А. С. Байетт

Чудеса и фантазии

A. S. Byatt

THE DJINN IN THE NIGHTINGALE’S EYE

Copyright © 1994 by A. S. Byatt

ELEMENTALS: STORIES OF FIRE AND ICE

Copyright © 1998 by A. S. Byatt

LITTLE BLACK BOOK OF STORIES

Copyright © 2003 by A. S. Byatt

All rights reserved

Серия «Большой роман»

© С. В. Бранд, перевод, 2017

© Д. М. Бузаджи, перевод, 2017

© О. Н. Исаева, перевод, 2017

© В. К. Ланчиков, перевод, 2017

© О. В. Петрова, перевод, 2017

© А. Д. Псурцева, перевод, 2017

© Д. В. Псурцев, перевод, 2017

© М. И. Талачёва, перевод, 2017

© И. А. Тогоева, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство ИНОСТРАНКА®

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

* * *

Джинн в бутылке из стекла «соловьиный глаз»

Пять сказок

Посвящается Джевату Чапану

Стеклянный гроб

Жил да был на свете портняжка, славный неприметный человек. Шел он как-то лесом, куда занесло его, должно быть, во время странствий в поисках работы: в те поры мастеровые люди, чтобы хоть немного заработать на пропитание, исхаживали много дорог, а наряды тонкой работы, какие выделывал наш герой, раскупались не так бойко, как дешевое, наспех пошитое платье, хоть то и сидело скверно и изнашивалось скоро. Но портняжке все нипочем: он по-прежнему искал, не будет ли кому нужды в его умении. Вот идет он по лесу и воображает, что где-то за поворотом ждет его счастливая встреча. Да только кому тут повстречаться: ведь он забирался все дальше в темную чащу, где и лунный свет не сиял, а лишь рассыпался по мху тупыми голубоватыми иголочками. И все же набрел он на поляну, а на поляне домик – стоит и будто его дожидается. И обрадовался же портняжка, когда увидел, что из щелей меж ставен пробивается желтый свет. Он смело постучал в дверь. В доме зашуршало, заскрипело, дверь чуть-чуть приотворилась, и показался за нею старичок: лицо словно седой пепел, длинная косматая бородища тоже седа.

«Я заплутавший в лесу путник, – сказал портняжка. – И еще я искусный мастер. Брожу, ищу, не найдется ли где работы».

«Не пущу я тебя, – отвечал седой старичок. – В искусных мастерах я нужды не имею, а вот не впустить бы мне вора».

«Будь я вор, – сказал портняжка, – я бы ворвался силой или залез тайком. Нет, я честный портной. Сделай милость, помоги».

А за спиною у старика стоит большой, с хозяина ростом, пепельно-серый пес – глаза красные, из пасти жаркое дыхание. Пес глухо поворчал, порычал, но потом сменил гнев на милость и приветливо махнул хвостом. Тогда старик сказал: «Вот и Отто почитает тебя честным человеком. Будь по-твоему, пущу тебя на ночлег, а уж ты отслужи честь по чести. Помоги приготовить ужин, прибраться – делай всякую работу, какая найдется в моем скромном жилище».

Впустил он портняжку, и тот, вошедши в дом, увидал престранное собрание домочадцев. В кресле-качалке сидели петушок в ярких перьях и его белоснежная подруга. В углу, где камин, стояла коза черно-белой масти, с узловатыми рожками и глазами как бы из желтого стекла. На каминной полке лежал большой-пребольшой кот, пестрый, весь в разводах и подпалинах, – лежит и глядит на портняжку зелеными холодными, как самоцветы, глазами с щелками-зрачками. А за столом стоит дымчатая коровка с теплым влажным носом и бархатистыми карими глазищами, и дыхание ее точно парное молоко. «Желаю здравствовать», – сказал портняжка всему обществу, потому что никогда не забывал об учтивости. Животные оглядели его испытующими умными глазами.

«Еда и питье на кухне, – сказал седой старичок. – Займись-ка стряпней, а после вместе поужинаем».

И портняжка взялся за дело. Нашел на кухне муку, мясо, лук, вылепил знатный пирог и украсил корку чудесными цветами и листьями из теста – мастер во всем мастер, хоть бы и брался не за свое ремесло. А покуда пирог поспевал, портняжка порылся на кухне, задал козе и корове сена, петушку и курице насыпал золотого пшена, коту принес молока, а серому псу – костей да жил, от мяса для начинки оставшихся. Принялись портняжка и старик за пирог, а от пирога теплый дух пышет по всему дому. Старик и говорит: «Отто правильно угадал: ты славный и честный человек. Обо всех позаботился, никого не обидел, ни от какой работы не уклонился. И хочу я тебя за твою доброту наградить. Вот тебе три подарка – какой выбираешь?»

И старик положил перед портняжкой три вещицы. Первая – сафьяновый кошелек, в котором что-то позвякивало. Вторая – котелок, снаружи черный, а внутри блестящий, начищенный, посудина прочная и вместительная. А третья – стеклянный ключик тонкой затейливой работы, игравший всеми цветами радуги. Оглянулся портняжка на животных: не будет ли от них какого совета, а те только смотрят на него ласковыми глазами, и больше ничего. И подумал портняжка: «Про эти подарки лесных жителей я знаю. Первый – это, верно, кошелек, в котором деньги не переводятся, второй – котелок, которому скажешь заветное слово – и будет тебе доброе угощение. Слышал я про эти диковины, встречал и тех, кто получал плату из таких кошельков и едал из таких котелков. Но стеклянный ключик – вещь видом не виданная, слыхом не слыханная. И для чего такой ключ, в толк не возьму: повернешь в замке – одни осколки останутся». Этот стеклянный ключик портняжка и выбрал. Мастер есть мастер: он-то понимал, какая сноровка нужна, чтобы выдуть из стекла такую тонкую бородку и стерженек; притом же он никак не мог взять в толк, что это за ключ такой и для чего он предназначен, а любопытство способно толкнуть человека на что угодно. И портняжка сказал: «Выбираю этот красивый ключик».

«Такой выбор подсказало тебе не благоразумие, а удаль, – молвил старик. – Ключ этот – ключ к приключению. Если только ты соизволишь пуститься на его поиски».

«Отчего же не пуститься, – отвечал портняжка, – раз уж в этой глуши мое мастерство все равно ни к чему и раз уж в выборе моем не было благоразумия».

Тут животные подошли поближе, обдавая портняжку своим парны́м дыханием, в котором слышался сладкий запах сена и летнее благорастворение, и устремили на него ласковые ободряющие взоры нечеловечьих глаз; пес положил голову ему на башмак, а пестрый кот примостился на ручке его кресла.

«Выйди за порог, – сказал старик, – кликни Девицу-Ветрицу из рода Западного Ветра, покажи ей ключ, и она отнесет тебя, куда надобно. Доверься ей без боязни, не противься. Станешь вырываться или досаждать вопросами – она сбросит тебя в колючие заросли, откуда пока выберешься, живого места не останется. А как долетите до места, оставит она тебя среди безлюдной вересковой пустоши, на гранитной глыбище. Хоть и кажется, будто глыба лежит без движения от самого начала времен, это и есть врата, за которыми ждет тебя приключение. Положи на глыбищу перо из хвоста этого вот петушка, которое он охотно тебе пожертвует, и откроется вход. Не раздумывая, не страшась, спускайся под землю, все ниже, ниже. Держи ключ перед собою, и он будет освещать тебе путь. Так придешь ты в каменную палату и увидишь две двери, за которыми начинаются ветвящиеся ходы, но ты в них не вступай. Будет там еще одна дверь, низкая, завешенная, за нею – ход вниз. Рукою ты завесы не касайся, а приложи к ней млечное белое перышко, что подарит тебе курочка. Тогда незримые руки раздвинут завесу, дверь за ней растворится, и ступай через нее в залу – там и найдешь, что найдется».

«Что ж, приключение так приключение, – сказал портняжка. – Правда, я страх как боюсь темных подземелий, куда не заглядывает дневной свет, а над головой тяжелая толща».

Петух и курочка дали портняжке выдернуть у них по перу – одно черное, с изумрудным отливом, другое белое, как сливки. Попрощался портняжка со всеми, вышел на поляну и, воздев свой ключик, призвал Девицу-Ветрицу.

Дрожь, плеск, шелест пробежали по кронам, заплясали лежавшие возле дома клочья соломы, взметнулась и закружилась вихрями пыль – то пролетала над лесом Девица-Ветрица. Длинные воздушные руки подхватили портняжку, и он, обмерев от восторга и страха, почувствовал, что поднимается ввысь. Сучковатые пальцы деревьев норовили его ухватить, но он, влекомый юрким порывом, все уворачивался и наконец, взлетев выше леса, оказался в незримых объятиях стремительной стихии, что со стоном неслась в поднебесье. Приникнув к воздушной груди, он и не думал кричать или отбиваться, а заунывная песня Западного Ветра, в которой смешались морось дождей, сияние солнца, течение облаков, блеск плывущих звезд, окутала его точно сетью.

И вот, как и обещал седой старичок, Девица-Ветрица оставила его на серой гранитной глыбе и, завывая, умчалась восвояси. Портняжка положил на голый, выщербленный гранит петушье перо – и в тот же миг глыба с натужным стоном и хрустом выворотилась из земли, поднялась в воздух, точно подхваченная чашей весов или поддетая снизу стержнем, и ухнула рядом, так что поросшая вереском почва всколыхнулась, будто гладь вязкого моря. На месте же глыбы, среди корешков вереска и узловатых корней утесника, чернело сырое отверстие. Портняжка, недолго думая, полез в него: лезет, лезет, а на уме одно – что над головою-то камни, и торф, и земля. А воздух внутри студеный, волглый, а под ногами слякотно, мокро. Вспомнил он про свой ключик, решительно выставил его перед собой, и тот вспыхнул искристым светом, так что на шаг вперед разливалось серебристое свечение. Так добрался портняжка до покоя о трех дверях. В щелях под двумя большими дверями брезжил свет – желтый, манящий, третья же дверь сокрыта была мрачной кожаной завесой. Едва портняжка провел по этой завесе кончиком мягкого курочкина пера, как завеса разъялась, собравшись в прямые складки наподобие нетопырьих крыл, а за нею распахнулась темная дверца, ведущая в узкую нору, куда портняжка мог бы протиснуться разве что по плечи. Тут-то и напал на него страх: ведь седой приятель про тесный лаз ничего не рассказывал. Может статься, сунет он туда голову – тут ему и конец.

Он огляделся и увидал, что ходов, подобных приведшему его в этот покой, ведет сюда премножество и все до единого извилистые, расщелистые, сырые, все в переплетениях корней. «Пойдешь назад – чего доброго, заплутаешь, – рассудил портняжка. – Видно, придется лезть в нору, а там будь что будет». Он собрал всю свою храбрость, зажмурил глаза, сунул голову и плечи в нору – и ну вертеться-ворочаться. Протиснулся и кубарем ввалился в просторный каменный чертог, озаренный лившимся ниоткуда мягким светом, в котором даже сияние ключика сделалось тускло. Чудо, что в этой кутерьме ключик уцелел: стекло осталось таким же ясным и невредимым, как и прежде. Портняжка обвел взглядом чертог и увидал три предмета. Первый оказался грудой склянок и пузырьков – все в пыли, в паутине. Второй – стеклянный купол в рост человека, повыше нашего героя. Третий же был светящийся стеклянный гроб на золоченом ложе, укрытом богатым бархатным покровом. И все они – и груда, и купол, и гроб – источали матовое свечение, точно доносящееся из глубины мерцание жемчугов или фосфорические огни, что сами собой блуждают по глади Южных морей, а близ нашего берега, в Ла-Манше, по ночам окаймляют вздымающиеся отмели и наделяют млечной белизной их серебристые оконечности.

«Эге, – смекнул портняжка, – что-то из этих трех, а то и все три, и есть мое приключение». Принялся он перебирать склянки. Были они всяких цветов: красные, зеленые, синие, дымчатые, как топаз, а внутри всего-навсего какие-то испарения или капли жидкости, в той плавает струйка дыма, в этой болтается спиртуозная влага. Каждая склянка была закупорена и запечатана, но осторожный портняжка не стал их распечатывать, положив прежде хорошенько разведать, куда он попал и что ему предстоит совершить.

Затем он приблизился к куполу. Хотите представить, каков был этот купол, – вспомните чудесный стеклянный колпак у вас в гостиной, под которым обыкновенно сидят как живые на ветках яркие птахи или порхают таинственные бабочки и мотыльки. А может быть, вам случалось видеть хрустальный шар с крохотным домишком внутри, над которым, если шар потрясти, заискрится метель. Под куполом же помещался целый замок – величавое, прекрасное здание с несчетными окнами, изгибистыми лестницами и множеством башен, с которых без движения свисают яркие флаги. Вокруг раскинулся красивейший парк: деревья и террасы, дорожки и лужайки, водоемы с рыбками и беседки, увитые розами, на одном дереве качели – все, чего бы ни пожелала душа обитателя обширного и привольного поместья. И все как настоящее, только что не шевелится и сработано в такую малую меру, что рассмотреть тонкую резьбу и мелкие предметы можно не иначе как в увеличительное стекло. Портняжка же, как я говорила, был в первую очередь мастер: он глаз не мог оторвать от такой красоты и все дивился, какой же тонкости должны быть инструменты, что ее произвели. Смахнул пыль, полюбовался еще и подошел к стеклянному гробу.

Случалось ли вам наблюдать, как резвый ручей, добежав до невысокого уступа, перекатывается через него стеклянной гладью, под которой протягиваются слегка колеблемые приметной все же быстриной длинные пряди тонких водорослей? Вот и здесь, под гладью толстого стекла, заполняя собою всю внутренность гроба, беспорядочными волнами лежали длинные золотые пряди – портняжке было показалось, что он набрел на целый сундук золотой пряжи. Но тут он разглядел в бахромчатой прогалине прекраснейшее лицо, какое ни во сне, ни наяву не привидится, – неподвижное бледное лицо с длинными золотыми ресницами на бледных щеках и дивными бледными губками. Девушка была укутана золотыми волосами, точно мантией, упавшие на лицо спутанные локоны чуть шевелились от дыхания, и портняжка догадался, что девушка жива. И еще догадался он, что тут-то и начинается его приключение: он, как водится, освободит спящую, а она в благодарность за это станет его невестой. Но девушка во сне была так хороша, так безмятежна, что портняжке прямо духу не хватало тревожить ее покой. И он стоял и гадал, как она здесь очутилась, да сколько уже времени тут провела, да какой у нее голос, – словом, размышлял про всякий вздор, а дыхание спящей все взбивало и взбивало золотую пряжу ее волос, упавшую на лицо.

Наконец портняжка углядел на боковине гроба – а был он цельный, точно яйцо из зеленого льда: ни щелки, ни трещинки, – крохотную замочную скважину. И понял портняжка, что это и есть замок, который отмыкается его чудесным изящным ключиком. С тихим вздохом вставил он ключ в скважину и стал ждать. А ключик скользнул внутрь и будто вплавился в стенку гроба, так что на миг ее стеклянная поверхность стала гладкой, без малейшего отверстия. Вслед за тем раздался странный звук вроде звона колокольцев, и гроб рассыпался на ровные осколки, длинные и острые, как сосульки, и каждый, звякнув оземь, вмиг исчезал. Открыла девушка глаза, а они у нее как васильки или небо летней порой. Портняжка же смекнул, что надо делать: склонился и поцеловал ее дивную щеку.

«Стало быть, это ты? – промолвила девушка. – Это ты долгожданный спаситель, который меня расколдует? Значит, ты и есть принц?»

«Ну нет, – возразил портняжка. – На этот счет ты заблуждаешься. Я не больше – но и не меньше – чем портной, шью наряды тонкой работы. Брожу по свету да ищу, где бы честным трудом заработать на прожиток».

Девушка так и залилась веселым смехом – ей, как видно, пришлось промолчать не один год, но голос ее уже окреп, и смех гулко прокатился по странному подземелью, даже стеклянный дрязг задребезжал, как надтреснутые колокольцы.

«Помоги мне выбраться из этого мрачного логова – и тебя ждут такие богатства, что не будет нужды заботиться о прожитке до конца своих дней, – сказала она. – Видишь там заточенный в стекле прекрасный замок?»

«Еще бы. Вижу и дивлюсь искусной работе».

«То работа не резчика, не миниатюрщика, но злого волшебника. Замок этот прежде был моим домом. Моими были окрестные леса и луга, и мы с милым моим братом гуляли там на просторе. Так мы и жили, пока однажды вечером, спасаясь от непогоды, не забрел к нам этот самый злой волшебник. Надобно тебе знать, что мы с братом близнецы. Брат был хорош собой, как ясный день, ласков, как олененок, ладный, как яблочко наливное. Мне было так отрадно с ним, а ему со мною, что мы дали обет не вступать ни с кем в супружество, а весь век мирно жить в своем замке, дни напролет проводя в охоте и играх. В тот вечер, когда незнакомец постучался к нам в замок, бушевала буря; шляпа и плащ пришельца промокли до нитки, но на лице его играла улыбка. Брат радушно пригласил его войти, предложил остаться на ночлег, угостил жарки́м и вином, они вместе пели песни, играли в карты, а потом сидели у очага и рассуждали обо всем, что только случалось на белом свете. Меня раздосадовало и даже немного опечалило, что брату пришлось по вкусу общество чужого, и я отправилась к себе в почивальню раньше обычного. Я лежала и слушала, как завывает Западный Ветер меж крепостными башнями, пока не охватила меня неспокойная дремота. Проснулась я оттого, что по комнате звонко разливалась странная, очень красивая музыка. Я привстала посмотреть, что бы это значило, и тут дверь медленно растворилась и в почивальню твердой поступью вошел наш незнакомый гость. Платье на нем уже просохло, черные волосы вились кудрями, он улыбался, но лицо его внушало страх. Я хотела пошевелиться, но тело мое было точно спеленуто, и такие же незримые пелена крепко обвили голову и лицо. Пришелец объявил, что не желает мне зла. Он чернокнижник, и звонкая музыка в почивальне наколдована им. Его намерение – получить мою руку и сердце и жить-поживать в этом замке вместе со мною и моим братом. Я отвечала – ибо мне вновь дана была возможность говорить, – что вовсе не помышляю о замужестве, а хочу остаться в девицах и наслаждаться счастливой жизнью с милым моим братом, и больше ни с кем. Тогда чернокнижник сказал, что этому не бывать: волей или неволей, а я буду принадлежать ему и брат мой держится тех же мыслей. „Увидим“, – отвечала я. „Может, и увидишь, – невозмутимо промолвил колдун под звон, гул и визг музыкальных орудий, – но говорить с ним об этом ты не будешь и про то, что случилось тут, не расскажешь: я наложил на тебя заклятье, и ты будешь молчать, как будто тебе отрезали язык“.

На другой день я порывалась предупредить брата, но обещание колдуна исполнилось: стоило мне попытаться открыть рот, как язык у меня отнимался и я немотствовала, точно кто-то большими стежками, прямо по живому, зашил мне губы. Но если мне за столом хотелось спросить соли либо завести разговор о дурной погоде, я вновь обретала дар речи, так что брат, к великой моей досаде, ничего не заметил и преспокойно отправился с новым приятелем на охоту, оставив меня одну у камина безмолвно терзаться страшными предчувствиями. Так просидела я целый день, а когда приблизился вечер, когда по лужайке у замка протянулись длинные тени и закатные лучи остыли и окрасились медным цветом, я уже знала наверное, что стряслась беда. Выбежав из замка, бросилась я в темный лес. Навстречу мне из лесу вышел колдун. Одной рукой он вел под уздцы коня, а в другой держал поводок, к которому была привязана высокая борзая с такими печальными глазами, какие не примечала я ни у одной твари земной. Колдун рассказал, что брат мой внезапно уехал, пробудет в отлучке очень долго и неизвестно когда вернется, меня же и замок оставил он на его попечение. Рассказывал он весело, точно ему и дела не было, поверю я или нет. Но я объявила, что не подчинюсь этому самовластью, и с облегчением услыхала, что голос мой звучит твердо и уверенно: я боялась сделаться снова безгласной, как бы с зашитыми губами. При этих словах из глаз борзой покатились слезы, с каждым мигом все обильнее, все крупнее, и я не знаю как догадалась, что под обличьем этого кроткого, беззащитного животного сокрыт мой брат. В гневе вскричала я, что против моей воли колдун ни мною, ни домом моим не завладеет. Он на это признался, что я угадала верно: без моей воли он и в самом деле не в силах добиться своего, но если я не прочь, он постарается снискать мою благосклонность. Этому не бывать, отвечала я, пусть и не мечтает. Он разъярился и пригрозил, если я стану противиться, лишить меня дара речи на веки вечные. Но я отвечала, что без милого брата мне и свет не мил: к чему мне речь, если говорить ни с кем нету охоты. „Посмотрим, что ты скажешь, когда протомишься сотню лет в стеклянном гробу“, – промолвил колдун. Он взмахнул руками, и замок уменьшился и сделался таким, как ты видишь. Тогда он взмахнул руками еще раз-другой, и замок оделся стеклом – таким, как ты видишь. Сбежавшуюся прислугу – лакеев, горничных – он заточил, как ты видишь, каждого в отдельную склянку и напоследок заключил меня в стеклянный гроб, где ты меня и нашел. А теперь, если ты желаешь, чтобы я стала твоей, поспешим отсюда прочь: колдун имеет обыкновение наведываться сюда, чтобы проверить, не сделалась ли я уступчивее».

«Конечно, мне хочется, чтобы ты стала моей, – сказал портняжка. – Ты – обещанная мне чудесная награда, это же мой пропавший стеклянный ключик вернул тебе свободу, да я уж и полюбил тебя всей душой. Но что ты лишь за вызволение из стеклянного гроба готова отдать мне руку и сердце – это мне как-то странно. Что ж, когда ты вновь утвердишься в своих правах, когда к тебе вернутся и дом, и земли, и слуги, ты вольна будешь передумать и жить, если пожелаешь, в безбрачии и одиночестве. С меня же довольно и того, что я любовался дивной золотой сетью твоих волос и касался губами этой нежной-пренежной, белой-пребелой щеки».

А вы, любезные мои простодушнейшие читатели, извольте угадать, что подсказало ему эти речи: участливость или хитрость, – он же видел, что девушке больше всего хочется распоряжаться собой без принуждения, а замок со всеми садами, хоть в нынешнем состоянии его и можно было обмерить булавкой или стежками, ногтем или наперстком, все же имел такой нарядный и пышный вид, что всякий почел бы за счастье в нем поселиться.

По бледным щекам красавицы разлился нежный розовый румянец, и она чуть слышно промолвила, что чары есть чары, а поцелуй, данный ей после того, как стеклянный гроб был благополучно уничтожен, как и всякий поцелуй, обязывает к благосклонности, вольно он был получен или невольно.

Пока они таким учтивым образом дискутировали о том, как достойнее поступить в этих казусных обстоятельствах, раздался шум, зазвенела музыка, и девушка в великой тревоге воскликнула, что чародей приближается. Герой же наш оробел и растерялся: ведь седой наставник не научил его, что надо делать при подобной оказии. И все же он сказал себе: «Надо мне, сколько станет сил, защищать эту девушку, которой я столь многим обязан, которую сам же – к добру или к худу – избавил от сна и немоты». Оружия, кроме острых иголок да ножниц, он с собой не носил, но его осенило, что можно пустить в ход осколки стеклянного саркофага. Он выбрал осколок подлиннее и поострее, обернул тупой конец подолом своего кожаного передника и стал ждать.

И вот на пороге вырос закутанный в черный плащ, ухмыляющийся свирепой ухмылкой чернокнижник. Задрожал портняжка, взмахнул осколком, а сам так и ждет, что противник оборонится от него колдовством или заледенит ему руку. Но тот лишь шагнул вперед и потянулся к девушке. И тут наш герой со всей силы всадил ему в сердце стеклянный осколок. Колдун рухнул наземь и прямо у них на глазах иссох, сморщился и обратился в горстку серой пыли да толченого стекла.

Девушка всплакнула и молвила, что это уж второй раз, как портняжка ее спасает: все говорит за то, что он достоин ее руки. А потом она хлопнула в ладоши, и в тот же миг и она, и портняжка, и все, что их окружало, – замок, груда склянок, горсть пыли – поднялось в воздух и перенеслось на холодный склон какого-то холма, где их ожидал тот самый седой старичок со своей борзой Отто.

И как вы, догадливые мои читатели, должно быть, поняли, Отто и был той борзой, в которую превратился брат заточенной в гробу красавицы. Девушка припала к серой шерстистой шее и залилась ясными слезами. И когда они смешались с горючими слезами, брызнувшими из глаз пса, чары спали, и перед девушкой стоял златокудрый юноша в охотничьем платье. Обнялись они от полноты сердца и долго-долго друг друга не отпускали.

А меж тем портняжка с помощью седого старичка провел по стеклянному футляру, заключающему в себе замок, петушьим и куриным перышками, что-то загудело, загрохотало, и замок сделался таким же огромным, как и прежде: величавые лестницы, несчетные двери – все на месте. Вслед за тем портняжка с седым старичком принялись откупоривать пузырьки и склянки, дым и влага исходили из них легким вздохом и принимали человеческий облик: лесник и дворецкий, кухарка и горничная; велико было их изумление, когда они обнаруживали, где очутились.

Девушка рассказала брату, что портняжка пробудил ее от сна, сразил чернокнижника и добился ее руки. Юноша же поведал про портняжкино ласковое с ним обращение и предложил, чтобы он поселился в замке и жил вместе с ними, не зная забот. И портняжка зажил с ними в замке, не зная забот. Юноша с сестрой ездили в дремучий лес на охоту, а портняжка, у которого душа не лежала к таким забавам, оставался дома у камина, вечера же они славно проводили вместе.

Одного лишь портняжке недоставало. Без работы мастер не мастер. И он велел принести тончайшие шелковые ткани и яркие нитки и для души занялся делом, которым прежде занимался из нужды.

История Годэ

Жил-был в приморской деревне молодой матрос, и ничего-то у него не было, кроме отваги да ярких глаз – но уж яркие они были, ничего не скажешь, – и силой его боги тоже не обидели.

Ни одной девушке в деревне он был не ровня, потому что слыл он не только за бедняка, но и вообще за человека непутного, но, однако ж, нравилось девушкам смотреть, как он по улице похаживает, таким вот манером, и пуще всего, как он пляшет, выделывает своими длинными ногами ловкие, хитрые коленца, и всё, значит, с такой вот ухмылкой на губах.

И больше всех на него заглядывалась одна из девиц, мельникова дочка, пригожая, статная и пребольшая гордячка – юбка у ней с тремя прошвами глубокого бархата, – но никак, стало быть, она не желает выдать, что он ей по нраву: знай стреляет на него глазами искоса, когда он того не видит. Ну и многие другие девушки на него засматривались. Так уж оно в жизни устроено, по справедливости или не по справедливости, на иного только и любуются, а другой хоть посвистом зови, ни одна на него не глянет, покуда сам дьявол какую не подтолкнет, но это уж как Святому Духу заблагорассудится…

Он надолго, бывало, в море уходил, матрос-то, он все в дальние плаванья подряжался, и на верхний край света плавал за китами, и на южную морей околицу, там – если правду старики толкуют! – воды бурлят-кипят, там огромные рыбины, будто острова затонувшие, плавают, там, слышь, русалки поют зеленокожие, змееволосые, поют да смотрятся в зеркальце. И был этот матрос как паруса ставить, так на мачте проворней всех, как гарпун метать, так метче всех, но деньжат сколотить не удавалось ему, хозяин доход, слышь, прибирал-то, так и плавал он за малые гроши.

Зато как приплывет, сядет на площади деревенской и рассказывает, что́ в дальних краях повидал, и все жители слушают. И вот однажды рассказывал он и заметил, что пришла мельникова дочка, белая, гордая и чинная, и пристроилась с краешку, тоже, значит, ушки на макушке, тогда он ей и говорит, что могу, мол, привезти тебе с Востока шелковую ленту, коль пожелаешь. А она не говорит, желает или нет, только по лицу ее он смекает, что ленту заиметь она не прочь.

И ушел он в море, в дальние страны, и добыл ту ленту у дочки торговца шелками; было это в той стране, где у женщин кожа словно золото, а волосы словно черный шелк, но и им любо посмотреть, как пляшет мужчина-матрос, длинными ногами хитрые, ловкие коленца выделывает, и всё со смелой ухмылкой на губах. И вот обещал он дочке торговца шелками, что вернется вновь, и приплыл домой с лентою, лента в надушенную бумагу уложена, и на танцах у себя в деревне подходит к мельниковой дочери: вот, мол, тебе подарок.

У ней сердце в груди так и скакнуло, так и вздрогнуло, но она, гордячка, с собой справилась и спрашивает этак с прохладцею: ну и какова, мол, цена за эту ленту? А лента роскошная, радужного шелка, какого в наших краях и не видывали.

Очень ему обидно стало за подарок свой, он и говорит: цена с тебя такая ж, как и с той, что мне ленту дала. Дочка мельникова спрашивает:

– И что ж за цена?

– Ночей не спать, покуда я не вернусь, – отвечает матрос.

– О, это будет слишком дорого, – говорит дочь мельника.

А он ей:

– Ничего не знаю, плати, коль назначено!

Ну и заплатила она, как водится; он на слове заносчивом ее поймал; она его гордость задела, а мужчина по злой гордости всегда свое возьмет, он и взял сполна, ведь он уж давно ей сердце перевернул своей пляской, и была она сама не своя от его обиды и от его речей.

И стал он ее спрашивать: а что, если он снова уйдет в море, чтоб долю себе искать, станет ли она дожидаться, покуда он придет и посватается?

Отвечала она:

– Долго пришлось бы мне ждать-пождать, ведь тебя в каждом порту женщина ждет и на каждом причале и на каждом ветерке лента шелковая развевается.

Он говорит:

– Наверное, все же будешь ждать?

А она опять не сказала ему ни да ни нет, будет ждать иль не будет.

Он тогда ей сказал:

– Да, ты женщина со злым норовом, но знай, я вернусь…

И вот спустя время люди начали примечать: попритухла ее красота, и походка ее сделалась этакая увалистая, и глаза всё уставлены в пол, и такая она вся стала тяжелая. И повадилась она ходить в гавань, и сидит там подолгу, и смотрит, как причаливают корабли, и хотя никогда ничего не спросит, всем ведомо, отчего она здесь и кого она дожидает. Но словечка, между прочим, никому не скажет, как воды в рот набрала. А еще видели ее на горке, где стоит часовня Божьей Матери, надо думать, она там молилась, но молитв ее никому не доводилось слышать-то.

Вот идет время, катится, корабли возвращаются и снова в море уходят, а кой-какие так в море и канули, и известно про них, что команда в морской пучине, только про его корабль ничего не слыхать, ни плохого ни хорошего; в эту пору почудилось однажды ночью мельнику, будто крикнула сова этак жалобно, то ли в амбаре у него замяукала кошка; он туда, но там никого-ничего, только видит он кровь на соломе. Он, понятно, позвал свою дочь; является она бледная точно смерть и глаза потирает, как будто спросонья; он ей молвит: «Смотри-ка, здесь кровь на соломе!» – а она отвечает: «Что была за нужда тебе, батюшка, беспокоить меня ночью от сладкого сна? Вижу я, то собака крысой ужинала или кошка терзала мышь здесь в амбаре…»

Домочадцы заметили – они тоже сбежались в амбар, – какая она белая, бледная, но стоит она прямо, держит свечу ровно, все и пошли обратно по своим постелям.

Потом приплыл-таки его корабль, сперва на горизонте показался, потом входит в гавань, матрос молодой сбегает на берег и первым долгом смотрит, не ждет ли она его, и видит, что ее нет. А ведь он, покуда шар земной обплыл, все-то представлял, видел в своей душе, как она его в гавани ждет, с гордым красивым личиком, заветная цветная лента на ветру колышется, и тут, понятное дело, он сердцем ожесточился, что она не пришла его встречать. Но не стал он про нее спрашивать, обнялся-поцеловался с девушками, что стояли на причале, и пустился по дороге в гору, к своему, значит, дому.

И вдруг замечает, крадется кто-то в тени придорожной стены, какая-то женщина, бледная-пребледная, худая-прехудая, то замрет, то медленно так пробирается. Сперва и не признал он ее. А она, может, и думала мимо него так-то пробраться, уж очень она изменилась.

Он ей и говорит:

– Что ж не пришла меня встречать?

Она отвечает:

– Не могла.

Он говорит:

– Так ты ж все равно ходишь по улице.

Она ему:

– Хожу, да уж вышла вся.

Он ей молвит:

– Это мне не главное. А главное, что ты меня в гавани не приветила.

Говорит она:

– Тебе, может, и главное, а я теперь другая. Время минуло. Что было прежде, то быльем поросло. Пусти, мне пора.

Не стал он ее удерживать.

В этот вечер танцевал он с Жанной, дочкой кузнеца, у которой зубы белые, ровненькие, а маленькие ручки как пухлые розовые бутоны.

И все ж на другой день пошел он искать дочку мельника и нашел ее в часовне на горе. Он ей сразу и говорит:

– Пойдем танцевать со мной.

Она ему отвечает:

– Слышишь, маленькие ножки, босые ножки поплясывают?

Он говорит:

– Нет, только слышу, как море о берег бьет, да как воздух шуршит по сухой траве, да еще флюгер скрыпит, крутится на ветру…

А она:

– Всю-то ночь плясали ножки у меня в голове, такой все по кругу пляс, сперва посолонь, потом против солнца, и совсем было мне не уснуть.

Он свое: пойдем да пойдем со мной.

А она:

– Разве не слышишь, как танцует эта кроха?..

И вот так у них и повелось, то ли неделю, то ли месяц, то ли два, танцует он с Жанной, дочерью кузнеца, а потом поднимается на гору в часовню за мельниковой дочерью, и все тот же от нее получает ответ, но ему и надоело это в конце концов, мужчина красивый, отчаянный, какое у него может быть терпение, он ей молвит:

– Долго я тебя ждал, а ты все нейдешь. Или приходи теперь же, или конец моему жданью!

А она отвечает:

– Как же я могу с тобой пойти, если ты не слышишь, как танцует кроха?

И тогда он сказал:

– Ну и оставайся с этой крохою, коль она тебе дороже меня!

Она в ответ ничего, знай слушает море, да ветер, да флюгер, он и ушел от нее совсем.

Вскоре женился он на Жанне, кузнецовой дочери, и уж плясали на свадьбе – чуть ноги не отплясали; волынщик старался вовсю, а барабанщик так лупил палочками, что барабан подскакивал; а жених длинноногий, тот отплясывал лучше всех, кверху подсигивал, хитрые, ловкие коленца выделывал, с веселой ухмылкой на губах; невеста вся от танцев, от круженья раскраснелась-разрумянилась; в ту пору снаружи поднялся ужасный ветер, звезды потонули в тучах, как в волнах. Но однако ж, молодые отправились почивать в хорошем настроеньи, добрый сидр грел их сердце, и затворили двери своей уютной кровати от злой непогоды, и повалились в обнимку на мягкие перины.

Вдруг на улицу явилась дочка мельника, босоногая, в ночной сорочке, и бежит она вот так вот, из стороны в сторону руками поводит, словно женщина, что гонится за курицей, и отчего-то она зовет: «Подожди, ну подожди хоть немножечко!» И как будто бы видели люди, что бежит впереди нее, и не просто бежит, а как по кругу поплясывает, то против солнца, то посолонь, дитя нагое маленькое, волосы у него торчком, точно желтое пламя, пальчиками какие-то знаки делает. А некоторые говорили, будто его не было, бежал по дороге столбик вихревой, а в нем горстка праха, комочек волос да несколько прутиков. А вот ученик мельника, тот словно бы слышал до этого уж несколько недель, как топочут, шуршат в амбаре на чердаке босые маленькие ножки, но старухи и молодые умники, которые всегда все знают лучше всех, посмеялись над ним: мол, мыши шуршат. Однако ж он сказал им, что, слава богу, мышей много слышал на своем молодом веку, чтобы мышь, значит, отличить, и вообще парень он был здравый.

Мельникова же дочка бежала и бежала за неведомым тем плясанием, по всем улицам пролетела, по площади и в гору бросилась по узкой тропке к часовенке, под ноги не глядела, все голени содрала о колючий терн, и все-то тянула, тянула вперед руки и звала: «Подожди, подожди хоть немножечко!» Но дитя – если это было дитя – знай плясало и резвилось впереди и сверкало босыми ножками по гальке да по траве, а ей все труднее и труднее угнаться-то, ветер в юбках у ней путался, тьма лепила в лицо. Забралась она как-никак на утес, крикнула последний раз: «Погоди!» – да и прыгнула и расшиблась насмерть об острые камни внизу, и уж только наутро, как начался отлив, отыскали ее и принесли, всю в синяках, переломанную, что и смотреть-то было страшно, ни следа от былой красавицы.

Как вышел он на улицу и увидел ее неживую, так взял ее за руку и говорит: «Это потому, что не поверил я тебе, не поверил в танцора маленького! Но зато уж теперь-то я слышу его, слышу босые ножки».

И с того самого дня бедняжка Жанна, кузнецова дочь, не имела от него радости.

В канун Дня Всех Святых пробудился он вдруг ночью ото сна, вскинулся на кровати и слышит, как хлопают маленькие ладошки, как топочут босые ножки вокруг кровати, словно со всех четырех сторон, и зовут его тоненькие пронзительные голоса на языках, что ему неведомы, хоть и обплыл он вокруг света.

Сбросил он с себя простыни, соскочил с постели и видит, стоит у изножья маленькое нагое существо, очень уж дивное, то ли из глубин морских, думает он, то ли с летнего луга, синее от холода и вместе розовое от жара, и это существо мотнуло своей огневолосой головой и пустилось вприпляску прочь, а матрос, значит, за ним, из спальни, на улицу. Все дальше и дальше за ним он поспешает, и пришли они к бухте Покойников, а ночь-то ясная, но бухта почему-то в туман закутана.

И тут из Океана стали набегать длинные ряды волн, ну прямо одна волна за другою, одна за другою, и видит он, на тех волнах, на гребешках, значит, плывут покойники с того света, все худые, серые, и простирают тонкие руки, и дергают вот так головой, и зовут своими тонкими, высокими голосами. А танцор, за которым матрос поспешал, он, слышь, прыгнул как-то на волну, матрос сам и не заметил, как за ним скакнул и очутился вдруг на каком-то корабле, корабль стоит бушпритом в море, матрос пошел по палубе и чувствует, что, хоть никого на корабле и не видать, корабль полон-полнехонек, так что и шагу ступить негде!

Он потом уж рассказывал, их, покойников, неведомо сколько было, и на корабле, и на гребнях волн, у матроса от страха чуть в голове не помутилось – что он в толпе мертвецов. Они, конечно, бестелесные, можно руку вот так протянуть прямо сквозь них, но, однако ж, обступили со всех сторон и кричат над волнами дикими, пронзительными голосами. Столько много, столько много их было, что корабль весь как будто облеплен чайками, только это не чайки, а души, или даже будто и небо, и море выстланы перьями, и каждое перышко – душа человечья, это он потом, матрос-то, рассказывал.

И он спросил танцующего ребенка:

– Нам в море плыть на этом корабле, да?

А ребенок почему-то замер, не пляшет и не отвечает.

Матрос говорит:

– Видишь, как далеко я за тобой пришел, и страх у меня в сердце, но если я там, дальше, ее найду, то готов я и в море пуститься.

А ребенок вдруг молвит:

– Подожди.

