал метис.

— Я уже подумал об этом, — отозвался Сезар. — Вряд ли успеем подобраться, да и Гонсалеса нет. А вот зачем им лопаты, хотел бы я знать? Может они не просто так на этот остров приехали? — задумчиво протянул он.

— Очень может быть! — согласился Серафино.

— Тогда торопиться не стоит, время у нас есть. Подождём ... пока они для нас что-то найдут. ...

— ... Или спрячут, — понимающе добавил метис.

Г Л А В А 11

— А как интересно тот, кто закапывал этот клад ориентировался? У него ведь компаса наверняка не было? — заметил Рыжов, когда освежённые с утра купанием, они вышли к найденному вчера камню.

— Самое интересное, как он точку на карте определил, на которой ничего нет кроме береговой линии, откликнулся поручик. — Вот это действительно загадка.

Они не подозревали, что испанец дон Аугусто де Карсо, весьма искусный в кораблевождении, в сопровождении трёх рабов, которым не очень-то доверял, высаживался на остров глубокой ночью. От заливчика, ориентируясь по звёздам, он двинулся среди мелкого редколесья точно на север, отсчитывая про себя четыреста шагов.

Негры шли позади, неся большой сундук и ларец. Тот, который нёс ларец с драгоценностями и мотыги, всё время что-то бубнил на своей тарабарщине двум другим, потевшим под тяжестью увесистого сундука. И, когда дон Аугусто закончил счёт, он, ни минуты не колеблясь, вытащил пистолет и застрелил раба, замышляющего что-то недоброе.

Место оказалось неудачным. — Рядом белел большой приметный камень. Но вспомнив, что по дороге попадалось ещё несколько таких камней, испанец повернулся лицом на запад и отсчитав ещё двадцать шагов, велел копать яму. ...

Свежевырытую землю утрамбовали и забросали травой и ветками, скрыв, как могли, все следы. После этого дон Аугусто двинулся дальше на север, пока не пересёк остров, снова отсчитывая шаги. Его ширина в этом месте составила тысячу двести шагов. Негры шли молча впереди испанца, пугливо кося белками глаз. По берегу они обогнули восточную оконечность острова, и когда тьма уже начала чуть-чуть рассеиваться, вернулись к оставленной лодке.

Рабы уже дружно работали вёслами, а де Карсо, измерив ниткой ширину нарисованного на пергаменте острова (от залива в направлении на север), сложил её втрое, определив нужную точку на карте. Прижав пергамент эфесом кинжала к банке, аккуратно обвёл его свинцовым стилом, проследив, чтобы клинок смотрел на запад. С минуту подумав, он сделал на обороте запись, понятную только старшему брату, вручившему ему свой кинжал.

Этих подробностей, конечно, буканьер Поль Ажен, которому досталась испанская карта не знал, как не могли их знать и стоящие у камня офицеры. Но местоположение камня они по доставшейся от буканьера карте всё же нашли. Осталось только узнать, что там лежит и лежит ли вообще. Обидно было бы вытянуть пустышку, после стольких трудов и растраченных средств. Чай Америка — не ближний свет!

Отмерив двадцать шагов, очертили лопатой метровый круг и принялись за дело. Аженов начал копать первым. Когда он углубился на полметра, чуть удлинив яму, чтобы было удобно выбрасывать землю, его сменил Рыжов, а затем Нечаев. Тот копал быстро, как заправский юнкер в кадетском училище, выбрасывая землю на один край. Когда он с силой в очередной раз ударил отточенным лезвием в плотный грунт, пол лопатой что-то хрустнуло, зажав лезвие и не давая выдернуть его обратно.

— Кажется, что-то есть, — переводя дыхание, сказал Виктор и взявшись покрепче за черенок потянул, пытаясь вырвать лопату из-земли.

— Дай-ка я помогу, — нагнулся Петр и тоже ухватился за верх черенка, склонившись над ямой.

Они рванули вдвоём, выдрав неожиданно из земли вместе с лопатой человеческий череп.

— Боже мой! — ахнула Маша. — Череп человеческий. ...

— Кажется это страж сокровищ, — грустно пошутил Вениамин, потрогав пальцем слегка желтоватую от времени кость, не подозревая, что это остатки застреленного де Карсо раба.

Дальше Нечаев копал осторожно, потихоньку отрыв бСльшую часть скелета, нижние конечности которого уходили за край выкопанной ямы.

— Наверное надо расширять в эту сторону, — поднял лицо вверх подпоручик.

— Вылезай, сверху это удобнее взялся за лопату Аженов.