А матрос стал думать про нее, как она там, среди других, на волнах, он так и представил ее белое, исхудалое лицо, пустую грудь, сухие губы и крикнул ей: «Подожди!» – и вдруг ее голос отозвался воплем, словно эхо: «…Жди!»

Матрос давай воздух руками разгребать, ногами длинными ловкими сквозь прах покойников по доскам палубным пробираться, чтоб добраться до нее, но отчего-то нейдется, ноги как свинцом налились, а волны всё мимо катятся, одна за другой, одна за другой, одна за другой. Хотел он на волну прыгнуть – тоже не может. Вот так, рассказывает он, и простоял до рассвета, чувствовал, как они подходят и отходят, вместе с волнами, как прилив и отлив, и слышал их жалобные крики и тот самый голосок ребенка: «Подожди».

Наутро вернулся он обратно в деревню другим уж человеком, словно главная струна в нем лопнула. Мужчина в расцвете лет, а стал сидеть на площади вместе со стариками, с лица-то весь он спал, челюсть у него отвалилась. И все-то он молчит, только порой пробормочет: «Слышу, слышу теперь» или «Жду, жду, уж скорее бы».

И вот, два ли года назад, три ли, а может, тому уж десять лет, он и говорит вдруг старикам: «Слышите, люди, как танцует кроха?» Они ему говорят: мол, нет, ничего такого не слышим. Он махнул на них рукой да и пошел домой, приготовил себе постель деловито, и созвал всех соседей, и передал Жанне ключ от своего матросского сундучка, потом вытянулся на постели, худой-прехудой, кожа прозрачная, руки сложил на груди и говорит: «Долго, долго я ждал, но нынче совсем разошлись босые ножки, день и ночь топочут. Долго я терпел, но теперь, видать, у него не стало терпения». А в полночь он прошептал: «Ах, вот ты наконец…» – и испустил свой последний вздох.

И тогда в комнате – Жанна потом людям рассказывала – вдруг запахло яблоневым цветом – и тут же спелыми яблоками… Жанна-то спустя время утешилась, вышла замуж за мясника и родила ему четырех сыновей и двух дочек, все были здоровые, крепкие, но небольшие охотники до танцев.

История старшей принцессы

В давние-стародавние времена в королевстве меж морем и горами, меж лесом и пустыней жили король с королевой, и было у них три дочери. Старшая дочь бледна и тиха, средняя смугла и резва, младшая – одна из тех пригожих девочек, от коих ждут враз всего и совсем ничего, чудо как хороша и весела. Когда родилась старшая принцесса, небо было цвета голубой вероники, и лениво, никуда не спеша, брели по нему, как кудрявые овечки, большие белые облака. Когда родилась средняя принцесса, то в голубом небесном поле мчались, летели серо-кремовые перистые облака, напоминавшие конские хвосты. Когда же родилась младшая принцесса, голубое небо было чистым, как промытое стекло, ни малейшего облачка, так что казалось оно расшитым золотистыми лучами, что, впрочем, было обманом зрения.

К тому времени, как принцессы вошли в возраст, всё сильно изменилось. Когда они еще были детьми, над королевством промерцало несколько странных буревых закатов, сквозивших как будто бы зеленой морской волной, зелеными косами водорослей. Потом были не только такие закаты, но и рассветы: небо морщинилось, словно бок макрели, и пятнисто отсвечивало цветами подводного мира – темной яркой зеленью, смутно-прозрачной бутылочной зеленью; да и другие зеленые оттенки – малахитовые, нефритовые – прокрадывались на небо. Когда принцессы стали мрачноватыми девицами-подростками, изголуба-серый небосвод уже в продолжение всего дня оставался испещрен зеленоцветными крапинами и разводами – от зеленой бронзы до изумруда и бледнейшего, но зато чуть огнистого опала. В те первые дни, пока подобный порядок вещей был еще непривычным, люди вставали как вкопанные на улицах города и на полях в деревне, широко разинув рты, и охали да ахали от удивления и восхищения. Хотя уже тогда некая маленькая девочка подошла к матери и сказала, что целых три дня в небе не видно ни тени голубого, а ей так хочется голубого опять. Мать попросила ее быть рассудительной и терпеливой, «должно быть, зеленый постепенно отхлынет». И правда, примерно через месяц небо вновь обернулось голубым или по большей части голубым, но лишь на несколько дней. Потом оно затянулось – как почувствовали люди, безнадежно – аквамариновой пеленой. Голубые деньки отделялись друг от друга все бо́льшими промежутками, тона и оттенки зеленого становились все более изощренными… И спустя какое-то время стало окончательно понятно, что слово «небесно-голубой» отныне существует напрасно, что впору теперь звать небосвод «небесно-зеленым», причем он уже не в крапинах и сполохах, а унылый, бледно-однотонный, что-то среднее между прежними яблоком, травой и папоротником. Прежними, ибо при новом этом освещении и яблоко, и трава, и папоротник имели уже совсем иной вид. Что-то странное сделалось и с лимонами, апельсинами, они точно померкли; и совсем уже дикими, невразумительными стали цвета маков, гранатов, спелых стручков острого перца. Люди, которые вначале с восторгом наблюдали за изменениями в небе, теперь возроптали; и поскольку народу свойственно искать виноватых, в пропаже голубого неба принялись винить не кого-нибудь, а короля с королевой.

В столицу «за голубым небом» направлялись посланцы от народа, они приходили на дворцовую площадь и сбивались в сердитые кучки. Промеж собою король с королевой все думали-гадали, с чего быть такой напасти, утешали друг дружку: уж они-то точно не виноваты в том, что небо позеленело. Но душа их была неспокойна: ведь стоит чему-то приключиться, человеку свойственно считать кого-то в ответе – порой ближнего, а порой и самого себя. Обращались они к министрам, священникам, а также к самым лучшим, отборным генералам, чародеям и чародейкам. Министры сказали: пока еще не ясно, чем горю помочь, но уже сейчас, вероятно, следует выделить из казны особые средства. Священники полагали, что народ нуждается в духовном оздоровлении; только терпение и самоотречение всех спасут, надобно блюсти строгий пост, воздерживаться от чечевицы, есть побольше салату. Не решить ли вопрос нападением на восточных соседей? – предлагали генералы. Объявить восточных соседей во всем виноватыми; марши и битвы отвлекут народ.

Почти все чародеи и чародейки советовали пуститься на поиски чудесного избавления. Один довольно могущественный и обычно безмолвный чародей, который лишь изредка, но зато удачно вмешивался в государственные дела, вышел из своей пещеры и объявил, что нужно кого-нибудь отправить по той древней заброшенной дороге, что ведет через дремучие леса, через жаркие пустыни, в великие горы, чтоб добыл единственную на свете серебряную птицу вместе с ее гнездом из ясеневых веток. Живет эта птица за высокой каменной стеною в саду у Горного старика и питается чистейшей влагой из хрустального источника жизни. Оберегают птицу заросли терна, чьи колючки сочатся отравой, да тугое кольцо из огненных змей. Совет, как обмануть этих бдительных стражей, предстояло получить в походе. Сам же чародей дал покуда одно лишь наставление: держаться дороги, не удаляться в леса и в пустыни, не следовать горными тропами, а все идти по предписанному пути неуклонно, и непременно быть со всеми обычливой да учтивой. Сказавши это, чародей воротился обратно в свою пещеру.

Собрался Государственный совет – король с королевой, их дочери, первый министр и одна старая герцогиня, – и стали они думать, как теперь быть. Министр посоветовал пуститься в поход за чудом, ведь это какая-никакая, а мера, народу это понравится и никак не повлияет на ход дел в государстве. Средняя принцесса сказала, что она отправилась бы в поход не раздумывая; старая же герцогиня погрузилась в дремоту. Король сказал, что, по его мнению, следует во всем соблюдать очередность: сначала пойти должна старшая принцесса, поскольку она родилась первой и лучше помнит голубое небо. Почему это обстоятельство столь важно, никто не понимал, но все усердно закивали. Старшая принцесса молвила: если Совет так решит, то она с удовольствием пустится на поиски птицы в тот же самый день.

И засобиралась принцесса в путь. Дали ей меч, неиссякаемую флягу с водой, что привез кто-то из другого, давнего похода за чудом, а еще корзинку с хлебом, перепелиными яйцами, салатом и гранатами – этой снеди не могло хватить надолго. Первый министр снабдил принцессу добротной картой, хоть и было там несколько невнятных мест, особенно в пустыне, где неукоснительную дорогу, случалось, заметали песчаные бури. Наконец все собрались у городских ворот, пожелали принцессе счастливого пути, а расстилавшаяся впереди принцессы неизвестность наполнилась чистым, серебряным звуком, который издал на прощание королевский трубач.

Принцесса зашагала по дороге довольно споро. Раз или два ей почудилось, будто бредет перед ней какая-то старуха, однако невнятный силуэт то и дело терялся на поворотах, подъемах и спусках, а потом долго и вовсе не появлялся, разве что на краткий миг, так что принцесса не могла взять в толк, одна это старуха или вереница старух? В любом случае, кто бы это ни был или ни были, они изрядно ее опережали и двигались чрезвычайно быстро.

Вдоль дороги простирался дремучий лес: по его краям бледно зеленели опушки с начинавшимися тропами, ну а дальше, глубже – было путаное, темно-зеленое, загадочное. Принцесса слышала, но не видела, как там на деревьях перекликаются, стрекочут и каркают птицы. Иногда с полян к дороге вылетали бабочки: деловито вертелись маленькие алые, лениво покачивались в воздухе крупные темно-синие, а единожды показалась огромная, прозрачная, размером с ладонь, ее крылья переливчато мерцали, и нижнюю их пару украшали два золотистых глаза. Порхая высоко над дорогою, это создание несколько минут следовало за принцессой, однако ж не пересекало незримой границы меж лесом и обочиной. Потом бабочка нырнула вниз и поспешила вернуться под древесные кущи, освещенные неярко и пятнисто; принцессе захотелось последовать за ней, пройтись по траве и по мху, но она знала, что нельзя. Хотя в бутыли не переводилась вода, принцессе было уже немного голодно.

От природы она была из тех принцесс, что любят читать, а не из тех, что любят путешествовать. Это означало, что, с одной стороны, она испытывала новое, доселе неведомое удовольствие в том, что может вот так шагать сама по себе, вдыхая полной грудью свежий воздух, а с другой стороны – ей лезли в голову всякие прежде прочитанные истории. Например, истории о принцах и принцессах, пускавшихся на поиски чудесного избавления. Она стала размышлять о том, что же общего в этих рассказах. Двое старших братьев или сестер излишне уверенно отправлялись в путь, совершали ту или иную оплошность и оказывались обращенными в камень, заточенными в каком-нибудь погребе или погруженными в волшебный сон, пока не спасет их третий отпрыск королевского рода, который сделает все правильно, вызволит их из плена и совершит назначенное.

Старшей принцессе ужас как не хотелось напрасно потерять следующие семь лет своей короткой жизни, сделавшись статуей или узницей; как бы этой участи избежать?

Конечно, можно держаться настороже и проявлять любезность ко всем встречным – чаще всего промахи старших принцесс заключались в нелюбезности или надменности. Но ведь на дороге нет никого, кому можно оказать любезность, кроме старухи или старух, которые время от времени мелькают далеко впереди. Я оказалась посреди знакомого сюжета, думала принцесса, и вряд ли я в силах его переменить; мне встретится испытание, я его не пройду, и мне придется провести семь лет в каменном обличье. Принцессу так расстроили эти мысли, что она сошла немного с дороги, присела на большой удобный камень близ обочины и горько заплакала.

И вдруг камень заговорил тонким, скрипучим, сухим голоском.

– Освободи меня, – сказал камень. – Я не могу отсюда выбраться.

Принцесса так и подскочила.

– Ты кто? – воскликнула она. – Ты где?

– Меня придавило, – проскрипел голос, раздраженный и сердитый. – Не могу сам выбраться. Откати же камень!

Принцесса опасливо приложила к камню обе ладони, поднатужилась и сдвинула с места. Под ним, в расщелинке, находился очень большой и пыльный скорпион. Он сердито размахивал клешнями, но конец хвоста его был раздавлен.

– Это ты меня звал?

– Разумеется. И не просто звал, а стонал и кричал. И не сразу, ох как не сразу ты меня услыхала! Тот, кто странствовал до тебя по этой дороге, сел на камень со всего маху, пока я отдыхал в холодке этой славной расщелины, и, как видишь, прищемил мне хвост.

– Что ж, я очень рада, что сумела тебе пособить, – сказала принцесса, держась, впрочем, на благоразумном расстоянии.

Скорпион ничего не ответил. Он силился подняться и ползти, но, видать, движение причиняло ему боль. Он выгибался всем телом, и снова падал брюшком на землю, и сердито свиристел.

– Тебе помочь? – спросила принцесса.

– Вряд ли ты достаточно искусна в заживлении ран, подобных моей. Но ты можешь снести меня на окраину леса. Есть там тропинка, по которой ходит одна особа. Она меня вылечит, если попадусь ей на глаза. Ты же, наверное, просто несешься по этой дороге наугад, как все остальные?..

– Нет, у меня есть заветная цель. Я странствую, чтобы найти единственную на свете серебряную птицу, в гнезде из ясеневых веточек…

– Посади меня на большой лист щавеля и ступай куда шла. Коли ты спешишь.

Принцесса осмотрелась по сторонам, ища подходящий лист щавеля и про себя гадая, не является ли это раздражительное насекомое тем самым первым испытанием, которое ей не пройти. Смахнув слезинку-другую, она сорвала весьма крепкий, тугой лист, который как раз кстати рос у дороги, стоило только руку протянуть.

– Вот и славно, – сказало сердитое существо, вставая на дыбки и перебирая лапками. – Поспеши же, эта дыра мне отнюдь не по нраву. А почему ты плачешь?

– Потому что я не та последняя принцесса, у которой спорится дело, а одна из первых двух, которые не справляются с испытаниями. И нет у меня никакого выхода. Однако заметь, я с тобой остаюсь учтива, хоть сам ты не очень-то обходителен. Не поблагодарил меня за то, что я отодвинула камень, командуешь мною, не говоришь «пожалуйста», и даже не берешь в расчет, что люди опасаются брать в руки скорпионов.

Говоря так, она пододвинула скорпиону щавелевый лист и помогла ему туда забраться с помощью прутика, как можно заботливее, хотя он извивался и яростно щелкал клешнями. После чего отнесла его вместе с листом на краешек лесной опушки и положила на траву.

Тут ее новый знакомец сказал:

– Вообще-то, у большинства скорпионов есть занятия получше, чем жалить первого встречного. Если существо, подобное тебе, на нас наступит, мы, конечно, немедленно расквитаемся за обиду. Еще мы жалим тогда, когда нас напугают или захотят лишить свободы. Но обычно мы находим себе дело поприятнее. – Он примолк, как будто задумался, а потом прибавил с досадой: – К тому же, чтобы ужалить, надобно иметь исправный хвост.

– Но кто, – вежливо спросила принцесса, – кто эта особа, которая сможет тебя исцелить?

– О, это чрезвычайно мудрая женщина. Живет она на другом краю леса. Она бы точно знала, как мне помочь, но редко выходит из дому. Чего б не домоседствовать, дом у нее, говорят, полная чаша. Вот если бы ты направлялась в ее сторону, ты, конечно, могла бы меня немного понести в своей корзинке, пока я не опамятуюсь. Но ты ведь спешишь сломя голову по дороге. Так что прощай.

Принцесса, однако, никуда не торопилась. Она стояла на месте, раздумывая. Потом сказала:

– Эта сказка мне известна. Я тебя понесу, спросив прежде: «Скорпион, скорпион, ты меня не ужалишь?» Ты, конечно, ответишь, что это совсем не к твоей пользе. А потом по пути все равно изловчишься и ужалишь, пусть от этого будет худо нам обоим. А когда я тебя спрошу, для чего ты так поступил, ты ответишь, что такова уж, мол, твоя природа.

– О, я вижу, ты очень образованная юная госпожа, и, если бы мы действительно стали попутчиками, ты, без сомнения, поведала бы мне немало поучительных историй. Должен заметить, я не смогу тебя ужалить, даже если захочу, – мой хвост пришел в полную неисправность, а с ним вместе и жало. Впрочем, какой я тебе попутчик: ты, как все особи твоего вида, наверное, почитаешь меня отвратительным. Так или иначе, ты ведь намеревалась следовать по дороге, не уклоняясь ни вправо, ни влево. Ступай уж.

Принцесса пригляделась к скорпиону. Под слоем пыли он отблескивал иссиня-черным, у него были длинные передние конечности, стройные ножки, тело ж его, презатейливо сочлененное, было точно агатовое ожерелье. Его клешни складывались в полумесяц перед его головой. Было невозможно поймать взгляд его глаз-бусинок, что невольно приводило в замешательство.

– Я полагаю, ты весьма красив.

– Разумеется, красив. Я быстрый, изящный, гибкий и чудо какой замысловатый. Меня удивляет, однако, что ты способна это разглядеть.

Принцесса слушала эти последние слова довольно рассеянно. Она напряженно размышляла. А потом сказала скорее себе, чем ему:

– Конечно, у меня есть возможность покинуть эту несподручную историю и направиться по заданному пути. Но я также могу удалиться с дороги, поискать в лесу собственных приключений. Ведь на поиски чудесного избавления это никак не повлияет. Если мне заблагорассудится сойти с дороги, это будет значить, что я не справилась с делом, и тогда в поход отправится другая сестра. Но что как я обращусь в камень, стоит мне только сделать шаг с обочины?

– Это вряд ли, – сказал скорпион. – Зато, если тебе так заблагорассудится, ты меня очень этим обяжешь. Согласно всем сказкам, коих и мне известно немало, помогать другим тварям всегда выгодно.

Принцесса стала всматриваться в лес. Под зеленым небом зеленые ветви деревьев заманчиво покачивались и шуршали, точно приглашая к себе в кущи. А подножие леса, покрытое мхом, казалось соблазнительно мягким после пыльной, черствой дороги, так и хотелось скорее ступить на него. Принцесса подняла лист со скорпионом и осторожно переместила в корзинку, где прежде была еда. Затем смело, по-озорному, вприпрыжку, она покинула дорогу и направилась в гущу леса. Скорпион сказал, что идти надлежит на юго-запад и что, если она проголодалась, он подскажет, где найти заросли ежевики с первыми поспевшими ягодами и ствол дерева, поросший съедобными грибами. Они направились в сторону этих яств, и вскорости рот принцессы сделался черным от сока ягод, хотя она не полностью насытилась. Они все шли и шли, дальше и дальше, под сенью зеленых кущ, смыкавшихся наподобие сводов. Бабочки кружили над головой принцессы и присаживались то на волосы, то на плечи. Спустя время они вышли на небольшую тенистую поляну, где было множество низких пней, успевших зарасти травой. Здесь и там торчали сухие корни, под одним из которых в песке острый глаз принцессы заметил беспокойное шевеление. Она остановилась посмотреть, что же там такое, и расслышала тоненький голос, сипло твердящий:

– Воды. Пожалуйста, воды. Если кто-то меня слышит, воды!

Неведомое существо, все в засохшей песчаной коросте, еле-еле ползло по земле и никак не могло перебраться через жилистые корни. Принцесса разглядела лишь четыре беспомощные лапки и толстое бледное брюшко. Она опустилась на колени, пропуская мимо ушей недовольное шипение скорпиона. Два слезящихся черных глаза таращились на нее сквозь облепленные песком круглые узелки век. Из широкого, мелко дрожащего рта вновь раздалось хриплое: «Воды! Воды!» Принцесса достала свою неиссякаемую флягу, налила существу в рот сколько-то капель и смыла с его кожи толстый слой песка. Существо оказалось большим, бородавчатым, золотисто-зеленым, с необычным мясистым наростом на голове. Оно жадно раздувало горло, подставляло задние и передние лапки под струю воды; как только песок сошел, на бугорчатой голове стал заметен обширный кровавый надрез.

– Ох, какая ужасная рана! – воскликнула принцесса.

Существо отвечало:

– Знай, перед тобой отважный жаб, угодивший в руки злодея. Одному человеку сказали, будто у меня в голове скрыт самоцвет, стоящий несметных богатств. И вот он решил его вырезать. Все это, конечно, враки, человечьи выдумки, сочиненные существами, которые любят себя обвешивать с головы до ног разноцветными камушками, а во мне только плоть да кровь. К счастью, кожа моя слегка ядовита для людей, так что пальцы похитителя начали зудеть и распухать, я сумел извернуться с такой силой, что он меня выронил. А потом я укрылся в траве. Но я не уверен, что хватит у меня сил добраться к старой мудрой женщине, что меня исцелит.

– Мы идем как раз к ней, – молвил скорпион. – Если желаешь, отправляйся с нами. Можешь расположиться у этой принцессы в корзинке, все равно еда в ней закончилась.

– С удовольствием, – сказал жаб. – Но пусть принцесса не воображает, что я обернусь прекрасным принцем, и тому подобную чушь. Я прекрасный жаб… ну или был бы прекрасным, когда б не эта зарубка. Прекрасным жабом я и останусь.

Принцесса подтолкнула жаба прутиком в корзину и продолжила путь через лес в направлении, указанном скорпионом. Чаща становилась все дремучее, все непроходимее, и казалось, в ней уже нет тропинок, которые бы куда-то вели. Принцесса притомилась, но находившиеся на ее попечении существа настаивали, что нужно пройти как можно дальше, покуда совсем не стемнело. В густеющих сумерках принцесса едва не наступила на нечто, зацепившееся за корни колючего кустарника.

Принцесса остановилась и, чуть нагнувшись, пригляделась. Это нечто, безнадежно запутавшееся в тончайших черных нитях, волочилось в грязи вместе с обмотавшими его узлами. Принцесса опустилась на колени: перед ней было гигантское насекомое, чьи лапы, надкрылья и брюшко туго стянуты: нити врезались в живое и, казалось, хотели порвать его на части.

Принцессе, выросшей во дворце, никогда не доводилось встречать подобных тварей.

– Это таракан, – сообщил скорпион. – Я думал, тараканы сообразительные и ловкие, не попадаются в подобные ловушки.

– Эти нити – силки, которые птицелов ставит на певчих птах, – объяснил жаб. – Но поймал-то, вот незадача, таракана-великана!

Принцесса распутала кое-какие из свисающих концов, но некоторые узлы врезались глубоко в самую плоть, и принцесса боялась еще больше навредить. Таракан сидел терпеливо, не мешал ей дергать за кончики и узлы. Пока что он не вымолвил ни единого слова.

– Тебе лучше пойти с нами, – обратилась к нему принцесса. – Мы, кажется, направляемся как раз к той, кто тебя исцелит.

В знак согласия таракан лишь слегка дрогнул членами. Принцесса подняла его с земли и поместила в корзину к скорпиону и жабу, которые от него брезгливо отодвинулись. Таракан сидел неподвижно в коконе из черных нитей и молчал. Таким образом они путешествовали несколько дней, еще глубже забираясь в дремучий лес. Существа из корзинки подсказывали принцессе, где растут орехи, съедобные травы, ягоды и грибы, которые ей самой бы ни за что не сыскать. Однажды вдалеке они услышали звук, напоминавший веселый человечий свист, смешанный с птичьими криками. Принцесса уже хотела повернуть на этот приветный звук, но скорпион сказал, что свистит это птицелов, созывает неосторожных птиц, чтобы те, соблазнившись, залетели в невидимые сети и застряли, задохнулись. Принцесса, хотя и не была птицей, представив эту картину, исполнилась безотчетного страха и, последовав увещеваниям скорпиона, удалилась прочь, поглубже в колючие заросли терна. В другой раз, снова на расстоянии, услыхала она высокий, сипловатый голос горна, который напомнил ей об охоте в королевских рощах, когда молодые придворные подстреливали из лука оленей, зайцев или пернатую дичь, а хорошенькие дамы хлопали в ладоши да вздыхали восторженно. Опять у нее возник соблазн направиться на зов, и опять помешал ей совет, теперь уже другого спутника. Бедный жаб, чуть заслышав пение рога, стал грязно-серым от страха и затрясся в корзине.

– Это охотник! – проскрипел жаб. – Он-то и покромсал мне голову своим ужасным ножом. Он все время бродит в лесных зарослях с холодными трупами зверей и птиц, что связаны вместе да перекинуты через плечо. Он метится в ярко сияющий глаз в кустах, топит все в крови, стреляет, чтобы получить удовольствие от душегубства. Держись от него подалее!

И принцесса вновь углубилась в тернистые кусты, хотя те тянули ее за волосы, рвали в клочья платье и царапали прелестные руки и шею.

Однажды в полдень принцесса услышала громкий, чистый голос, доносившийся с опушки. Мужчина, высокий, загорелый, обнаженный по пояс, с черными кудрявыми волосами, опершись на свой длинный топор, пел:

Дели со мной постель и кров,[1]

Подругой будь мне и женой,

Взбей масло, испеки хлебов,

С рассвета до заката пой,

В объятьях сильных засыпай,

Печали-горюшка не знай.

Принцесса почти уже вышла из своего укрытия – у этого человека была такая радостная улыбка и такие ладные плечи, – но тут из ее корзины донесся голосок, еле слышный, как шелест стружек; он допел:

К тому ж мети, скреби и мой,

Стирая белы руки в кровь.

Не раз побита будешь мной —

Ты лучше мне не прекословь.

В могилу ляжешь ты свою —

Другим я девам пропою.

– Это ты поешь? – спросила принцесса таракана шепотом, и тот прошелестел в ответ:

– Да. Раньше жил я в доме у этого дровосека. Там очень грязно, валяются пустые бочонки из-под пива, разбитые бутыли. Уж шестерых жен похоронил дровосек в своем саду. В пьяном виде он поднимал на них руку. Он их, конечно, не убивает, даже льет по ним пьяные слезы. Но с ним они теряют желание жить. Если жизнь тебе дорога, держись от дровосека подальше.

Принцессе было трудно в это поверить. Дровосек казался таким веселым и пригожим. Она даже подумала, что существам в корзинке, возможно, просто выгодно, чтобы она не приближалась к людям. Тем не менее в душе она, вероятно, желала двигаться дальше, так как послушалась предостережений и тихо удалилась от опушки прочь. Дровосек так и не узнал, что она слыхала его песню и видела его, такого пригожего, опершегося на топор.

Они шли все дальше и дальше, погружаясь все глубже в лес, и принцесса ужасно скучала – не песня ли дровосека была тому виной? – по хлебу с маслом. Ягоды, что она ела, становились все более водянистыми на вкус, и чем гуще делался лес, тем труднее было их найти. Таракан казался безжизненным и, как знать, не вконец ли обессилел после речи, обращенной к принцессе. Принцесса как могла уторапливала свой шаг, беспокоясь о здоровье таракана, а его товарищи по несчастью жаловались, что в корзине слишком тряско. И вот однажды вечером, когда небо принимало самый темный оттенок зеленой хвои (которым давно уже заменился в небесном обиходе былой темно-фиолетовый сумеречный цвет), скорпион принялся умолять ее встать на ночлег, ибо его хвост нестерпимо болел. Жаб присоединил к просьбе свой хриплый голос и попросил еще раз полить его водой. Принцесса остановилась, смочила жаба, сорвала новый листик для постели скорпиона и сказала:

– Порою мне кажется, что мы вот так вечно будем брести куда-то, а в самом деле никуда, до конца наших дней.

– В таком случае, – проскрипел скорпион, – боюсь, я долго не протяну.

– Я старалась вам помочь, – покачала головой принцесса, – но, наверное, было лучше мне вообще не сходить с дороги…

И тогда опять послышался слабый голос-шелест:

– Если ты сейчас не отступишься, пройдешь вперед и налево, а потом еще раз свернешь налево, то увидишь конец пути. Главное, не отступайся.

Воодушевленная принцесса вновь обула усталые распухшие ноги, подхватила корзину, и скорей побрела вперед, и свернула налево и опять налево. И различила вдруг сквозь кусты некий зыбкий огонек, очень желтый, очень теплый. И пошла на него, и разглядела далеко впереди, в конце оплетенной корнями, усыпанной кое-где камнями тропы, меж древесных ветвей – оконце, а на этом оконце ярко горела свеча! И хотя принцесса никогда в своей изнеженной жизни не путешествовала далеко во мраке, она поняла, что испытывает в этот миг ту же истовую надежду, то же теплое чувство облегчения – вкупе с легким щемящим беспокойством, – которое все бесчисленные, окруженные мраком скитальцы испытывали до нее, глядя на приветную свечу, пусть свеча ей рисуется теперь не в полуночно-синем, а в полуночно-зеленом воздухе… и почувствовала себя заедино со всеми потерянными душами, что надеются вновь обрести дом иль найти пристанище.

– Это ведь не хижина дровосека? – спросила она таракана.

Тот ответствовал, глубоко вздохнув:

– Нет-нет, это жилище на краю леса, это последний приют. Сюда-то и лежал наш путь.

И принцесса побежала, совсем уж не глядя под ноги, спотыкаясь, подпрыгивая, и достигла заветного домика.

Этот домик был сложен из камня и давно успел обрасти мхом, кровлю же имел невысокую, сланцевую, а крылечко у него было маленькое, но заботливо выбеленное. Из трубы подымался бойкий, пахучий древесный дымок. Внезапно принцесса ощутила испуг: ведь она уже успела привыкнуть к своему хитроумному, одинокому лесному скитанию, – но все же проворно постучала, будь что будет.

Дверь ей открыла старуха, одетая в серое платье из добротной ноской ткани, с пучком изумительных волос, в котором переплетались косицы трех разных оттенков – пепельно-серые, серебристые и совсем ярко-белые. У старухи было подвижное лицо в сложной паутине тонких морщинок, повествующих о долгой жизни, проницательные зеленые глаза под набрякшими темно-сизыми веками. Выражение ее лица было задумчивым и одновременно решительным, строгим, но его осеняла приветливая улыбка. Когда хозяйка отворила дверь, принцесса едва не упала без чувств, почуяв благодатный запах свежевыпеченного хлеба, смешанный с другими ароматами, печеных яблок с корицей, земляничного пирога, свежежженого сахара.

– Мы тебя ждали, – сказала старуха. – Всю эту седмицу каждый вечер мы ставили на окошко свечу…

Она взяла у принцессы корзинку и повела ее в горницу, к жаркому камину. В камине ярко пылали большие поленья, под ними мерцали алые угли. Стоял тут длинный белый деревянный стол и стулья, выкрашенные в густые, неяркие тона. Отовсюду вокруг смотрели глаза, отражавшие свет, мигавшие и сиявшие. Глаза на каминной полке, в часах, за тарелками на полках – аспидно-черные, травянисто-изумрудные, огромные желтые, янтарные и даже светло-пунцовые. Ибо все то, что принцесса поначалу невольно приняла за хитросплетения неведомого пестрого ковра, оказалось подвижным, многоглазо сиявшим скопищем тварей. Змеи и кузнечики, жуки и шмели, мыши-домовки и мыши-полевки, летучие мыши и лесные сычики… Была здесь также куница и несколько богомолов. Имелись животные и покрупнее: кошки с котятами, крысы, барсуки и белая коза. Негромко, мирно и оживленно пищали и скрипели на разный лад тоненькие голоски, радостно приветствуя новую гостью. В одном углу была прялка, а в другом ткацкий станок, хозяйка только что отложила в сторону замысловатую шаль, которую вывязывала крючком из клубков и остаточков шерсти, что лежали у нее в разноцветной корзинке.

– Одному из вас нужно поесть, – сказала хозяйка, – и троим полечиться.

И вот принцесса принялась за наваристый суп с краюшкой свежего хрустящего хлеба, а затем и за фруктовый пирог с заварным кремом и запила всю эту трапезу кружкой веселого сидра. Тем временем старуха выложила обитателей принцессиной корзины на стол и начала их лечить своим собственным способом. А способ заключался в том, что сначала она выспрашивала у них историю их невзгод и затем легкими движениями накладывала мази, роняла капли лечебных бальзамов и отваров с кончиков перистых кисточек и костяных булавок. Пока скорпион скрипуче рассказывал про свою беду, старуха расправила его злосчастный хвост и наложила шину. Она несколько раз промокнула тряпичкой и зашила чем-то наподобие паучьих нитей рану на голове жаба. Она освободила таракана от пут с помощью крохотных, почти невидимых крючков и щипчиков. А потом она попросила и принцессу поведать ее историю. Принцесса старалась рассказывать как можно лучше: словно прожила заново тот грустный миг, в который поняла, что любой ее шаг обречен на неудачу; подражала скрипучему голосу скорпиона, хриплому кваканью жаба и сиплому шепотку таракана. Она как будто принесла в уютные стены лесные опасности, все твари в домике вздрагивали в ужасе, представляя стрелу охотника, силки птицелова и топор дровосека. А принцесса, рассказывая свою историю, чувствовала истинное удовольствие, изображая все в точности, правдиво, подыскивая самое подходящее слово, а то и даже – вот до чего она увлеклась! – подходящее положение рук, чтоб на стене, освещенной зыбким заревом камина, подкрашенной бледно-желтым отсветом свечи, нарисовались ветки деревьев, очертанья существ… Когда она закончила, все обитатели домика ей дружно и одобрительно «похлопали», каждый на свой лад – пошлепали крыльями, постучали когтями, пошуршали, пострекотали.

– Ты прирожденная рассказчица, – молвила старуха. – Ты уразумела не только то, что попала в сказочные путы, но и что из одной сказки можно перейти в другую. Также ты имела довольно ума и мудрости, чтоб распознать: над тобой тяготеет проклятье, которое в то же время служит благом. И поэтому сказка для тебя оказалась более занимательной, чем сами события, из которых она состоит. Многие девицы ни за что бы не стали слушать предостережений таракана о дровосеке, а решили бы сами все проведать. Может статься, в истории с дровосеком они повели бы себя мудро или, напротив, отменно глупо; так или иначе, это была бы их собственная сказка. Ты же послушала таракана, удалилась с назначенного пути и пришла сюда, к нам. Здесь мы копим все истории и сами сказываем сказки; исправляем-латаем, что можем; ну а что не можем переменить, то изучаем со стороны. Живем себе тихо, не силясь изменить ход вещей в этом мире. У нас, здесь живущих, нет своей сказочной истории; мы, старухи, свободны, ибо незачем нам беспокоиться о благополучии принцев и держав. Мы танцуем в одиночестве, да еще заботимся о меньших созданиях.

– Но… – произнесла принцесса и запнулась.

– Что «но»?

– Небо-то по-прежнему зеленое. Я потерпела неудачу, а историю рассказала, чтобы облегчить душу.

– Зеленый – очень красивый цвет, точнее, очень красивое сочетание цветов, как я полагаю, – заметила старуха. – Нам, здешним жителям, он доставляет радость. Мы воспеваем его в песнях, и на наших гобеленах небо выткано во всем его зеленом разнообразии. Зеленый цвет весьма к лицу тритону и ящерице. Таракана он успокаивает. Вот скажи, а почему вещи должны всегда оставаться такими, какими их привыкли видеть люди?

На этот вопрос принцесса не знала ответа, но отчего-то почувствовала себя несчастной. Обитатели домика тут же окружили ее и стали утешать, уговаривать поселиться здесь, жить себе и горя не знать, ведь того ей и нужно, полного ощущения дома и свободы. Но принцессу по-прежнему беспокоило небо и судьба сестер.

Таракан сипло пропищал, обращаясь к старухе:

– Расскажи нам конец, расскажи нам конец той сказки, из которой ушла принцесса.

Он уже чувствовал себя намного лучше, его тело отдохнуло от пут, и он с подлинным наслаждением разминал свои члены.

– Хорошо, – сказала старуха, – то была история старшей принцессы. Но, как вы, должно быть, догадались, не может быть сказки о старшей принцессе без историй двух других принцесс. Так что я расскажу вам эти истории, точнее, расскажу о возможных событиях, потому что мало ли что бывает на свете. Сказки тоже умеют изменяться. Впрочем, наши истории не имеют отношения к настоящей истории, и они никогда не происходили в самом деле. Так что вы, если угодно, можете и вовсе не верить моему краткому изложению историй средней и младшей принцесс.

– А я вот всегда верю в истории, раз уж они рассказаны, – вставил сиплое слово таракан.

– Ты мудрое существо, – сказала старуха, – для того и существуют истории, чтоб им верить. Это после мы посмотрим, как все сложится в жизни.

И она начала сказывать.

Краткая история средней принцессы

Когда средняя принцесса поняла, что первая не вернется, она тоже отправилась в поход и столкнулась с теми же препятствиями, испытала те же радости. Она села на тот же камень и поняла, что угодила в ту же сказку, что и старшая сестра. Но, будучи решительной молодой особой, она вознамерилась перехитрить сказочные обстоятельства и пошла себе вперед и после множества приключений сумела добыть единственную на свете серебряную птицу, в ее гнезде из ясеневых веток, и вернуться победительницей в родительский дворец. Старый чародей, обитавший в пещере, ее научил, что нужно поджечь ветки гнезда вместе с птицею, и хотя принцессе это было не по душе, она все же была настроена совершить положенное и развела огонь под гнездом. Огонь пожрал и гнездо, и птицу, но зато при этом из пламени вылетела новая дивная птица и провела по небу своим огненным хвостом. И небо сделалось таким же голубым, как встарь. Когда родители умерли, средняя принцесса стала королевой. Правление ее было мудрым, однако же народ долго сетовал о потере нежных, острых оттенков небесной зелени, появлению которых многие были свидетелями.

Краткая история младшей принцессы

А вот что приключилось с младшей принцессой. Увидев в небе сполох от огненной птицы, она вышла во дворцовый сад и подумала: значит, мне не придется идти на поиски чудесного избавления. Я ничего не обязана совершать и вольна поступать, как мне заблагорассудится. На мою долю не осталось ни одной истории! И она ощутила легкое головокружение и как бы пустоту вокруг, то есть было это не слишком приятное чувство. Поднялся игривый ветерок. Он взъерошил ей волосы, и приподнял нижнюю юбку, и взметнул в голубое небо вишневые лепестки. Принцессе почудилось, что это она сорвана с ветки, летит, сама не ведая куда, как эти лепестки. А потом она вдруг увидела старуху с корзинкой в руках в воротах сада и направилась к ней. И едва она очутилась перед старухой, та ей и говорит:

– Ты несчастлива, потому что для тебя не осталось дела.

Принцесса сразу поняла, что старуха не простая, а вещая, и превежливо с ней согласилась, да, мол, так оно и есть.

– Как знать, не могу ли я тебе помочь, – молвила старуха. – Загляни-ка в мою корзину.

В корзине было волшебное зеркальце. Хочешь узнать, где сейчас твой ненаглядный да что он делает, изволь, оно покажет. Был там и крошечный волшебный ткацкий станок, который умел ткать чудесные гобелены: повесишь такой гобелен на стену дворца – и будто оживут на нем лесные кущи, почудятся голоса певчих птиц, пригрезятся лесные тропы в неведомые дали…

– А еще могу я дать тебе нить, – сказала старуха, видя, что принцесса пребывает в нерешительности и растерянности.

И правда, принцесса пока что не желала видеть своего единственного ненаглядного, он был в самом конце еще не начавшейся сказки; и не хотела она тканых волшебных лесов – желала настоящие леса поглядеть. И вот старуха подняла из травы что-то напоминающее длинную, чуть заметную ниточку, на каких обычно путешествуют по воздуху паучата в ранний рассветный час. Хоть была эта ниточка тоньше шелка, была она прочнее льна. Старуха слегка ее подергала, и та сразу как следует натянулась, стало видно, как она убегает вдаль, прочь из сада, проходит по лугу, а потом пропадает из виду в лесах.