Через полчаса скелет откопали и кости извлекли наружу.

— Финал будет совсем неожиданным, если на карте обозначена могила какого-нибудь корсара, — сказал Рыжов, рассматривая извлечённые останки. — Не повезло парню, показал он на левой лопатке большое круглое отверстие, — пулей видно.

— Вряд ли это корсар — рядом нет никаких предметов, ни остатков одежды, — тихо произнёс Аженов, заметив, что Маша отошла в сторону и шепчет молитву.

Рыжов молча спрыгнул в яму и продолжил работу. Не успел он углубиться на штык, как раздался явный скрежет лопаты по металлу, который услышали все.

— Мать честная, неужели действительно что-то есть?! Вырвалось у изумленного и обрадованного прапорщика, и он начал торопливо отбрасывать землю.

Ларец сохранился хорошо. Металл, правда окислился и почернел, но отлитый из серебра и украшенный по затейливому орнаменту крышки несколькими самоцветами, ларец стоил огромных денег. Когда же с помощью ножа открыли замок, то увидев содержимое просто ахнули. Не каждый музей мог похвастаться такими драгоценностями. Хотя жемчуг потускнел и никуда не годился, но все остальные камни сверкали и переливались зелёными, красными, бирюзовыми огнями в многочисленных кольцах, браслетах, серьгах и подвесках. Два прекрасных ожерелья и серебряный крест с массивной цепью, отделанной изумрудами, дополняли картину.

Секунду все просто молчали, завороженные и потрясённые этой красотой.

— Ура-а-а! — первым подскочил и ликующе заорал Рыжов, по-мальчишески высоко подпрыгнув и вскинув вверх руку с сжатым кулаком.

Бухнул выстрел, сметя не докричавшего своё восторженное "Ура!" Рыжова в свежевырытую влажную яму с пулей в груди. Он лишь на миг, падая вниз, встретился с чужим прищуренным взглядом, поспешившим отгородиться следующим выстрелом.

Г Л А В А 12

— Вот это удача! — зачерпнул трясущимися руками горсть драгоценностей из ларца Сезар. Подержал их, любуясь игрой камней и ссыпал назад, захлопнув крышку. Окинув мельком бездыханные тела, он поднял голову и встретился с алчно блестевшими глазами Серафино и китайца, уставившихся на ларец, крепко держащими бьющуюся в истерике Машу.

— Ведите девицу в лагерь, — кивнул он. А ты Жоан, бери ларец и двигай вместе с ними. Я следом.

Сезар подозвал Бернабе и нахмурившегося Гонсалеса.

— Закопаете этих гринго и все следы хорошенько скроете. ... Добьёшь, если кто-то ещё не сдох, — тихо сказал он мексиканцу. Тот понимающе кивнул, и мулат поспешил вслед удаляющимся крикам пленницы.

Всё! Заживём как настоящие сеньоры, почище Паоло! — догнал он Жоана, нёсшего добычу. — Да заткните её глотку! — рассердился главарь, радужные мысли которого прерывали крики и рыдания русской.

Серафино снял со лба красную повязку, придерживающую длинные чёрные волосы, свернув жгутом, завязал Маше рот.

— Прошу прощения, сеньорита, — не преминул вежливо извиниться он, заглянув в наполненные слезами глаза.

Они опять взяли с китайцем её под руки и повели дальше, чувствуя, что девушка сопротивляться перестала.

Неожиданно позади раздалось два приглушённых лесом негромких выстрела.

— Чёртов мексиканец! Вечно шумит! Не мог ножом добить! — вырвалось непроизвольно у мулата, грезившего в это время о красивом доме на берегу залива.

"Петя...", — обречённо покатилось куда-то сердце, обмякшей после слов бандита Машеньки.

— Чего встали! — вскинулся Сезар на подручных. — Двигайтесь быстрее, беременные мулы, а то уже брюхо подвело.

Через несколько минут, отвернув по подсказке китайца чуть влево, вышли к лагерю русских.

— Даже крыша есть, — обрадовался Сезар палатке. — Свяжите ей руки, чтобы с дуру что-нибудь не выкинула, — ткнул он пальцем в лежавшую неподвижно на траве пленницу, — и повязку снимите, а то задохлась поди.

Серафино быстро выполнил всё, что сказал главарь и водрузив обратно свою повязку, придвинулся поближе к остальным, склонившимся над ларцом.

— Как делить будем Сезар? — задал Чен вопрос, вертевшийся у всех на языке.

— Содержимое поровну, но мне больше, — сказал мулат, понимая, что в противном случае рискует стравить людей. — На семь частей, — закрыл он крышку. — Но сначала дождемся Бернабе и Гонсалеса.