– Ты вот знай-ка ее собирай, – наказала старуха, – и увидишь потом, куда тебя приведет.

Нить мерцала да покручивалась, и принцесса начала ее потягивать и сделала за ней шаг-другой, сколько-то собрала, а потом и давай сматывать в ровный такой клубочек и уж дальше направилась за нитью полным ходом, прочь из сада, через луг, а затем в леса и… Но это уже совсем другая сказка.

– Скажите мне только одно, – попросила старшая принцесса старуху, когда все похлопали рассказанной сказке. В изумрудном небе уже светила луна, и все существа в домике задремывали, шебуршались. – Только одно скажите. Не вы ли это шли передо мной по дороге, так проворно и недосягаемо?

– Когда ты совершаешь путь, перед тобой всегда идет старуха и позади тебя тоже старуха, и не всегда она одинаковая, ведь и дорога не одинакова, по которой ты поспешаешь. Бывает, что старуха злая, а бывает и добрая; душевредная или, напротив, чрезвычайно спасительная. Конечно, это я шла перед тобою и позади тебя, но не только я и не только такая, какой ты сейчас меня видишь.

– А я очень даже рада оставаться здесь с вами, с такой, какой вижу вас сейчас!

– Ну, тогда на этом самом месте лучше отойти ко сну и забыть про сказки до утра. А утро у нас наперед незагаданное.

И отправились они спать и спали до тех пор, пока солнце не окрасило горизонт цвета зеленого яблока своими лучами цвета золотистой травы.

Драконий дух

Когда-то давным-давно в некоторой долине, что затерялась меж высоких гор, была деревня, в деревне жила семья, и были в той семье два сына и дочь, Гарри, Джек и Ева. Деревня приютилась на отложистом склоне, а дно этой долины-чаши было скрыто озером: у берегов – чистым и прозрачным, а в неизведанной середине – черным как ночь. Под сенью горных отрогов росли густые сосновые леса, но в деревне цвели сады, и вблизи нее хватало места для покосных угодий и хлебных полей; жили не слишком изобильно, однако не голодали. Далекие вершины, одетые в сверкающие снежные одежды, с глубокими синими тенями льда, были совершенно недосягаемы. Склоны же горы изрезаны были длинными нисходящими бороздами, точно недавно там прошли великаны со своими плугами. В Англии вокруг некоторых холмов хорошо заметны спиралевидные вдавлины; издавна считается, что их оставили древние драконы, обнимавшие холмы своей хваткой. А в той стране, о которой здесь речь, говаривали, будто те борозды – следы циклопических червей, сошедших с вершин во времена самые доисторические. По ночам, сидя у жаркого очага, родители пугали детей занятными сказками о разорительном схождении древних чудищ, извергавших пламя.

Драконов Гарри, Джек и Ева не боялись, зато боялись, каждый по-своему, заскучать. Жизнь в той деревушке от века тянулась раз и навсегда заведенным порядком, одинаковым для всех поколений. Люди рождались, взрослели, любили друг друга, рожали детей, потом дети рожали им внуков, а правнуки уже не заставали их в живых. Все были друг другу родня, – надо сказать, близкородственный брак у них считался обычным делом, ведь внешний мир лежал так далеко. Оттуда к ним доходили только редкие торговцы, да и те в летнюю пору. В деревне ткали особые местные коврики. Выделывали их на ручных ткацких станах и окрашивали теми немногими красками, что сами добывали из растений: кроваво-красной, темно-синей с чуточным зеленым отливом, бледно-желтой и угольно-черной. Старинные узоры на ковриках со временем почти не изменялись. Ветвистое дерево с крупными плодами вроде гранатов или же яркие птицы в гнездах, наподобие фазанов. В иных случаях это был орнамент из геометрических фигур, несколько кругов одного цвета располагали на сетке другого цвета, а фон исполняли третьим. Ковриками занимались исключительно женщины. На них же была вся кухня и стирка. Мужчины заботились о домашних животных, работали в поле и играли на музыкальном инструменте. Инструмент в деревне был свой, особый вид флейты с долгим, заунывным звуком. Нигде больше такая не встречалась, хотя едва ли кто это понимал: жители долины путешествовали очень редко.

Гарри был свинопас, а Джек возделывал поля, сеял и жал. В свином стаде у Гарри был один любимец – молодой боров Бо́рис. Умная была животина! Борис, бывало, ловко убегал из-под надзора и откапывал трюфели – там, где их и не думали искать. Но Гарри одолевала тоска, и развеять ее своим непоседством доброму зверю было не под силу. Хозяину мечталось о знатных городах за горами, о многолюдных стогнах с их толчеей, о деловитых горожанах, друг на друга непохожих, вечно куда-то в суете стремящихся. Джеку нравилось наблюдать, как поднимаются злаки в поле, с радостью глядел он на зеленые острия, проросшие из черной земли; знал, где добыть много боровиков и лесные соты, но его тоже неминуемо настигала вездесущая тоска. В мыслях он устремлялся к прекрасным огромным дворцам и к причудливым садам за высокими стенами. Желал испробовать изысканных утех, тонких пряностей и пламенных ощущений, в родной деревне незнаемых. Ему рисовались затейливые танцы, страстные движения танцоров, колыхания тел под звуки таких музыкальных орудий, о которых он слыхивал лишь в скудных пересказах: цитра, барабан бонго, концертный клавир и цилиндрические оркестровые колокольцы.

А Ева ткала коврики. Ей казалось, что она может ткать их даже во сне. Так оно и бывало иногда – проснется утром, а перед глазами еще держится сонное мреянье от однообразных движений челнока, от нескончаемого скрещивания прибиваемых к утку́ нитей. Ее помыслами владели диковинные цвета – пурпурный, изумрудный, бирюза, оранжевый, – яркие краски соцветий и перьев, мягких шелков, грубого хлопка. Взору представала она сама, Ева, только постарше, в бордовом и серебряном облачении. Снилось море, которого она наяву и не представила бы, снилась соленая вода – а поутру оборачивалась слезами досады. Ткачиха она была неумелая, часто перетягивала нити, и узор выходил сморщенный. Но не ткать не могла – так уж заведено. А хотелось ей путешествовать, плавать по морям, выучиться на врача, а еще в театре, выходя к свету рампы, петь арии и вызывать ликование публики.

Первыми приметами были, наверное, рассказы охотников о странных снеговых сходах высоко в горах. Некоторые потом еще вспоминали, что на утренних зорях небеса точно воспаляются, да и на закате слишком уж пылают. Там, в вышине, у заснеженных вершин, стал слышаться грохот и гулкий треск. В деревне заговорили об этом, как говорили они о всяких звуках, и привычных, и новых. Судачили, рассуждали, но Джека и Гарри злость брала от этой болтовни, изо дня в день одинаковой. Скоро заметили, что и днем и ночью контуры гор прямо над деревней размывает пестрая дымка, такого туманно-розоватого цвета с промельками алого и золотого то тут, то там. Красиво, говорили они в один голос, выходя на порог посмотреть, как змеятся и колышутся в вышине широкие полосы цветного сияния, проглядывают сквозь сизоватый вечерний воздух, а потом тихо гаснут. Под этим свечением снежная белизна истончалась, обнажалась мрачно-серая сырая порода, мерцала молодая вода и шел пар.

Наверное, с самого начала в деревне этих картин все-таки страшились. Все видели, что происходит нечто очень значительное, что все приходит в движение: земля и воздух, вода и огонь. Но страх этот мешался с самым живым любопытством, даже некоторое удовольствие сообщалось жителям деревни от этих небывалых видов. Некоторых прельстила именно красота, чего после стыдились. Охотники поднимались в горы в направлении зарева и приносили известия: склон горы задвигался, все бурлит и пылает, за тучами дыма и пепла ничего не видно. Все знали, что вулканов в этих горах отродясь не было, но знали и то, что горы эти старше всех деревенских поколений, взятых вместе. Оттого толки и споры не затихали. Спустя время на горной вершине проступили шесть выпуклостей наподобие костяшек огромного кулака – костяшек размером с сарай или небольшой дом. Прежде на их месте ничего похожего не было. За несколько недель эти бугры продвинулись вперед: постепенно, медленно, но верно, обок друг с другом сползали они по склону в дыму и в снопах искр. От каждого оставалась глубокая прямая прорезь в горной породе, точно борозда на великанской пашне или выработке. Следы шли из-за хребтового гребня, преодолевая рубеж мира привычного, и тянулись книзу.

Несколько смельчаков из деревни отправились на разведку, но далеко не пробрались, пришлось повернуть назад, дальше не пускали тяжелые облака едкого дыма, сверху сыпался горячий щебень. А еще двое храбрых охотников-приятелей так и не вернулись.

Одна женщина, глядя из своего сада, сказала: «Похоже, не извержение это и не оползень, а живое что-то. Это задвигались огромные черви и теперь ползут оттуда к нам. У них огромные, жирные, лысые шевелящиеся головы с шишками, шрамами, жуткими вздутиями. С мерзкими горячими и мокрыми глазищами, блестящими, кроваво-красными глазищами в уродливых яминах глинистой плоти. Шесть пар волосатых ноздрей на тупых рылах из серой глины. Видали вы такое?» Разговоры пошли с новой силой. Спорили, сравнивали, вспоминали, показывали. Получалось все так, как говорит женщина: шесть толстых, бесформенных, отвратительных голов и тяжелых туловищ, длинных, как дорога до ближайшей деревни. Существа эти перетаскивали сами себя с трудом, даже с болью, двигались вперед неуклонно, хотя и страшно медленно, так медленно, что в их движение едва верилось. Когда они наконец подобрались ближе, можно было различить их огромные челюсти, широченные, точно у кита, но со вселявшими ужас острыми роговыми или кремневыми краями, наподобие лезвий исполинских кос. Ими они поддевали и захватывали на своем пути куски грунта вместе со всем, что на нем было: кустами, изгородями, стогами сена, яблонями и грушами, парой коз, белой коровой в черных пятнах и даже утиным прудом со всеми его существами. Всё тянули они внутрь себя. Со зловещим свистящим хрустом секли челюстями-лезвиями, а наружу извергали облака мелкого пепла, он же отрясался с их жутких губ. Они приближались, распространяя эту злую пыль, и она ложилась на все вокруг, проникала в дома и сады, залепляла оконные стекла, тонким слоем покрывала воду в колодцах. Пепельная пыль источала зловоние и марала собой все, с чем соприкасалась. Поначалу люди, ворча, силились оттирать ее, но после бросили это дело, все равно толку никакого. И тут возник страх. Все происходило так медленно, что был он сначала ненастоящий, даже отчасти занятный, а сейчас наступил страх явный, болезненный, смертельный. Чудовищные существа подползли уже так близко, что можно было разглядеть их огненные языки и даже глаза с вязкими выделениями, похожими на расплавленную смолу. Огненные языки их были совсем не те, что в храмах у драконов на красных хоругвях, и совсем не походили на пламенные мечи архангелов. Они скособоченно свисали из пастей, точно плавясь. Их толстым слоем обтягивала грубая, но прозрачная кожа, вся в алых бородавках и рдяных, как уголья, вкусовых бугорках не меньше капустного кочана. Из кочанов этих сочилась какая-то едкая клейкая жидкость, от которой несло бедой, разложением и вечной порчей. Как же отвратительны были их серые неповоротливые тела! Они судорожно горбились, скользили и пресмыкались, проталкивали себя вперед, подминали под себя все без разбора. Их жуткие рожи, огромные до безликости, можно было окинуть взглядом только по частям. Но хуже всего было зловоние. Оно внушало боязнь, затем – страх, а после вселяло жуть, от которой безвольно цепенеешь, точно в параличе, как мышь перед гадюкой или кролик под хваткой горностая.

В деревне уже не первый день гадали, будет ли она разрушена. Пытались изобрести средства, которыми можно было бы как-то поранить этих червей, заставить их свернуть, но все тщетно. Думали, каким путем дальше черви станут ползти – через деревню или все же протащатся стороной. Шло к тому, что деревню не обойдут. Но оставалась еще ложная надежда, ложное успокоение. Как трудно было себе представить, что суждено исчезнуть тому, что казалось незыблемым, как вечные горы вокруг. А потому уход из деревни откладывался до последнего. Снимались в спешке и в полном беспорядке, даже в панике – посреди вонючих паров червячьего дыхания. Хватали вещи, бросали их и хватали другие, мельтешили, как муравьи. Ошарашенные близостью этих исчадий, жители устремлялись в лес, похватав мешки с зерном, ломти соленого мяса, сковородки, еще какую-то утварь, перины… Никто не знал, видят ли чудовищные черви людей. Рядом с этими махинами люди размером не больше букашек, что снуют у нас в волосах или копошатся в листьях салата. До такой мелочи никому, конечно, дела нет.

Жизнь в лесу оказалась однообразной, даже тягостно-скучной. Ведь тоска может настигать людей как раз между напряженной борьбой и полным оцепенением. В лесу они мерзли, особенно по ночам, есть было нечего, животы постоянно сводило то от голода, то от страха. Сюда, правда, смертельное дыхание червей не достигало, но запах его чудился то в дыме костров, то в прелой лесной листве и даже в снах не оставлял. Выставляли смотрящих, и те видели вдалеке у деревни целый строй этих тучных голов, незаметно ползущих вперед. Видели внезапные вспышки огня и выбросы густого дыма. Наверно, это уже дома загорались. Мир на глазах рушился, и при этом, вдобавок ко всем прочим невзгодам, их сковывала какая-то особая тоска.

Читатель спросит: а где же рыцари и герои-воины, способные наконец-то явиться и познакомить осклизлые глаза этих уродищ со своими стрелами и картечью? Об этом шла речь у костров, но герои не являлись. Наверно, была в том мудрость, что ужасные твари для ничтожных людских орудий неуязвимы. Старики говорили, пускай все идет своим чередом, ведь мертвые эти чудища посреди деревни ничуть не лучше живых. Старухи вспоминали старые сказки, где говорилось, что дыхание дракона усыпляет волю. Но говорится ли в этих сказках, как найти избавление? Не было ответа. Жить расхочешь, думала Ева, от этого спанья под деревьями на горбатых корнях или просто на твердой голой земле. Все тело разламывается и наливается больной тоской.

Наконец Гарри и Джек вместе с другими молодыми мужчинами отправились в сторону деревни – посмотреть вблизи, велики ли разрушения. Вскоре оказалось, что впереди – только стена зловонного дыма и пламени, она растянулась по пастбищам и полям, и только огромные головы виднелись за этим дымом как страшные бугры или скалы. Они теперь будто расползлись дальше друг от друга, чем прежде. Расходились в стороны, как рукава в устье разлившейся реки. Джек сказал Гарри, что навряд ли от деревни что-то осталось. Тот лишь ответил рассеянно, что в дыму как будто мелькают животные. Вгляделись – там были свиньи и поросята, они визжали и в страхе метались из стороны в сторону, один вдруг вырвался из дыма и с визгом и пыхтением устремился прямо к братьям. «Борис!» – позвал Гарри и побежал за боровом, который с диким хрюканьем кинулся снова в дымную тьму. Джек некоторое время видел две черные как сажа фигуры – свиньи и человека. Из тьмы раздался чудовищный сосущий звук, и судорожно изверглось облако горячих паров и густой сноп огня. Силы оставили Джека, он почувствовал, что теряет сознание. Когда он очнулся, вся его кожа была покрыта липким прахом и в ушах раздавалось бурление, доносившееся словно из чрева чудища.

Сначала он решил, что не сумеет подняться, останется лежать на пути громадной пасти и та поглотит его заодно с полем и живой изгородью. Но тут же нашел в себе силы перекатиться и понемногу, ползком и переваливаясь с боку на бок, цепляясь за дерн и кусты, смог несколько отдалиться от гигантского червя. Там, под колючим кустом, чуть дыша, он пролежал много часов, а после, больной и разбитый, с огромным трудом поднялся и вернулся из последних сил в лесной лагерь. Он надеялся, что и Гарри вернется, но не очень-то удивился, когда тот не пришел.

Снова потянулись недели и месяцы, в воздухе все так же висела пепельная пыль, с неба сыпались головешки. Одежда людей и даже кожа насквозь пропахла червячьим духом, но мало-помалу жуткие туловища продвигались куда-то дальше, прочь. Тащились поперек лугов и полей, оставляя за собой изрезанную, сплошь безжизненную каменистую поверхность. С ближних возвышенностей стало видно, что чудища ползут бок о бок к озеру; спустя сколько-то дней они достигли его песчаного берега. Не сомневаясь, не сворачивая, движимые какой-то непреложной природной тягой, каким-то механическим побуждением, начали они вползать в чистую прибрежную синь. Так жабы, черепахи и другие твари уходят в свой водоем для продолжения рода. Едва эти огромные раскаленные головы коснулись воды, она вокруг них вся вскипела, словно в котле, бурля, пузырясь, исходя паром и брызгами. Головы постепенно скрылись, но длинные туловища меж тем еще долго, час за часом, извиваясь и набухая, втягивались в озеро. Под конец уже только одни их тупые уродливые хвосты виднелись над водой, но вот и они пропали. Настал день, когда все уверились, что явление чудищ – в прошлом. Как и тогда, когда они являлись из-за горы, осознанье пришло не сразу; но дело обстояло именно так: черви исчезли в водах озера, удалились в его толщу. Остались лишь грубые вдавлины на берегу – отметины от грузных тел – да ожоги на земле от огненного дыхания, поваленные деревья, пожухшая листва.

Люди пошли взглянуть издалека на деревню, и их взору предстали сплошные разрушения. На месте домов развалины, деревья вывернуты с корнем, земля опалена, изранена, дымящимся пеплом усыпана. Подошли ближе, стали ворочать бревна и кирпичи. Некоторые, как это всегда бывает, находили посреди пепелищ драгоценные или обычные предметы, кто – монетку, кто – разорванную пополам книгу, кто – измятую кастрюлю. Возвращались потихоньку те, кто пропал еще тогда, в первые часы бегства, – с обожженными лицами, спаленными бровями. Кто-то так и пропал навсегда.

Джек и Ева вернулись вместе. Где искать остатки своего дома, поняли не сразу. Обходили груды кирпича одну за другой и вдруг увидели – вот же он, стоит целехонек. Червячий след прошел чуть в стороне, прямо вдоль забора, причем и забор даже не покосился. Нетронут был и весь садик, веранда. Двери-оконца на месте, все цело. Только запылено летучим пеплом. Джек поднял камень, которым обыкновенно придавливал ключ. Вот и ключ тут, словно ничего не случилось. Зашли в дом. Мебель стоит, цела: столы, стулья, шкаф, печка дожидается. У тыльной стены, возле окошка с видом на склоны гор и снега в вышине, – Евин ткацкий стан с почти доделанным ковриком.

Под дверью на двор послышалась возня и хрюканье. Отворили, а там – Борис. Побитый, поникший, пахнет от бедняги жареной свининой, и всю щетину пожгло огнем. Но в глубоко посаженных глазках сияет радостное узнавание. Выходит, избежал он – чудом ли, случайно или по воле судьбы – смертоносного дыхания и огненных языков. Может быть, и Гарри появится? Ждали день, другой, месяц, и даже через год его еще ждали, несмотря ни на что. Но он не вернулся.

Ева взяла со стана коврик, очистила его. Он лишь слегка подернулся пеплом, окна-то ладные, пыль почти не проникла. Ева глядела на коврик так, будто впервые в жизни видит эти цвета: красный, синий, черный, желтый. И при этом испытывала острую радость, точно старых друзей встретила. Что, если бы эту комнату через пару тысяч лет нашел какой-нибудь археолог? Увидел бы этот коврик на кроснах и восхитился бы тем, как хорошо сохранилась работа. Многое воображая, с трепетом размышлял бы о секретах ремесла, о неизменных повседневных заботах – как-то жили тут, вокруг этих предметов? Ева дивилась теперь своей работе, этому недотканному коврику, незаконченному дереву с беззаботными фазанчиками и толстыми кружка́ми гранатов, руки вспоминали упрямую твердость деревяшек, костяного челночка, упругость натянутых шерстяных нитей. Сейчас оживало к тому же ее собственное прошлое, будто впервые потрясало и трогало ее, прошлое матери, бабушки. Ева вспоминала, как хорошо иной раз шла работа и как во все остальное время от неуверенности, напряжения и волнения едва слушались нескладные пальцы.

Джек, не веря своим глазам, счастливо прохаживался по дому. В одни окна он видел разрушенную деревню, в другие – вечные горы. Обнимали спасшегося, возвращенного к жизни Бориса, поглаживали его по теплым бокам, касались мокрого пятачка. Чудо, нежданная радость – полная противоположность тяжелой тоске; чувства эти посещают иных людей только после настоящего горя и больших утрат. Мне верится, что, узнав эти чувства, нельзя их забыть, они райскими отблесками освещают жизнь даже в тяжкие времена и в таких местах, где света ждать, казалось бы, неоткуда.

Деревню отстроили заново. Вокруг чудом устоявшего дома со всеми уцелевшими вещами брата и сестры поднялись теперь новые дома. В новых садах курчавилась молодая зелень и расцветали цветы, тянулись к солнцу юные деревца.

Люди стали рассказывать истории о том, как с гор сошли черви, истории эти, кроме прочего, помогали разогнать тоску. То, как черви крушили и заглатывали все подряд, как обдавали все вокруг ядовитым пеплом и палили уничтожающим дыханием, в пересказах становилось увлекательным и почти прекрасным. Слова очевидцев или стали сказками, или канули в небытие. Джек рассказывал, как Гарри, ничуть не раздумывая, бросился в раскаленный дым вызволять борова. Но никто и слова не проронил, как потом день за днем, мучась скудеющей надеждой, ждали Гарри и не дождались. Славили ловкость и чудесное спасение Бориса, но о злом его роке – не вспоминали.

Эти сказки сложены были оттого, что люди дивились своему избавлению и радовались ему, со временем их стали рассказывать детям и внукам, как заговором отгоняя тоску. Слышалось в этих сказках, загадкою, намеком, как связаны между собой покой, красота и ужас.

Джинн в бутылке из стекла «соловьиный глаз»

Давным-давно, когда мужчины и женщины со свистом пересекали воздушные пространства на металлических крыльях, когда, надев ласты, они опускались на дно морское и учили язык китов и песни дельфинов, когда жемчужно-белые духи техасских пастухов и их украшенных драгоценностями гурий мерцали в сумерках на холмах Никарагуа, когда люди в Норвегии и Тасмании в самый разгар зимы вполне могли мечтать о свежей клубнике, финиках, гуайяве и пассифлоре, а утром находили все это разложенным на столах, жила-была женщина, которая на редкость не соответствовала своему времени и своей среде, а потому была счастлива.

Она профессионально занималась рассказыванием сказок и всяких историй, однако не была ни изобретательной царицей, страшащейся того, что с рассветом ее оденут в саван, ни накиб-аль-малеком, старшим постельничим шаха, возвещающим отход его господина в страну снов, ни ашиком, бродячим артистом, любовником-менестрелем, распевающим песни о Мехмете Завоевателе[2] и о разграблении Византии, ни хотя бы дервишем в коротких кожаных штанах и кожаной тюбетейке, который отбрасывает страшную тень, размахивая боевым топором или дубинкой. Не была она и меддахом, рассказчиком-панегиристом, который сочиняет невероятные истории при дворе правителей Османской империи или в кофейне на базаре. Нет, она просто исследовала различные повествовательные жанры, была фольклористом, существом, так сказать, вторичного порядка, из тех, кто свою жизнь проводит согнувшись над столами в огромных библиотеках, разгадывая смысл старинных текстов, интерпретируя их, пытаясь расшифровать волшебные сказки нашего детства и водочные рекламы мира взрослых, бесконечные романтические истории, которые так нравится рассказывать позлащенным солнцем любителям кофе: истории о несчастной любви докторов и сиделок, герцогов и служанок, искусных богатых наездниц и нищих музыкантов. А еще иногда она летала. Бедная юность заставила ее считать жизнь ученых сухой, малоподвижной и пропитанной книжной пылью. Но теперь она знала об этом гораздо больше. Два-три раза в год она летала в города со странными названиями, в Китай, в Мексику, в Японию, в Трансильванию, в Боготу и в страны Южных морей, где фольклористы и литературоведы собирались в стаи, как скворцы, как члены парламента мудрых птиц[3], и рассказывали истории об историях, сказки о сказках.

В те времена, когда начинается моя история, зеленое море казалось черным и скользким, точно шкура кашалота-убийцы, и вялые волны были охвачены огнем, над ними плясали тысячи языков пламени и висела завеса тяжелого вонючего дыма. Пустыни действительно опустели и были усеяны черепами людей и животных и металлическими баллонами, содержащими смерть. Мор незаметно расползался там от бархана к бархану. В те времена мужчины и женщины, включая даже и фольклористов, опасались летать на Восток, так что их собрания стали происходить значительно реже. Тем не менее наша фольклористка, которую звали Джиллиан Перхольт, оказалась-таки в воздухе где-то между Лондоном и Анкарой. Кто знает, то ли она продолжала путешествовать потому, что была англичанкой, а стало быть, человеком абсолютно бесстрастным, достаточно флегматичным и даже не представляла себе, как это вдруг ее самолет взорвется прямо в воздухе; то ли потому – хотя, по правде сказать, она обладала чрезвычайно живым воображением и вполне способна была испытывать страх, – что просто не могла противиться соблазну путешествия над облаками, над минаретами Стамбула, в такой вышине, откуда открывается роскошный вид на Золотой Рог[4], Босфор, берега Европы и Азии, обращенные друг к другу лицом. Согласно статистике, самолет даже более безопасен, чем любой другой вид транспорта, уверяла себя Джиллиан Перхольт, хотя, конечно, в наши дни, пожалуй, чуть-чуть менее безопасен, даже согласно статистике, чуть-чуть менее.

У нее было одно любимое выражение для обозначения неуловимой прелести таких воздушных путешествий в одиночку. Она повторяла его про себя как заклинание, когда огромный серебристый корабль отделялся от своей пуповины, раздвижного рукава для пассажиров в аэропорту Хитроу, потом вперевалку, точно альбатрос на суше, выбирался на гудронированную взлетную полосу и начинал подъем сквозь серую завесу английского дождя, сквозь похожие на клочья шерсти серо-стальные густые английские тучи – целый мир клубящегося пара, – и в крохотное окошко она видела, как самолет втягивает длинные ноги-шасси и выпускает шлейф газа, поднимаясь все выше, в тот синий и золотой мир, что всегда существует над миром серым. «Плывет вольготно», – говорила она про себя, потягивая шампанское, грызя подсоленный миндаль, а вокруг расстилались райские поля – белые волнистые облака, сверкающие и сияющие под солнцем, розовые и голубые в тени. «Плывет вольготно», – шептала она блаженно, когда самолет накренился, совершая вираж, и бесплотный мужской голос объявил, что, хотя над Францией висит довольно мощная облачная пелена, они рассчитывают, что солнце скоро выжжет в ней дыру и пассажиры успеют полюбоваться Альпами. «„Выжжет“ – какое могучее слово, – подумала она, – и интересное с точки зрения риторики, ибо вода не горит, но тем не менее жар солнца превращает ее в ничто; да, я сейчас нахожусь среди яростных и могучих сил; я сейчас ближе к солнцу, чем любая моя прародительница могла бы мечтать; я могу спокойно смотреть на него здесь и никуда не торопиться, плывя вольготно».

Эти слова она, конечно, придумала не сама; она относилась, как я уже сказала, к существам вторичного порядка. Фраза принадлежала Джону Мильтону[5] и была извлечена им в самом расцвете его таланта прямо из воздуха или заимствована в одном из известных ему языков для описания первобытной красоты колец змея-искусителя в райском саду. Джиллиан Перхольт отлично помнила тот день, когда слова Мильтона впервые, свернувшись в змеиное кольцо, поднялись во всей своей красе над страницей книги и поразили ее, ничего не подозревающую, как некогда настоящий змей – Еву. Вот она тогдашняя: ей шестнадцать, золотистые волосы, белая кожа – сама невинность с подернутыми дымкой, чуть рассеянными голубыми глазами (такой она в своем воображении теперь рисовала себя); а перед нею на перепачканном чернилами школьном столе лежит пыльная потрепанная книга в изумрудно-зеленом переплете; ее страницы покрыты кляксами – книга побывала у многих хозяев и в лавке букиниста, – исчерканы вкривь и вкось старательными или нетерпеливыми девичьими пальчиками; и вот среди едкого, неистребимого запаха нагретых чернил, линолеума и пыли – а может, пепла? – возникает он, дерзкий и очаровательный обольститель.

…литой и без единого изъяна.

Простершись по земле, над ней он приподнялся

Из башни, созданной извивом его тела,

Нагромождением колец, волнующимся лабиринтом,

Возникла гордая его глава на шее золотистой,

Застыла неподвижно. Колышется. И снова замерла…

Глаза ж его карбункулам подобны.

То спиралью свившись, то распрямляясь,

Он по траве плывет вольготно,

И удивительно прекрасна его форма,

И восхитительна поистине.

На какое-то мгновение Джиллиан Перхольт тогда действительно увидела его, великолепного, чуть раскачивающегося в воздухе прямо перед нею… нет, это был не тот змей, которого встретила в саду Ева, и пока еще не тот, что вздымался во тьме пещеры – в черепе ослепшего Джона Мильтона, – но просто некий Змей, может быть, тот самый, что в некотором смысле был создан из слов, однако зрим. Точно так же в детстве она порой на самом деле видела волков, медведей и маленьких серых человечков, вечно стоявших между ней и спасительной дверью в гостиную, где, как всегда в воскресенье, спал в кресле отец. Но я отвлекаюсь или вот-вот отвлекусь от темы. Я призвала сюда этого змея (я ведь тоже его видела в свое время), только чтобы пояснить те выводы, которые доктор Перхольт сделала относительно своего состояния.

Некогда ее научили видеть в выражении «floating redundant» – плывущий вольготно – одно из мильтоновских слияний двух языков: слово «floating», явно тевтонского происхождения, имело отношение к разливам и паводкам, а слово «redundant», происхождения неведомого и сложного, но, безусловно, латинизированное, означало нечто льющееся через край, избыточное. Теперь же у нее насчет этого выражения имелась и своя собственная догадка, связанная с некоторыми современными значениями слова «redundant» – «чрезмерный, нежелательный, излишний». «Боюсь, нам придется расстаться с вами» – так всегда говорят работодатели, словно предлагая свободу некоему сопротивляющемуся Ариэлю, словно их работники – плененные эльфы, только и мечтающие о том, как бы вырваться на волю, вернуться в родную стихию. Догадка доктора Перхольт, однако, лишь в некоторой степени касалась отношений работников и работодателей. Прежде всего она имела отношение к ее полу и возрасту, ибо доктор Перхольт была женщиной пятидесяти с лишним лет; она уже миновала детородный возраст и имела двоих взрослых детей, давно покинувших родной дом и даже уехавших из Англии – один в Саскачеван[6], а второй в Сан-Паулу[7], откуда они писали и звонили редко, потому что были заняты собственными семьями и детьми. Муж доктора Перхольт также покинул родной дом, бросил ее, перебрался в другое место после целых двух лет поисков собственного «я», двух лет бесконечных приездов и отъездов, уходов и возвращений, двух лет приступов самобичевания и раздражительности, внезапной импотенции и нежелания есть приготовленную с любовью пищу, жалкой и хвастливой спекуляции какими-то таинственными записочками; после двух лет приглушенных телефонных разговоров (когда ему казалось, что доктор Перхольт спит), пропущенных встреч и опозданий на званые обеды, загадочных колебаний, облаков вонючего табачного дыма, запаха бренди и странного аромата чужой кожи – чужого пота с примесью аромата гиацинта. Он сбежал тогда на Майорку с Эммелин Портер, а потом связался по факсу с Джиллиан и сообщил, что поступил как последний трус, но исключительно ради того, чтобы спасти ее, Джиллиан, и никогда домой не вернется.

Когда включился факс и раздался знакомый гнусавый звонок и треск, Джиллиан Перхольт как раз оказалась в своем кабинете. Белый листок бумаги безвольно взметнулся в воздух, а потом, совершенно обессиленный, упал на край стола; послание было длинным, полным самооправданий, однако мне нет нужды пересказывать его вам: вы и сами легко можете себе представить нечто подобное. Так же легко вы сможете себе представить и Эммелин Портер; она, собственно, больше к данной истории не будет иметь ни малейшего отношения. Ей было двадцать шесть, вот и все, что вам нужно о ней знать. Впрочем, это вы и сами предполагали, наверное. Джиллиан с восторгом наблюдала, как, подрагивая, выползает из факса листок бумаги, восхищаясь отнюдь не самим письмом мистера Перхольта, а тем, что листок с нервными черными каракулями можно засунуть в такой аппарат где-то на Майорке и он тут же появится у нее на Примроуз-Хилл[8]. Собственно, факс был куплен для мистера Перхольта, редактора-консультанта, чтобы он мог работать дома, когда с ним «расставались» в той или иной газете или же ему было лень и он чувствовал себя чересчур вольготно (в самом обычном значении этого слова), чтобы каждый день ходить в редакцию. Однако пользовалась факсом в основном Джиллиан Перхольт, которая часто получала послания – различные варианты фольклорных произведений от ученых из Каира и Окленда, из Осаки и Порт-оф-Спейна. Теперь этот факс принадлежал ей целиком, поскольку муж из дому сбежал. И хотя теперь уже «расстались» с нею и она оказалась лишней и никому не нужной ни как жена, ни как мать или любовница, она ни в коем случае не стала лишней среди ученых-фольклористов; как раз наоборот, она требовалась буквально повсюду. Ибо то были времена, когда женщины оказались в привилегированном положении, а мастерство женщин-фольклористок ценилось особенно высоко, когда в фольклористике существовали свои прорицательницы, хранительницы святынь и сивиллы, которые могли приоткрыть вечные тайны и строго следили за соблюдением пределов и законов, установленных их наукой.

Итак, получив послание от мужа, Джиллиан Перхольт постояла немного в опустевшем кабинете, пытаясь вообразить себя горюющей по поводу мужниного предательства, утраченной любви, может быть, еще потери старого друга и уважения в свете, как это бывает, когда стареющая женщина отвергнута ради молодой. На Примроуз-Хилл в тот день сняло солнышко, а стены кабинета, окрашенные в веселый золотистый цвет, казалось, сами светились, излучая счастье и радость жизни. Джиллиан чувствовала себя – она как бы примерила эту метафору – узником, разрывающим оковы и, моргая, выбирающимся из темницы на свет божий. Она чувствовала себя птицей в клетке, газом в закупоренной бутылке, которые наконец-то нашли выход и устремились наружу. Она чувствовала, как перед ней раздвигаются горизонты ее собственной жизни. Никакого тебе ожидания совместных трапез. Никакого ворчания и стычек, никакого усталого отвращения к чуждым тебе переживаниям, никакого храпа и прочих отвратительных звуков, никаких вытряхнутых из бритвы волос в раковине…

Она обдумала ответ. И написала:

Хорошо, я согласна. Одежда сложена в кладовой. Книги в ящиках там же. Сменю замки. Желаю приятно провести время. Дж.

Она понимала, что ей повезло. Ее предки-женщины, о которых она думала все чаще и чаще, скорее всего, уже умерли бы к тому возрасту, которого она сейчас достигла. Умерли бы от родов, от гриппа, или от туберкулеза, или от родильной горячки, или от элементарного истощения, умерли бы – она все дальше уходила в мыслях своих по оси времени – от изношенных, никуда не годных зубов, от трещины в коленной чашечке, от голода, от удара лапы льва, тигра, может быть даже саблезубого, в результате вторжения чужого племени, наводнения, пожара, религиозных преследований, человеческих жертвоприношений, почему бы, собственно, и нет? Некоторые фольклористки рассказывали с ужасом и восторгом о мудрых Старухах-прародительницах, но она-то еще не старуха и никогда старой каргой не была, она вообще существо беспрецедентное, она – женщина с фарфоровыми коронками на зубах, с исправленным при помощи лазерного луча зрением, со своим собственным банковским счетом, со своей собственной жизнью и полем деятельности; женщина, которая летает по всему свету, которая спит на роскошных простынях в отелях всех городов мира, которая днем смотрит на белоснежные горы облаков, освещенные солнцем, а ночью – на яркие звезды, плывя себе вольготно в небесах.

Конференция в Анкаре называлась «Истории о женских судьбах». Это было удивительно удобное, всеобъемлющее название, ибо оно давало возможность высказаться любому – представителю любой страны, любого жанра, любой эпохи. Доктора Перхольт встречал в аэропорту импозантный турецкий профессор, бородатый, черноволосый, улыбающийся, и она бросилась в его объятия с вполне приличествующими случаю криками радости – то был ее старый друг, они вместе учились когда-то и бродили меж средневековых башен и медлительных, окаймленных ивами рек; у них была и своя собственная история, в общем-то скорее незначительная, второстепенная сюжетная линия, этакая ниточка – то совсем тоненькая, то становившаяся вдруг крепче, но никогда не рвавшаяся – в пестрых коврах жизни обоих. Доктор Перхольт в данный момент была сердита на белокурую стюардессу, которая с почтительным видом кланялась седым бизнесменам, покидавшим самолет компании «Люфтганза», и говорила: «До свидания, сэр, спасибо вам большое», однако доктора Перхольт удостоила лишь снисходительного «До свидания, дорогая». Впрочем, Орхан Рифат уже за порогом аэропорта успел заворожить ее как всегда оживленным разговором; он был полон проектов, новых идей, новых стихотворений, новых открытий. Они непременно посетят Измир с группой турецких друзей, а потом Джиллиан обязательно приедет к нему в Стамбул, это его родной город.

Конференция в Анкаре, как и большинство подобных конференций, напоминала базар, где все без конца менялись и обменивались историями и идеями. Все это происходило в похожем на пещеру, довольно темном помещении театра, где не было окон во внешний мир, однако светилось множество экранов для слайдов, на которых мелькали бесплотные изображения, дергаясь и сменяя друг друга. Лучшие фольклористы выступали там, рассказывая и пересказывая сказки и истории; это никогда не даст слушателю заснуть, зато позволит рассказчику попытаться проникнуть внутрь сказки. Так, один весьма свирепого вида швейцарский ученый рассказал ужасающую историю о некоей Мэри Брюшной Тиф, невинной отравительнице колодцев, невольной убийце. Элегантная Лейла Дорук добавила страстности и цветистости в свою версию истории о Фанни Прайс, вечно дрожащей и болезненной, что жила в глубине дремучих лесов Англии. Доклад Орхана Рифата был последним; он назывался «Сила и бессилие: джинны и женщины в сказках „Тысячи и одной ночи“». Перед ним выступала Джиллиан Перхольт. Она выбрала для анализа «Рассказ студента» из «Кентерберийских рассказов»[9], то есть историю о Терпеливой Гризельде. Никого никогда особенно не привлекала эта история, хотя ее у Чосера рассказывает один из наиболее симпатичных пилигримов, книголюб, человек не от мира сего. Этот сюжет оксфордский студент почерпнул из латинского перевода новеллы Боккаччо, сделанного Петраркой. Джиллиан Перхольт эта история тоже не нравилась, но именно поэтому она и выбрала ее для своего сообщения. О чем я сразу подумала, спросила она себя, получив приглашение на конференцию в Анкару, и сама себе ответила с трепетом и дрожью: о Терпеливой Гризельде.