Китаец облегчённо вздохнул, не боясь больше, что чомбо урежут его долю. Лишнюю долю для главаря он счёл вполне разумной.

— Лавку открою, — мечтательно сказал он.

— Занесите сеньору в палатку, она кажется пришла в себя. А ты, Жоан, сходи, принеси сюда все наши вещи! — распорядился Сезар.

Когда негр ушёл, он подозвал метиса и китайца, застёгивающих полог.

— Хочу с вами посоветоваться насчёт неё, — тихо сказал он, ткнув не оборачиваясь большим пальцем назад в направлении палатки. — Я обещал её Паоло, для его заведения, как плату вот за это, — поддел он ногой брякнувший карабин. — Но сами понимаете, обстоятельства неожиданно изменились. Что скажете? — посмотрел на советчиков Сезар.

— Девочка класивая, конечно, но слишком много видела, — улыбнулся китаец, пробуя на пальце остриё своего ножа. Рычащие звуки он проглатывал напрочь, заменяя на "л", но собеседники его прекрасно понимали.

— А ты, Серафино? Что скажешь? — уставился предводитель на метиса.

— Свидетели нам не нудны, Сезар. Ты сам это понимаешь. А с Паоло как-нибудь договоришься. Скажешь, что её убили случайно в перестрелке и дашь что-нибудь из вещей этих русских.

— Хорошо! Я вас понял! Но торопиться не будем. ...Бернабе очень огорчится, если не успеет "утешить" белую сеньориту, — подмигнул мулат сразу засмеявшемуся китайцу, поскольку все в банде знали пристрастие Бернабе к белым проституткам, на которых тот никогда не жалел денег.

— А вот это ты зря затеял, Сезар! — нахмурился Серафино, воспитанный (как и большинство панамцев) на уважении к женщине, тем более белой. — Бог нам этого не простит!

— Побереги свои проповеди, Серафино для Бернабе и Мексиканца. Я не хочу ссориться с ними из-за девки. Да и остальные будут не прочь попробовать её прелестей. ... — Вон хоть Жоана спроси, — ткнул он пальцем в вернувшегося с вещами негра. — Давайте, готовьте что-нибудь пожевать, а то уже время к обеду, — закончил разговор Сезар, завалившись на траву.

Бандиты занялись приготовлением обеда, не подозревая, что русская пленница отлично понимает по-испански и слышала почти весь их разговор.

"Не дамся!" — стиснула зубы смертельно побледневшая девушка.

Она поднесла руки ко рту и стала лихорадочно перегрызать на запястьях верёвку. "Дура я, дура! — Давно надо было это сделать!" — лихорадочно выплевывала она забивавшие рот волокна, не вытирая слёз и отчаянно боясь, что не успеет освободиться до того, как кто-то подомнёт её под себя.

Наконец верёвка распалась, и она с облегчением встряхнула занемевшими кистями, сбрасывая шершавые кольца и тут же сунула руку в карман, вытащив подаренный Нечаевым маленький револьвер крупного калибра.

"Застрелю первого, кто сунется!" — вся дрожа от нервного возбуждения, направила она дуло на вход, придавив пальцем спусковой крючок. Но входить в эту минуту к ней никто не собирался. Бандиты суетились около костра, на котором кипел чайник и в котелке прела фасоль, обильно заправленная найденными у русских консервами.

Маша осмотрела револьвер, барабан был полон — пять патронов. Пули свинцовые, калибр гораздо больше чем у нагана. В углу палатки лежал чей-то вещевой мешок, заботливо положенный ей под голову метисом. Она развязала его и из глаз опять покатились слёзы — мешок принадлежал Аженову.

"Петенька мой", — задёргались безвольно её губы, и она уткнулась лицом в выцветший брезент, зажав себе рот рукой, чтобы её горькие всхлипы не вырвались наружу.

Через минуту или две она справилась с собой, и когда подняла зарёванное лицо от намокшего сидора, то это был уже совсем другой человек. Не было уже больше беззащитной сеньориты, с которой собирались по очереди позабавиться мерзкие негодяи. Была русская! Дочь офицера! У которой подонки убилилюбимого человека!

Она вытащила из мешка обломок шпаги Аженовых и решительно распорола заднюю стенку палатки. Прислушалась и, выбравшись наружу, скользнула в заросли.

Побег её обнаружили минут через десять.

— Дьявол с ней, пусть побегает, если хочет. Куда она с острова денется?! — сказал Сезар. Ловить будем после обеда. Так даже интереснее. Кто поймает, тому первому и достанется, — решил он. — Эй, Жоан! Сбегай, поторопи Бернабе и Мексиканца, всё давно стынет. Потом доделают, если что не успели. У нас ещё два дня впереди.

Г Л А В А 13

— Подожди, сказал Гонсалес негру, взявшемуся было за лопату. Он спрыгнул в яму и чуть приподняв тело Рыжова обшарил по очереди карманы. Не найдя больше ничего стоящего, выкинул наверх револьвер и нож.

Оступившись в углубление, оставшееся от ларца, он чертыхнулся, непроизвольно посмотрев себе под ноги. Под ботинком что-то было. Затем медленно поднял голову, опасаясь встретиться с внимательным взглядом Бернабе, но негр в это время, присев, пытался украдкой снять золотой перстень с пальца Нечаева, лежащего в трёх шагах от ямы.

Мексиканец ещё раз незаметно двинул ногой, счищая землю на дне углубления и тут же закрыл дно ямы телом убитого. Спустя секунду он был уже наверху.

— Нашёл что-нибудь стоящее? — спросил он ямайца.

— Только часы, — поднял их за цепочку Бернабе.

Мексиканец взял часы, поднёс их к уху и вернул назад:

— Повезло тебе парень! — с одобрением и явной завистью сказал он. "Но мне значительно больше!" — не удержался про себя от торжествующей усмешки Гонсалес. "Вернусь и сам всё выкопаю! Там ещё на три жизни хватит! В Мехико буду жить, а не в вонючем Колоне!"

Подняв убитого, они подтащили его и бросили вниз. Яма была достаточно глубокой, чтобы принять всех троих.

— Этого наверно не донесём, уж больно здоровый, — подойдя к третьему русскому сказал Бернабе.

— Не донесём, так дотащим. Давай берись за вторую ногу, сначала из кустов вытащим, — приказал негру мексиканец.

Они взялись за огромные сапоги и потянули окровавленное тело из зарослей. ...

Две пули, попавшие в грудь и плечо, отбросили развернувшегося на выстрелы поручика в кусты. Он рухнул на правый бок, подмяв сломавшиеся под его тяжестью ветки и потерял сознание.

... Пробудившийся от болевого шока мозг, тут же просигналил об опасности, заставив вовремя сдержать стон от дикой боли в левом плече, чуть повыше старой раны.

Рядом разговаривали двое, по-испански. Машенька не зря занималась с ними почти три месяца. Все трое могли вполне сносно сказать несколько десятков фраз, а Рыжов, так тот вообще мог выдать что-нибудь эдакое, заковыристое. Из коротких реплик Пётр понял, что эти двое обшаривали тела его убитых друзей. И очередь непременно дойдёт и до него.

Он покрепче сжал рукоятку нагана, который, опрокинутый внезапными пулями так и не успел выдернуть из галифе и чуть-чуть потянул его из-под себя, чтобы не зацепился курок за край кармана. Когда к нему подошли и, ухватив за ноги, потащили из кустов, он ещё выждал несколько секунд и резко повернувшись на спину, нажал два раза на спуск.

Править не пришлось, каждая пуля — в голову. Оба бандита, убитых наповал, свалились тут же у его ног.

Выждав с минуту и не услышав ничьих шагов, Аженов сел, ощущая слабость и шум в голове и с трудом стянул с себя гимнастёрку. Отрезав край рубахи, он перевязал себе плечо, кое-как затянув узел зубами. Левая рука бездействовала, и любая попытка ей пошевелить, вызывала сильнейшую боль.

"Кость, наверное, задели, сволочи!" — мелькнуло у него в голове, и он придавил пальцами сверху на плечо, пытаясь определить так это, или нет.

Висевший на шее крест, вмятый второй, доставшейся ему пулей, заставил его, морщившего от боли чуть заметно улыбнуться. "Так и в чудеса поверишь! Не зря батя дал!" — дотронулся он до исковерканного барельефа с вкраплёнными остатками свинца и латуни.

Скрепя зубами, Аженов натянул гимнастёрку, прислушался и встал. Первым делом он забрал у бандитов всё оружие и брезгливо поморщившись, вытащил из кармана у негра часы и перстень Нечаева. Полез то он за часами, про которые говорили напавшие на них проходимцы, но нашёл и снятый перстень.

— Эх, ребята! Втянул я вас... — пробормотал он, смахивая накатившуюся слезу.