Итак, она выступала с докладом в Анкаре. Аудитория была смешанная – ученые, студенты. Турецкие студенты в основном походили на всех студентов мира, одетые в такие же джинсы и майки, однако в первом ряду в глаза бросались три молодые женщины, головы которых были укутаны в серые шарфы, а среди молодых людей в джинсах там и сям виднелись военные – молодые офицеры в форме. В Турции, республике светской, эти шарфы были свидетельством религиозного фанатизма, который в данной ситуации следовало рассматривать как проявление внутренней независимости, так что либеральные турецкие профессора чувствовали себя обязанными испытывать некое сочувствие к этим девушкам, хотя в любой другой мусульманской стране бо́льшая часть того, чему они учили своих студентов и чем дорожили как идеалами, непременно вызвала бы возмущение или даже запрет, точно такой же, какой могли бы вызывать эти серые шарфы здесь. Джиллиан Перхольт заметила, что молодые военные слушали очень внимательно и усердно записывали. Те три мусульманки, напротив, гордо смотрели перед собой, не желая встречаться взглядом с докладчиками; видимо, их целиком занимало собственное, всем бросающееся в глаза самоутверждение. Однако они досидели до конца и выслушали всех докладчиков. Орхан потом рассказывал, что все-таки спросил одну из них, зачем она так оделась. «Мой отец и жених считают, что так нужно, – ответила она. – И я с ними полностью согласна».

Итак, вот история Терпеливой Гризельды в пересказе Джиллиан Перхольт.

Жил-был в Ломбардии один молодой маркграф по имени Вальтер. Он радовался жизни, как и все молодые люди, любил развлечения – особенно загонную и соколиную охоту – и не имел ни малейшего намерения жениться, возможно, потому, что брак представлялся ему чем-то вроде тюремного заключения, а может, потому, что всякий брак – это конец молодости с ее вольностью и беззаботностью, если юность действительно так уж свободна от забот. Однако приехали его родные и прямо-таки заставили выбирать жену, объяснив это тем, что он должен позаботиться о наследнике, а кроме того, им казалось, что брак сделает молодого человека более уравновешенным. Вальтер поддался на их уговоры, назначил день свадьбы и пригласил их на пир, но с одним условием: пусть поклянутся, что примут его невесту, кем бы она ни оказалась.

Такой уж у него был характер – нравилось ему заставлять людей клясться неведомо в чем и заставлять их подчиняться ему безоговорочно и не ропща, тогда как сам он мог делать все, что угодно.

Итак, родственники согласились, дали ему такое обещание и приготовились в назначенный день праздновать свадьбу. Они собрали угощение для пира, припасли богатые одежды, украшения и постельное белье для будущей невесты. И вот в назначенный день в церкви уже ждал священник, свадебная процессия верхом на лошадях тоже была готова, но по-прежнему никто не знал, где же невеста.

Ну а Гризельдис, или Гризельд, или Гризильдис, или Гриззель, или Гризельда, красивая и добродетельная девушка, была дочерью бедного крестьянина. В день свадьбы она пошла за водой к колодцу, ибо, обладая всеми достоинствами настоящей хозяйки дома, хотела сперва покончить с делами, а уж потом присоединиться к ряду крестьян у дороги и приветствовать свадебную процессию, что должна была проследовать мимо. Свадьбы всегда привлекают нас, делая своими зрителями-участниками. Гризельде тоже хотелось поучаствовать в свадебном торжестве и увидеть невесту – ведь все мы любим смотреть на невест. На невест и на принцесс – на существующих внутри истории, которую выдумали или вообразили себе те, кто снаружи. Вполне возможно, что и Гризельда пыталась вообразить себе чувства неизвестной юной женщины, что проедет мимо нее.

Однако на дороге появился один лишь молодой маркграф, да и тот не проехал мимо, а остановился, попросил Гризельду поставить кувшин на землю и немного подождать. А сам отправился к ее отцу и сказал ему, что хотел бы взять Гризельду в жены, если тот, конечно, не возражает и дает дочери свое благословение. Потом молодой человек поговорил с самой Гризельдой и предложил ей выйти за него замуж, но при одном условии: она должна пообещать подчиняться мужу во всем и делать все, как он пожелает, не колеблясь и не ропща, в любое время дня или ночи. И Гризельда, «от страха вся дрожа», по словам Чосера, поклялась, что никогда не возникнет у нее желания – ни в поступках, ни в мыслях, ни даже под угрозой смерти – выказать непослушание супругу своему, хотя, конечно же, ей было бы очень страшно расстаться с жизнью, умереть, прибавила она честно.

И тогда молодой Вальтер сразу приказал снять с девушки ее бедное платье и одеть в богатые новые одежды, которые давно уже были приготовлены. Гризельде красиво уложили волосы и украсили ее головку маркграфской короной, сверкающей драгоценными самоцветами. И вот она уехала из родной деревни, стала жить в замке и, как рассказывает нам Чосер – а он специально рассказывает нам об этом, – проявляла большую рассудительность, умела примирить спорящие стороны, была щедра и обходительна со всеми, несмотря на новое, высокое положение, и народ очень ее любил.

Однако история ее жизни неумолимо движется дальше; вот уже миновала свадьба и близится тот черный час, когда ей придется исполнить данное обещание. Учтите следующее, сказала Джиллиан Перхольт: почти во всех историях, связанных с обещаниями и запретами, эти обещания и запреты заранее обречены на то, чтобы их нарушили. Тут Орхан Рифат улыбнулся в бороду, военные начали что-то быстро писать – наверное, насчет обещаний, запретов и их нарушений, – а закутанные в серые шарфы женщины в первом ряду не мигая смотрели перед собой.

Через некоторое время, рассказывает далее Чосер, Гризельда родила дочь, хотя предпочла бы родить сына; тем не менее все обрадовались: раз эта женщина доказала, что небесплодна, то в следующий раз вполне может родить и сына. Вот тут-то Вальтеру и пришло в голову испытать свою жену. Интересно, отметила Джиллиан, здесь студент из Оксфорда как рассказчик совершенно отстраняется от протагониста, говоря, что не может понять, зачем маркграфу понадобилось такое испытание, однако продолжает рассказывать, как Вальтер мрачно сообщил жене: народ, мол, недоволен, люди ворчат – позволили крестьянской дочери нами править, не желаем, чтобы потом нами ее сын правил. А потому, говорит рассказчик, Вальтер сам предложил предать их дочь смерти. И Гризельда сказала на это: она и ее дитя принадлежат ему, он может делать с ними то, что сочтет нужным. Итак, маркграф велел какому-то мужлану-стражнику взять дитя у матери, и Гризельда отняла девочку от груди, поцеловала ее на прощанье и попросила только, чтобы малютку похоронили там, где ее тело не смогут растерзать дикие звери.

Прошло еще сколько-то времени, и Гризельда родила сына, но ее супруг, по-прежнему настроенный продолжать испытания, снова приказал и этого ребенка отнять от груди, унести прочь и убить. А Гризельда, упорно продолжая хранить верность данному обещанию, уверяла мужа, что вовсе не опечалена этим и ничуть не скорбит, что двое ее детей принесли ей сперва лишь тошноту, «а потом страдания и боль».

И тут в повествовании образуется как бы провал, сказала Джиллиан, разрыв во времени, причем достаточно долгий, чтобы малые дети Гризельды, которых тайно воспитывали в Болонье, выросли, достигли зрелости и брачного возраста. Перерыв здесь такой же большой, как между третьим и четвертым актами в «Зимней сказке» Шекспира, когда королева Гермиона прячется и все считают ее мертвой, а ее дочь Утрата, брошенная на произвол судьбы и воспитанная пастухами, успевает вырасти и влюбиться в принца, из-за чего вынуждена бежать вместе с ним на Сицилию, где счастливо воссоединяется со своим раскаивающимся отцом и исчезнувшей матерью, которая является предо всеми на пьедестале в виде статуи, чудесным образом оживает и обретает счастье. В «Зимней сказке», сказала Джиллиан, очаровательная взрослая дочь – это как бы второе рождение матери, подобное возрождению Персефоны[10], вместе с которой возрождались весною поля, утратившие плодородие и превратившиеся в пустыню из-за гнева Деметры[11], богини-матери.

В этом месте голос Джиллиан чуть дрогнул. Она умолкла, подняла на аудиторию глаза и рассказала своим слушателям, как Паулина, подруга и верная служанка Гермионы, взяв на себя роль колдуньи, скульптора и рассказчицы, вернула свою королеву к жизни.

– Лично мне, – сказала Джиллиан, – всегда была неприятна, отвратительна эта искусственная развязка, совершенно противоположная возрождению Персефоны весной. Ибо человеческие существа не способны умирать и возрождаться вновь, подобно траве и злакам; они могут прожить только одну жизнь, потом они стареют и умирают. А у Гермионы – и, как вы, конечно, уже поняли, у Терпеливой Гризельды – бо́льшую часть этой единственной жизни отняли во имя построения сюжета, превратили их существование в серую беспросветность вынужденной бездеятельности.

Итак, что же делала Гризельда, пока ее сын и особенно дочь подрастали? История в этом месте несется галопом. Жизнь героини в мгновение ока пролетает от свадьбы до рождения ребенка и… до пустоты. Чосер даже не намекает на то, что у Гризельды рождались еще дети, хотя упорно говорит о том, что Гризельда хранила верность в любви, оставалась терпеливой и покорной. Однако ее супругу явно хотелось превзойти Паулину в желании стать дирижером событий и самостоятельно управлять действием, так что в этот период он сам находит себе занятия – например, добивается у папы римского разрешения отослать прочь свою жену Гризельду и жениться на молоденькой девушке. А люди кругом шепчутся об убиенных детях. Однако Вальтер, если верить этой истории, идет к своей терпеливой жене и сообщает ей, что намерен заменить ее на другую, более молодую и подходящую, а она, Гризельда, должна вернуться к своему отцу-бедняку, оставив в замке все богатые наряды, украшения и прочие вещи, некогда подаренные ей мужем. И заметьте, Гризельда вновь проявляет терпение, хотя здесь-то Чосер и приводит ее просьбу, свидетельствующую о внутренней силе героини, и слова Гризельды вызывают у читателей сочувствие и не дают нетерпению взять над этим сочувствием верх.

Гризельда говорит своему мужу: «Нагая пришла я к тебе от отца моего, нагой к нему и вернусь». Но поскольку у нее отняли тогда всю старую одежду, она просит мужа дать ей хотя бы рубашку. «Вы не допустите, мой господин, – говорит Гризельда, – чтобы то тело женское, в котором зачаты были ваши дочь и сын, нагим, как червь, предстало бы пред взором толпы сбежавшейся… За девственность мою, что вам когда-то я принесла и ныне взять с собой уж не могу, прошу мне дать в уплату одну рубашку». И маркграф великодушно позволяет жене не снимать ту сорочку, в которой она перед ним стоит.

Однако наш герой неустанно заботится о самых различных поворотах интриги, поскольку каждая гримаса сюжета делает задуманную им развязку все более занятной и привлекательной для него. Итак, отправив Гризельду домой, ее муженек тут же является туда сам и просит снова вернуться в замок и приготовить покои для его новой невесты, а также позаботиться об устройстве свадебного пира. «Никто лучше тебя этого сделать не сумеет», – сообщает он ей. Можно было бы предположить, естественно, что после возвращения в дом отца Гризельда должна бы воспротивиться и нарушить данное некогда слово, но не такова наша Гризельда: терпеливо возвращается она в замок, стряпает, чистит, моет и готовит брачное ложе для невесты.

И вот брачная процессия прибывает в замок; среди гостей прелестная девушка, однако Гризельда продолжает трудиться на «людской» половине и в убогих одеждах, а знатные гости и их жены садятся за накрытые пиршественные столы, и начинается пир. И когда наконец Гризельде удается из темного уголка с опозданием взглянуть на свадьбу, Вальтер подзывает ее к себе и спрашивает, какого она мнения о красоте его юной жены. И Гризельда не только не проклинает ни ее, ни даже его, но отвечает, как всегда, кротко, что никогда не видела более прекрасной женщины, однако молит его всеми святыми никогда не мучить эту очаровательную девушку так, как он мучил ее, Гризельду, ибо юная невеста не так воспитана, слишком нежна и не вынесет подобных пыток.

Вот тут-то и наступает наконец вожделенная развязка; Вальтер открывает Гризельде, что юная невеста – вовсе не невеста его, а их дочь, а юноша с нею рядом – их сын, и обещает жене, что все отныне будет прекрасно и теперь она непременно будет счастлива, ибо он заставил ее пережить все эти испытания не по злобе и не из жестокости, но только чтобы проверить ее верность, и не обнаружил в ней ни малейшего изъяна. И все могут друг с другом помириться.

И что же сделала Гризельда? – спросила Джиллиан Перхольт. – Да, так что же сказала она и что она сделала, наша героиня? – повторила доктор Перхольт.

Аудитория была явно заинтригована. Эту историю многие знали довольно плохо, а бо́льшая часть и вовсе только понаслышке: так, название и общую идею. Превратится ли во что иное тот «нагой червь»? – спрашивал себя кое-кто из слушателей, тронутый тем, как Гризельда изобразила собственное обнаженное тело. Все смотрели на доктора Перхольт в ожидании ответа, однако она молчала, словно вдруг окаменев. Она стояла на кафедре с открытым ртом, будто собираясь что-то произнести; рука ее была вытянута вперед в риторическом жесте, но глаза остекленели, и электрический свет отражался в них, как в глазах мертвеца. Доктор Перхольт была довольно крупная и полная женщина с нежной, чистой кожей. Сегодня она надела свободное, с мягкими складками льняное платье и жакет – такая одежда больше всего идет полным женщинам. Ее светло-серый костюм оживляли лишь синие стеклянные бусы.

Джиллиан Перхольт смотрела перед собой остановившимся взором и чувствовала, что голос не желает ей повиноваться. Она была сейчас далеко отсюда, в давних временах, – она была соляным столпом, ее голос, не громче писка случайно пробудившегося зимой кузнечика, печально звучал внутри хрустального гроба. Она не могла пошевелить ни пальцами, ни губами, а в самом центре зала, позади укутанных в серые шарфы женщин, ей виделась огромная, точно изрытая пещерами женская фигура, голова которой, тоже окутанная вуалью, склонилась над пустотой, что была на месте ее тела, и длинные, могучие, мускулистые руки бессильно повисли вдоль той же пустоты; падавшее мягкими складками платье с капюшоном, напоминавшее рясу и чуть шевелившееся, как от ветра, облегало ту же пустоту – для призрака вид довольно обычный, но при всей обычности вызывающий ужас и отвращение именно потому, что сам-то призрак был рядом, его можно было рассмотреть, глаза Джиллиан легко различали малейшую складку на платье, видели красные ободки вокруг опухших глаз и трещины на обвислых губах беззубого, не знавшего радости рта. Существо это имело несколько оттенков, но все они были оттенками серого, одного лишь серого цвета. Грудь у призрака стала совсем плоской, и сморщенная старая кожа виднелась над той пустотой, той сквозной дырой, которая когда-то была чревом этой женщины.

«Вот оно, то, чего я боюсь», – подумала Джиллиан Перхольт, чей разум продолжал работать словно отдельно от нее, решая, как бы убедиться, галлюцинация это или все же ужасное существо неким образом явилось сюда на волнах неведомой энергии.

И когда Орхан уже поднялся с места, собираясь прийти ей на помощь, поскольку она по-прежнему смотрела перед собой, точно Макбет на пиру[12], она снова заговорила как ни в чем не бывало, и аудитория облегченно вздохнула и снова уселась по местам, чувствуя себя несколько неуютно, однако соблюдая правила приличия.

– И что же сделала Гризельда? – спросила Джиллиан Перхольт. – Да, что же Гризельда сказала и что она сделала? – повторила доктор Перхольт. – Во-первых, ничего не понимая, ошеломленная этим известием донельзя, она упала в обморок. А когда очнулась, то поблагодарила мужа за спасение ее детей и сказала детям, что дедушка их очень по ним скучал и любит их крепко, – и она обняла обоих, дочь и сына, да так сжала их в объятиях, что снова надолго потеряла сознание, однако не выпускала детей из рук, и окружающие не могли вырвать их из ее объятий. Чосер не говорит, как не говорит этого и студент из Оксфорда, что она их душила, в словах его слышится страх, как и в объятиях Гризельды чувствуется странная, необычная сила, словно вся ее до того закупоренная в бутылку, насильственно запертая энергия вырывается наружу и заставляет всех троих потерять сознание, уйти в неосознавание, в непонимание происходящего, в неприсутствие в финальной сцене, так замечательно подготовленной их господином и повелителем.

Но конечно же, Гризельда потом приходит в себя, срывает старые одежды, вновь облачается в золотое платье и украшенную самоцветами корону и занимает подобающее ей место за пиршественным столом. Чтобы все начать сначала.

И еще я хотела бы сказать несколько слов, – заметила Джиллиан Перхольт, – о неловкости ситуации, которая описана в этой ужасной сказке. Можно предположить, что история о Гризельде относится к той категории сказок или мифов, где отец или король пытается жениться на собственной дочери после смерти своей жены; тот же Леонт в «Зимней сказке» пытался жениться на Утрате, подобно герою мифа, созданного задолго до появления пьесы Шекспира, – мифа о человеке, ищущем возвращения весны, юности и плодородия путями, неприемлемыми для человеческого существа – существа, противопоставленного траве и полевым цветам. Это весьма неприятная, однако вполне естественная история человеческой ошибки, которую все сказки спешат наказать и исправить. Но самый-то ужас сюжета о Терпеливой Гризельде заключен отнюдь не в психологическом страхе перед фактом инцеста или приближающейся старости. Самое ужасное здесь – форма изложения данной истории и участие в этом Вальтера. Эта история отвратительна потому, что Вальтер захватывает в ней чересчур много позиций: он и герой, и злодей, и судьба, и Господь, и рассказчик, – в этой сказке нет игры действующих лиц, нет драмы, хотя студент из Оксфорда (и Чосер за его спиной) пытается менять интонации и настроения героев, сообщая, например, о противоречивых чувствах народа или – весьма сухо и в самом конце – о счастливом браке сына Гризельды, который

…в браке тоже

Был счастлив (по стопам отца не шел

И не пытал жену свою он все же).

Мы в век живем не старый, не похожий…

И рассказчик прибавляет еще, что мораль сей истории заключается не в том, что жены должны следовать примеру Гризельды, когда их так унижают, ибо это было бы невозможно, недостижимо для них, даже если б кто-то из них этого захотел. Мораль здесь совпадает с моралью Иова[13], говорит студент из Оксфорда (в полном соответствии с Петраркой), и существа человеческие должны терпеливо сносить выпавшие на их долю испытания. И тем не менее наш собственный ответ – это, разумеется, гневное возмущение тем, что сотворили с Гризельдой, тем, что у нее была отнята лучшая часть жизни, которую не вернешь и не возродишь, тем, что энергии ее не давали выхода. Ибо все истории о женских судьбах в художественной литературе – история Фанни Прайс, Люси Сноу и даже Гвендолин Харлет – это истории той же Гризельды, и все героини в итоге приходят к тому же – к удушению, к желанному забвению.

Джиллиан Перхольт подняла глаза. Тот упырь или призрак исчез. В зале слышались аплодисменты. Она сошла с кафедры. Орхан, человек прямой и добрый, сразу спросил, как она себя чувствует и не было ли ей плохо во время доклада. Она ответила, что у нее слегка закружилась голова, но, как ей кажется, беспокоиться не стоит. Просто небольшой спазм, который быстро прошел. Ей очень хотелось рассказать ему о видении, но что-то мешало. Язык тяжело, точно свинцовый, лежал во рту, и она не смогла выговорить ни слова, однако то, что выговорить было невозможно, продолжало свою весьма бурную жизнь в ее крови, в клетках головного мозга, в нервных волокнах. Еще ребенком она догадалась: если описать словами тех серых человечков на лестнице или ту старую каргу в уборной, то они исчезнут. Но она никогда не могла этого сделать. Она воображала их себе, ужасаясь и восхищаясь одновременно, а порой и видела их, но то было, конечно же, совсем другое дело.

Доклад Орхана завершал конференцию. Ее друг был прирожденным артистом и всегда им оставался, по крайней мере в присутствии Джиллиан. Она помнила студенческую постановку «Гамлета», в которой участвовали они оба. Орхан играл Призрака отца Гамлета, и у всех просто кровь стыла в жилах, когда он глубоким басом произносил свой монолог. Борода его теперь была – тогда-то о седине и речи не шло – цвета «седой чернобурки», но, как и тогда, была подстрижена по моде Елизаветинской эпохи, хотя с годами черты его некогда просто задумчивого лица заострились, стали более резкими; теперь он немного похож, подумала Джиллиан, на Мехмета Завоевателя, каким его изобразил Беллини[14]. Сама она в том спектакле играла Гертруду, хотя мечтала о роли Офелии: ей хотелось быть прекрасной и сойти с ума от любви. Но она изображала королеву, которая не способна была увидеть, как дух покойного мужа шествует по ее спальне, – это пришло ей в голову неожиданно, после совершенно фантастического видения духа Гермионы-Гризельды, когда она смотрела на Орхана, высокого, импозантного, улыбающегося в бороду, который как раз собирался начать свой доклад о Шехерезаде и джиннах.

– Необходимо сразу признать, – сказал Орхан, – что женоненавистничество – основная движущая сила историй и сказок в сборниках былых лет, и, может быть, прежде всего это относится к рамочным историям – от «Katha Sarit Sagara», «Океана сказок», до «Тысячи и одной ночи», «Alf Layla wa – Layla». Почему это именно так, до сих пор, насколько я знаю, достаточно внятно объяснено не было, хотя, безусловно, этому есть причины как социального, так и глубинно-психологического характера; но остается прискорбным фактом, что женщины в таких историях чаще всего изображены неверными, ненадежными, жадными, неумеренными в своих желаниях, беспринципными и просто опасными существами, успешно осуществляющими свои тайные намерения (здесь мы не принимаем в расчет колдуний, женских духов и оборотней, а также великанш-людоедок) благодаря, как это ни парадоксально, собственной беспомощности. В «Тысяче и одной ночи» для нашей конференции особенно интересна та рамочная история, в которой рассказывается о двух царях, доведенных предательством женщин до отчаяния и желания убивать, но где, однако же, есть весьма сильная героиня-рассказчица Шехерезада, которая вынуждена спасать свою жизнь от мстительной, не имеющей пределов ненависти, вызванной совсем другими женщинами, но обращенной теперь на всех женщин мира, и рассказывать по ночам сказки. Искусство Шехерезады заключено в бесконечном откладывании концовки: она умело прерывала свою историю на самом интересном месте, назавтра рассказывала ее конец и тут же начинала новую, еще более увлекательную историю, которую также прерывала, когда ее застигало утро. Эта женщина, исключительно богатая духовно и исключительно проницательная, – сказал Орхан, улыбаясь, – тем не менее пользуется и обманом, и различными уловками в своем положении полного бесправия и бессилия, когда меч ее судьбы висит в спальне у нее над головой, подобно мечу дамоклову, на метафорической нити – нити ее же повествования, – и каждый вечер к следующему утру ей готовят саван. Ибо царь Шахрияр, как и маркграф Вальтер, взял на себя две роли – мужа и Судьбы, оставив жене лишь само исполнение историй да изобретение сюжетов, чего, впрочем, более чем достаточно. Достаточно, чтобы спасти ее, достаточно, чтобы выиграть время, необходимое ей для вынашивания и рождения детей, которых она прячет от мужа, подобно тому как Вальтер прятал своих детей от Гризельды; достаточно, чтобы долго и витиевато тянуть нить повествования, пока Шехерезада не превращается в любимую жену, которая затем, разумеется, «жила долго и счастливо», как это произошло и с Гризельдой. Ведь подобные сказки и истории – это отнюдь не психологические новеллы; им нет дела до велений разума и состояний души героя, им безразлично становление его характера, но они напрямую связаны с Судьбой, с Роком, с тем, что уготовано людям свыше. И как отлично сказал режиссер Пазолини, сказки «Тысячи и одной ночи» все кончаются исчезновением той судьбы, которая «снова тонет в сонливой повседневной жизни». Однако жизнь самой Шехерезады не может снова утонуть в сонливости, пока не будут рассказаны все сказки. Так что возврат к обыденной жизни – это ее конец; то же самое происходит и с Золушкой, и с Белоснежкой, но не с мадам Бовари и не с Жюльеном Сорелем, которые умирают, но не исчезают из жизни вместе с окончанием своих историй. Однако я опережаю события и предвосхищаю собственные же аргументы, которые, как и у моего друга и коллеги доктора Перхольт, касаются характера, судьбы и пола в народной сказке, где характер героини – это не ее судьба, как считал Новалис[15], а нечто совсем иное.

Прежде всего мне хотелось бы поговорить о судьбах женщин в этой рамочной истории, а затем я кратко остановлюсь на истории Камар аз-Замана и царевны Будур, которая изложена в «Тысяче и одной ночи» лишь частично.

Джиллиан Перхольт сидела позади укутанных в серые шарфы мусульманок и наблюдала за смуглым ястребиным лицом Орхана, а он увлеченно рассказывал о двух царях и братьях, Шахрияре и Шахзамане, и о том, как Шахзаман, отправившись в гости к брату и забыв попрощаться с женой, вернулся домой и застал ее в объятиях кухонного мальчишки, тут же обоих зарезал и снова отправился в путь, охваченный отвращением и отчаянием. Ему полегчало, только когда он увидел, стоя у окна во дворце Шахрияра, как в потайной уголок сада явилась жена его брата, а с нею двадцать девушек-рабынь. Из них десять белые, а десять черные, и черные сбросили свои одежды и оказались юношами, которые тут же принялись весьма деловито заниматься любовью с белыми девушками, а черный любовник царицы, Масуд, вышел из дупла дерева и стал развлекать ее точно таким же способом. Это развеселило Шахзамана и облегчило его страдания, ибо он понял, что его собственная судьба – судьба всех мужчин, и он доказал это брату, который сперва ему не поверил, а потом впал в отчаяние от стыда и гнева. Итак, оба царя, мрачные, испытывая отвращение к женщинам и прежней своей жизни, покинули двор и отправились в странствия, надеясь отыскать кого-нибудь еще более несчастного, чем они сами, бедные рогоносцы.

Отметьте, – сказал Орхан, – что в тот момент они и не думали лишать жизни царицу и ее любовника, а также двадцать сластолюбивых рабов и рабынь.

И кого же встретили два царя? Джинна, который вылетел из бездны морской и воздвигся подобно черной колонне, покачиваясь и касаясь облаков, а на голове его покоился стеклянный ящик с четырьмя стальными замками. Оба брата (как прежде Масуд) спрятались в дупле дерева. А джинн улегся под этим самым деревом вздремнуть – что было случайным везением, улыбкой фортуны или судьбой, как хотите, – отпер ящик, и оттуда вышла прекрасная женщина, которую он некогда унес прямо из спальни во время ее первой брачной ночи. Джинн положил голову ей на колени и тут же захрапел. А прекрасная женщина мгновенно дала понять братьям-царям, что ей известно, где они находятся, и что она сейчас поднимет крик и разбудит джинна, если они немедленно не вылезут и не утолят ее нестерпимую любовную жажду. При сложившихся обстоятельствах это казалось обоим царям несколько затруднительным, однако угроза немедленно выдать их и предать смерти звучала убедительно, так что они постарались не ударить лицом в грязь. И когда оба уже вдосталь намиловались с украденной джинном красавицей и та лежала, обессиленно раскинув ноги, на песке под деревом, она попросила у каждого по кольцу и положила эти кольца в маленькую сумочку, которую носила на теле и в которой уже было девяносто восемь колец самых различных фасонов и из самого различного материала. И она не без самодовольства сообщила братьям, что все это кольца мужчин, с которыми ей удалось наставить джинну рога, несмотря на то что он запер ее в стеклянный ящик с четырьмя стальными замками и держал в глубинах гневно ревущего моря. Этот джинн, пояснила она, зря старается сохранить ее чистоту и целомудрие; он не понимает, что ничем нельзя предотвратить или переменить предначертанное судьбой, как ничем нельзя остановить женщину, если она страстно чего-то желает.

И оба царя, успешно спасшись от джинна, пришли к выводу, что этот джинн еще более несчастен, чем они. Так что, вернувшись во дворец, они обезглавили жену Шахрияра и тех двадцать ее рабов и рабынь, сменили в гареме всех служанок и объявили по всей стране поиски невест-девственниц, каждая из которых должна была быть предана смерти на исходе первой же брачной ночи, дабы «спасти царя Шахрияра от женской злобы и обмана». Тут-то и родился хитроумный план Шехерезады по спасению бесчисленного множества девушек – подменить удовольствие, получаемое от ночи с девственницей, удовольствием, получаемым в обществе искусной рассказчицы, – сказал Орхан, улыбаясь в бороду, – и воплощение этого плана в жизнь заняло как раз тысячу и одну ночь. И в этих двух рамочных историях, – сказал Орхан, – судьба мужчин в том, чтобы утрачивать свое достоинство из-за женской жадности и двуличия, а судьба женщин – лишаться головы по той же причине.

А в истории о принце Камар аз-Замане, – продолжал Орхан, – меня интересует вот что: активная роль джинна, пытающегося внести поправки в нормальную человеческую судьбу одного упрямого юноши. Камар аз-Заман был единственным и любимым сыном султана Шахрамана из Халидана. Отец произвел его на свет уже немолодым от своей юной наложницы удивительной красоты, доставшейся ему девственницей. Юноша был очень хорош собой – подобен Луне и первым анемонам весною, подобен детям ангелов. Он был вежлив и любезен, но любил лишь себя самого, а когда отец попытался заставить его жениться, дабы не прервалась мужская линия в их роду, сын стал цитировать книги мудрецов и их мнение относительно женской злобы и вероломства, повторяя снова и снова: «Я скорее умру, чем позволю женщине приблизиться ко мне. Нет, правда, – говорил он заносчиво, – я без колебаний убью себя, если ты силой заставишь меня жениться». Так что отец отложил разговор о браке на год, и за этот год Камар аз-Заман стал еще прекраснее, а когда отец снова спросил сына, не хочет ли он жениться, тот отвечал, что успел прочесть за год еще больше мудрых книг и теперь совершенно убежден, что все женщины безнравственны, глупы и отвратительны и лучше умереть, чем иметь с ними дело. Прошел еще год, и по совету своего визиря султан прилюдно обратился к сыну с тем же вопросом и в присутствии всех придворных получил наглый и высокомерный ответ. Тогда по совету того же визиря султан заключил сына в старую, полуразрушенную римскую башню, где и предоставил ему возможность влачить самое жалкое существование, пока не станет сговорчивей.

Ну так вот, в резервуаре для воды, находившемся в этой башне, обитала женщина-джинн, которая была правоверной, служанкой Сулеймана[16] и к тому же полна энергии. Джинны, как вы, возможно, знаете, представляют собой один из трех видов разумных существ, созданных Аллахом: ангелов Он создал из света, джиннов – из языков пламени, а людей – из праха земного. Существует три разновидности джиннов – пернатые, земляные и водяные; все они могут менять обличье и, подобно человеческим существам, подразделяются на служителей Бога и слуг Иблиса[17], властелина демонов. Коран часто призывает как людей, так и джиннов к раскаянию и вере, и, действительно, существуют определенные законы, управляющие отношениями между людьми и джиннами, в том числе браками и плотской любовью. Джинны – существа нашего мира, порой видимые нам, порою нет; их любимые места – в ванных комнатах и уборных, но они могут свободно летать и в небесах. У них есть своя собственная сложная социальная иерархическая система, однако я не буду отклоняться от темы и вдаваться в подробности их жизни. Упомянутая женщина-джинн Маймуна была из породы пернатых джиннов, и, пролетая мимо башни Камар-аз-Замана, она заглянула в окно и увидела спящего юношу удивительной красоты. Маймуна к нему влетела и некоторое время любовалась спящим. Потом снова взвилась в ночное небо и встретила там другого пернатого, ифрита[18], похотливого скептика по имени Дахнаш, который стал возбужденно рассказывать ей о прекрасной китайской царевне Будур: ее заперли старшие родственницы из опасений, что она убьет себя кинжалом, как поклялась, когда ей пригрозили замужеством. Она спросила тогда: «Как же мое тело, едва способное выносить прикосновение шелков, вынесет грубые ласки какого-то мужчины?» И оба джинна начали спорить, кружа на кожистых крыльях над землею, какое из этих человеческих существ, мужчина или женщина, прекраснее. И Маймуна приказала Дахнашу принести спящую царевну из Китая и положить ее рядом с Камар аз-Заманом для сравнения, что уже через час и было проделано. Оба джинна спорили горячо – и при этом классическим арабским стихом, – но так и не решили, кому же принадлежит первенство по красоте. Так что они призвали третьего «судью» – огромного земляного джинна, с шестью рогами, тремя раздвоенными хвостами, горбатого, хромого, с одной невероятно огромной рукой и одной крошечной, как у пигмея; этот джинн обладал когтями и копытами одновременно и чудовищно длинным половым членом. Это существо исполнило восторженный танец вокруг постели и объявило, что единственный способ сравнить силу красоты юноши и девушки – разбудить их по очереди и посмотреть, кто из них проявит бо́льшую страстность; победителем же станет тот, кто пробудит в другом наибольшую страсть. Так они и поступили: разбудили Камар аз-Замана, он чуть не потерял сознание от страстного желания и восторга, однако его снова усыпили, так и не дав его желанию осуществиться; затем была разбужена царевна, и она так сильно возжелала юношу, что и в спящем пробудила горячее ответное желание, и «случилось то, что и должно было случиться». Но прежде чем я расскажу о том, как Камар аз-Заман и Будур были разлучены и обезумели от горя, о долгих скитаниях юноши под видом предсказателя в поисках своей утраченной любимой, об их свадьбе и последовавшей затем разлуке, после того как ястреб украл талисман царевны, об изобретательности Будур и о том, как она притворилась собственным мужем и ухаживала за другой царевной, о том, как она приставала к собственному мужу и он даже счел это противоестественным, – так вот, прежде чем я расскажу обо всем этом, я бы хотел прокомментировать лишь один эпизод: присутствие джиннов при дефлорации Будур Камар аз-Заманом, их невидимый глазу смертного восторг при виде безупречных, прекрасных человеческих тел и некоторую странность их поведения при созерцании тайного удовлетворения первой любовной страсти, тогда как их присутствие при этом на самом-то деле являлось всего лишь повествовательной уловкой, описанием события группой довольно эксцентричных наблюдателей и соучастников одновременно, которые то ли заключают джентльменское пари на скачках, то ли занимаются сводничеством, то ли ставят спектакль, то ли выступают в роли профессиональных сказителей, а может быть, отчасти являются теми джентльменами и дамами, что сопровождают молодых в опочивальню. Эта часть повествования, – сказал Орхан, – всегда несколько озадачивала меня и очень мне нравилась, ибо события в ней изложены с точки зрения трех волшебных существ, причем главный подстрекатель среди них – женского пола, а подчиняющиеся ему существа – мужского. То, что представляется наиболее интимным моментом в жизни людей, – утрата девственности, а тем более взаимная утрата девственности, и к тому же при полном взаимном удовлетворении и восторге, – одновременно служит проявлению страсти и любопытства, а также становится неким соревновательным моментом для огненных созданий земли, неба и воды, точнее, резервуара с водой. Камар-аз-Заман и Будур, подобно маркграфу Вальтеру, пытались сохранить свою свободу и независимость, отвергали противоположный пол как безобразный, отвратительный и наглый, и вот в глубочайшем сне они, однако, уступают своей судьбе, которая решается на уровне не то комедии, не то сентиментальной пьесы странными невидимыми существами, и из этих существ с точки зрения законов повествования самым «вольготным» является тот, кто также и самый большой, самый навязчивый, самый запоминающийся – рогатый, с раздвоенными хвостами, вызывающе непропорциональный и толстый земляной тролль, выделывающий от восторга антраша над прекрасными и безупречными телами двух спящих молодых героев. Эти существа, словно наши сны, наблюдают за нами и направляют наши жизни, привнося в них свойственную им энергию, в то время как мы пассивно, бессознательно всего лишь разыгрываем то, что нравится им. Хотя, разумеется, джинны куда более материальны, чем сны, и их интересы и занятия в этом мире не исчерпываются юным Камар-аз-Заманом и царевной Будур…

Военные яростно записывали; закутанные в свои шарфы мусульманки сидели и смотрели перед собой, высоко и гордо подняв головы. Джиллиан Перхольт с удовольствием слушала Орхана Рифата, который уже давно перешел к чисто теоретическим вопросам повествовательного воображения и особенностей конструирования сказочной действительности, то есть создания сказок внутри сказок, обрамленных сказками же. Джиллиан устала и чувствовала, что у нее легкий жар; воздух Анкары, пропитанный дымом от горящего в очагах бурого угля, вызывал в ее памяти дни детства, проведенного в одном йоркширском промышленном городе; там она задыхалась от запаха серы, и приступы астмы валили ее в постель, где она была вынуждена лежать день за днем, а дни были долгие, наполненные чтением волшебных сказок и воображением всего прочитанного. А еще они тогда ходили смотреть «Багдадского вора». Джиллиан была совсем маленькой; в воздухе тоже пахло серой, и волшебная лошадь взлетала, перемахнув через весь экран, и жуткий демон вырастал до огромных размеров из пылинки, превращаясь в облако и заполняя собой весь морской берег. Пока они были в кино, начался воздушный налет; на экране все мигало и прыгало, и вспышки электрических фонариков мешали волшебнику смотреть мрачно и свирепо; а прогулку принцессы по саду сопровождали негромкие отдаленные взрывы. Все цепочкой спустились в подвал и спрятались там, это Джиллиан помнила, и она тогда тоже дышала со свистом, и ей виделись огромные крылья и огонь, яркий в вечерних сумерках. «Интересно, какой я представляла себе тогда свою будущую жизнь?» – подумала доктор Перхольт, больше уже не слушая Орхана Рифата, а он в это время как раз пытался найти предел доверия между вымышленными персонажами в вымыслах вымышленных персонажей в сочинениях реальных людей, а также между читателем и писателем. «У меня, безусловно, было представление о том, какой я должна буду стать женщиной, – продолжала размышлять Джиллиан, – даже, по-моему, еще до того, как я узнала, что такое секс, – (она всем своим телом ощущала, как обморочно-приятно было Камар-аз-Заману и царевне Будур впервые узнать это), – но я воображала тогда, что непременно буду замужем, что у меня будет свадьба, и фата, и дом, и кто-то… преданный – как Багдадский вор или как собака. Нет, хотела я – но это уж абсолютно безо всякого полета фантазии – стать фольклористом и побывать в Анкаре, ведь это настолько интереснее и увлекательнее», – твердо сказала она себе, пытаясь снова прислушаться к тому, что Орхан Рифат разъяснял теперь насчет порогов в сознании и умолчаний.