Когда он подошёл к яме, оттягивая этот момент до последнего, боясь увидеть там и Машеньку, сердце его бешено колотилось, в ожидании непоправимого и чудовищного для него удара. Но судьба улыбнулась ему ещё раз. Только Веня и Виктор лежали там, уткнувшись сапогами в край короткой, не по росту могилы. Два русских офицера в прострелянных бандитскими пулями гимнастёрках.

— Ну, сволочи, погодите! — глухо выдавил Аженов, не сомневаясь, что скоро должны пожаловать остальные, встревоженные недавними выстрелами. Он вытряхнул все патроны из револьвера Рыжова, дозарядил свой, проверил Нечаевский и засунул готовое к бою оружие за пояс, посчитав, что два нагана вполне достаточно. Винтовки, ножи и разряженный револьвер он отнес шагов на двадцать и спрятал под куст, вогнав на всякий случай в стволы винтовок патроны. Перезаряжать одной рукой винтовки тяжело и долго. А вот стрельнуть от бедра, да и на вытянутую руку — запросто.

Устроившись за деревом, Пётр приготовился терпеливо ждать. Сзади его прикрывал разлапистый куст, да и вряд ли бы кто-нибудь сумел к нему подобраться незамеченным. Он сидел неподвижно, смотрел и слушал, пытаясь отстраниться от боли в простреленном плече. Прождал минут сорок, прежде чем сообразил, что его выстрелы никого не встревожили. Или не слышали, или посчитали что стреляли свои. И только он собрался подняться из травы, как услышал человека, ломившегося со стороны лагеря прямо через кусты.

— Эй, Бернабе, Гонсалес вы где? — кричал человек, отыскивая своих приятелей и явно никого не опасаясь.

"Жалко, что далеко, не успею подобраться!" — убрал руку с ножа поручик, пожалев, что придётся снова будоражить остров выстрелом.

Жоан едва вышел к яме, не успев ещё разглядеть ни мёртвого мексиканца, ни мёртвого Бернабе, как тут же завалился на землю, получив с десяти шагов пулю в сердце.

Аженов поднялся, прислушался, и спрятав револьвер, по очереди, за шиворот начал перетаскивать убитых бандитов в гущу кустов, морщась от боли, и чувствуя, как повязка набухает кровью. Передохнув с минуту, он осторожно двинулся в сторону лагеря, надеясь отыскать там наверняка схваченную Машу.

Г Л А В А 14

— Вы слышали? — насторожился Сезар.

— Да! Стрелял кто-то, — подтвердил Серафино.

— Дьявол вас побери! У этой девчонки есть револьвер, ротозеи! — разозлился мулат.

— А с чего ты взял, что это она стреляет?!

— Не держи меня за дурака, Серафино! Ни Мексиканцу, ни Бернабе не придёт в голову пальнуть по ней. А Жоан вообще ушёл без винтовки, помёт старой ослицы! Наверняка подставил свою глупую голову под её пулю.

— Разбирайте! — поддал он ногой карабины. — От меня держаться в пяти шагах: ты справа, ты — слева, — ткнул он пальцем в китайца и метиса. — Так и не дали пообедать, ублюдки тупые.

Сезар шёл молча, держа винтовку наперевес в сторону услышанного выстрела, злясь на досадную оплошность, и не особо выбирая дорогу. Его подручные держались осторожнее, остерегались шуметь, понимая, что эта чокнутая девица может кого-то и подстрелить прямо из кустов. Они даже не могли предположить, что это не они охотятся на девушку, а охота уже ведётся на них. Они не оставили русской никакого выбора, вернее только один — всех их убить.

... Маша, проскользнув в заросли через разрез палатки, потихоньку отошла метров на сорок, сдерживая бешено стучавшее в испуге сердце и остановилась. Она не бросилась бежать прочь, сломя голову, лишь бы подальше. Куда убежишь на маленьком острове? Всё равно найдут! Не через час, так через два, не через два, так через четыре.

Постояв с минуту, успокоившись, не услышав погони, она просто обошла поляну и приблизилась к ней с противоположной стороны. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как засуетились бандиты, обнаружив её побег.

— Кто первый поймает, тому и достанется! — словно желая лучше запомнить, прошептала она фразу, сказанную главарём. Тут же решив, что постарается убить его первым.

Она видела, как отправили негра за остальными, но никак не могла решиться нажать на спуск. Сидевшего дальше всех от неё мулата всё время прикрывал широкой спиной, маячивший у костра китаец. Да и далековато было — шагов пятнадцать, и она боялась промахнуться, зная, что может выстрелить всего четыре раза. Пятая пуля была её. Это она решила твёрдо.