Почти весь следующий день она была предоставлена самой себе и отправилась в Музей анатолийских цивилизаций, куда ей советовали непременно сходить все ее турецкие друзья, и встретила там Старого Морехода[19]. Автомобиль Британского Совета подвез ее к самому входу в музей – скромное и изящное современное здание из дерева и стекла, как бы врезанное в склон холма. Здесь было тихо и все располагало к раздумьям, и она надеялась провести по крайней мере час или два в одиночестве, вольготно наслаждаясь покоем элегантных залов, когда этот старик совершенно беззвучно возник откуда-то из-за колонны или из-за статуи тронул ее за локоть. «Американка?» – спросил он, и она возмущенно ответила: «Нет, англичанка» – и таким образом волей-неволей вступила в разговор. «Я здесь официальный гид, – заявил этот тип. – Я сражался вместе с английскими солдатами в Корее, они хорошие солдаты, и турки, и англичане – хорошие солдаты». Это был плотный приземистый безволосый человек, с округлыми складками на шее, между черепом и плечами, и с большой блестящей, как полированный мрамор, головой. На нем была куртка из овчины, военная медаль и повязка, видимо самодельная, с надписью «Гид». Лоб низко нависал над глазницами – у него не было ни ресниц, ни бровей, и когда он открывал рот, там сверкали белоснежные крупные искусственные зубы. «Я могу вам все показать, – сказал он Джиллиан Перхольт, сжимая ее локоть, – я знаю такие вещи, которых вы сами никогда не заметите». Она не сказала ни да ни нет, но прошла в вестибюль музея, а этот бывший солдат, мускулистый и приземистый, прошаркал за нею следом.

– Вот посмотрите, – сказал он, когда она остановилась перед макетом жилища пещерного человека, – посмотрите, как они жили тогда, эти первые люди, – они рыли себе норы в земле, точно звери, однако стремились все же сделать их относительно удобными. А теперь взгляните на эту богиню. Однажды, вы только представьте это себе, они обнаружили, что вертят в руках комок глины и из этого комка вырисовываются голова, тело, – понимаете, в простом комке глины они неожиданно для себя увидели человеческие ноги и руки! Тогда они немножко сдавили комок в одном месте, в другом отщипнули от него кусочек, потом еще сдавили и еще отщипнули, и появилась Она, вы только посмотрите на нее, маленькая, толстенькая – им толстые нравились; жирок под кожей для этих голых, худых людей означал здоровое потомство и способность продержаться зиму; они, конечно же, чаще всего были худые и полуголодные – жили-то охотой и прятались в земляных норах, – так что свою богиню они сделали жирной, ибо жир для них означал жизнь. Хотя кто знает, почему они слепили эту свою первую скульптуру и кем была для них маленькая толстая женщина – то ли куколка, то ли священное изображение, сделанное в качестве небольшого дара богине, чтобы умилостивить ее; впрочем, что было первым, куколка или богиня, нам знать не дано, но мы полагаем, что они поклонялись ей, этой жирной женщине, мы полагаем, что, согласно их представлениям, все на земле вышло из ее чрева, подобно тому как они, люди, выходят на свет из своих подземных жилищ, как злаки и деревья вырастают и расцветают весною после зимнего ненастья. Посмотрите на нее вот отсюда, она очень стара, восемь или девять тысяч лет до начала вашего христианского летоисчисления; здесь изображена как бы только сама ее основа – голова, плечи, бедра и прелестный жирненький животик, а еще груди, чтобы кормить детей; даже руки и ступни не обозначены, в них нет нужды; и вот здесь, взгляните: лица нет. Посмотрите на нее, сделанную из глины руками человека такого древнего, что вы даже представить себе не можете, насколько все это было давно.

И Джиллиан Перхольт, глядя на маленьких толстеньких куколок с отвислыми животами и грудями, сама невольно подтянула живот и почувствовала где-то глубоко в груди, в сердце страх смерти, представив себе бесконечные столетия, что миновали с тех пор, как древние пальцы уподобили глину плоти.

– А позднее, – сказал он, водя Джиллиан от статуэтки к статуэтке, – она стала могущественной, она стала богиней, восседающей на троне со львами, – посмотрите, вот она сидит: теперь она правит миром, возложив руки на головы своих верных львов; а вон там, видите, головка ребенка появляется между ее ног; до чего же здорово эти древние люди смогли изобразить, как поворачивается крошечный череп младенца, проходя по родовым путям.

В этом зале были выставлены целые ряды маленьких статуэток из обожженной глины; все они были родственны типологически и в то же время все различны. Вот женщина, вся в складках жира, сидит на приземистом троне с короной – кружком глины – на голове; подлокотники трона сделаны в виде стоящих львов; ягодицы женщины чудовищно огромны, груди тоже тяжелые и некрасивые, а ее опрастывающееся чрево весьма реалистично свисает мешком, проваливаясь между могучими, жирными бедрами. Она составляет со своим троном единое целое – правящая миром плоть. Руки богини сливаются с головами львов, а голова у нее самой лысая, как у этого Старого Морехода, и плоский жирный затылок тоже сливается с жирной шеей, как у него.

– Теперь нам не нравятся толстые девушки, – сказал старик с сожалением. – Нам нравятся девушки, похожие на мальчиков, вроде вон тех мальчиков из греческой гимназии, что за углом. Но посмотрите на нее, и вы легко представите, насколько могущественной она была, и все же они, веря в ее могущество и надеясь, касались ее, мяли глину вот здесь, увеличивая ее груди, полные доброты, как им казалось.

Джиллиан Перхольт не смотрела на старого солдата, чей негромкий голос был полон страсти; она с самого начала не испытывала особого восторга от его сопроводительной лекции и рассеянно, самым верхним слоем сознания, подсчитывала, сколько турецких лир у нее с собой, и сколько это будет в английских фунтах, и сколько такой «гид» запросит с нее, окончив рассказывать свои сказки, если она не сможет от него отвязаться. Так они и продолжали бродить, она впереди, он – по пятам следуя за нею; она ни разу не обернулась и не посмотрела ему в глаза, а он, не умолкая ни на минуту, продолжал рассказывать что-то ей на ухо, глядя в затылок ее ученой головы, переходя от одной стеклянной витрины к другой и легко управляясь со своим массивным телом, ступая совершенно бесшумно, словно башмаки его были подбиты войлоком. А когда глиняные женщины сменялись металлическими наконечниками для копий и солнечными дисками, истории у нее за спиной тоже меняли своих героев, и теперь в них рассказывалось о правителях и армиях, о жертвах и массовой резне, о принесении в жертву девушек-невест и о кровавых дарах богу солнца, и она лишь беспомощно слушала (и не противилась), ибо рядом с ней был самый лучший, самый знающий и правдивый рассказчик, какого только можно отыскать. Она ничего не знала ни о хеттах, ни о жителях Месопотамии или Вавилона, ни о шумерах, и не так уж много знала она даже о египтянах и римлянах, но этот старый солдат знал действительно очень много и легко создавал целую свадебную историю вокруг какого-нибудь кувшина для вина с двумя ручками в виде уток или вокруг старинного серебряного ожерелья с бирюзой, а тысячелетней давности горшочек с краской для глаз тут же превращался во взволнованную невесту, что смотрится в бронзовое зеркало, – волшебный шепот старика заставлял Джиллиан видеть ее черные волосы, ее огромные глаза, ее руку, уверенно взмахнувшую щеточкой для ресниц, ее служанку, держащую наготове платье из тонкого полотна, заложенного мягкими складками. А еще он говорил, как бы между прочим, бродя среди бесконечных веков, представленных на стеллажах и стендах, о боеспособности британских и турецких солдат, сражавшихся бок о бок на корейских холмах, и Джиллиан вспомнила слова мужа о том, что в Турции наказания за мелкую кражу и дезертирство были так ужасны, что просто никто не осмеливался совершать подобные преступления. И еще она вдруг подумала об Орхане, который говорил: «Люди, рассуждая о турках, всегда имеют в виду их склонность к убийствам и чрезвычайное сладострастие, и это весьма прискорбно, ибо мы народ сложный и природа наша разнообразна. Бывают и свирепые характеры. Но нас всех определенно отличает вкус к хорошей жизни».

– Львы пустыни считались смертельно опасными для народов Анатолии, – сказал старый гид, когда они приблизились к концу своего путешествия, которое началось у экспозиции культуры людей каменного века, миновало цивилизации, создавшие прокаленные солнцем зиккураты, и привело их в Ассирию, к украшенным фигурами львов воротам Ниневии. – Та древняя богиня восседала на львином троне, львы были как бы частью ее собственной силы, она сама была и землей, и этими львами. А позднее правители и воины приручили львов и стали лишь использовать их могущество – носить их шкуры, обороняться с помощью их скульптурных изображений от диких племен. Вот персидские львы; они носят имя Аслан; они воплощают силу и смерть; через эти резные, украшенные скульптурами львов ворота вы можете попасть в мир мертвых, как это сделал Гильгамеш[20] в поисках Энкиду, своего умершего друга. Вы знаете историю о Гильгамеше? – спросил старик Джиллиан, когда они вместе проходили в львиные ворота, – она шла по-прежнему впереди и не глядя на него. В музее настоящие древние резные стены и ворота были приспособлены так, что, казалось, вели в таинственные проходы, в царские дворы или лабиринты, подобные вот этому, освещенному холодным светом. Сейчас, когда день уже клонился к вечеру, только они двое остались во всем музее, и старый солдат еще приглушил свой голос – видимо, из уважения к великим произведениям давно умерших мастеров или из уважения к тишине, царившей в музее, где в полумраке поблескивали стеклянные витрины.

– Посмотрите-ка сюда, – сказал он, мгновенно оживляясь, – нет, вы только взгляните – вот вся история Гильгамеша, вырезанная на камне, если, конечно, вы сумеете ее прочесть. Вот сам герой, одетый в шкуры, а вот его друг, дикий человек со своей дубинкой; вот их встреча, а вот они борются перед царским дворцом и становятся друзьями. А вы знаете, как выглядел Энкиду? Он был огромного роста, волосатый и жил вместе с дикими зверями в лесах и полях; он помогал им избегать охотничьих ловушек и стрел. Но охотники попросили Гильгамеша, своего царя, разрешить им послать к Энкиду одну женщину, блудницу, которая его соблазнила и уговорила покинуть мир газелей и трав и предстать перед царем, который сперва стал с ним бороться, а потом полюбил его. Они были неразлучны. Вместе они убили великана Хумбабу – обманули и убили его в лесу. Вот, смотрите, как они его обманывают и убивают. Они здесь молоды и сильны, и нет ничего на свете, что было бы им не по силам. Однако молодость и сила Гильгамеша привлекли внимание богини Иштар[21] – богини любви, а также войны, – это та же богиня, как вы знаете, мадам, что Кибела[22] и Астарта[23], а когда появились римляне со своей Дианой[24], то и она оказалась той же богиней Иштар, грозной и прекрасной, – и храмы ее были окружены блудницами, причем блудницами священными, чьи желания нельзя было не исполнить. И вот Иштар пожелала взять Гильгамеша в мужья, но он отверг ее – он думал, что богиня обманет его, а потом убьет, и он совершил роковую ошибку, честно сказав ей о своих опасениях и о том, что не желает ее; он хочет остаться свободным, сказал он, тем более что она уничтожила Таммуза[25], которого оплакивали все женщины, а потом превратила пастухов в волков, а отвергнутых любовников – в слепых кротов, и она уничтожила львов в ямах и лошадей во время битвы, хотя ей вроде бы нравилась их ярость и беспощадность. И его слова страшно разгневали Иштар, и она прислала огромного небесного быка[26], чтобы тот уничтожил царство Гильгамеша, но наши герои этого быка убили – смотрите, вот здесь изображено, как они втыкают меч ему меж рогами, – и Энкиду отрубил заднюю ногу быка и швырнул ею в лицо Иштар. Тогда она созвала храмовых проституток, чтобы те оплакали небесного быка, и решила, что Энкиду должен умереть. Вот здесь он лежит больной на своей постели и мечтает о смерти. Вы же знаете, молодые мужчины смерти не ведают или представляют ее себе как льва или быка, с которыми можно бороться и победить. Но тяжелобольным людям смерть ведома, и Энкиду снилось, как смерть приходит к нему – пернатый человек-птица с лицом упыря и с когтями, – смерть, как вы видите, чаще всего изображалась в образе отвратительного стервятника, – так вот, Энкиду снилось, что смерть душит его и он превращается в человека-птицу, а потом отправляется в подземное царство, и там – все это Энкиду видел во сне – совсем нет света и радости, а люди едят пыль и глину. Там внизу тоже была богиня – вот она изображена здесь, – Эрешкигаль, царица подземного мира. И оба они, Гильгамеш и Энкиду, плакали, испуганные этим сном больного так, что совершенно обессилели, а потом Энкиду умер, страдая от ужасных болей, и Гильгамеш был безутешен. Он не желал смириться с тем, что его друга больше нет, что он никогда не вернется. Гильгамеш был молод и силен, он не желал смириться даже с тем, что по нашему миру ходит смерть. Молодые мужчины, они ведь такие, вы же сами знаете, – они думают, что способны бросить вызов грядущему только потому, что кровь у них горяча и тела их полны силы.

И Гильгамеш вспомнил своего предка Ут-Напишти, единственного, кто спасся, когда на земле был потоп; говорят, он жил в нижнем мире и знал тайну вечной жизни. И вот Гильгамеш отправился в путешествие, он странствовал и странствовал и добрался до горы Машу, где была пещера, у ворот которой на страже стояли люди-скорпионы – ну знаете, такие демоны вроде драконов. Посмотрите, мадам, вот эти ворота вполне могли вести в нижний мир – шумеры и вавилоняне вечно строили огромные тяжелые ворота и изображали на них стражей подземного мира. Вот здесь изображены львы, а здесь духи – вы ведь называете их духами? – да, так вот, в Вавилоне были добрые и злые духи; злые духи назывались «утукку», а некоторые духи были то добрыми, то злыми; добрые были вроде бы вот эти, в виде быков с крыльями и лицами мудрецов, – они называются «шеду» или «ламассу»[27], здесь они стоят на страже, но, вообще-то, могут принимать и другое обличье и ходить невидимыми следом за людьми по улицам города; каждый человек имел своего духа, так считалось, и духи защищали людей; есть даже одна старая пословица: «Тот, у кого нет своего духа, выходя на улицу, закутывается в головную боль, как в плащ». Любопытно, не правда ли?

Джиллиан Перхольт кивнула. У нее самой голова не на шутку разболелась – то была какая-то невнятная головная боль в виде спорадических уколов, словно в мозг ударяли невидимые стилеты или острые осколки льда; это началось, еще когда она увидела призрак Гризельды; а сейчас все странно плыло у нее перед глазами, окутываясь серым туманом, – и сами створки гигантских ворот, и каменные таблички с вырезанными на них героями шумерского эпоса. Старый солдат между тем все более оживлялся и теперь уже начал изображать в лицах сцену прибытия Гильгамеша к вратам горы Машу; он чуть ли не танцевал, правда с грацией медведя, то приближаясь к ней, то снова отступая, то почтительно воздевая очи горе, то неожиданно отпрыгивая на царский двор или в пространство между столбами ворот, то касаясь пальцами своего лысого черепа и показывая, где именно должны быть рога, то отвечая самому себе от лица людей-скорпионов. («Это добрые духи, мадам, – сказал старый солдат как бы в скобках. – Эти люди-скорпионы, возможно, и были когда-то опасными существами, эдимму или, даже хуже, араллу[28], которые вышли из подземного мира и вызвали мор; они плодились в желчи богини; попробуйте представить себе ужасающего вида людей-скорпионов на месте вот этих быков с крыльями. Они говорят: „Ты зачем пришел?“ А Гильгамеш отвечает: „За Энкиду, за моим другом. И еще повидать своего предка хочу, Ут-Напишти“. А они говорят: „Ни один человек, рожденный женщиной, не ходил внутрь этой горы; пещера очень глубока; там света нет, и мрак там подавляет душу“. Подавляет душу!») Старый солдат снова выскочил из ворот, потом опять решительно направился внутрь горы, подобно Гильгамешу. Джиллиан подумала: он, должно быть, потомок тех ашиков, о которых я когда-то читала; у них было платье и шапка из шкур, и они носили с собой дубинку или меч в качестве профессионального орудия. С помощью своих дубинок они показывали тени на стенах кофеен и на рыночных площадях. Тень старого солдата кривлялась и гримасничала среди резных «утукку»: он был Гильгамешем, исчезнувшим во тьме пещеры; потом превратился в Сидури[29], женщину виноградной лозы, что живет в саду на берегу моря, хранительницу золотой чаши и золотистых бочек, наполненных ветром; потом он стал Ур-Шанаби[30], перевозчиком через Океан, потревоженным присутствием того, кто одет был в шкуры и питался мясом в мире живых. А ведь он, подумала вдруг Джиллиан Перхольт, родственник Карагёза и Хадживата[31], комических героев и кукольников в турецком театре теней, которые боролись как с демонами из подземного мира, так и с толстыми капиталистами. Орхан Рифат тоже был искусным артистом-кукольником: у него был целый кожаный чемодан маленьких фигурок, которые он умел оживлять, скрывшись за простыней, укрепленной на раме.

– И Ут-Напишти… – сказал Старый Мореход, внезапно присаживаясь на каменного льва и заставляя Джиллиан Перхольт смотреть ему прямо в глаза, – Ут-Напишти поведал Гильгамешу, что есть такое растение, дивный цветок, что растет на дне моря, однако у этого цветка острые шипы, которые непременно поранят Гильгамешу руки, но если он сможет добыть цветок, то снова обретет свою утраченную юность. И вот Гильгамеш привязал к ступням тяжелые камни, погрузился в глубокие воды, прошел по дну морскому и добрался до волшебного цветка, который действительно уколол его, но он все-таки сорвал цветок и вынес его на берег. А потом Гильгамеш пустился с Ур-Шанаби-перевозчиком в обратный путь, желая отвезти цветок старикам своего родного города Урука и вернуть им утраченную молодость. Они плыли все дальше и дальше, – сказал Старый Мореход, неуклюже танцуя среди старинных памятников, – и встретился Гильгамешу глубокий колодец с холодной водой, и он решил вымыться этой водой, чтобы освежиться. Но там, в глубине колодца, жила змея, которая, почуяв сладостный аромат цветка, вынырнула на поверхность, схватила волшебное растение и съела его. А потом сбросила старую кожу и снова нырнула в глубину – только ее и видели. А Гильгамеш сел и заплакал; слезы так и текли по его лицу. И он сказал Ур-Шанаби-перевозчику: «Неужели для этого положил я столько сил, неужели для этого заставлял я сердце свое выпрыгивать из груди? Ведь после столь тяжких трудов я не выиграл ничего – даже цветка того у меня нет, теперь им обладает зверь, вышедший из недр земных. Я нашел Знак судьбы, да утратил его».

Тяжелая лысая голова повернулась к Джиллиан Перхольт, и лишенные ресниц веки на мгновение прикрыли глаза старика, словно в безмерной усталости, отчего он стал похож на слепца. Толстые руки что-то искали в карманах куртки из овчины, неловко мяли карманы, словно пальцы его были пальцами Гильгамеша, пытающегося найти то, что он потерял. А Джиллиан видела перед собой сброшенную змеиную шкуру, тонкий, сохранивший форму тела Змеи, шуршащий, как бумага, призрачный чулок, что плавал у краешка колодца, где в один миг скрылось мускулистое сильное тело похитительницы цветка.

– И что же все это значило, миледи? – спросил старик. – А значило это только одно: Гильгамеш теперь должен был умереть – он ведь уже все видел собственными глазами: и тот острый шип, который сумел смять рукой, и тот волшебный цветок, и должен был жить вечно, но змея совершенно случайно отняла у него этот цветок; нет, она вовсе не желала причинить Гильгамешу зло, просто очень любила сладости, и аромат цветка пленил ее. Ах, как это печально – держать в руках Знак судьбы и утратить его! Это очень печальная история – ведь в большей части подобных историй если уж герой отправляется искать что-то, то находит и приносит это с собой, разумеется после борьбы и тому подобного, так, по-моему, но в данном-то случае какая-то тварь, обыкновенная змея, просто так, чисто случайно отбирает у героя плоды всех его трудов и усилий. Они были печальным народом, мадам, очень печальным. Смерть витала над ними.

Когда они вышли на свет божий, Джиллиан отдала старому солдату все турецкие деньги, какие у нее были с собой. Он внимательно на них посмотрел, пересчитал и сунул в карман. Она не в силах была бы сказать, счел он эту сумму чересчур ничтожной или, напротив, слишком большой: складки на его лысой голове подмигнули ей, когда он пересчитывал деньги. Водитель Британского Совета уже ждал, и она направилась к машине; когда она обернулась, чтобы попрощаться с Мореходом, того уже нигде не было видно.

Турки отлично умеют устраивать всякие пирушки и развлекать. Веселая компания в Измире состояла из друзей Орхана – ученых и писателей, журналистов и студентов.

– Смирна[32], – сказал Орхан, когда они по набережной въезжали в город, заткнув нос, поскольку в гавани невыносимо воняло экскрементами, – Смирна, город купцов, – повторил он, когда перед ними открылся тихий город на холме. – Здесь, в Смирне, как нам хочется думать, родился Гомер. Во всяком случае, бо́льшая часть людей соглашается с тем, что именно здесь он, возможно, и родился.

Стояла весна, воздух был легок и пронизан лучами юного солнца. В маленьких ресторанчиках Джиллиан и ее спутники ели фаршированные перцы, долму, шашлыки и печеные баклажаны; они бродили по городу, ели жареную рыбу прямо на улице, за столиками, стоявшими на самом берегу крошечного заливчика, и смотрели на рыбачьи лодки, казавшиеся вечными со своими названиями в честь луны и звезд. Они без конца что-то рассказывали друг другу. Орхан поведал о своем трагикомическом сражении с руководством университета по поводу бороды, которую его попросили сбрить, прежде чем допустят в аудиторию. Борода в современной Турции считается символом религии или марксизма, а и то и другое в университете неприемлемо. Он тогда действительно на время сбрил бороду, но теперь она уже вновь буйно росла. Как трава на лугу, сказал Орхан, даже еще гуще. Разговор перешел к поэтам и политике: ссылке в Галикарнас, тюремному заключению Назыма Хикмета. Орхан прочитал поэму Хикмета «Плакучая ива», с ее упавшим всадником и барабанным перестуком копыт рыжих коней, исчезающих вдали. А Лейла Серии прочитала стихотворение Фарука Нафиза Чамлибеля «Гексу», где тоже была своя плакучая ива.

Когда б ни плыл я в мыслях по Гексу,

Сад моей мечты сливается с ее лесами.

И розы в сумерках мне кажутся далекой дымкой;

Как привидение в плаще и капюшоне, склонилась ива…

Как прежде, ко мне слетевшись, соловьи

Мне пересказывают вечные во тьме свои баллады,

И синяя спокойная вода их слушает, и видно в ней,

Как проплывает месяц на своей шестивесельной барке…

А Джиллиан рассказала о том, как встретилась со старым солдатом в Анатолийском музее.

– Возможно, это был джинн, – сказал Орхан. – «Джинн» по-турецки пишется CIN, его вполне можно отличить от людей, хотя он порой встречается и в человечьем обличье: он всегда нагой и безволосый. Вообще-то, джинны могут выглядеть как угодно, однако в обличье человека они всегда безволосые.

– У него была очень волосатая куртка, – сказала Джиллиан, – но сам он был действительно безволосый. И кожа такая желтоватая, цвета слоновой кости или пчелиного воска, и очень гладкая – нигде ни единого волоска.

– Ну конечно джинн, – сказал Орхан.

– А как же тогда, – воскликнул юный Аттила, который делал доклад «Баязет в гареме», – вы объясните историю о царице Савской?[33]

– А что я должен по этому поводу объяснять? – спросил Орхан.

– Ну как же, – сказал Аттила, – согласно исламской легенде, Соломон отправился из Мекки в Сабу, чтобы посмотреть на ее царицу, у которой, по слухам, были страшно волосатые ноги, как у ослицы, потому что она была дочерью джинна. Короче говоря, Соломон попросил ее руки, а она, чтобы доставить ему удовольствие, пользовалась различными мазями и травами, и ноги у нее стали гладкими, как у ребенка.

– Autres pays, autres moeurs[34], – сказала Лейла Дорук. – Невозможно связать джинна обещанием. Что же касается демона доктора Перхольт, то он, похоже, родственник того шестирогого ифрита из истории о Камар-аз-Замане, вам не кажется?

Ездили они и в Эфес. Этот белоснежный город частично восстал из руин; здесь вы можете пройти по улице мимо мраморных зданий, где, должно быть, проходил святой Павел; колонны и портики, раковина элегантного здания библиотеки, храмы и кариатиды восстановлены и снова сияют в лучах весеннего солнца. Когда они брели мимо фасадов этих древних храмов, юный Аттила помрачнел и заявил, что при взгляде на них его пробирает дрожь; Джиллиан решила, что он имеет в виду гибель целых народов, но оказалось, что имел он в виду нечто значительно более примитивное и сиюминутное – землетрясения. И когда он об этом сказал, Джиллиан тоже со страхом посмотрела на разбитые каменные глыбы.

В музее они увидели две статуи Артемиды Эфесской, чей храм Артемизион, одно из семи чудес света Древнего мира, вновь был «открыт» в девятнадцатом веке энергичным и упорным английским инженером Джоном Тертлом Вудом. Гигантская Артемида выглядит более суровой и больше похожа на Кибелу, Великую праматерь, со своей башенкой-короной – с целым храмом на голове, в арках которого сидят крылатые сфинксы. Ее тело – словно одна величественно вздымающаяся колонна: бедра едва прорисованы, ибо на ней нечто вроде юбки из разных тварей, полевых, лесных и небесных, связанных между собой по два и по три и расположенных в несколько рядов геометрически правильными квадратами; это быки, бараны, антилопы, крылатые быки, крылатые сфинксы с женскими грудями и львиными головами, люди-птицы и огромные иератические пчелы, ибо пчела[35] – это символ Кибелы, а также Эфеса. Богиня украшена гирляндами из цветов и фруктов – все это вырезано из того же камня, что и она сама; львы прикорнули под крючковатыми обломками ее рук (сами руки не сохранились), а ее головной платок соткан из рядами расположенных крылатых быков, подобных тем духам, что охраняют ворота в музее Анкары. И перед собой она несет, точно финиковая пальма, полная плодов, тройной ряд огромных грудей – семь, восемь и восемь – сама плодовитость, воплощенная в камне. Артемида поменьше, которую турки называют Гюзель Артемис, а французы – Ла Белль Артемис, стоит напротив, у кирпичной стены; у нее менее египетский и значительно более восточный тип лица, на устах легкая улыбка. Она также одета в платье из тварей, населяющих землю и небо, – из быков, антилоп, крылатых быков и сфинксов, – и львы дремлют в тени ее свисающих грудей. Ее головной платок также соткан из крылатых быков, однако корона-храм не сохранилась. Зато у этой богини видны ступни, поставленные рядышком, то ли на гребень какой-то рептилии, то ли на раковину, то ли на свернутые кольца змеиного хвоста, и у самых ее ступней приткнулись полные меда ульи. Ее большие глаза с тяжелыми веками широко раскрыты: она смотрит на вас из камня.

Вся компания была в восторге от этой богини. Орхан даже поклонился ей, а Лейла Дорук и Лейла Серии принялись разъяснять Джиллиан Перхольт особенности ее культа и то, насколько она действительно древнее греческой Артемиды или римской Дианы, эта азиатская хтоническая богиня. Великая матерь Кибела, Астарта, Иштар, чей храм обслуживали девственницы и храмовые проститутки, развлекавшиеся пирами, роскошью и кровавой резней; чьи жрецы-мужчины оскопляли себя в религиозном экстазе, поклоняясь своей богине, подобно умирающим богам Таммузу, Аттису[36], Адонису, чьей кровью полнились реки, и красной была их вода, добегая до моря.

– Женщины каждый год оплакивали трех умирающих богов, – сказала Лейла Серии. – Считается, что замечательная фраза Кольриджа «где женщина о демоне рыдала»[37] связана с описанием этих ритуальных оплакиваний.

– Был там один жрец, – сказала Лейла Дорук, – Мегабиксус; это персидское слово, и оно означает «отпущенный Богом на волю». Возможно, он был евнухом-чужеземцем. И три жрицы – Девственница, Неофитка и Старая жрица, которая учила молодых. Эти жрицы носили имя Мелисса, что значит «пчела». И еще там были жрецы, которых называли акробаты, потому что они ходили на пальцах; и жрецы, которых называли эссены, – это еще одно негреческое слово, означающее «король пчел», греки тогда не знали, что пчелиная матка – это не король, а королева, зато мы теперь знаем…

– Ее груди выглядят устрашающе, – сказала Джиллиан Перхольт. – Как змеи у Медузы – их слишком много, однако чрезмерность эта, видимо, вполне закономерна и оправданна.

– Кое-кто сейчас утверждает, что это вовсе не груди, а яйца, ведь яйцо – символ возрождения, – сказал юный Аттила.

– Нет, у нее просто должны быть груди, – возразила Джиллиан Перхольт. – Как же иначе можно воспринимать их, глядя на эту скульптуру!

– А еще есть мнение, – улыбнулась Лейла Дорук, – что это яички быков, принесенных ей в жертву; видите, они повешены ей на шею как бусы, как… некие части тела тех кастрированных жрецов… их тоже когда-то вешали ей на шею.

«Нет, – подумала Джиллиан, – это груди – зрелые, полные и вырезанные из того же камня, что и она сама».

– Все это просто метафоры, – вмешался Орхан. – И эти груди тоже обозначают одновременно множество вещей, как и сфинксы, и крылатые быки.

– Вы, наверное, восхищаетесь ею, нашей богиней? – спросила Лейла Дорук.

«Она не ваша, – подумала Джиллиан. – Вы все пришли слишком поздно. Она куда старше вашего народа и могущественнее. Нет, – решила Джиллиан чуть позже, – все-таки она гораздо больше ваша, чем моя». Кирпичная стена за спиной у Гюзель Артемис была украшена пластиковой виноградной лозой, кремово просвечивавшей на солнце.

Две Лейлы стояли рядом с Джиллиан Перхольт перед статуей Артемиды, и каждая взяла Джилллиан за руку и засмеялась.

– А теперь, доктор Перхольт, – сказала третья Лейла, Лейла Осман, – вы должны загадать желание. Знайте: если вы здесь окажетесь между двумя тезками и загадаете какое-нибудь желание, то оно непременно исполнится.

Лейла Дорук была женщина крупная и цветущая; Лейла Серии – маленькая и похожая на птичку. Обе красавицы – с большими темными глазами и прелестной кожей. Рядом с ними Джиллиан Перхольт почувствовала себя потной неуклюжей англичанкой, опухшей от жары. Впрочем, она привыкла отметать подобные эмоции. И ответила, смеясь:

– Я в достаточной степени фольклорист, чтобы знать, что из загаданных желаний ничего хорошего никогда не выходит. Эти желания имеют скверную привычку подчинять себе людей, их высказавших.

– Только очень глупые желания, – сказала Лейла Серии. – Необдуманные. Когда люди не думают головой.

– Как, например, тот крестьянин, что спас волшебную птицу, и она предложила ему загадать три желания, так он пожелал связку жареных колбасок, и колбаски появились прямо на сковородке, и его жена заявила, что только глупец мог высказать такое дурацкое желание, если можно было пожелать хоть весь мир, и крестьянин страшно разозлился и пожелал ей подавиться этой колбасой, что и произошло, но это было уже второе желание, так что ему пришлось использовать свое третье и последнее желание, чтобы спасти жену от удушья.

На какое-то время эта крестьянская жена из северной сказки, украшенная связкой жареных колбасок, словно очутилась рядом с ними перед великой богиней с ее бесчисленными свисающими грудями. Все засмеялись.

– Пожелай что-нибудь, Джиллиан, – сказал Орхан. – Ты ведь вполне разумная женщина и не пожелаешь себе какой-нибудь глупости.

– В Англии, – сказала Джиллиан, – когда мы задумываем желание, разрезая именинный пирог, то громко кричим – наверное, прося судьбу отвернуть в сторону нож.

– Можете кричать, если хотите, – сказала Лейла Серии.

– Я не в Англии, – сказала Джиллиан Перхольт. – И это не мой день рождения. Так что кричать я не буду, а постараюсь сосредоточиться и вести себя как разумная женщина. Так велел мне Орхан.

Она закрыла глаза и сосредоточилась, видя, как просвечивают красным ее зажмуренные веки, и, как часто прежде, слыша слабый рокот крови в ушах. Она выбрала весьма определенное и очень осторожное желание – чтобы ей предложили выступить с основным докладом на конференции фольклористов в Торонто этой осенью и вдобавок оплатили билет первого класса и номер в отеле с плавательным бассейном. Это как бы «пакет» желаний, объяснила она тому глухому рокоту, что раздавался у нее в ушах, и тому красному свету, которым просвечивали ее веки, снова открыла глаза и, увидев перед собой улыбающуюся Артемиду, потрясла головой. Все засмеялись. Вы выглядели такой серьезной, сказали они, пожимая и пожимая ей руки и смеясь.

Петляя по улицам старо-нового Эфеса, они добрались до театра: Орхан остановился перед разрушенной сценой и по-турецки прочитал нечто певучее – как он потом объяснил Джиллиан, это был первый монолог Диониса из «Вакханок» Еврипида[38], который произносится с ужасной улыбкой, исполненной угрозы. Потом Орхан забросил одну руку себе за плечо – и мгновенно облачился в плащ, стал выше ростом, суровее, сдержаннее в движениях, хотя на самом деле был мягким, гибким, улыбчивым восточным человеком.

– Послушай-ка, Джиллиан, – сказал он.

…Мне не дано

Касаться тайн моей тюрьмы. А то бы

От слов легчайшей повести моей

Зашлась душа твоя и кровь застыла,

Глаза, как звезды, вышли из орбит,

И кудри отделились друг от друга,

Поднявши дыбом каждый волосок,

Как иглы на взбешенном дикобразе.

Но вечность – звук не для земных ушей[39].

– Защити нас боже милосердный, – пробормотала Джиллиан, смеясь и вспоминая молодого Орхана таким, каким он выступал на сцене студенческого театра; а потом снова вспомнила о Мехмете Завоевателе, каким его увидел Беллини: красноречивым, настороженным и опасным.

– Когда-то, – сказал Орхан, – я действительно был хорош в роли Призрака. Это ведь была и его роль – сам великий Шекспир играл Призрака в своем «Гамлете». Ты об этом знал, Аттила? Так что, произнося эти слова, ты произносишь слова, которые произносил Он.

– Но не на этой сцене, – сказал Аттила.

– Зато сейчас они звучат здесь, – сказал Орхан.

Вспомнив о Боге, Джиллиан подумала о святом Павле. Это Его ангелы распахнули двери тюрьмы в Эфесе, где томился святой Павел. Когда-то, сидя в воскресной школе и слушая жужжание мухи под самым потолком на грязном окне церковного зальчика, она ненавидела все эти истории о святом Павле и прочих апостолах именно из-за их правдивости, подлинности, во всяком случае, им их так рассказывали, и это каким-то образом приостанавливало игру ее воображения, не давало проникать внутрь историй об апостолах, может быть, потому, что она все-таки в их подлинность не верила. Она была и Гамлетом, и его отцом, и Шекспиром; она видела Мильтонова Змея и чудесную летающую лошадь из «Багдадского вора», однако ангелы, спасшие святого Павла, по-прежнему оставались под подозрением, казались ей искусственно сфабрикованными – и именно потому, что ее изо всех сил убеждали: они истинные, они существуют на самом деле. Святой Павел пришел сюда, в Эфес, чтобы сообщить здешним людям, что Артемида – ненастоящая богиня[40], что на самом деле ее не существует, она всего лишь творение рук человеческих. Он стоял где-то примерно здесь, в этом самом театре, неторопливо размышляла Джиллиан, этот реально существовавший человек, провинциал, сующий нос не в свои дела. Стоял со своим посланием на том же самом месте, где сейчас стояла она. Она вдруг обнаружила, что ей трудно поверить в это: святой Павел всегда казался каким-то картонным в сравнении с Дионисом, Ахиллесом, Приамом, с которыми она познакомилась чуть позже. Однако же он действительно приходил сюда, пылая праведным гневом и клеймя рукотворных богов. Он тогда переменил этот мир. Он был сперва одним из гонителей, и его ослепил чудесный свет по дороге в Дамаск (в тот миг он переставал быть картонным, ибо волшебный свет поглотил его), а потом он стал проповедовать веру в нового бога, которого еще не знал – по крайней мере, в Его человеческом воплощении. В Эфесе его проповеди популярностью не пользовались, зато разгневали Деметриуса, серебряных дел мастера, который изготавливал серебряные раки для святых. И Деметриус поднял жителей Эфеса против святого, который утверждал: «Не являются те боги богами, что сделаны руками человека», и Деметриус сказал согражданам, что этот чужеземец не только ни в грош не ставит их мастерство, но также утверждает, что храм великой богини Дианы должен быть презираем всеми и разрушен – богини, которой поклоняется, которую боготворит вся Азия!

И, услышав это, они исполнились гнева и выкрикивали громко: «Славься, великая Диана Эфесская!»

И когда поймали Гая и Аристарха, жителей Македонии, спутников Павла в его странствованиях, то весь город, казалось, собрался в этом театре.

И там в течение двух часов они продолжали возмущенно кричать: «Славься, великая Диана Эфесская!»

И, не выдержав рева толпы, Павел покинул город Эфес и направился в Македонию.

Так сердитый апостол был повержен эфесскими купцами и их могущественной богиней.

– А вы знаете, – сказала Лейла Дорук, – что ваша Дева Мария потом поселилась здесь? Здесь она и умерла. Это, правда, не совсем точно, как не совсем точно и то, что Гомер родился в Измире, однако говорят, что это именно так. Ее дом был обнаружен в девятнадцатом веке благодаря одной болезненной немецкой даме, которая увидела его в своих пророческих снах, и этот дом, и эти холмы, а когда отправились посмотреть и проверить, то дом действительно оказался там. По крайней мере, так принято считать. Мы называем его Папайя Капулу; там также есть христианская церковь. Говорят, Мария прибыла сюда вместе с Иоанном, а потом умерла здесь.

Однажды в ночном клубе Стамбула Джиллиан испытала глубокое потрясение, не сразу поняв его причину, – она обнаружила одну из этих размалеванных нежно-розовых и нежно-голубых Дев Марий «в натуральную величину» в числе прочих «украшений» – не то вешалка для шляп, не то немая официантка; точно так же в соответствующем западном клубе можно обнаружить многорукую индуистскую богиню или пластмассовую Венеру. И вдруг на месте этой куклы Джиллиан увидела настоящую Марию, растерянную старую женщину со ссохшимся бесполезным чревом и пустым взглядом – ведь ее сын был жестоко, с садистской медлительностью замучен у нее на глазах; и теперь шаркающей походкой бродила она по улицам Эфеса, тихо ожидая, когда к ней придет смерть. И та наконец пришла. Только тогда, после всего этого, уже после своей смерти, старая женщина, существовавшая в действительности, превратилась в Богоматерь, в Царицу Небесную. Джиллиан вдруг почувствовала каждый дюйм собственной дряблой и увядающей кожи и вспомнила о каменных глазах той богини, о ее грозном достоинстве, о ее двусмысленных пышных грудях, а может, ожерелье из отрезанных мужских яичек или целехоньких куриных яиц, обвившем шею богини в момент ее торжества, и поняла, что реальна эта богиня или нет, но она действительно существовала и будет существовать – и там, в будущем, останется куда более живой, энергичной и бесконечно более могущественной, чем она, Джиллиан Перхольт, сейчас; и эта богиня будет стоять здесь и перед ее детьми, и перед детьми Орхана, и перед детьми их детей и по-прежнему улыбаться, когда и она, и Орхан давно уже станут прахом, распадутся на атомы.