Улёгшись в траву, Маша приготовилась терпеливо ждать, надеясь, что бандиты, желая получить живой приз, разойдутся поодиночке, когда начнут обшаривать остров. Она прекрасно понимала, что ей никогда не удастся перестрелять всю шайку и выбраться отсюда живой. Да и к чему ей жизнь? "Хотя бы одного — за Петю!" — со слезами подумала она, кусая губы и готовая разреветься, горюя о своей печальной судьбинушке, безжалостно отнявшей любимого и обрёкшей её на безысходное одиночество.

Звук далёкого выстрела заставил встрепенуться обмякшее тело, но, когда она сообразила, что бандиты отнесли выстрел на её счёт, зло усмехнулась, понимая, что кроме них стрелять на острове некому.

Бандиты разобрали карабины и спешно направились к восточной оконечности острова, не предполагая, что сзади крадётся ещё один охотник.

Маша следовала за ними по пятам, неслышными лёгкими шагами скользя между кустов и потихоньку настигая шумно ломившегося главаря. Пятнадцать шагов, ... десять, ... семь...

Револьверный выстрел, бухнувший в спину Сезару, опрокинул его на вздыбившуюся мягкую землю. Выронив глухо звякнувший карабин, он сунулся лицом в траву, прервав звериный, смертельный вопль. Только скрюченные пальцы ещё несколько мгновений вонзались в мягкую почву, словно хотели что-то схватить, да так и застыли, с вырванными в агонии пучками травы.

Серафино от грохота выстрела и мгновенной тишины после выстрела опомнился быстрее, чем застывшая в пяти шагах от убитого девушка. Он выскочил из-за скрывавшего его куста и поймав на мушку тонкую фигурку нажал на спуск, забыв, что в стволе нет патрона. Он надавил ещё и ещё раз, прежде чем сообразил передёрнуть затвор.

Клацанье металла заставило девушку вздрогнуть. Закричав, с диким ужасом Мария пальнула в его сторону и бросилась бежать, не слыша, как за спиной вопил метис с пулей в бедре.

— Убей её, Чен, убей! — завывал он вслед бросившемуся за русской девчонкой китайцу, катаясь по земле и пытаясь зажать кровоточащую фонтаном рану.

Чен бежал быстро, легко ориентируясь по отчаянному крику и шуму ломаемых кустов. Он настиг её шагов через сто и, вскинув карабиг, выстрелил по ногам. Девушка с разбегу кувыркнулась несколько раз, как сбитая пулей птица и выронив револьвер, ударилась от подвернувшееся дерево. Китаец настиг её тут же.

Маша больше не кричала. Испугалась она, конечно здорово, когда из кустов неожиданно выскочил метис с наведённым карабином. Но сейчас возникшая паника прошла, отметённая страшной болью в простреленной ноге. Было по-прежнему страшно, но она могла хотя бы соображать, а не нестись с дурацким заполошенным криком неизвестно куда. Со стоном, не сводя взгляда с набегавшего бандита, она лишь чуть приподнялась и инстинктивно попятилась, судорожно отталкиваясь руками и здоровой ногой, пока не упёрлась спиной в шершавое дерево.

— Ну что, сучка, добегалась? — коверкая испанский спросил разъярённый китаец, поддев её дулом винтовки подбородок.

Маша вскинула голову и в упор посмотрела в его, источающие злобу раскосые глаза.

Чен, ожёгшись, о её ненавидящий взгляд и ненавидя её сам не меньше за пережитый минуту назад ещё не совсем прошедший страх, от которого мелко подрагивали сейчас колени с силой воткнул ей ствол в рану и, надавив, несколько раз повернул.

— А-А-А-А!!! — нечеловечески закричала девушка от ударившей оранжево— чёрными всплесками звериной боли в такт раскачивающейся винтовке. Сознание её померкло. Руки, непроизвольно схватившиеся за карабин китайца, бессильно обмякли, соскользнув с окровавленного липкого ствола.

Чино отдёрнул карабин и отвесил ей пощёчину, от которой девушка бессильно завалилась на бок. Он, собственно, не собирался её мучить, это страх сыграл с ним такую мерзкую шутку. Но чьё сердце не вздрогнет и не покатится стремительно вниз, когда стреляют сзади в упор?!

— Я поймал её, Серафино! — заорал он, надеясь, что метис его услышит. Но тот не отозвался. "Хитрый чёрт! Не хочет встревать в это дело!" — сообразил Чен. За убийство белой сеньориты, если кто прознает, сначала отдадут палачу, чтобы народ полюбопытствовал на его не часто встречающееся искусство, а затем вздёрнут при стечении публики.

Его взгляд привлекла золотая серёжка, маленьким цветочком блестевшая в ухе. Он нагнулся, положил карабин и ловко снял одну, а затем другую. Рубашка на девчонке тоже привлекла внимание рачительного китайца. Она было новая из дорогого материала. Можно было продать или подарить какой-нибудь шлюхе. Спрятав серёжки в карман, он начал аккуратно расстёгивать пуговицы, собираясь забрать рубаху себе, штаны то были испорчены пулей и залиты кровью.

Маша, застонав, очнулась. Чужие руки беззастенчиво шарили по телу, обнажив грудь. Закричав от страха, она мгновенно вцепилась ногтями в склонившееся лицо, оттолкнув бандита с такой силой, что тот от неожиданности и боли тоже заорал и шлёпнулся на задницу. Китаец тут же вскочил, схватившись за оружие.

— Ну, молись, шлюха! — утерев побежавшую по щеке кровь, передёрнул он затвор, загоняя патрон. Он отодвинулся на шаг, чтобы не забрызгало кровью, широко расставил ноги и стиснул цевьё дрожащими от ярости пальцами.

— Будь ты проклят! — побледнела она под злобной щёлкой яростных глаз и смежила веки, не выдержав зрелища медленно поднимающегося огромного дула. ...

Выстрел ударил почти сразу. Девушка вскрикнула, не сразу сообразив, что пуля её не задела. "Издевается, мерзавец!", вскинула она вверх ресницы и увидела падающего беззвучно китайца с широко раскрытым безмолвно кричащим ртом. Она не успела выставить руки, и он упал прямо на неё, отрезав весь мир своей пропахшей потом, выцветшей хлопчатобумажной курткой.

Его карабин, так и не выпущенный из рук пребольно ударил в плечо, заставив яростно закричать и отбросить бандита в сторону. ...

— Петя?? — неуверенно выдохнула она, не поверив своим глазам, не поверив очевидному, не поверив в нежданный подарок смилостивившейся судьбы.

— Петенька-а-а! — тут же сорвалась она в крике и зашлась в безудержных рыданьях, закрыв лицо, вздрагивая всем телом и не обращая внимание на оставшуюся где-то далеко боль в простреленной ноге, на ноющее плечо и шершавую кору, царапающую спину, лишь чувствуя облегчение и счастье, заполнивших каждую клеточку её тела.

— Ну что ты, что ты! — с нежностью гладил её по плечу Аженов, присев около неё на корточки. Он безумно любил эту плачущую беззащитную девушку.

— Я д-ду-у-мала... тебя... тебя... тоже у-убили ... как всех, — подняла она заплаканные глаза и снова безудержно разрыдалась, прижав к своему лицу его большую, ласковую ладонь. ...

Э П И Л О Г

Лодка Фернандеса подошла на третьи, а не на седьмые сутки. К тому времени умер и последний бандит, которого часа через два нашёл в бессознательном состоянии Аженов. Серафино истёк кровью, так и не сумев зажать разорванную пулей артерию. Причину нападения поручик понял сразу — опознав в главаре колонского бандита, пытавшего завладеть их деньгами. Причина была простая — месть. Винтовки наверняка уже добыли в столице.

Раны Маша прочистила и продезинфицировала, и себе и Петру. Наложила повязки. При местной жаре и влажности могло воспалиться в момент. Рыбак должен был за ними приплыть через неделю, и они приготовились ждать. Убитых Аженов стащил в одно место в лесу и накрыл ветками, похоронить он не мог, с одной рукой могилу для шестерых не выкопаешь.

Испуганный и обескураженный Фернандес всё-таки помог похоронить убитых. Когда Пётр сказал ему, что это бандиты из Колона, которые уже раз нападали на них на той стороне канала, пытаясь отнять деньги, то Фернандес почувствовал себя виноватым, что привёз этих псов на остров, убивших двух сеньоров и ранивших сеньориту. Да и длинные свёртки с винтовками он у этой швали, рядившихся под контрабандистов, рыбак видел. Думал только, что это контрабандный товар. Вспоминая разговор, рыбак подумал, что возможно именно он указал на остров, на котором расположились гринго. И привёз это дьявольское отродье сюда. Больше бандитам узнать было не у кого. Других парусов в тот день вблизи Табого он не видел.

Рыжова и Нечаева завернули в брезент от палатки и похоронили в той же яме. Для бандитов Фернандес вырыл другую, побольше, метров на двести в стороне. Чужие винтовки Аженов отдал рыбаку. Своё оружие всё забрал.

Отплыли уже после обеда, когда солнце чуть умерило свой жар.