И, подумав об этом в окружении улыбающихся друзей, в самом центре Эфесского театра, Джиллиан вновь испытала нечто вроде странной остановки в течении ее собственной жизни, как то было, когда ей явилось видение Терпеливой Гризельды. Она протянула руку Орхану, но более не смогла пошевелить ни рукой, ни ногой: она как бы находилась внутри огромного жужжащего темного облака, вспыхивавшего огнями, и чувствовала аромат цветов и запах собственной крови, и слышала, как ее кровь шумит и бьется в венах, и все же не могла шевельнуть ни единым мускулом. Еще мгновение – и рыдание влажной волной поднялось у нее в груди, и Орхан, поняв, в каком она состоянии, ласково обнял ее за плечи и успокаивал, пока она не пришла в себя.

В самолете, на пути обратно в Стамбул, Орхан спросил:

– Извини, но ты действительно хорошо себя чувствуешь?

– Никогда не чувствовала себя лучше, – ответила Джиллиан, и это было справедливо во многих смыслах. Однако она понимала, что именно должна ответить, и добавила: – Нет, я действительно чувствую себя прекрасно, во всяком случае куда более живой, чем когда-либо прежде. Но недавно у меня было предчувствие собственной судьбы… собственной смерти… она ждала меня и просто решила наконец проявить себя и напомнить мне, что она здесь. Это вовсе не борьба. Я и не собираюсь бороться с ней и побеждать. Да и она появляется лишь на мгновение и снова уходит и отпускает меня. Чем более живой я себя чувствую, тем более неожиданны ее приходы.

– Может быть, тебе следует посоветоваться с врачом?

– Когда я так хорошо себя чувствую, Орхан?

– Что ж, если так, я очень рад, – смирился Орхан.

Самолет тем временем приземлился в Стамбуле, и пассажиры вежливо и негромко, но радостно аплодировали – возможно, благодарили пилота за его мастерство, а может быть, просто были счастливы, что в очередной раз избежали удара судьбы.

В Стамбуле Орхан Рифат, человек очень счастливый в браке, вернулся к своей семье, а Джиллиан Перхольт на несколько дней поселилась в отеле «Пери палас». Это был не знаменитый «Перу палас» в старой европейской части города, по ту сторону Золотого Рога, а один из новых отелей, которые Джиллиан Перхольт нравились гораздо больше, ибо там было все: огромные жесткие кровати, элегантно оформленные зеркалами ванные комнаты, лифты и плавательные бассейны, отделанные с непременным местным колоритом, выложенные мозаикой фонтаны, турецкий кафель с гвоздиками и васильками в ванных комнатах, ковры, обильно расшитые шелковыми цветами, в небольших уютных гостиных и кабинетах. Здание отеля «Пери палас» скрывало целый улей внутренних двориков, поднимающихся один над другим балконов с шелковыми прозрачными бело-золотистыми занавесями за функционально-современными двойными стеклами балконных дверей. Джиллиан довольно поздно обнаружила в себе страсть к плаванию. Полеты разрушают человеческое тело – может быть, особенно тело уже не очень молодой женщины; за время полета живот надувается, суставы опухают как подушки, колени напоминают пуфики, даже пальцы на ногах и руках распухают и начинают блестеть. Джиллиан давно уже усвоила, что нельзя смотреться в зеркало сразу после аэропорта, ибо оттуда на тебя глянет мясистое опухшее чудовище. Нет, она приучила себя спешить в бассейн, даже если в данный момент ей совершенно не хотелось заниматься никакими физическими упражнениями. Ибо тело, которое в воздухе как бы надувается, распухает, в воде становится невесомым, вода мягко оглаживает его, делая полученный ущерб почти невидимым и неощутимым. В день приезда Джиллиан бассейн в «Пери палас» был совершенно безлюден. Он оказался очень мил, хотя и невелик. Собственно, это был большой резервуар в подвальном этаже, выложенный темно-зеленым, изумрудного оттенка кафелем и подсвеченный изнутри светильниками с золотистыми ободками; стены самого помещения, напоминавшего таинственную пещеру, были отделаны плиткой голубого и зеленого цвета с хризантемами и красными гвоздиками, а по краям выложены золотистой мозаикой, посверкивающей и переливающейся в неярком свете светильников. О, какое блаженство, сказала Джиллиан, вытягивая утомленное тело в зеленой мерцающей воде и чувствуя, как оно становится невесомым, как кровь и нервы начинают источать чистую энергию, и поплыла, поднимая рябь, словно змея. Легкие волны, созданные ее собственным движением, шлепали по подбородку; в этой таинственной пещере уши наполнял тихий невнятный шепот и плеск воды; широко раскрытые глаза видели вокруг лишь зелень воды и вплетенные в нее золотые волнистые нити света. Джиллиан ныряла, переворачивалась в воде, сверкая коленями, била по воде кулаками, потом наконец легла на спину, и волосы ее вольготно, веером раскинулись на прозрачных извивах волн. Нервы, превратившиеся в болезненный узел, расслабились; сердце и легкие успокоились и заработали как надо; тело ожило и наполнилось счастьем.

Когда Орхан повез Джиллиан в султанский дворец Топкапы, тело ее еще ощущало блаженство после купания, кожа еще помнила прохладу воды, когда они с Орханом смотрели из окна верхнего этажа на огромный темный бассейн под кедрами, где когда-то плескались и резвились женщины из гарема. Там, в гареме, находилась и купальня самого султана, но только в совершенно отдельном помещении с резными стенами, заключенном в другое такое же помещение и еще в третье, – все это вместе напоминало резные шкатулки, вставленные одна в другую. Купальня султана размещалась в покоях его матери, Валид-султанши, где множество верных глаз охраняло его обнаженное тело от ножей убийц. И, как и в Эфесе, Джиллиан Перхольт вдруг захлестнули страсти героев реальных историй, разворачивавшихся здесь. В этих резных клетках сыновья султанов ждали, когда придут евнухи с шелковыми шнурками и положат конец их жизни, освобождая трон для единственного Избранного. Здесь интриганок или просто неугодных женщин, изловив, завязывали в мешки и топили; здесь по прихоти абсолютного правителя рубили головы пленникам или проштрафившимся слугам. Как они здесь жили – в таком страхе? И она сказала Орхану:

– Все именно так, как ты говорил. Как в твоем докладе о Шахрияре и моем – о Вальтере. Вероятно, некоторым людям доставляло невыразимое удовольствие быть вершителями судеб других людей. Возможно, это давало им иллюзию, что они хозяева и собственной судьбы тоже…

– Возможно, – сказал Орхан. – Возможно, впрочем, что жизнь значила для них куда меньше, чем для нас. Их собственная жизнь или чья-то чужая.

– Ты действительно так считаешь?

– Не совсем, – сказал Орхан, рассматривая сверху пустой лабиринт потайных комнат и укромных убежищ. – Нет, не совсем. Нам просто нравится так говорить. Они верили в загробную жизнь, вот в чем дело. Этого мы даже вообразить не можем.

Тем не менее, показывая ей Стамбул, Орхан стал в значительно большей степени турком. Перед огромным золотым троном Мурада III[41], украшенным изумрудами и золотисто-белыми шелками, он сказал:

– Мы были кочевым народом. Мы пришли через степи из Монголии и Китая. Наши троны – это сокровища, которые можно было унести с собой; наши тронные залы напоминают кочевые шатры; все свое мастерство мы вкладываем в изготовление маленьких шедевров – кинжалов, чаш, кубков.

И она припомнила, как ритмично звучал его голос, когда он читал поэму о плакучей иве.

В Айя-Софии[42] Джиллиан, похоже, в третий раз встретилась со своей судьбой. Айя-София неизменно смущает душу своей пустотой, гулким эхом, гигантским куполом и архитектурной неточностью, неопределенностью, несмотря на весь свой впечатляющий вид. Это одновременно и христианская церковь, и мечеть, и современный музей; там есть минареты, и призрачные следы почти полностью уничтоженных золотистых мозаик византийских императоров, и Дева Мария с Младенцем. Император Юстиниан вел строительство весьма эклектично, взяв колонны и орнаменты из храмов Греции и Египта, а также из храма Великой матери богов в Эфесе. Здесь действительно можно было ощутить – Джиллиан заранее предвкушала это – встречу культур Востока и Запада, христианской церкви и ислама, но сейчас почему-то такого ощущения не возникало. Скорее возникало ощущение пустого, даже опустошенного амбара, территории, истерзанной сражениями, грабежами и религиозным фанатизмом. Если там что-то и было когда-то, все давным-давно исчезло, улетучилось, думала Джиллиан, и Орхан, по всей видимости, тоже не испытывал особых чувств; напротив, он, вернув свое европейское академическое «я», разъяснял ей значение мозаик и попутно излагал свои новые соображения относительно абсурдности теорий Маркузе[43], на которых все были помешаны в шестидесятых годах, когда они оба только еще начали преподавать.

– Здесь есть одна любопытная колонна, – рассеянно сказал вдруг Орхан, – в ней, по-моему, такое отверстие… и люди там загадывают желания… может, и тебе захочется на нее посмотреть – если только я сумею ее отыскать… Камень этой колонны истерт до дыр от бесконечных прикосновений, я забыл, какие именно желания она выполняет, но тебе, возможно, будет интересно взглянуть.

– Ничего, это не важно, – сказала Джиллиан.

– Волшебную колонну укутали бронзовой сеткой, чтобы защитить ее от людей, – не слыша, продолжал Орхан. – Но пилигримы сетку практически стерли в порошок, могла ли им помешать какая-то сетка! Они прямо-таки вгрызались в эту колонну. Да где же она, в конце концов? Должен же я найти ее! Ты знаешь, она словно тает постепенно от капель их неиссякающей веры – мне это кажется довольно любопытным… вот хорошо бы еще вспомнить, какие именно желания она исполняет…

Когда они подошли к знаменитой колонне, ее уже облепила целая семья из Пакистана: сам отец семейства, его супруга и две их дочери; женщины были в богатых, красивых сари – одна в розовом с золотом, другая в сари цвета павлиньего пера с огненными разводами, третья в синем с серебром. Они уже давно отыскали ее – колонну с волшебной дырой и остатками бронзовой сетки, – и женщины без конца поглаживали ее, засовывали руки в дыру, вытаскивали их обратно, все время что-то кротко щебеча, точно птички. Отец семейства, весьма величественный в своем черном костюме, подошел к Орхану и спросил, говорит ли тот по-английски. Орхан ответил утвердительно, и пакистанец попросил его перевести из французско-турецкого путеводителя описание этой колонны.

Тем временем три женщины в шуршащих скользких шелках со смехом обернулись к Джиллиан Перхольт, протянули ей три нежные руки с золотыми браслетами на запястьях и повлекли ее – кто за рукав, кто за руку – к волшебной колонне. Они поглаживали доктора Перхольт по плечам, они обнимали и подталкивали ее, все время улыбаясь и смеясь, а потом сжали ее руку сильными гибкими пальцами и сунули в темную дыру, жестами показывая ей, что́ она должна сделать – повернуть руку, касаясь внутренней кромки, кругом, кругом, кругом, три раза. Она инстинктивно попыталась вырвать руку и отпрянула назад, испытывая чисто английский страх гигиенического свойства, во-первых, из-за чьих-то бесконечных прикосновений к этим мокрым камням, а во-вторых, и этот страх был куда примитивнее, из-за того, что там, внутри, в темноте, была какая-то жидкость, холодная и отвратительная. Но женщины настаивали; они оказались на удивление сильными и руку ее не выпускали. Доктор Перхольт от страха вся покрылась гусиной кожей, и женщины снова засмеялись, а Орхан в это время пересказывал по-английски историю этой колонны пакистанцу в черном костюме. Очевидно, сказал он, ее касался святой Григорий Чудотворец и вложил в нее свою силу. Считается, что вода внутри колонны исцеляет болезни глаз и бесплодие, а также весьма повышает женскую фертильность. Женщины засмеялись еще громче, обступив со всех сторон доктора Перхольт. Отец семейства между тем рассказывал Орхану о своих путешествиях по мусульманским святым местам. Он бывал в дальних краях и видел многое. Наверное, сказал он, и Орхан совершал подобные паломничества? Орхан сдержанно кивнул; он был заинтересован и хотел дослушать до конца. Запад – это зло, сообщил сей респектабельный господин в черном европейском костюме. Зло, разложение и постепенное соскальзывание во мрак. Однако силы правоверных крепнут. Грядет джихад. И тогда истинная вера поднимет свой очищающий меч и уничтожит всю грязь и мерзость загнивающего Запада, и на его поверженных останках расцветет вера в Аллаха; это не только вполне возможно; это уже происходит. Семена посеяны, искры священного костра взвились в воздух, и взойдет урожай копий, и огонь попиршествует всласть. И он продолжал вещать, этот pater familias, стоя посреди Айя-Софии, чьи камни уже не раз заливала кровь, чьи похожие на пещеры боковые приделы не раз были доверху забиты трупами и чей дух был теперь мертв, как то чувствовала Джиллиан Перхольт. Но может быть, чувствовала только потому, что не могла ощутить в этом храме его новую душу, которая, видимо, и говорила теперь с пакистанской семьей и, вещая их устами, наполнила ее, Джиллиан, таким страхом? Орхан, она это отлично видела, в общем-то, продолжал развлекаться. Он поддерживал разговор мрачноватыми кивками и ничего не значащими замечаниями вроде: «Так вы действительно видели знамение, хм?», но не сделал ни единой попытки как-то переменить мнение собеседника на свой счет; пакистанец явно был уверен, что Орхан тоже правоверный и оба они находятся в мечети.

Его семья ездит с ним повсюду, сообщил этот пилигрим. Им нравится бывать в новых местах. А она – он показал на Джиллиан – говорит по-английски?

Было совершенно ясно, что Джиллиан приняли за тихую мусульманскую жену. Она стояла в двух шагах позади Орхана, когда он обернулся к магической колонне. Орхан сурово ответил:

– Она сама англичанка. Известный профессор. Приехала сюда с лекциями.

Орхан, дитя новой эпохи, дитя Ататюрка[44], развлекался. Ататюрк освободил турецких женщин. Эмансипированные Лейла Серии и Лейла Дорук тоже были детьми Ататюрка, сильными и свободными личностями, умными и думающими преподавателями. Орхан обожал драму и потому только что спровоцировал этот прелестный небольшой разоблачительный конфликт. Зато джентльмен из Пакистана ни малейшего восторга не испытывал. Они с Джиллиан посмотрели друг на друга; как подумалось ей, он вспоминал сейчас то, что говорил несколько минут назад насчет Лондона, источника мерзости и разложения, и насчет Содружества, «разлагающегося трупа, который вот-вот рассыплется в прах». Она не могла заставить себя поднять на него глаза; она действительно была англичанкой, и ей было за него неловко. Он тоже не мог посмотреть ей в глаза. Она была женщиной и вообще не должна была бы находиться здесь – тем более с мужчиной, который не был ее мужем, – в этой мечети, правда одновременно оказавшейся и музеем. Он собрал свою стаю; женщины по-прежнему улыбались Джиллиан и пожимали ей руки на прощанье своими прекрасными пальцами.

– Грхм… – откашлялся Орхан. – Стамбул действительно место встречи многих культур. Тебе не понравилась эта колонна, Джиллиан? У тебя было очень смешное лицо – этакой брезгливой английской леди.

– Мне не понравилась Айя-София, – сказала Джиллиан. – Я этого никак не ожидала. Мне очень нравится сама идея – София, Мудрость, мне нравится, что София мудрая, что она женщина, и я надеялась почувствовать здесь… что-то такое… в ее храме… А здесь какая-то сырая дыра, которая якобы исполняет желания и способствует рождению детей! И по-моему, эта колонна из храма Артемиды.

– Ну, наверно, все-таки не прямо оттуда, – сказал Орхан.

– Если бы я была сторонницей постмодернизма, – сказала Джиллиан, – я бы непременно что-нибудь такое придумала с этим храмом. Айя-София давно состарилась, превратилась в мерзкую каргу из волшебной сказки. Но я ничего не могу придумать, потому что слишком уважаю этимологию, это для меня святыня. А «карга» – это просто мое любимое словечко, северное, и оно не имеет к этим местам никакого отношения.

– Однако же ты его произнесла, – сказал Орхан. – Даже если теперь станешь от него отрекаться. Многие мои американские студенты тоже так думают, когда приходят сюда. Карга – это карга. Но они прямо-таки в восторг приходят от уродливых старух.

– А я – нет, – сказала Джиллиан.

– А ты – нет, – подтвердил Орхан, не сообщив, однако, что́ думает сам о старых каргах и всяких уродливых старухах. – Давай-ка мы теперь отправимся на базар. Покупки благотворно действуют на души западных женщин. И восточных тоже. Да и мужчины, надо сказать, очень любят делать покупки.

И действительно, Гранд-базар был куда оживленнее и ярче, чем просторная, похожая на пещеру Айя-София. В его сводчатых галереях расположилось множество настоящих «пещер Аладдина», полных волшебных ламп и ковров, серебра и бронзы, золота и керамики, а также мозаичной плитки. Тут и там в магазинчике сидел в кресле у прилавка хозяин, окруженный покачивающимися лампами или смесителями для ванны; или же хозяин лавки усаживался по-турецки на груде ковров и под сенью ковров. Хозяева, зачастую бывшие студенты Орхана, приносили чашечки с турецким кофе, а для Джиллиан – стакан с розовым чаем, похожий на цветок тюльпана, и с удовольствием демонстрировали свои сокровища. Продавец ковров, защитивший докторскую диссертацию о «Тристраме Шенди»[45], теперь регулярно совершал поездки в Ирак, Иран и Афганистан и привозил оттуда замечательные ковры, путешествуя то на спине верблюда, то в военном джипе по горным дорогам. Он показывал Джиллиан kilims[46], модные в этом году скромные ковры естественных тонов и бледные, в стиле 30-х годов; цвета нильской воды или розового дерева с печальным, невыразительным серым рисунком. «Нет, – сказала Джиллиан, – нет, мне нужно пиршество красок, яркие, густые синие тона, алые и красно-фиолетовые, золотые и ржавые – тона старых ковров с их кремовыми цветами, с их деревьями, полными загадочных птиц и плодов». – «До чего же этот Запад переменчив в своих вкусах, – сказал Булент, продавец ковров. – В этом году они требуют блеклые, безжизненные тона, и женщины в Индии и Иране покупают шерсть и шелк, а на следующий год, когда ковры готовы, европейцам нужно уже что-то другое – черное, пурпурное, оранжевое, и эти женщины разорены, у них никакого дохода, груды ковров лежат кругом и попросту пропадают. По-моему, вам должен понравиться вот этот ковер. – И Булент налил ей кофе. – Это свадебный ковер, ковер-приданое, он обычно висит на стене в шатре кочевников. Вот древо жизни, алое и черное на фоне полуночного синего неба. Этот вам определенно понравится». – «О да», – сказала Джиллиан, представляя темный силуэт древа жизни на фоне бело-желтых стен ее комнаты на Примроуз-Хилл, видя весь этот ковер в том доме, который теперь принадлежал ей одной. Кем бы она ни была, но прежде всего она была женщиной, и ее огромное желание во что бы то ни стало заполучить ковер пробудило в ней гордость и утонченное коварство. «Я не умею торговаться, – сказала Джиллиан Орхану, – я ведь англичанка». – «Ты бы весьма подивилась, – ответил ей Орхан, – увидев, как некоторые из англичан владеют этим искусством. Но Булент – мой ученик, и он недорого с тебя запросит, причем исключительно из любви к „Тристраму Шенди“». И Джиллиан вдруг стало совсем хорошо, жизнь снова забила в ней ключом, душа ее запела от радости – здесь, далеко от той колонны с ее полной влаги дырой и от того храма, похожего на мрачную старую каргу, ибо теперь она спряталась в настоящей пещере Аладдина среди волшебных ковров, среди очаровательных вещиц, среди шедевров, созданных руками человеческими, рядом со свадебным ковром, принадлежавшим неизвестной женщине, среди сентиментальных и монументальных фантазий Стерна на тему жизни до рождения, среди чашечек с замечательным черно-коричневым кофе, который наливают из блестящего медного кофейника, невероятно вкусным и почти – но не совсем! – непереносимо крепким и сладким.

Другой бывший студент Орхана владел небольшим магазинчиком на центральной площади базарного лабиринта. В этом магазине неширокие простенки были сверху донизу увешаны горшками, сковородками, лампами, бутылками, изделиями из кожи, старыми деталями непонятного предназначения; там было полным-полно украшенных самоцветами кинжалов и охотничьих ножей, кукол из верблюжьей шкуры для театра теней, флаконов для духов и щипцов для завивки волос.

– Я хочу сделать тебе подарок, – сказал Орхан. – На прощанье.

(На следующий день он должен был лететь в Техас, точнее, в Даллас на коллоквиум фольклористов, изучающих семейные саги. Джиллиан предстояло выступать в Британском Совете, так что она еще на три дня задерживалась в Стамбуле.)

– Я подарю тебе вот этих куколок для театра теней. Вот Карагёз и Хадживат, а вот волшебная птица Симург, а вот женщина, бывшая возлюбленной дракона, – она, наверное, была из джиннов, вон у нее на плече сидит маленький крылатый демон, – тебе она, по-моему, понравится.

Фигурки были тщательно завернуты в алую ткань. Пока это совершалось, Джиллиан вертелась туда-сюда на скамейке и обнаружила одну очень пыльную бутылку в груде других старых и новых, еще явно не разобранных вещей. Это была фляжка с высоким горлом; она отлично укладывалась в ладони и была заткнута стеклянной пробкой в виде миниатюрного купола. Бутылка была темного стекла с рисунком – извивами белых полосок, опоясывавших ее. Джиллиан собирала стеклянные пресс-папье; ей вообще очень нравилось стекло, ее привлекала парадоксальность его природы – оно было прозрачное, как вода, тяжелое, как камень, невидимое, как воздух, и плотное, как земля. И создавалось оно силой человеческого дыхания над горном, полным огня. Ребенком она любила читать о волшебных хрустальных шарах, в которые заключены замки и снежные бури, но в реальной действительности такие шарики всегда ее разочаровывали, а впоследствии она переключилась на стеклянные пресс-папье, внутри которых фантастические, волшебные цветы и орнаменты геометрически правильных форм сияли вечно, причем их можно было заставить то расширяться, то сжиматься, если такой стеклянный шар или пресс-папье другой формы поворачивать в солнечных лучах. Она привозила пресс-папье из каждого своего путешествия, если удавалось найти что-то сто́ящее, и в Турции она уже успела купить одно – стеклянный конус, похожий на шляпу ведьмы и даже шершавый на ощупь, зеленоватый и прозрачный, точно лед, с концентрическими кругами на дне, голубыми, желтыми, белыми, синими, напоминавшими радужку волшебного ока, способного отогнать чужой сглаз.

– Что это? – спросила она бывшего студента Орхана, которого звали Фейяз.

Он взял бутылку у нее из рук и потер пальцем.

– Я, вообще-то, не специалист по стеклу, – сказал он. – Это, возможно, cesm-i bulbul, «соловьиный глаз». А может быть, просто венецианское стекло относительно недавнего производства. Была здесь, в Инчиркейе, одна знаменитая мастерская году так в тысяча восемьсот сорок пятом, по-моему, и там делали это турецкое стекло «соловьиный глаз»; у него как раз такой вот спиралевидный рисунок из неярких голубых и белых полосок или еще иногда красных, по-моему. Я не знаю, почему оно называется «соловьиный глаз». Возможно, у соловьев такие глаза – прозрачные и неяркие. У нас все просто помешаны на соловьях. Наша поэзия полным-полна соловьев.

– Когда природа у нас еще не стала «окружающей средой», – сказал Орхан, – когда телевизоры были еще далеко не у всех, люди весенним вечерком выходили на улицу, чтобы прогуляться вдоль берега Босфора: там из каждого сада доносилось пение соловьев. Это было так прекрасно! Как для японцев – их сакура в цвету. Весь город молча и неспешно прогуливается и слушает соловьев.

Фейяз тут же прочитал какое-то стихотворение на турецком, и Орхан перевел:

В лесах, что вечера полны, умолкли соловьи;

Река пьет небо, и ручьи в нее вливают свою влагу.

Но птицы вновь уже летят на синие брега из тени леса,

У каждой солнца бусина зажата в клюве, сияя алым.

– Я должна ее иметь, – твердо сказала Джиллиан. – Название не очень к ней подходит, но и то и другое мне очень нравится. Вот только если это «соловьиный глаз», то, наверное, она очень дорогая…

– А может быть, и нет, – сказал Фейяз. – Может быть, это как раз венецианское стекло и недавнего производства. Наши стеклодувы часто ездили в Венецию учиться, еще в восемнадцатом веке, а потом венецианцы помогли нам развить собственную технику. Я продам вам эту фляжку как венецианское стекло, раз она вам так нравится, и вы легко сможете вообразить, будто перед вами действительно настоящий «соловьиный глаз». А может быть, так потом окажется или так оно и есть. Вот.

– У Фейяза докторская диссертация о Йейтсе и Византии, – сказал Орхан.

Джиллиан попробовала повернуть пробку, но та не поворачивалась, и она побоялась сломать ее. Итак, бутылка из «соловьиного глаза» тоже была упакована в алую ткань, и было выпито еще немало розового чая, и наконец Джиллиан вернулась в свой отель. В тот вечер в доме Орхана состоялся еще прощальный обед с музыкой, ракией и щедрым прекрасным угощением. А на следующий день Джиллиан сидела одна в своем номере, в отеле «Пери палас».

В тишине отелей время проходит по-другому. Мысли текут широко, но лениво, а тело, напротив, как бы уменьшается в размерах, заключенное в сверкающую коробку роскошного номера. Кто-то здесь может думать о чем угодно, а другой способен долгое время совсем ни о чем не думать. Джиллиан в отелях чаще всего развлекалась переключением с одного телевизионного канала на другой. Она валялась среди алых и кремовых роз на огромной кровати и властно тыкала переключателем дистанционного управления с яркими кнопочками в экран. На экране вспыхивала, мерцала, танцевала призрачная жизнь; Джиллиан могла заставить телевизор наполнить комнату громкими звуками, ревом транспорта, пением скрипок, голосами, предрекающими войну, и сладкоголосыми обещаниями вкуснейшего в мире йогурта, «Оранжины», тутти-фрутти, «Марса» и прочих лакомств. Или же она могла превратить экран – это она любила больше всего – в настоящий театр теней. Рональд Рейган, улыбающийся и активно двигающий ртом, казался стеклянным в стеклянной коробке между двумя прозрачными, бесшумными крыльями своей речи; самолет падал, объятый пламенем, на склон горы – действительность или трюк? Священник сидел за рулем гоночного автомобиля, на дикой скорости огибающего скалу, – это рассказ о чем-то или просто реклама? Турки в поле обсуждали зрелость и сочность помидоров, потом появлялись какие-то новые сельскохозяйственные машины, потом снова поле, уже хлебное, потом горы, потом люди падали из небоскребов, а какая-то гурия лизала язычком некое сказочное блюдо из малины и сладострастно вздыхала. Немыслимых размеров муха цеце энергично прокалывала шкуру коровы во весь экран. Джипы, полные грязных солдат в шлемах, с автоматами, неслись по пыльным улицам – это правда или выдумка? Или это спектакль? Теннис…

Теннис из Франции, с кортов, похожих на красные пустыни; теннис из Монте-Карло, где сейчас жаркий солнечный полдень (в Стамбуле он миновал уже два часа назад); теннис мужской, да к тому же прямая трансляция, да еще на том канале, где никогда ничего не происходило, кроме бесконечных демонстраций человеческого тела (живого, разумеется), распластанного, усталого, или торжествующего, или поверженного, – как бы в одном скучно-бесконечном, но прекрасно иллюстрированном повествовании. Доктор Перхольт часто говорила в своих докладах по фольклористике, что тот, кто изобрел правила и систему счета в теннисе, был абсолютным гением повествовательного жанра, сравнимым разве только с древними сказителями, которые определили, что животных-помощников должно быть три, и придумали наказания для тех, кто осмеливался нарушить запреты. Ибо чем ровнее идет игра, говорила доктор Перхольт, тем труднее при такой системе кому-то из игроков победить. При равном счете, шесть – шесть, ставки растут, и уже не одно очко нужно для достижения победы, а два, не одна, а две игры; таким образом обеспечивается максимальное напряжение и зрители получают максимальное удовольствие. Теннис в этой стеклянной шкатулке она особенно любила, как любила в детстве сказки на сон грядущий. Она восхищалась мастерством операторов: промелькнувшее в кадре мокрое от пота лицо в момент сильнейшего напряжения, почти балетный, невероятно точный поворот ног, медленный ленивый повтор кадра, где игрок совершает разрывающую легкие пробежку, но показан так, будто в данный момент он парит над площадкой подобно листу, который медленно-медленно, кружась в воздухе, падает на землю с дерева, – так мастера-операторы заставляют тяжелых мускулистых мужчин в раздувающихся рубашках на мгновение повисать в воздухе, плыть вольготно. Она так сильно полюбила теннис лишь тогда, когда, к сожалению, ей уже поздно было играть самой и когда единственно возможной для нее осталась роль зрительницы. Она испытывала наслаждение при виде геометрически точных линий на корте, тех белых линий, что обозначали преграды и ограничения для игрока, его надежду и отчаяние; при виде золотистого шарика мяча, взлетающей из-под ног красной пыли, плетеных квадратов натянутой сетки… У нее были свои причуды – этакий повествовательный снобизм: прямая трансляция всегда была для нее более привлекательна, чем запись, даже если она не могла сразу отличить первую от последней. Ведь при записи кто-то где-то уже знал имя победителя, и напряжение, таким образом, значительно снижалось, а замечательная волшебная непредсказуемость концовки – любая история прекраснее всего, когда приближается к счастливому, удовлетворяющему всех концу, но еще не все расставила по своим местам, – просто исчезала, превращаясь в обман. Ибо при прямой трансляции могло произойти что угодно – на поле могла, например, опуститься тьма кромешная, или же земля могла разверзнуться под игроками. Живой эфир – это живой эфир, прямая трансляция матча – это история, движущаяся к концу, который еще не наступил, но обязательно, почти наверняка наступит. Именно в этом-то «почти» и заключалась вся прелесть.

Прямая трансляция матча (Беккер – Леконт) была обещана через час. Джиллиан рассудила, что у нее вполне хватит времени принять душ – хороший горячий душ; а потом она будет сидеть, не спеша сушить волосы и смотреть, как бегают по корту двое мужчин. Так что она включила душ, массивный, бронзовый, отгороженный стеклянным экраном в углу ванной комнаты, – собственно, это была целая стеклянная кабинка, на стенках которой радовали глаз вьющиеся розы и прелестные маленькие птички, сидевшие между шипами на могучих стеблях. Стеклянная коробка душа была заключена в красивую бронзовую раму. Вода показалась Джиллиан чуть мутноватой и тоже отливающей бронзой, однако была горячей, и Джиллиан с наслаждением подставляла тело ее струям, намыливала груди, мыла шампунем волосы и с огорчением поглядывала вниз, хотя туда лучше бы не смотреть вовсе: складки под грудью и на боках, обвисшие мышцы живота… Она вспомнила, потянувшись за полотенцем, как всего каких-то лет десять назад с удовлетворением смотрела на свою шею, на крепкие, полные груди и тогда еще, помнится, сочла, что тело у нее сохранилось очень хорошо, что оно почти безупречно. Она тогда все пыталась представить себе, как ее красивая, гладкая, эластичная кожа неизбежно сморщится и обвиснет, но была не в состоянии представить это. Ее кожа выглядела молодой, и сама она чувствовала себя молодой и не видела никакой причины им – ей и ее коже – стареть. Умом она, конечно, понимала, что кожа ее должна рано или поздно сдаться, уступить возрасту, но видела ее молодой, такой живой и прелестной, – и лгала самой себе. И вот теперь все это началось: на веках образовались мягкие маленькие складочки, края губ опустились, возле них появились морщинки, и помада растекалась по этим морщинкам тоненькими лучиками.

Джиллиан, не одеваясь, двинулась к зеркалу. Зеркало, висевшее в ванной комнате номера 49 отеля «Пери палас», запотело, и сквозь клубы пара Джиллиан увидела, как из зеркала к ней приближается ее смерть – волосы струятся черными жидкими прядями, тьма глазниц исходит дымом, рот на меняющем свои очертания каком-то полужидком лице приоткрыт как бы в страхе, что они сейчас сольются в одно. Джиллиан печально уронила голову, отвернулась от своего двойника и взяла висевший рядом в пластиковом пакете купальный халат. Там же лежали и белые купальные тапочки, и на них золотыми буквами было написано «Пери палас». Она сделала себе огромный тюрбан из полотенца и, упакованная столь основательно, вдруг вспомнила о бутылочке из стекла «соловьиный глаз» и решила сунуть ее под кран, чтобы оживить стекло. Она развернула сосуд – он действительно был чрезвычайно грязен, прямо-таки заляпан глиной, – отнесла его в ванную комнату, включила смеситель в раковине, сделав воду теплой, почти прохладной, и подставила бутылку под струю, постоянно поворачивая. Стекло вскоре стало синим, пронизанным неяркими белыми полосками, – кобальтово-синим, темным и ярким одновременно, сверкающим, восхитительным. Она все переворачивала фляжку под струйками воды, оттирая упрямые пятна грязи пальцами, как вдруг сосуд шевельнулся у нее в руках – словно лягушка, словно все еще бьющееся сердце в руках хирурга. Она вцепилась в него, сжала всеми пальцами и застыла; ее собственное сердце яростно и стремительно забилось от страшных предчувствий – ей уже виделись рассыпанные повсюду синие осколки. Но ничего страшного не произошло, лишь пробка вдруг вылетела из горлышка фляжки и упала со слабым стеклянным звоном в раковину, но не разбилась. А из бутылочки, которую она по-прежнему сжимала в руках, появилось нечто вроде роя пчел – какая-то неясная масса, пар или туман, некое быстро движущееся темное пятно, и движение его сопровождалось высоким жужжащим звуком или свистом. В воздухе запахло древесным дымом, корицей, серой и еще чем-то, может быть ладаном – и почему-то кожей. Темное облако собралось, развернулось и огромной запятой вылетело из ванной. «Ну вот, у меня уже видения начинаются», – подумала доктор Перхольт, направившись следом за облаком и обнаружив, что следовать за ним она не может: дверь ванной оказалась подперта чем-то снаружи, и это что-то, как она медленно осознала, было человеческой ступней невероятного размера, с пятью пальцами, равными примерно ее росту и украшенными шипастыми ногтями. Кожа на ступне была оливкового цвета и как бы позолоченная, похожая на змеиную, но не чешуйчатая, а скорее бронированная. Она выглядела твердой и в то же время отчасти прозрачной. Джиллиан протянула руку. Ступню вполне можно было пощупать; она оказалась очень горячей – не как раскаленные угли, но все же значительно горячее, чем та вода, в которой Джиллиан мыла бутылку. Кожа была сухой и словно наэлектризованной. Возле сустава билась жилка – зеленовато-золотистая трубка, в которой виднелась почти изумрудного цвета жидкость.

Джиллиан стояла, уставившись на ступню. Никакое существо, если оно пропорционально этой ступне, не может уместиться в ее номере. Да и где же остальное тело? Стоило ей подумать об этом, как она услыхала звуки, вроде бы членораздельную речь; причем голос, произносивший слова, был низким, хрипловатым, однако довольно музыкальным и внятным. Природу языка она определить не смогла. Джиллиан сунула пробку в горлышко фляжки, крепко сжала сосуд в руке и стала ждать.

Ступня начала менять форму. Сперва она еще больше распухла, а потом немного уменьшилась, и теперь Джиллиан смогла бы проскользнуть в дверь с нею рядом, однако она решила, что это было бы слишком большим безрассудством, и пробовать пока не стала. Вскоре ступня достигла размеров большого кресла и немного втянулась в комнату, продолжая уменьшаться; Джиллиан поняла, что может выйти из ванной. Странный голос все время продолжал что-то бормотать на своем непонятном языке. Войдя в комнату, Джиллиан увидела джинна, занимавшего примерно половину помещения и изогнувшегося словно змея; его огромная голова и плечи упирались в потолок, руки – в две противоположные стены, а ноги и тело, заняв всю ее постель, сползали на пол. Он даже был одет – в нечто вроде зеленой шелковой туники, не слишком чистой и недостаточно длинной, потому что ей были видны все его мужские прелести, грудой лежавшие на ее расшитом розами покрывале. За спиной у него шевелился ворох каких-то разноцветных перьев – перьев павлинов, попугаев и райских птиц, – которые, как оказалось впоследствии, были частью его плаща, а плащ – частью самого джинна, но в то же время не его крыльями, которые должны по правилам расти от лопаток или хотя бы от позвоночника. Джиллиан наконец определила последний ингредиент его сложного запаха – когда джинн шевельнулся, чтобы посмотреть на нее. Это был запах мужчины, резкий запах самца, от которого у нее поползли мурашки по всему телу.

Лицо у джинна было огромным, овальной формы и совершенно лишенным растительности. Из-под тяжелых морщинистых мутно-зеленых век поблескивали яркие глаза цвета морской воды с малахитовыми вкраплениями. У него были высокие скулы, крючковатый нос и большой рот, широко растянутый и по форме напоминающий рты египетских фараонов.

В одной из своих немыслимых ручищ он держал телевизор, на жемчужном экране которого в красной пыли площадки Борис Беккер и Анри Леконт бросались к сетке, отскакивали назад, танцевали, ныряли. Можно было расслышать удары по мячу, и джинн приложил телевизор к одному огромному, однако весьма изящных очертаний уху, чтобы послушать.

Потом он обратился к Джиллиан. Та сказала:

– Не думаю, чтобы вы говорили по-английски.

Он снова повторил ту же самую фразу. Джиллиан спросила:

– Французский? Немецкий? Испанский? Португальский? – Она колебалась. Она не могла вспомнить, как по-латыни будет «латынь», и уж совсем не была уверена, что сможет вести на латыни какой-то разговор. – Латынь? – наконец выговорила она.

– Je sçais le français, – сказал джинн. – Italiano anche. Era in Venezia[47].

– Je prefere le français[48], – сказала Джиллиан. – Я гораздо лучше говорю на этом языке.

– Хорошо, – сказал джинн по-французски. И прибавил: – Я могу быстро научиться, какой у тебя язык?

– Anglais[49].

– Пожалуй, надо еще уменьшиться, – сказал джинн, переворачиваясь на другой бок. – Приятно было снова стать большим и потянуться. Я пробыл внутри этого сосуда с тысяча восемьсот пятидесятого года по вашему летоисчислению.

– Похоже, вам здесь очень тесно, – сказала Джиллиан, подыскивая французские слова.

Джинн внимательно следил за теннисистами.

– Все относительно. Эти люди, например, исключительно малы. Я тоже несколько уменьшусь.

И он уменьшился, но не весь сразу: сперва его новое тело, теперь почти таких же размеров, как у нормального человека, практически скрылось за грудой гениталий, которые, правда, он потом тоже сильно уменьшил и даже немного прикрыл, однако все равно это было почти хвастовством и каким-то эксгибиционизмом. Теперь джинн уютно свернулся на постели Джиллиан и оказался всего раза в полтора больше ее самой.

– Я тебе очень обязан, – проговорил джинн. – Ты освободила меня. Я джинн довольно могущественный и должен, разумеется, выполнить три твоих желания. Есть ли что-либо на свете, чего ты желала бы больше всего?

– А существуют ли пределы тому, чего я могу пожелать? – спросила фольклористка.

– Вопрос необычный, – заметил джинн. Его по-прежнему сильно отвлекало драматическое действо, разыгрываемое на экране крохотными, как насекомые, Борисом Беккером и Анри Леконтом. – Действительно, у различных джиннов различные возможности. Некоторые могут выполнить лишь незначительную просьбу…

– Вроде жареных колбасок?..