— Ничего, Машенька, — обняв прижавшуюся к нему любимую, сказал Пётр, когда лодка отошла от берега. — Мы ещё вернёмся сюда. Ребят надо похоронить по-человечески и крест обязательно православный поставить. Русские они! — печально окинул он неприветливый остров, где лежали заснувшие вечным сном их друзья.

Он отодвинул подальше свой пополневший сидор, норовивший твёрдым углом, спрятанного там ларца, зацепить раненую ногу девушки и прижал Машеньку покрепче к себе, силясь прикрыть от неласкового горячего ветра, срывавшего пену с крутой волны далёкого от России Панамского залива.

Фернандесу заплатили десять долларов за рейс и столько же за помощь на острове. Договорились, что как только поправятся, он опять повезёт их туда, перезахоронить друзей в отдельные могилы и поставить кресты.

У Маши рана зажила за месяц. Плечо Петра только за три, так, чтобы он мог работать левой рукой. Сняли в Панаме небольшой домишко. Аженов уже неплохо научился говорить по-испански, но предложение руки и сердца он делал на русском. Обвенчались в местном костёле, и госпожа Волошина стала женой Петра Аженова.

Через три месяца взяли два гроба и Фернандес опять повёз их на остров. Откопали две новых могилы для ребят и перезахоронили останки. На острове появилось две новых могилы с выжженными на крестах надписями:

"Русский офицер прапорщик Рыжов Вениамин Сергеевич 1900 — 1920", "Русский офицер подпоручик Нечаев Виктор Анатольевич 1897 — 1920".

Сундук нашли. Его углядела Маша, когда Аженов и Фернандес вытащили тела. После похорон окованный сундук откопали и вытащили. Весил он килограмм восемьдесят. При рыбаке не открывали. Укутали в запасной парус и погрузили в лодку. Так и выгрузили на причале, подогнав повозку. Рыбаку заплатили триста долларов — всю оставшуюся наличность, что была при себе. В сундуке оказалась серебряная и золотая посуда и деревянная коробка с старинными испанскими монетами. Килограмм на шестьдесят золота и серебра. Всё это Аженов перепаковал в два кожаных кофра, а сундук выкинул.

... Через четыре с половиной месяца в одном из ноябрьских номеров "Эстрелья де Панама" Маша обнаружила маленькую заметку, повергшую их в безрадостное унынье: остатки войск генерала Врангеля, под ударами красных, были вынуждены эвакуироваться из Крыма. Угас последний лучик белого маяка, вселяющий хоть какую-то надежду, что удастся прибиться к родному берегу.

Ни Маша, ни Пётр не знали, зажжётся ли снова для них огонь в заветной сторонушке. Они были изгоями. ...

На следующий день Петр пошёл и заказал билеты на пароход. Решили попытать счастья в Канаде. Там, по слухам, жило много русских...

Чита — Новороссийск. Май 2016 года.

ОТ АВТОРА.

Я всегда хотел написать роман о РУССКИХ ОФИЦЕРАХ, и я его написал, рассчитывая, что читатель узнает от меня что-то новое о простых офицерах времён Гражданской войны. Хотя поручик Аженов лицо абсолютно вымышленное, но я старался придерживаться исторических фактов освещённых в воспоминаниях офицеров тех лет. Искренне благодарю за книги, статьи и мемуары, позволившие окунуться в жестокую эпоху штыковых ударов, треска пулемётов и столкновения идей. Эпоху предательств, политических убийств, происков иностранных государств с целью развала Российской империи. Ещё раз благодарю авторов за книги, воспоминания и статьи, позволившие мне написать роман близко к историческим событиям:

А.П. Богаевский — 1918 год.

С.В. Волков — Первая мировая война и русский офицерский корпус.

Р.Б. Гуль — Ледяной поход.

А.И. Деникин — Борьба генерала Корнилова.

А.И. Деникин — Поход на Москву.

И. Лисенко — Записки юнкера 1917 года.

А.С. Лукомский — Воспоминания.

Н.Е. Какурин — Как сражалась революция, т. 1, т. 2.

В.Е. Павлов — Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917-1920 годов.

С.М. Пауль — С Корниловым.

Ю. А. Рейнгардт — Добровольческая армия. Мой взвод.

А.П. Филимонов — Кубанцы.

"Родина" — ежемесячный общественно-политический научно-популярный журнал N 10 1990 года Верховного Совета РСФСР.

1

Content

Шемякин Сергей Анатольевич
Господа офицеры!

ИНФОРМАЦИЯ

Господа офицеры!