– Правоверный джинн – слуга Сулеймана, – безусловно, счел бы это отвратительным: выполнить мерзкое желание кого-то из адептов вашей религии относительно свиной колбасы. Но и это возможно. Существуют некие законы, которые нерушимы для всех нас, так что мы действуем в их рамках. Ты не можешь, например, пожелать, чтобы действие твоих желаний длилось вечно. Три – это три, магическое число. Ты не можешь пожелать себе вечной жизни, ибо, согласно твоей природе, ты смертна, а я, согласно моей природе, бессмертен. Я также не смогу с помощью волшебства удержать в едином теле все твои атомы, на которые ты распадешься… – И вдруг заметил: – А хорошо все-таки снова обрести способность говорить – пусть даже на этом непривычном языке! Кстати, не можешь ли ты мне сказать, из чего сделаны эти маленькие человечки и чем они заняты? Это напоминает королевский теннис в том виде, как в него играли во времена Сулеймана Великолепного…[50]

– Сейчас он называется лаун-теннис. Tennis sur gazon[51]. Но, как ты и сам видишь, в него играют на площадке с грунтовым покрытием. Мне нравится эта игра. А играющие в нее мужчины, – она вдруг обнаружила, что сообщает ему и это, – очень красивы.

– Действительно, – согласился джинн. – А как тебе удалось запереть их в этот ящик? Атмосфера здесь полна чьего-то присутствия, я только не понимаю чьего – сплошная суета, шум, все насыщено… я не могу найти в своем родном языке подходящего слова, и в твоем тоже, то есть я хочу сказать, в твоем втором языке, – все насыщено электрическими эманациями живых существ, и не только живых существ, но и фруктов и цветов, они доносятся даже из дальних стран… и еще ведется какая-то высокоумная математическая игра с движущимися фигурками, смысл которой я с трудом могу уловить, словно невидимые пылинки перемещают в прозрачном воздухе; нечто ужасное случилось с моим миром, с моим внешним миром, с тех пор как меня заключили в этот сосуд; мне трудно даже удерживать собственное тело в его теперешней форме, ибо все эти силовые потоки настолько направленны и всепроникающи… А что, эти мужчины – волшебники? Или же ты сама ведьма и с помощью волшебства держишь их в стеклянном ящике?

– Нет, это все наука. Разные технические науки. Телевидение. Оно использует разные волны – световые, звуковые… катодные лучи… ну, я не знаю, как именно это сделано, я всего лишь ученый-литературовед и, боюсь, маловато знаю о таких вещах. А телевизором мы пользуемся для получения различных сведений и для развлечения. По-моему, бо́льшая часть жителей земного шара теперь смотрит телевизор.

– Six-all, premiere manche, – сказал телевизор. – Jeu decisif. Service Becker[52].

Джинн нахмурился.

– Я довольно-таки могущественный джинн, – сказал он. – Я уже начинаю понимать, каким способом передаются эти эманации. Может быть, ты хочешь иметь собственного гомункулуса?

– У меня есть всего три желания, – осторожно напомнила доктор Перхольт. – Я вовсе не хочу зря потратить одно из них, чтобы заполучить какого-то теннисиста.

– Entendu[53], – сказал джинн. – Ты умная и осторожная женщина. Ты можешь высказать свое желание, когда захочешь сама, и древние законы требуют, чтобы я пребывал в твоей власти, пока не будут выполнены все три желания. Джинны помельче непременно постарались бы соблазнить тебя чем-нибудь, чтобы ты побыстрее выбрала желание и совершила глупость, а им дала свободу, однако я истинный слуга Аллаха и честный джинн (хоть и провел бо́льшую часть своей долгой жизни запертым в различных сосудах), так что я так никогда не поступлю. Но тем не менее поймать одну из этих бабочек-путешественниц я попытаюсь. Они тоже перемещаются с помощью волн в атмосфере, но не так, как мы, переносясь на волнах, а внутри этих волн; попробуем-ка заманить сюда эту бабочку – главное удовольствие, собственно, заключается в том, чтобы воспользоваться законами, по которым этот теннисист виден в стеклянном ящике, и усилить их действие, – я легко мог бы просто пожелать, чтобы он здесь оказался, но я непременно, непременно заставлю его перелететь сюда по его собственной траектории, согласно законам его существования… так… и вот так…

Крошечный Борис Беккер, с золотистыми бровями и золотым пушком на загорелом теле, покрытом по́том, возник на комоде; он был примерно раза в два больше своего телевизионного изображения, которое на экране застыло в момент удара по мячу. Беккер поморгал светлыми, песочного цвета ресницами над голубыми глазами и стал дико озираться, явно не в состоянии что-либо разглядеть, кроме светящейся дымки.

– Scheisse, – сказал крохотный Беккер, – Scheisse und Scheisse. Was ist mit mir?[54]

– Я могу показать ему нас, – предложил джинн. – Он нас убоится.

– Отправь его назад. Ведь он проиграет!

– Я мог бы его увеличить. До нормальных размеров. Мы могли бы с ним поговорить.

– Отправь его назад. Это нечестно.

– Он тебе не нужен?

– Scheisse. Warum kann ich nicht…[55]

– Нет, не нужен.

Беккер на экране застыл в эффектной позе – ракетка поднята, голова откинута назад, одна нога задрана и согнута в колене. Анри Леконт подбежал к сетке. Комментатор, спасая положение, сообщил, что «Беккера слегка прихватило», и это весьма порадовало джинна, который действительно Беккера «прихватил».

– Scheisse, – сказал несчастный маленький Беккер в их комнате.

– Верни его назад, – рассердилась доктор Перхольт и быстро добавила: – Учти, это не одно из трех моих законных желаний; ты, конечно, волен поступать так, как сочтешь нужным, однако пойми, ты разочаровываешь миллионы людей по всему свету, прерывая эту историю на полуслове… извини, это deformation professionelle…[56] мне следовало сказать – эту игру…

– А почему твои гомункулусы не трехмерны? – спросил джинн.

– Не знаю. Этого мы пока не умеем. Но возможно, научимся. Впрочем, ты, кажется, уже разбираешься в таких вещах лучше меня, хоть и просидел столько времени в этой бутылке. Пожалуйста, верни его на место.

– Исключительно ради твоего удовольствия, – галантно сказал помрачневший джинн. Он взял пальцами кукольного Беккера, быстро раскрутил его, как волчок, что-то прошептал, и Беккер на экране бессильно рухнул на корт.

– Ты его повредил! – обвиняющим тоном заявила Джиллиан.

– Надеюсь, что нет. – Голос джинна звучал несколько неуверенно.

Беккер в Монте-Карло встал, пошатываясь и держась обеими руками за голову, его подхватили и повели прочь.

– Ну вот, теперь матч, конечно, прерван, – обиженно сказала Джиллиан и, сама себе изумившись, прижала пальцы к губам: женщина, у которой на постели лежит живой джинн, все еще оказывается способна интересоваться исходом теннисного поединка, который она начала смотреть.

– Ты можешь пожелать, чтобы он стал здоров, – сказал джинн, – но он, скорее всего, и так будет здоров. Даже почти наверняка. Да просто точно. А ты должна высказать свои самые сокровенные желания.

– Я бы хотела, – проговорила Джиллиан, – чтобы мое тело стало таким, как в те времена, когда оно в последний раз действительно нравилось мне, – если только ты можешь это сделать.

Огромные зеленые глаза остановились на ее полной фигуре в белом халате и тюрбане.

– Я могу это сделать, – сказал джинн. – Я могу это сделать. Если ты вполне уверена, что хочешь этого больше всего на свете. Я могу вернуть твои клетки в то состояние, в каком они были тогда, но отсрочить твою Судьбу я не в силах.

– Очень мило с твоей стороны сообщить мне об этом. Да, разумеется, я именно этого хочу больше всего. Именно этого я безнадежно желала каждый день в течение последних десяти лет – чего же еще могла бы я пожелать сейчас?

– И все же, – сказал джинн, – на мой взгляд, ты и сейчас очень хорошо выглядишь. Полнота, мадам, весьма соблазнительна.

– Но не для людей моей культуры. И, кроме того, тело ведь еще и стареет…

– Ну это-то я понять способен – хотя только разумом. Мы, джинны, созданы из огня, и наша плоть не стареет никогда. Вы же созданы из глины, из земли, из праха, и в него вы вернетесь.

Он поднял руку и лениво ткнул в Джиллиан одним пальцем, напомнив ей Адама с фрески Микеланджело.

Она почувствовала резкий спазм в стенках кишечника, во всем своем утратившем упругость чреве.

– Я рад, что ты предпочитаешь зрелых женщин, а не зеленых девчонок, – сказал джинн. – Я того же мнения. Но твоему идеалу, пожалуй, несколько не хватает полноты. Не хочешь ли стать чуточку покруглее?

– Извини, пожалуйста, – проговорила Джиллиан, внезапно став чрезвычайно скромной, и удалилась в ванную, где быстро распахнула халат и увидела в очистившемся от тумана зеркале крепкую и почти совершенную фигуру тридцатипятилетней женщины, с полными, однако ничуть не отвисшими грудями, подтянутым животом, округлыми и нежными бедрами и розовыми сосками.

И это крепкое, гибкое, прелестное тело было чуть розоватого оттенка, словно слегка опаленное огнем или распаренное в чересчур горячей ванне. Шрам, оставшийся после удаления аппендикса, был на своем месте, как и отметина на колене – память о том, как Джиллиан упала на разбитую бутылку под лестницей, где пряталась во время воздушного налета в 1944 году. Она принялась изучать в зеркале свое лицо; оно не было таким уж красивым, зато излучало здоровье и жизнерадостность; шея возвышалась стройной гладкой колонной; Джиллиан с радостью заметила, что и зубов у нее снова стало больше и они выглядят куда здоровее. Она развязала свой тюрбан, и волосы вольготно рассыпались по спине, еще влажные, длинные и блестящие. «Я могу спокойно ходить по улицам, – сказала она себе, – и все легко будут узнавать меня, но жизнь начнется совсем другая, новая и счастливая; и я буду чувствовать себя гораздо лучше, я больше буду нравиться самой себе. Это действительно было очень разумное желание, и я о нем никогда не пожалею!» Она расчесала волосы и вернулась к джинну, который валялся на кровати, наблюдая за Борисом Беккером, – тот, проиграв первую партию, теперь метался по корту, как тигр. Джинн успел обложиться блестящими пестрыми журналами и каталогами различных магазинов, вытащенными из ящика прикроватного столика вместе с гидеоновской Библией[57], которая, как и Коран, лежала в том же ящичке. Из этих текстов он, по всей видимости, впитывал знания по английскому с помощью некоего сложного мыслительного процесса.

– Хм, – сказал он по-английски, – кто эта блистающая, как Заря, прекрасная, как Луна, светлая, как Солнце, грозная, как полки со знаменами?[58] Да, это твой родной язык; я обнаружил, что весьма быстро способен усваивать его законы. Довольны ли вы, мадам, результатом исполнения вашего желания? Есть у нас сестра, которая еще мала, и сосцов нет у нее; что нам будет делать с сестрою нашею, когда будут свататься за нее?[59] Я вижу на этих картинках, что в настоящее время вы предпочитаете женщин безгрудых, похожих на мальчиков. Странная форма аскетизма, если это аскетизм. А может быть, и извращения, что тоже возможно… Но сам я не из той породы джиннов: мне никогда не хотелось проникнуть в бани и подкрасться к мальчику сзади. Я любил исключительно женщин, причем самой различной внешности и положения: я любил саму царицу Савскую, я знавал Суламифь, чьи груди были подобны виноградным кистям и зрелым гранатам, чья шея напоминала столп из слоновой кости, ноздри же ее пахли яблоками… Мальчик – он мальчик и есть, а женщина – это женщина, миледи! Хотя у этих, на картинках, красивые глаза; они, надо сказать, весьма искусно пользуются краской для век.

– Если ты общался с самой царицей Савской, – сказала ученая дама, – то как же ты оказался запертым в сосуде, который, насколько я знаю, создан самое раннее в девятнадцатом веке, ибо это стекло «соловьиный глаз», если не венецианское?

– Разумеется, это «соловьиный глаз», – сказал джинн. – Сделан этот сосуд совсем недавно, и его весьма ценила владелица, прекрасная Зефир, супруга Мустафы Эмин-бея из Смирны. А попал я туда из-за глупейшей случайности, а также из-за слишком большой любви к обществу женщин. Это было уже третье мое заточение; в будущем я постараюсь вести себя осторожнее. Я с удовольствием расскажу тебе свою историю, а ты можешь пока обдумать два оставшихся у тебя желания, однако ж и мне весьма интересно было бы узнать твою историю – ты чья-либо жена или вдова и как тебе удалось поселиться в таких прелестных покоях с проточной водой, в этом «Пери паласе», чье название мне поведали твои блестящие книги? Сам я знаю об Англии крайне мало, а то, что знаю, не слишком обнадеживает. Я знаю историю белых рабов с того северного острова, о которых один римский епископ сказал: «Non Angli sed angeli»[60]. И еще я знаю о Бизинисменах – из разговора в караван-сарае в Смирне. По слухам, вы должны быть толстыми рыжими людьми, которые не способны ни поклониться как следует, ни улыбнуться, но я давно уже научился не доверять слухам, а тебя я нахожу женщиной изящной и приятной.

– Меня зовут Джиллиан Перхольт, – сказала доктор Перхольт. – Я совершенно независимая женщина, ученый, изучаю сказки и вообще фольклор. – Она подумала, что ему неплохо запомнить такое полезное слово, как «фольклор»; зеленые глаза джинна сверкнули. – Я приехала в Турцию на конференцию и через неделю возвращаюсь на свой остров. Не думаю, что история моей жизни так уж заинтересует тебя.

– Напротив. Я временно нахожусь в твоей власти, и всегда разумно попытаться понять жизнь тех, кто властвует над тобой. Бо́льшую часть своей жизни я провел в гаремах, так вот в гаремах выяснение событий чьей-либо даже совершенно бесцветной личной жизни – предмет особой важности. Единственной действительно независимой женщиной, какую я знал, была царица Савская[61], моя троюродная сестра, однако, как я замечаю, с тех пор положение дел переменилось. Так чего же независимой женщине хотелось бы пожелать для себя, Джиль-ян Пери-хан?

– Не так уж много, – сказала Джиллиан, – что-нибудь из того, чего у меня еще нет. Впрочем, я должна подумать. Следует быть разумной. Расскажи мне лучше историю трех своих заточений. Если тебе это не неприятно, конечно.

Позже ей пришлось не раз удивляться тому, как прозаично она воспринимала присутствие в своем номере восточного демона, развалившегося в изящной позе на гостиничной кровати. Она безоговорочно принимала и факт его существования, и то, что он говорил, – словно встретила его во сне, то есть с некоторой оглядкой, с неким пониманием того, что реальность, в которой она в данный момент существует, не является реальностью повседневной, во всяком случае той реальностью, в которой доктор Джонсон[62] опровергал солипсизм епископа Беркли[63] грубым пинком по валявшемуся на земле камню. Она часто говорила в своих лекциях, что потребность человека рассказывать сказки о не существующих в действительности, нереальных вещах своим происхождением, вполне возможно, обязана снам и что память человеческая также имеет определенное сходство со снами; память перестраивает, делает более ясным простое повествование о событии, разумеется не только вспоминая, но и придумывая его детали. Гоббс[64], говорила она своим студентам, рассматривал воображение как ослабевшую память. Но ей и в голову не приходило, что она может вдруг «пробудиться» и обнаружить, что на самом деле никакого джинна нет и никогда не было; однако она действительно чувствовала, что вполне может неожиданно переместиться – или же это сделает он – в какой-нибудь иной мир, и тогда они уже не будут существовать одновременно. Тем не менее он продолжал оставаться в ее номере на кровати, поблескивая своими странными – особенно на ногах – ногтями, время от времени чуть меняя очертания своего тела и глядя на нее огромными внимательными глазами: и там же был его пернатый плащ-крылья, и его запах – запах духов, благовоний, дыма и неких его феромонов[65], если джинны выделяют феромоны, а этот вопрос она еще не готова была ему задать. Она предложила ему заказать обед в номер, и они вместе выбрали блюда: салат из разных овощей, копченую индейку, дыню и шербет из плодов пассифлоры; когда ввезли тележку с этими яствами, джинн спрятался, потом появился вновь и добавил к пиршеству чашу спелых фиг и гранатов и какой-то рахат-лукум с сильным запахом роз. Джиллиан сказала, что вряд ли вообще стоило заказывать что-то в ресторане, раз он может сам сотворить любое блюдо, но он возразил: неужели она жалеет, что удовлетворила любопытство того, кто пробыл в заточении с 1850 года (по вашему летоисчислению, сказал он по-французски), – ведь ему так хочется узнать и новых людей, и новую жизнь по прошествии стольких лет.

– Ваши рабы, – заявил он, – выглядят здоровыми и улыбающимися. Это хорошо.

– Но рабов больше не существует, у нас больше нет рабов – по крайней мере, на Западе и в Турции, здесь все свободные люди, – сказала Джиллиан и тут же пожалела о столь упрощенном ответе.

– Нет рабов? – удивился джинн. – А может, и султанов больше нет?

– Султанов здесь нет. В Турции республика. А в моей стране есть королева. Но у нее нет власти. Она… чисто репрезентативная фигура.

– А у царицы Савской власть была, – задумчиво сказал джинн, приподнимая бровь и добавляя к столу, и без того уставленному яствами, финики, мороженое с фруктами, жареных перепелов, marrons glaces[66] и два куска tarte aux pommes[67]. – Она, бывало, говорила мне, когда шпионы доносили ей о его триумфальном шествии через пустыню – я имею в виду великого Сулеймана, да будет благословенна его память, – так вот, она говорила: «Разве могу я, великая царица, смириться с тяжкими оковами брака, с этими невидимыми цепями, которые прикуют меня к постели мужчины?» И я советовал ей не смиряться. Я говорил, что главное ее богатство – мудрость – всегда при ней и она свободна, как орлица, плывущая на волнах ветра и взирающая сверху на города, дворцы и горы. Я говорил, что тело ее прекрасно, великолепно, роскошно, но разум ее куда прекраснее и богаче и к тому же долговечнее, ибо хоть она и была родственницей джиннам, но все же оставалась смертной, как и ты, ведь джинны и смертные не дают бессмертного потомства, подобно тому как осел и кобыла тоже способны произвести на свет лишь бесплодных мулов. И она сказала, что я совершенно прав; она сидела среди подушек в своей дальней гостиной, куда никто без спросу не входил, и накручивала на палец прядь своих черных волос, и морщила лоб в раздумьях, а я пожирал глазами великолепные полушария ее грудей, ее тончайшую талию, ее роскошные, такие пышные и мягкие бедра, подобные двум дюнам шелковистого песка, и голова у меня кружилась от желания, хоть я и молчал об этом, ибо ей всегда нравилось чуть-чуть заигрывать со мной – она ведь знала меня с самого своего рождения, я тогда входил и выходил невидимым в ее спальню, и целовал ее нежные уста, и гладил ей спинку, а она все росла и росла, и вскоре я знал не хуже любой из ее рабынь те местечки, прикосновения к которым заставляли ее дрожать от удовольствия, но все это было только игрой; а еще она очень любила советоваться со мной по всяким серьезным вопросам – о намерениях правителей Персии и Бессарабии, о структуре газелей, о лекарствах против разлития желчи и отчаяния, о расположении звезд… Так вот, она сказала, что я совершенно прав, что ее свобода действительно принадлежит ей, что отдавать ее она не намерена и что только я – бессмертный джинн – и еще некоторые из женщин давали ей подобные советы, но бо́льшая часть ее придворных, и мужчины, и женщины, а также ее родня со стороны людей высказывались в пользу ее брака с Сулейманом (благословенна будь его память), который между тем продвигался с каждым днем все дальше и дальше через пустыню, вырастая в ее представлении, как и я мог вырастать или уменьшаться прямо у нее на глазах. И когда он наконец прибыл, я увидел, что для меня все потеряно, ибо она возжелала его. Будет только справедливо, если я скажу, что он был прекрасен и женщины сгорали от желания при виде его. Шелковые шаровары не скрывали его мужских достоинств, а пальцы его были длинны и удивительно ловки – он мог играть на женщине столь же искусно, как на лютне или на флейте. Но она-то сперва не поняла, что желает его, а я как последний дурак начал снова твердить ей, что нужно сохранить свою власть и не подчиняться ему, а приходить и уходить когда вздумается. И она соглашалась со всем, что я ей говорил, и только мрачно кивала, а однажды даже уронила горячую слезу, которую я слизнул языком, – никогда в жизни никого я больше так не желал, ни женщины, ни демоницы, ни пери, ни мальчика, похожего на только что очищенный каштан. А потом она начала давать ему задания, которые казались совершенно невыполнимыми: найти какую-то определенную ниточку красного шелка в целом дворце; угадать тайное имя ее матери, которая была из джиннов; сказать ей, чего женщины хотят больше всего на свете, – и тут я окончательно понял, что пропал, ибо он мог разговаривать со зверями земными, и птицами небесными, и с джиннами из царства огня, и он отыскал муравьев, и те нашли для него нужную ниточку, и призвал ифрита из царства огня, который назвал ему то тайное имя, и, глядя ей в глаза, он сказал, чего женщины хотят больше всего на свете, и она опустила свои очи и подтвердила его правоту, а потом разрешила ему то, чего он хотел больше всего на свете, – сделать ее своей женой, лечь с ней в постель, с этой прелестной девственницей; и когда они легли, дыхание ее вырывалось из уст вместе с легкими стонами страсти, каких я никогда от нее не слышал и никогда уж больше не услышу. И когда я увидел, как он лишает ее невинности и ручеек яркой крови стекает на шелковые простыни, я не сдержался и застонал, и тут он догадался о моем присутствии. Он был великим волшебником, да будет благословенно его имя, и прекрасно мог меня видеть, хоть я и сделался невидимым. И он лежал, омытый ее по́том и своим собственным, и считал легкие любовные укусы, самым артистичным образом разбросанные – но, к сожалению, не ставшие невидимыми – в мягких впадинках у нее на шее и еще повсюду, где ты только можешь вообразить. И он, конечно же, отлично видел ее девственную кровь, иначе судьба моя была бы куда хуже, однако он всего лишь заточил меня могучим заклятьем в большой металлический сосуд, что стоял в той же комнате, и запечатал его своею собственной печатью, и она не сказала ни слова, даже не попросила за меня – хотя я правоверный, а не слуга Иблиса, – а лишь лежала и вздыхала, и я видел, как она касается язычком своих жемчужных зубок, а ее нежная ручка тянется к тем частям его тела, что подарили ей такое наслаждение, и я тогда был для нее ничто, так, глоток воздуха в сосуде. И вот меня бросили в Красное море, как и многих других джиннов, и я томился там две с половиной тысячи лет, пока какой-то рыбак не вытащил мой сосуд своей сетью и не продал меня вместе с сосудом бродячему торговцу, который отнес сосуд на базар в Стамбуле, где его купила служанка принцессы Мирима́, дочери Сулеймана Великолепного, и отнесла в Эски-Сарай, во дворец султана, в гарем.

– Скажи, – прервала его Джиллиан Перхольт, – а чего женщины хотят больше всего на свете?

– А ты сама разве не знаешь? – удивился джинн. – Если ты сама этого еще не знаешь, то я сказать тебе не могу.

– Ну, может быть, не все хотят одного и того же.

– Может быть. Твои желания, Джиль-ян Пери-хан, мне не совсем ясны. Я не могу прочитать твои мысли, и меня это озадачивает и тревожит. Но неужели ты так и не расскажешь мне историю своей жизни?

– Она совершенно неинтересна. Расскажи мне лучше, что случилось, когда сосуд с тобой купили для принцессы Мирима.

– Принцесса была дочерью Сулеймана Великолепного и его наложницы Рокселаны Рыжей, женщины родом из Галиции, дочери украинского священника. В Турции она была известна как Хуррем – Смеющаяся. Она была грозная, как полки со знаменами, эта Рокселана. Она одержала победу над прежней любовью султана, Гюльбахар – Розой Весны, которую он обожал, а когда родила ему сына, то так ужасно смеялась, что он в итоге вынужден был жениться на ней, чего ни одна его наложница, а тем более христианка никогда не могла добиться. А когда случился пожар на кухне и все хозяйственные помещения сгорели – это было, видимо, в тысяча пятьсот сороковом году по вашему летоисчислению, – она переправила свою свиту в сераль, сотню служанок и евнухов, и при этом все они тряслись от страха и гадили в штаны, боясь, как бы им тут же не вспороли животы, но больше всего они боялись ее смеха. Итак, она поселилась в самом дворце. И муж Мирима, Рустем-паша, стал великим визирем после того, как задушили Ибрагима. Я помню Сулеймана Великолепного: лицо у него было круглое, глаза голубые, нос как у барана, тело как у льва, густая борода, длинная шея, – он был крупный мужчина, царственный, бесстрашный, прямой… удивительный человек… Те, что сменили его, были просто жалкие глупцы, мальчишки. Это все ее вина, Рокселаны. Она интриговала против сына Сулеймана Мустафы – его сына от Гюльбахар, – который был очень похож на отца и стал бы гораздо более мудрым правителем, чем те, другие. Она убедила Сулеймана, что Мустафа – предатель, и когда юноша без опаски вошел в покои отца, его уже ждали немые слуги с шелковыми шнурками; он попытался кликнуть на помощь преданных янычаров, которые его любили, но душители сбили его с ног и умертвили. А я все это видел, ибо меня послала подсматривать моя новая хозяйка, девушка-рабыня, принадлежавшая Мирима; это она открыла мой сосуд, будучи уверенной, что там хранятся благовония, когда готовила ванну для своей госпожи. Она была христианка, черкешенка по имени Гюльтен; на мой вкус, она была бледновата и уж больно робка, – чуть что – реветь и руки ломать. А когда я появился перед нею в той потайной купальне, она только и сумела, что грохнуться в обморок, так что мне пришлось здорово повозиться, прежде чем я привел ее в чувство и объяснил, что у нее теперь есть три желания, которые я выполню, потому что она меня освободила, что я не желаю ей зла, да и попросту не могу его причинить, ибо остаюсь рабом сосуда, пока три ее желания не исполнены. А эта бедная глупышка с ума сходила от любви к принцу Мустафе и немедленно пожелала, чтобы он предпочел ее другим. Что и осуществилось – он послал за ней (я с ним поговорил), и я проводил девушку до его спальни, по дороге объяснив ей, как доставить ему удовольствие, – он был очень похож на своего отца, любил поэзию, пение, хорошие манеры. Ну а потом эта дурочка пожелала от него забеременеть…

– Но это же вполне естественно.

– Естественно, но очень глупо. Лучше было бы использовать свое желание против беременности, миледи; а кроме того, нелепо тратить столь поспешно целое желание: ведь они оба были молоды, ненасытны, кровь их пылала страстью, и то, что случилось, и так произошло бы, без всякого моего вмешательства, а я зато смог бы помочь ей в более трудный момент. Ибо стоило Рокселане узнать, что Гюльтен ждет от Мустафы ребенка, как она, разумеется, приказала своим евнухам зашить ее в мешок и сбросить с мыса Сераль в воды Босфора. А я все надеялся, явившись обратно после убийства Мустафы, что она вспомнит обо мне и пожелает – не знаю уж, чего в точности, но пожелает, например, оказаться где-нибудь далеко или хотя бы вне этого мешка или вернуться назад в Черкесию; я ждал, когда она сформулирует это свое последнее желание, поскольку стоило ей произнести его, и мы оба были бы свободны, и я мог бы улететь туда, куда хочу, а она могла бы жить, родить себе этого ребенка и воспитать его, – но руки и ноги у нее окоченели от холода, а губы посинели от страха, стали цвета ляпис-лазури, а ее большие голубые глаза буквально вылезали из орбит, а эти садовники – знаешь, ее убийцы были к тому же еще и садовниками – сунули ее в мешок, как сухой розовый куст, завязали и отнесли на утес. А я думал только о том, как бы спасти ее, но я рассчитывал, что она непременно должна, пусть даже непроизвольно, захотеть спасти свою жизнь, даже если я сам вдруг замешкаюсь; я шел, незамеченный, следом за ними по саду, был вечер, розы как раз цвели, и аромат стоял такой, что кружилась голова, а ее несли все дальше и дальше… А потом она так и утонула, прежде чем я успел это осознать, прежде чем до меня дошло, что она просто была не в состоянии вообще чего-либо желать.

Ну вот, так я и оказался полусвободным (полунезависимым, как выразились бы вы); я все еще был привязан к своему сосуду третьим, невыполненным желанием. Я обнаружил, что днем могу свободно передвигаться внутри определенного круга, образованного влиянием заколдованного сосуда, однако ночью я обязан был возвращаться на свое место и, съежившись, спать там. Я стал настоящим пленником этого гарема и, похоже, так бы им и остался, ибо сосуд мой был заботливо спрятан в тайнике под плиткой пола купальни, известном только утопленной черкешенке. Женщины в гареме всегда устраивают для себя всякие тайники и прячут там разные свои «секреты»; им приятно иметь одну-две вещи, которые принадлежали бы только им и о которых никто бы не знал; или же в таких тайниках прячут письма, о которых, как они полагают, никто больше не догадывается. И я обнаружил, что, к сожалению, не в силах привлечь чье-либо внимание к той плитке и к своему сосуду; подобные вещи в круг моих возможностей не входили.

Так я, как привидение, бродил по Топкапы-Сарай целых сто лет или около того, точно шелковой ниткой привязанный – не правда ли, очень поэтично, с вашей точки зрения? – к своему сосуду, спрятанному под полом купальни. Я видел, как Рокселана убеждает Сулеймана Великолепного написать шаху Тахмаспу Персидскому[68], у которого нашел убежище их младший сын Баязид, и повелеть ему казнить юного принца, что он, конечно же, категорически отказался сделать из уважения к законам гостеприимства, однако позволил совершить это турецким немым, что было делом обычным, – и Баязида предали смерти с его четырьмя сыновьями, и пятый, трехлетний сын его, которого прятали в Бурсе[69], тоже погиб. Он бы непременно стал отличным правителем, как мне кажется, – да, собственно, так думали и все люди.

– Но почему? – спросила Джиллиан Перхольт.

– Это дело обычное, миледи, как я уже говорил. Рокселана желала спокойно посадить на трон своего старшего сына Селима[70], Селима Пьянчужку, Селима Поэта, который так и умер в банях, выпив слишком много вина. К тому времени сама Рокселана давно уже умерла и была похоронена в Сулеймание. Это Мирима, ее дочь, построила новую мечеть в память Сулеймана с помощью великого архитектора Синана[71], который создал эту Сулеймание из святой ревности к строителям Айя-Софии. И я видел, как сменяли друг друга султаны – Мурад Третий[72], которым правили женщины и который удавил пятерых из своих братьев; Мехмед Третий[73], который удавил девятнадцать своих братьев и потом устроил им роскошные похороны; сам он умер после того, как дервиш предсказал, что он проживет еще пятьдесят пять дней, – на пятьдесят пятый день он и умер, просто со страху. Я видел Мустафу[74], святого безумца, которого извлекли из тюрьмы, где томились принцы, посадили на престол, свергли, затем, зверски убив юного Османа[75], снова усадили на трон и снова свергли, – его сверг Мурад Четвертый[76], который был самым жестоким из них. Можешь ли ты вообразить себе человека, который способен, увидев прелестных девушек, танцующих на лугу, приказать их всех утопить, потому что они слишком громко поют? Никто в те времена и слова во дворце не мог сказать, боясь привлечь его внимание. Он мог приказать убить человека только потому, что у бедняги зубы невольно стучали от страха. А когда Мурад Четвертый умирал, то приказал убить и своего единственного оставшегося в живых брата Ибрагима[77]. Но мать его, Кезем, гречанка, Валид-султанша и подлинный правитель, солгала ему и сказала, что брат убит, тогда как тот был жив. Я видел, как Мурад улыбнулся и попытался встать, чтобы взглянуть на труп, однако упал на свое ложе в смертной муке.

Что же касается Ибрагима, то это был дурак. Жестокий дурак, который слишком любил гарем, где, собственно, и вырос. Он без конца слушал сказки одной старухи – она была с севера Украины и рассказывала ему о северных правителях, которые занимались любовью со своими наложницами в покоях, буквально выстланных соболями; соболями было устлано и их ложе; соболий мех они носили и на своем теле. Ну и этот дурак сделал себе чудовищное платье – соболя снаружи, соболя внутри, с огромными самоцветами вместо пуговиц, – которое он надевал, когда хотел удовлетворить свое плотское желание; запашок, надо сказать, со временем от него стал исходить весьма неприятный. Ибрагим верил, что плотские утехи тем сладостнее, чем больше количество той плоти, с которой он соединяется, так что специально высылал янычаров рыскать по всей стране и приводить к нему самых мясистых, самых крупных женщин, которых и укладывал в постель, влезая на них прямо в своих черных мехах, точно дикий зверь. Как раз в это время я и вернулся снова в свой сосуд, потому что самая толстая из его наложниц, самая сластолюбивая, больше всего похожая на пахнущую молоком корову, чьи лодыжки и запястья были в два раза толще, чем ваша теперешняя талия, мадам, – она была армянка, христианка, очень покорная и вечно задыхалась, – так вот, именно она своей тяжестью проломила ту плитку, под которой я был спрятан, а когда я предстал пред нею, завопила от страха. Я сказал ей, что Валид-султанша собирается нынче же вечером удавить ее во время пира, когда она будет одеваться, чтобы выйти к гостям. Я надеялся, что она непременно пожелает оказаться за тысячу миль от дворца или же чтобы кто-нибудь удавил саму Валид-султаншу или хотя бы скажет: «Желала бы я знать, как мне быть дальше!», и тогда я бы объяснил ей, что нужно делать, и улетел бы на своих широких крыльях на самый край света.

Но эта шарообразная женщина оказалась слишком самоуверенной и слишком плохо соображала. Единственное, что она сумела, – это заявить: «Я хочу, чтобы тебя снова запечатали в твоем сосуде, неверный ифрит! Я не желаю иметь ничего общего с грязными джиннами! Ты отвратительно воняешь», – прибавила она, а я в это время уже снова сворачивался в кольца дымка и со вздохом просачивался в узкое горлышко своего сосуда и затыкал его пробкой. И эта женщина пронесла меня через тот самый розовый сад, где несли тогда мою беленькую черкешенку, и бросила сосуд с утеса в Босфор. Она сама проделала весь путь; даже в сосуде я мог ощущать, как тряслась и дрожала ее могучая плоть, когда она шла по тропинке. Я даже хотел ей сказать, что она слишком давно не занималась физическими упражнениями, но это было бы несправедливо: она ведь все-таки пользовалась своей мускулатурой, и весьма активно, в определенных ситуациях, чтобы удовлетворить султана Ибрагима во время его изощренных любовных игр. И Кезем действительно приказала удавить толстуху в ту самую ночь – в точности как я ей и предсказывал. Было бы куда интереснее, если бы меня освободили эти доблестные султанши, Рокселана или Кезем, но судьба посылала мне самых обычных женщин.

Итак, я болтался в Босфоре еще двести пятьдесят лет, а затем меня снова выловил рыбак и продал мой сосуд как античную редкость одному купцу из Смирны, который подарил меня – или мой сосуд – в качестве знака любви своей молодой жене Зефир: та собирала всякие занятные бутылки, кувшины и фляжки и у нее в гареме была уже целая коллекция. Зефир заметила печать на горлышке бутылки и догадалась, что это значит, ибо прочитала множество разных сказок и историй. Она рассказывала мне позже, что провела всю ночь в страхе, раздумывая, открыть ей бутылку или нет: она боялась, что я мог успеть разгневаться, как тот джинн, который пообещал убить своего спасителя, потому что просидел в своем сосуде слишком долго; тому бедняге здорово не повезло, когда он наконец пришел злому джинну на помощь. Однако Зефир была существом мужественным, храбрым и чрезвычайно любознательным; к тому же она смертельно скучала, и как-то, оставшись в своей комнате одна, она все-таки сорвала печать…

– А как она выглядела? – спросила Джиллиан, поскольку джинн, похоже, куда-то уплыл по волнам воспоминаний.

Он полуоткрыл глаза; его огромные ноздри чуть раздувались и трепетали.

– Ах, Зефир… – промолвил он. – Ее выдали замуж в четырнадцать лет за купца, значительно старше ее годами; впрочем, он был к ней вполне добр, да, вполне, если можно к жене относиться как к любимой собачке, или как к испорченному малышу, или как к растрепанной толстой птице, посаженной в клетку. Зефир была хороша собой, порывистая, смуглая, с таинственными темно-карими глазами и сердитой линией рта, чуть растянутого к уголкам. Да, она была своенравна и вспыльчива. И ей абсолютно нечем было себя занять. У купца была еще старшая жена, которая не любила Зефир и почти не разговаривала с ней; а слуги, как ей казалось, над ней подшучивали. Она проводила все время, вышивая огромные картины шелком – сюжеты из «Шахнаме» о Рустеме и шахе Кай Кавусе[78], который пытался превзойти джиннов и летать и изобрел некий метод, весьма остроумный, надо сказать: он привязал четырех сильных, голодных орлов к своему трону, а четыре сочные бараньи ноги – к столбикам балдахина, потом уселся, и орлы, пытаясь достать мясо, подняли трон – и шаха с ним вместе – к небесам. Но птицы скоро устали, и трон вместе с тем, кто на нем сидел, полетел на землю – Зефир так и вышила: Кай Кавус падает на землю, да еще и вниз головой, а потом она его пожалела и вышила внизу богатый ковер, весь в цветах, – чтобы шаху было на что падать. Ей он казался возвышенным мечтателем, а не дураком. Ах, если бы ты видела, как красиво она вышила шелком эти бараньи ноги, совершенно как живые – или точнее будет сказать, как мертвые? Она была великой художницей, моя Зефир, но никто ее искусства не видел. И она сердилась, потому что понимала, что способна на многое. Она даже сама себе не могла дать отчета, на что именно она способна, потому что все мечты казались ей чем-то вроде дурных снов, – так она мне сама говорила. Она говорила, что ее буквально распирает от нерастраченных сил, и ей казалось, что она, наверное, ведьма. А еще ей казалось, что если бы она была мужчиной, то все ее мечты могли бы стать реальностью, причем вполне обычным и для всех приемлемым делом. Если бы она была мужчиной, да еще с Запада, она бы, наверное, могла бросить вызов самому великому Леонардо, чьи летательные аппараты, как я помню, постоянно обсуждались одно лето при дворе Сулеймана…

Так что я научил ее математике, и это стало для нее настоящим блаженством, и астрономии, и многим языкам; она занималась со мною тайно. А еще мы написали эпическую поэму о странствиях царицы Савской. Я также учил ее истории – истории Турции и истории Священной Римской империи… Я покупал ей романы на различных языках и философские трактаты Канта, Декарта, Лейбница…

– Погоди, – сказала Джиллиан. – Неужели она сама пожелала, чтобы ты непременно учил ее всем этим вещам?

– Не совсем так, – сказал джинн. – Она пожелала быть мудрой и образованной, а я знавал когда-то царицу Савскую и понимал, что значит быть мудрой женщиной…

– Почему же она не пожелала выбраться оттуда? – спросила Джиллиан.

– Я ей посоветовал этого не делать. Я сказал ей, что это ее желание чревато различными неприятностями в будущем, ибо пока она недостаточно осведомлена о тех местах и временах, куда могла бы попасть по своему желанию, так что мы решили – спешить некуда…

– Тебе просто нравилось учить ее!

– Редко среди людей мне встречалось более разумное и способное существо, – сказал джинн. – И не только разумное. – Он задумался. – Я еще и другим вещам ее учил, – сказал он, помолчав. – Не сразу, конечно. Сперва я без конца летал туда-сюда с мешками книг, документов и письменных принадлежностей, которые я затем прятал, делая их временно невидимыми, в ее коллекции сосудов так, чтобы она всегда могла их вызвать. Например, произведения Аристотеля она могла извлечь из своего флакона красного стекла, а Евклида – из маленькой зеленой бутылочки, и я ей для этого не требовался…

– А это что же, желанием не считалось? – сурово спросила Джиллиан.

– Не совсем. – Джинн явно уклонялся от прямого ответа. – Я просто научил ее кое-каким магическим штукам, чтобы помочь ей… потому что любил ее…

– Ты любил ее?..

– Я любил ее гнев. Я любил свою способность превращать ее сердитое, нахмуренное лицо в лицо улыбающееся. Я учил ее тому, чему ее так и не научил муж: радоваться собственному телу и любить его без всяких ограничений, без излишней покорности супругу, которой этот глупец, кажется, от нее требовал.

– Ты, надо сказать, не спешил помочь ей бежать оттуда – и попробовать свои новые силы где-нибудь еще…

– Нет. Мы были счастливы. Мне нравилось быть ее учителем. Это довольно необычно для джиннов, для нас естественнее склонность ко всяким трюкам и проделкам, к тому, чтобы вводить людей в заблуждение. Но вы, люди, редко бываете так жадны до знаний, как моя Зефир. К тому же у меня впереди было сколько угодно времени…

– Да у нее-то его не было! – сказала Джиллиан, которой тоже очень хотелось стать героиней этой истории, но путь туда для нее оказался закрыт собственными чувствами джинна.

Ей даже в какой-то степени была неприятна эта давным-давно умершая турецкая девочка-вундеркинд, одна лишь мысль о которой вызывала мечтательную улыбку на устах у джинна, а она его воспринимала – быстро же это произошло! – как своего собственного. Однако она все-таки испытывала беспокойство по поводу судьбы несчастной Зефир, ибо этот джинн желал быть одновременно и ее освободителем, и ее тюремщиком.

– Я знаю, – сказал джинн. – Она была смертной, я знаю. Какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот девяносто первый.

– Если бы она жила и сегодня, ей было бы сто шестьдесят четыре года. А нашему ребенку сто сорок лет, что совершенно немыслимо для человеческих существ.

– Ребенку?

– Рожденному из огня и праха земного. Я мечтал облететь с ним вокруг земли и показать ему все города, леса и берега всех морей. Он должен был бы стать гением, – по крайней мере, это было возможно. Но я так и не знаю, родился ли он.

– Или она.

– Или она. Да, конечно.

– Но что случилось? Она так ничего и не пожелала? Или же ты помешал ей сделать это, чтобы держать при себе в качестве пленницы? Как же ты все-таки оказался в моей бутылке из стекла «соловьиный глаз»? Я что-то не понимаю.

– Она была очень умная женщина, как и ты, Джиль-ян, и она понимала, что разумнее будет подождать. А потом – я так думаю, нет, я это знаю! – она пожелала, и пожелала страстно, чтобы я остался с нею. У нас с ней в ее маленькой комнатке помещался целый мир. Я приносил ей туда вещи отовсюду – шелка и атлас, сахарный тростник и целые зеленые льдины, принес даже «Персея» работы Донателло. У нее были вольеры, полные разноцветных попугаев, водопады, реки… Однажды неосторожно она пожелала слетать со мною вместе в обе Америки, а потом чуть не откусила себе язык и чуть не потратила зря второе желание, чтобы отменить первое, но я приложил к ее губам палец – она была такая быстрая, соображала все мгновенно – и поцеловал ее, и мы полетели в Бразилию и в Парагвай и видели Амазонку, огромную, как настоящее море, и тамошних лесных зверей, и такие места, где еще не ступала нога человека, и Зефир была такой восхитительно теплой внутри моего плаща из перьев… Мы обнаружили, что есть и другие духи в пернатых плащах; мы встретили их в воздухе над зеленым пологом лесов… а потом я принес ее обратно, и она потеряла сознание от радости и разочарования.

Он снова надолго умолк, и доктор Перхольт, во время рассказа лакомившаяся лукумом, напомнила ему:

– Итак, у нее оставалось два желания. И она забеременела. Была ли она этому рада?

– Естественно, в какой-то степени она была счастлива, что носит волшебное дитя. И естественно, с другой стороны, она боялась: она сказала, может, ей пожелать какой-нибудь волшебный дворец, где она смогла бы вырастить своего ребенка в тайне и безопасности. Но хотела-то она на самом деле совсем не этого. Тут она сказала еще: она, мол, совсем не уверена, что вообще хотела ребенка, и чуть было не пожелала, чтобы его не существовало вовсе…

– Но ты спас его.

– Я любил ее. Он был мой. Он был крошечным проросшим семенем, вроде кругленькой запятой или колечка дыма в сосуде; он рос, и я наблюдал за ним. По-моему, она тоже любила меня и не могла пожелать уничтожить его.

– Или ее. Или, может, ты способен был видеть, кто это, девочка или мальчик?

Он некоторое время подумал.

– Нет. Я не разглядел. Но полагаю, что сын.

– Но ты так и не увидел, как он родился?

– Мы ссорились. Часто. Я ведь сказал тебе: она была сердитая. От природы. Она налетала как внезапный шквал с дождем, громом и молнией. Часто бранила меня. Говорила, что я разбил ей жизнь. Очень часто. А потом мы с ней снова мирились и играли. Я становился маленьким и прятался от нее. Однажды, чтобы доставить ей удовольствие, я спрятался в бутылку из стекла «соловьиный глаз», которую ей когда-то подарил муж; я изящно вплыл в узкое горлышко и свернулся на дне, а она вдруг расплакалась, раскричалась и заявила: «Я бы очень хотела забыть, что когда-либо встречалась с тобой». Ну так она и забыла. Мгновенно.

– Но… – проговорила доктор Перхольт.

– Что «но»? – спросил джинн.

– Но почему же ты просто не вылетел обратно из бутылки? Ведь Соломон не запечатал эту бутылку своей печатью…

– Я уже научил ее тогда нескольким затворяющим заклятьям – просто так, для развлечения. Для своего и для ее удовольствия – мне было приятно оказываться в ее власти, а ей было приятно ощущать свою власть надо мной. Есть люди, которые играют в такие игры с помощью наручников и веревок. Подобное пребывание в бутылке имеет определенное сходство – причем по нескольким параметрам – с плотской любовью к женщине: оно тоже причиняет некую боль, которая порой неотличима от наслаждения. Мы, джинны, не можем умереть, но, когда я становился бесконечно малым и проскальзывал в горлышко флакона, кувшина или бутылки, я испытывал внутреннюю дрожь от осознания того, что могу вот-вот исчезнуть совсем, – так люди порой говорят, что умирают, достигнув высшего блаженства в любви. Стать ничем в ее бутылке и влить в эту женщину свое семя – в чем-то для меня это было одно и то же. И я научил ее магическим заклятьям, словно заключая некое пари с самим собой, словно играя с Судьбой. В «русскую рулетку» играя, – добавил джинн, кажется извлекший эти неведомые ему слова прямо из воздуха. – Итак, я оказался внутри, а она снаружи, и она совершенно забыла обо мне, – заключил он свой рассказ.

– Ну а теперь, – сказал джинн, – когда я рассказал тебе все истории моих заключений в различные сосуды, ты тоже должна рассказать мне о своей жизни.

– Я преподаватель. В университете. Была замужем, а теперь свободна. Путешествую по миру на самолетах и рассказываю о том, как нужно рассказывать сказки и истории.

– Ну так расскажи мне свою историю.

Тут доктора Перхольт охватило нечто вроде паники. Ей казалось, что никакой «своей истории» у нее нет, во всяком случае такой, которая могла бы заинтересовать это горячее существо с пронзительным взглядом и беспокойным умом. Не могла же она рассказать ему всю историю западного мира, начиная с того дня, когда Зефир по ошибке пожелала забыть о нем, оставив его в бутылке из стекла «соловьиный глаз», а без этого «ожерелья сказок» вряд ли он поймет ее.

Он положил свою огромную ручищу на прикрытое махровым халатом плечо Джиллиан. Даже сквозь халат она ощущала, какая у него горячая и сухая рука.

– Расскажи мне что хочешь, – сказал он.

И она неожиданно для себя начала рассказывать джинну о том, как когда-то училась в частной школе-интернате в Камберленде, где было полным-полно девчонок и от их гогота и ссор некуда было спрятаться. Возможно, она рассказывала это потому, что видела перед собой Зефир на женской половине купеческого дома в Смирне 1850 года. Она рассказывала ему, как ужасны спальни, наполненные сонным дыханием множества других людей. Я от природы отшельница и люблю одиночество, говорила доктор Перхольт джинну. Именно тогда, в этой школе, она написала втайне ото всех свою первую книгу. Это была книга о молодом человеке по имени Джулиан, который скрывался, переодевшись девушкой и назвавшись именем Джулианна, примерно в таком же интернате. Скрывался он то ли от убийцы, то ли от похитителя – это она уже с трудом могла припомнить, так много прошло времени. На мгновение она смолкла, но джинн тут же проявил нетерпение. А не имела ли она склонности к женскому полу в те времена? Нет, сказала доктор Перхольт, она считает, что написала эту историю из-за окружавшей ее пустоты, из желания вообразить какого-нибудь мальчика, мужчину, кого-то иного, чем она сама и все эти девчонки. «А что там, в этой истории, было дальше? – спросил джинн. – Неужели ты не могла подыскать себе настоящего мальчика или мужчину? И как ты вообще решила этот вопрос?» – «Нет, не могла, – призналась доктор Перхольт. – Да и история эта потом показалась мне такой глупой, особенно в письменном виде. Я напичкала ее всякими деталями, очень реалистическими – какое у него белье, какие проблемы с физкультурой, – но чем больше реализма я пыталась впихнуть в то, что на самом деле было воплем неосуществленного желания – желания самого обычного, – тем более глупой становилась моя история. Ее бы следовало назвать фарсом или басней, как я теперь понимаю, а тогда я писала о трагической страсти, да, это была настоящая трагедия, круто замешенная на правдоподобии. Я сожгла свое произведение в школьной печи. У меня просто не хватило воображения. Я совершенно запуталась в том, где реализм, а где реальность, и в том, что со мной происходило на самом деле, – а на самом деле мне страшно хотелось не быть в этой школе, в этом месте. И вот у меня не хватило воображения. Правда, наверное, именно потому, что этот Джулиан-Джулианна оказался такой нелепой, смехотворной фигурой, я стала исследовательницей повествовательных жанров, а не создательницей художественной прозы. Я честно пыталась вызвать его в этот мир, оживить – у него были длинные черные волосы, а тогда все англичане носили короткие стрижки, – но он решительно не желал появляться здесь, он отсутствовал или почти отсутствовал в моей жизни. Нет, не совсем так. Иногда он все-таки появлялся – в виде некоего духа, что ли. Ты меня понимаешь?»

– Не до конца, – сказал джинн. – Он тоже был некоей эманацией, вроде того Беккера, которого ты так и не позволила подарить тебе?

– Да, но только эманацией отсутствия. – Она помолчала. – Еще до него у меня был один мальчик, который был настоящим…

– Твой первый возлюбленный?

– Нет. Нет. Он был настоящий, но не во плоти. Золотисто-смуглый, он ходил со мною рядом повсюду, куда бы я ни пошла. Он сидел со мною за столом, лежал подле меня в постели, пел со мною вместе, проникал в мои сновидения. Он исчезал, когда у меня бывали головные боли или я просто плохо себя чувствовала, но всегда появлялся, когда я задыхалась от приступов астмы. Его имя было Тадзё, не знаю уж, откуда я это взяла; да нет, он просто явился однажды вместе с этим именем, а я подняла глаза и увидела его. Он рассказывал мне всякие истории. На языке, который знали только мы двое. Один раз я нашла стихотворение, в котором говорилось, что это значит – жить в его обществе. Я не думала, что такое еще кому-то знакомо.

– Мне известно о таких существах, – сказал джинн. – У Зефир тоже был один из них. По ее словам, он был как бы слегка прозрачным, но двигался и все делал по собственной воле, а не по ее желанию. Прочитай мне это стихотворение.

Когда мне было лет тринадцать,

Я побывала в сказочной стране,

О Чимборасо[79], Котопахи[80],

Они друзьями стали мне.

Отец мой умер, умер брат.

Они уплыли, как в мечтах,

В страну, где Попокатепетль[81]

Светился в солнечных лучах.

Я смутно слышала урок,

Мальчишек крики где-то далеко,

О Чимборасо, Котопахи,

Украли мою душу вы легко.

И, утонув в золотистой мечте,

В ту страну летела я с ней —

Сияющий Попокатепетль

Над пыльной улицей виделся мне.

И смуглый мальчик меня провожал,

Но мы ни слова сказать не могли.

О Чимборасо, о Котопахи,

Вы все слова мои унесли?

И, зачарованно глядя ему в лицо,

Что прекрасней цветка любого,

Хотела я знать, о Попокатепетль,

Не ты ли сказал свое слово?

Дома и прохожие мне казались

Виденьями, улетающими с ветерком.

О Чимборасо, Котопахи,

Украли мою душу вы легко.

– Я люблю это стихотворение, – сказала доктор Перхольт. – В нем есть две вещи: волшебные имена и смугло-золотистый мальчик. Хотя имена к самому мальчику отношения не имеют, в них заключена поэзия языка, да и сам он – поэзия языка, его романтика… он, пожалуй, более реален, чем… сама реальность – подобно тому, как богиня Эфесская более реальна, чем то, что я…

– И я тоже – находимся здесь, – подхватил джинн.

– Действительно, – сказала доктор Перхольт. – Бесспорно.

Наступила тишина. Потом джинн спросил доктора Перхольт о муже и детях, о ее доме, о родителях, и на все эти вопросы она отвечала, не ощущая – ни в собственной душе, ни в его восприятии – никакого по-настоящему живого отклика; эти люди как бы ничего для нее не значили в данный момент, и она не могла оживить их в своем рассказе. Мой муж уехал на Майорку с Эммелин Портер, сказала она джинну, и решил назад не возвращаться, и я была этому рада. Джинн спросил, какова внешность мистера Перхольта и хороша ли собой Эммелин Портер, и получил невыразительные и не удовлетворившие его ответы. «Они просто восковые фигуры, эти твои люди», – сказал джинн возмущенно.

– Я не хочу думать о них.

– Это совершенно очевидно. Расскажи мне лучше что-нибудь о себе – что-нибудь такое, чего ты никогда никому другому не рассказывала, что-нибудь такое, чего ты ни разу не доверила ни одному своему любовнику в тиши самой прекрасной ночи, ни одному другу в тепле долгого вечера. Что-нибудь такое, что ты хранила только для меня.

И один образ тут же промелькнул в ее душе, но она отвергла его как недостаточно интересный.

– Расскажи мне, – сказал джинн.

– Это все ерунда.

– Расскажи.

– Однажды я была подружкой невесты. На свадьбе одной моей хорошей приятельницы, мы вместе учились в колледже. Она очень хотела белое подвенечное платье с фатой и цветами и чтобы играл орган и все такое, хотя уже давно и вполне счастливо жила со своим приятелем, они спали вместе, и она говорила, какое это блаженство – жить с любимым человеком, и я верила, что это на самом деле так. В колледже нам всем она казалась такой уравновешенной, замечательно сильной и властной женщиной, к тому же обладавшей сексуальным опытом, что в дни моей юности было явлением довольно необычным…

– Женщины всегда изыскивали способы…

– Не надо вторить «Тысяче и одной ночи». Я же тебе действительно что-то важное рассказываю. Так вот, она была исполнена чисто физической красоты и способности стать счастливой, на что большинство из нас способно не было, тогда было модно представляться встревоженной, страдающей, нервной, особенно это касалось девушек – а может, и молодых мужчин тоже. Наше поколение находило нечто постыдное в том, чтобы остаться незамужней, старой девой, – хотя все мы были умными и образованными, как Зефир, мои подруги и я сама, у всех у нас была та жажда знаний, о которой ты говорил, мы готовились стать учеными…

– Зефир была бы, конечно, тоже счастлива стать преподавателем, например философии, – проговорил джинн. – Никто из нас, ни я, ни она, не мог даже как следует придумать, кем ей стать – в те-то времена…

– А моя подруга – пусть она будет Сюзанной, это ненастоящее ее имя, но я не могу продолжать рассказывать без имени вообще, – так вот, моя подруга всегда казалась мне явившейся из какого-то дивного далека, из замка, полного прекрасных вещей. Но когда я приехала к ней на свадьбу, я увидела дом, весьма похожий на мой собственный, – маленькая коробка в ряду точно таких же домиков-коробок, – и там была все та же плетеная кушетка и стандартный набор из трех предметов с плюшевой обивкой…

– Стандартный набор с плюшевой обивкой? – поинтересовался джинн. – Что же это за вещь такая ужасная, что ты так хмуришься?

– Я знала, что бессмысленно рассказывать тебе о чем-то, принадлежащем к этому моему миру. Он был слишком велик для тех комнат, слишком громоздок, он все придавливал… А гарнитур из трех предметов – это два кресла и диван, которые у всех стоят на бежевом ковре с букетами цветов…

– Диван… – проговорил джинн, услышав знакомое слово. – Ковер.

– Ты не понимаешь, о чем я. Мне вообще не следовало рассказывать эту историю. Все английские истории тонут в болоте бесконечных разговоров о том, была ли социально и эстетически приемлемой мебель в конкретном доме или не была. Эта – не была. То есть это я так думала тогда. Теперь-то я все нахожу интересным, потому что живу своей собственной жизнью.

– Не горячись. Итак, тебе не понравился дом. Дом был маленький, а этот «стандартный набор из трех предметов с плюшевой обивкой» был слишком велик, как я понимаю. Расскажи мне о свадьбе. Изначально эта история была посвящена свадьбе, а не креслам и дивану.

– Да, верно. Само бракосочетание прошло великолепно. На невесте было очаровательное платье, как на принцессе из сказки, – тогда как раз в моде были платья кроя «принцесс», мне тоже сшили такое платье из переливчатой тафты, бирюзовой и серебристой, с вырезом сердечком. А на Сюзанне было несколько кружевных юбок, а поверх них еще шелковая, и просто невероятная фата из белых тонких кружев, и живые цветы в волосах – маленькие бутоны роз. И в ее маленькой комнатке просто места не хватало для всей этой лавины чудесных вещей и подарков. У нее была детская прикроватная лампа с Кроликом Питером, евшим морковку. И все эти переливающиеся шелка и кружева… В тот день она выглядела такой прелестной, словно явившейся из другого мира… А у меня была еще шляпа с широкими полями, она очень шла мне… Я надеюсь, ты можешь вообразить себе эти платья, но вот самого дома, самого этого места ты вообразить себе не сможешь.

– Если ты утверждаешь, что я не смогу себе чего-то вообразить, – отвечал джинн любезно, – то для чего же ты мне рассказываешь эту историю? Я не могу поверить, что это и есть та самая история, которую ты никогда никому не рассказывала.

– Вечером перед свадьбой, – продолжала Джиллиан Перхольт, не обращая на него внимания, – мы были с ней вместе в ванной, в маленькой ванной комнате ее родителей. Ванная была выложена кафелем, разрисованным рыбками с развевающимися плавниками и большими мультипликационными глазами…

– Мультипликационными?

– Диснеевскими. Да это все не важно. Очень смешными глазами.

– Смешной кафель?

– Ну, это не важно. Мы, правда, не садились вместе в ванну, но мылись вместе…

– И она захотела заняться с тобой любовью? – спросил джинн.

– Нет, – сказала доктор Перхольт. – Не захотела. Просто я вдруг увидела себя. Сперва в зеркале, а потом опустила глаза и посмотрела на себя. И на нее – у нее кожа была жемчужно-белая, а у меня золотистая. И она была нежная и милая…

– А ты не была?

– Я была безупречна. Как раз в это время, как раз в самом конце своего девичества, перед тем как стать женщиной, я, честное слово, была безупречна.

Она вспомнила, как увидела собственные маленькие прелестные груди, и теплый, плоский, крепкий живот, и длинные ноги, и стройные лодыжки, и талию – ах, ее талия…

– И она сказала: «Кто-то из мужчин сойдет с ума от страсти к тебе». И я готова была лопнуть от гордости – я никогда прежде такого не испытывала и потом никогда. Вся такая золотистая… – Она задумалась. – Две девчонки в жалкой ванной комнате пригородного домишка! – сказала она типично английским неодобрительным тоном…

– Но когда я переменил твою внешность, – сказал джинн, – то ты стала не такой. Ты сейчас очень мила, очень и очень хороша, очень желанна, но ты небезупречна.

– Это было тогда просто ужасно. И я ужасно испугалась. Это было как… – она вдруг совершенно неожиданно нашла подходящие слова, – как если бы в руках у меня было страшное оружие, острый меч, с которым я не умею управляться.

– О да, – сказал джинн. – Грозная, как полки со знаменами.

– Но это оружие мне не принадлежало. Я просто невольно поддалась искушению… полюбить себя – полюбить собственное тело. Оно было прелестно. Но нереально. То есть я хочу сказать, оно действительно существовало, оно было самым настоящим, но разумом я понимала, что оно таким ни за что не останется – что-нибудь с ним непременно случится. Я владела им – и в этом было что-то неестественное. Кроме того, я не собиралась жить согласно его законам. – Голос у нее сорвался, она вздохнула. – Я ведь живу скорее головой, чем телом, джинн. И я могу позаботиться о своем разуме. О нем-то я забочусь, несмотря ни на что.

– Это что, конец всей истории? – спросил джинн после того, как она в очередной раз долго молчала. – Твои истории какие-то странные, мимолетные, что ли. Они как бы иссякают сами собой, у них нет формы.

– Так принято в моей культуре или, точнее, было принято. Но нет, это еще не конец. Еще немножко. Утром отец Сюзанны принес мне завтрак в постель. Вареное яичко в шерстяном колпачке, маленький посеребренный чайничек под вязаной грелкой, похожей на домик, тосты в подставке, масло в масленке, и все на маленьком подносе с опускающимися ножками – такие бывают у старух в богадельнях.

– Тебе не понравилось то – ну, что там было на чайнике? Твое эстетическое чувство, которое столь развито, было покороблено, взбунтовалось?

– Он совершенно неожиданно наклонился ко мне и задрал мою ночную сорочку до самых плеч. Потом взял в ладони мои безупречные груди, – сказала доктор Перхольт, которой было пятьдесят пять и которая теперь выглядела на тридцать два, – и опустил свое печальное лицо между ними – он был в очках, стекла запотели, очки съехали набок, а еще у него были маленькие колючие усики, которые царапали мне кожу, как сороконожка. Он сопел между моих грудей, потом пробормотал только: «Я не могу этого вынести» – и стал тереться своим телом о мое одеяло, я только наполовину понимала, что он делает; одеяло было из искусственного шелка, цвета пресловутой нильской воды, а он все сопел, и дергался, и крутил мои груди, а потом вдруг спустил эти маленькие ножки на подносике, поставил его поверх моих ног и быстро ушел прочь – чтобы вскоре отдать другому мужчине свою дочь, что он проделал с большим достоинством и вел себя совершенно очаровательно. А меня просто тошнило, и было такое чувство, будто во всем виновато мое тело. Будто именно из-за него, – сказала она четко, – случилось все это – и ползанье, и вздохи, и потное лицо этого человека, и гарнитур из трех предметов с плюшевой обивкой, и искусственный шелк одеяла, и эти колпачки для чайного набора…

– И это конец истории? – спросил джинн.

– Да, именно здесь закончил бы ее рассказчик из моей страны.

– Странно. И ты, встретившись со мной, попросила дать тебе тело тридцатидвухлетней женщины?

– Я просила не об этом. Я попросила сделать мое тело таким, каким оно нравилось мне в последний раз. А в юности оно мне не нравилось. Я, может быть, отчасти поклонялась ему, но оно меня пугало… А то, что ты дал мне, – это действительно мое тело, я нахожу его привлекательным, я им даже немного любуюсь, во всяком случае, мне приятно смотреть на него…

– Как гончар, который намеренно делает какую-нибудь щербинку, крохотный изъян в идеально получившемся горшке.

– Возможно. Если считать молодость «крохотным изъяном», каковым она и является. Наверное, и неведение той девушки было для нее тяжким бременем.

– А теперь ты уже знаешь, что еще хотела бы пожелать себе?

– А, так тебе просто хочется поскорее освободиться?

– Напротив, мне здесь очень нравится, я прямо-таки сгораю от любопытства, и у меня впереди сколько угодно времени.

– А мне сейчас просто нечего желать. Я все думаю о той истории с царицей Савской и о том, каким мог быть ответ на вопрос, чего женщины хотят больше всего на свете. Вот послушай, я расскажу тебе историю об одной эфиопской женщине, которую видела по телевизору.

– Я весь внимание, – сказал джинн, вытягиваясь поудобнее на кровати и для этого чуточку уменьшаясь в размерах. – А скажи, ты действительно можешь заставить этот ящик шпионить для тебя повсюду в мире? И можешь увидеть Манаус или Хартум по собственному желанию?

– Не совсем, но отчасти. Например, тот теннисный матч шел в живом эфире – мы называем эфир «живым», когда передача идет прямо с места событий, в данном случае прямо из Монте-Карло. Но мы также можем фиксировать эти изображения на пленке – получаются истории, фильмы, которые потом можно просматривать для собственного удовольствия. Та эфиопская женщина была частью такой истории, отснятой для фонда «Спасите детей» – известной благотворительной организации. Эта организация отправила какое-то количество продуктов в одну эфиопскую деревню, в течение долгого времени страдавшую от засухи и голода. Продукты предназначались исключительно для детей – чтобы дети смогли продержаться в течение зимы. И когда продукты привезли, то заодно засняли на пленку людей из той деревни – вождей, старейшин, играющих детей. Исследователи снова поехали туда примерно через полгода, чтобы осмотреть детей, взвесить их, проверить, помогли ли им оставленные продукты…

– Эфиопия – жестокая страна, и люди там жестокие, – сказал джинн. – Прекрасные и ужасные. И что же ты увидела в своем ящике?

– Сотрудники этого благотворительного фонда были просто вне себя – страшно огорчены и разгневаны. Вождь деревни тогда пообещал им раздать продукты только в семьи с маленькими детьми, которым, собственно, и предназначалась помощь согласно проекту, а проект – это…

– Я знаю. В свое время я знавал немало прожектеров.

– Но этот вождь поступил совсем не так, как его просили. Согласно его представлениям, кормить одни семьи и не кормить другие было недопустимо; а согласно представлениям этого народа, кормить следовало в первую очередь не маленьких детей, а взрослых мужчин, которые могут еще работать в полях и попытаться хоть что-то там вырастить. Так что подаренные продукты вождь распределил слишком широко – и все в деревне только еще больше отощали, а некоторые из тех детей умерли – даже многие, по-моему, – остальные же были в очень тяжелом состоянии от голода, потому что еды той им совсем не досталось.

И сотрудники благотворительной организации, люди из Америки и Европы, были всем этим разгневаны и огорчены, а их операторы (те люди, которые снимали события на пленку) отправились в поля вместе с мужчинами, которые тогда получили пищу и сумели засеять свои участки в надежде на дождь, и даже какой-то небольшой дождь у них, кажется, там прошел, – так вот, эти мужчины приподнимали с земли поникшие ростки и показывали операторам и официальным представителям, что корни у растений сожраны нашествием пилильщиков, значит урожая все равно не будет. Они были в полном отчаянии, эти мужчины, когда держали в руках умирающие чахлые ростки. У них больше не осталось надежды, и они совершенно не представляли, что им теперь делать. Мы много раз видели по телевизору умирающих от голода людей и понимали – как, должно быть, понимаешь и ты, – чем это кончится, и мы послали туда еще продукты, потому что были глубоко тронуты тем, что увидели.

А потом операторы зашли в одну маленькую хижину и засняли ее обитателей; там в темноте ютилось четыре поколения женщин: бабушка, мать и ее дочь, молодая женщина с грудной девочкой. Мать деревянной палочкой помешивала что-то в котелке над огнем – видимо, какую-то очень жидкую похлебку, а бабушка сидела на лежанке, прислонившись спиной к стене в том месте, где крыша хижины – она, кажется, имела форму конуса – соединялась со стеной. Они все были ужасно худые, но еще не умирали – они еще не сдались, у них еще не было таких глаз, которые смотрят как бы в пустоту, или таких обвисших, совершенно бессильных мускулов, из-за которых люди уже ничего не могут, и им остается только ждать. Они были все еще красивы, эти женщины с тонкими удлиненными лицами, с высокими, удивительно изящно очерченными скулами, и в каждом движении их сквозило достоинство – во всяком случае, западные люди вроде меня воспринимали это как достоинство: они держались очень прямо и головы несли высоко…

И репортеры взяли интервью у старухи. Я помню его, хотя и не полностью, но все-таки помню – отчасти потому, что она была такая красивая, а отчасти благодаря искусству того мужчины, что снимал ее на пленку, – впрочем, возможно, оператором тоже была женщина; старуха была страшно худая, но вовсе не уродливая; одну свою длинную руку она закинула за голову, а ноги вытянула на лежанке, и при съемке получилась как бы рамка – рамка из ее рук и ног, некое убежище, из которого выглядывало ее лицо, когда она говорила. А глаза у нее были как темные дыры, а тонкое лицо – такое худющее, вытянутое… Она говорила с экрана телевизора и одновременно как бы изнутри собственного тела. А внизу по экрану шли титры на английском – перевод того, что она говорила. Она сказала, что еды у них больше не осталось совсем, что та маленькая девочка непременно будет голодать, что у матери не будет молока для нее, потому что еды тоже больше не будет. А затем она сказала: «Я женщина, поэтому я не могу выйти отсюда; я должна сидеть здесь и ждать своей судьбы. Ах, если бы только я не была женщиной! Я бы вышла отсюда и непременно что-нибудь сделала…» Все это она говорила таким монотонным, усталым голосом. А в это время мужчины снаружи в полном отчаянии топтались среди борозд на поле, пиная ногами превратившуюся в пыль землю и чахлые погибающие ростки…

Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Впрочем, я и еще кое-что скажу тебе. Мне велели загадать желание у волшебной колонны в храме Айя-София, и прежде чем я успела сообразить и остановиться – это, надо сказать, была… не очень приятная с виду колонна, – я пожелала то, чего всегда желала в детстве.

– Ты пожелала не быть женщиной.

– Там были три женщины, они смеялись надо мной, заталкивали мою руку в эту дыру… Я думаю, может, это царица Савская и сказала Соломону о том, чего хотят все женщины?

Джинн улыбнулся:

– Нет, не это. Она совсем не это сказала ему. Не совсем это.

– А ты откроешь мне, что же она все-таки ему сказала?

– Если таково будет твое желание.

– Да, я хочу… Ох нет. Нет, и совсем не этого я хочу!

Джиллиан Перхольт посмотрела на джинна, раскинувшегося на ее постели. Пока они рассказывали друг другу истории, успел спуститься вечер. Странный отсвет плясал на его золотисто-зеленоватой коже, похожий на сияние, исходящее от византийских мозаик, в которых пластинки помещаются под небольшим углом друг к другу, чтобы особым образом отражать свет. Перья у джинна за спиной мерно поднимались и опадали, словно сами дышали, – дивной красоты перья, серебристые и алые, цвета бронзовых хризантем и лимонно-желтые, синие, как сапфиры, и зеленые, как изумруды. В аромате, исходившем от джинна, чувствовался легкий запах серы, и еще сандалового дерева, и еще чего-то горьковатого, может быть, мирры, решила она, хотя никогда в жизни мирры не нюхала, но помнила того короля в Рождественском гимне:

Мирра моя, горьковатый твой запах —

Жизни глоток средь кромешного мрака,

В печальной, вздыхающей, кровоточащей,

Холодной как лед запечатанной раке.

Кожа на внешней стороне бедер джинна была зеленоватой, а на внутренней – нежной, золотистого оттенка. Он несколько поправил свою тунику, но недостаточно аккуратно: Джиллиан могла видеть его член, свернувшийся как змея и подрагивающий.

– Я бы желала… – сказала доктор Перхольт джинну, – я бы желала, чтобы ты полюбил меня.

– Ты оказываешь мне честь, – сказал джинн. – Но возможно, ты зря потратила второе желание: скорее всего, любовь меж нами все равно зародилась бы, поскольку мы уже так долго вместе и без конца рассказываем друг другу истории из своей жизни, как то делают все влюбленные.

– Любовь, – сказала Джиллиан Перхольт, – требует щедрости. Я вдруг обнаружила, что ревную тебя к Зефир, а я никогда никого ни к кому не ревновала. Я хотела – даже больше чем просто хотела – отдать, подарить что-то именно тебе; хотя бы мое второе желание… – пояснила она несколько сбивчиво. Огромные глаза, точно драгоценные камни, обладающие множеством оттенков зеленого, внимательно смотрели на нее, и изогнутые губы раскрылись в улыбке.

– Ты даешь и привязываешь, – сказал джинн, – как и все влюбленные. Ты отдаешь себя – это очень смелый поступок, такого, мне кажется, ты никогда прежде не совершала, – а я нахожу, что ты в высшей степени достойна любви. Иди сюда.

И, не шевельнув даже пальцем, доктор Перхольт обнаружила, что уже лежит обнаженная на постели в объятиях джинна.

То, что произошло потом, она запомнила чрезвычайно четко, каждой клеточкой своего тела, каждым нервом, однако в целом все это было неописуемо. Во всяком случае, не было никого на свете, кому ей захотелось бы попробовать описать свои любовные утехи с джинном. Физическая близость – это всегда смена обличий: мужчина может стать огромным, как дерево, как колонна; женщина, напротив, словно уходит в бесконечность, свертывая в себе пространство и время. Но джинн мог продлить все, что угодно, как во времени, так и в пространстве, и Джиллиан, казалось, плыла по его телу вечно, как дельфин в бескрайнем зеленом море; а потом становилась арками пещер в гористых берегах, и он проникал в эти пещеры, врывался туда как вихрь; или она становилась пропастью, где он лежал свернувшись, как дракон. Он мог стать вершиной наслажденья на холме ее дугой изогнувшегося в восторге страсти тела; он летал над ней, подобный удивительной бабочке, щекоча ее то тут, то там легким прикосновением, горячим, сухим, почти обжигающим поцелуем, – и снова превращался в холмистую долину, где она отдыхала раскинувшись, где теряла себя – теряла себя в нем, и он снова обретал ее в себе, держал на своей гигантской ладони, а потом со вздохом уменьшался и прижимал ее к груди, к животу, прижимал ее так, как влюбленный мужчина прижимает к себе женщину. Его пот был подобен дыму, а шепот – гудению роя пчел, говорящих почему-то на множестве разных языков; она чувствовала, как горит ее кожа, но не ощущала ни малейшей опасности и усталости тоже не чувствовала, а один раз даже попыталась рассказать ему о любовниках Марвелла[82], у которых не было «времени в достатке и пространства», но смогла прошептать лишь несколько слов в зеленую пещеру его уха: «Любовь моя огромнее империй…», которые джинн с улыбкой повторил, повинуясь удивительно сладостному ритму движений собственного тела.

А потом она уснула. И проснулась одна в своей хорошенькой ночной рубашке среди подушек. И встала печальная, и отправилась в ванную, где по-прежнему стояла бутылка из стекла «соловьиный глаз», на влажных боках которой еще заметны были отпечатки ее собственных пальцев. Она печально коснулась синего ее бока, провела пальцами по белым спиралям. «Мне, конечно же, все это привиделось во сне», – подумала она. И вдруг из бутылки вылетел джинн и скрючился в ее ванной комнате, как та эфиопская женщина на телевизионном экране, пытаясь как-то разместиться в тесном помещении.

– Я думала…

– Я знаю. Но как видишь, я здесь.

– Ты поедешь со мной в Англию?

– Я должен, если ты меня попросишь. Но я и сам хотел бы этого – мне интересно посмотреть, каков теперь мир и где ты живешь, хотя ты и не способна описать это место как нечто представляющее интерес.

– Оно будет представлять интерес, если там будешь ты.

Но ей было страшно.

И они отправились в Англию – фольклористка, бутылка из восточного стекла и джинн; обратно Джиллиан полетела на самолете компании «Бритиш эруэйз», и бутылка, завернутая в кусок толстой синтетической пленки с пупырышками, покоилась в сумке, стоявшей у нее в ногах.

А когда они приехали в Лондон, доктор Перхольт обнаружила, что и то желание, которое она некогда загадала, стоя между двумя Лейлами перед богиней Артемидой, также исполнилось: ее ожидало письмо с просьбой сделать основной доклад на конференции в Торонто этой осенью; в случае согласия ей оплачивался авиабилет в бизнес-классе и номер в отеле «Ксанад», где действительно был настоящий плавательный бассейн – голубой, под прозрачным куполом, на шестьдесят четвертом этаже над берегами великолепнейшего озера Онтарио.

В Торонто было холодно и ясно. Доктор Перхольт отлично устроилась в своем номере, отделанном с большим вкусом; зимы в Канаде холодные, поэтому весь интерьер был выполнен в теплых тонах – каштановых, коричневых, янтарных, и лишь кое-где пламенели легкие мазки красного и оранжевого. Гостиничные номера часто напоминают арену во время выступлений иллюзиониста: их бетонные стены тщательно оштукатурены и похожи на сахарный «снег», которым украшают торты, а все вещи и занавеси свисают с ввинченных в стены штырей и крючков – дамаст и муслин, зеркало в позолоченной раме и богатые канделябры с несколькими свечами, призванные создать иллюзию богатства и роскоши. Однако все это может исчезнуть в мгновение ока и смениться совершенно иными красками, тканями и вещами – хромированные ручки появятся вместо бронзовых, пурпурные тона – вместо янтарных, кисея в белый горошек заменит золотистый дамаст, и эта щегольская отточенная сиюминутность тоже является частью волшебства. Доктор Перхольт распаковала бутылку, вынула пробку, и джинн – на этот раз нормальных человеческих размеров – выбрался наружу, помахивая своими крыльями-плащом и расправляя перья. Потом он стрелой вылетел в окно, чтобы осмотреть озеро и город, вскоре вернулся и заявил, что она непременно должна пролететь с ним вместе над водами озера, огромного и холодного, и что небеса и атмосфера здесь настолько заполнены спешащими куда-то людьми, что ему приходилось то и дело вилять между ними. Такое кишение в волнах воздушного океана политиков и поп-звезд, телевизионных проповедников и реклам пылесосов, движущихся лесов и путешествующих пустынь, непристойных изображений задниц, ртов и пупков, пурпурных фетровых динозавров и безумных белых щенков глубоко опечалило джинна. Он загрустил и чуть не впал в депрессию. Он был похож на человека, который всю жизнь только и делал, что в одиночестве пересекал пустыню на верблюде или пробирался через саванну на арабской лошадке, а теперь вдруг угодил в жуткую автомобильную пробку с кинозвездами, теннисистами и актерами-комиками, а над головами у них кружат «боинги», желающие отыскать местечко для посадки. Коран и Ветхий Завет, сообщил он доктору Перхольт, запрещали рисовать лица и сотворять кумиры, но хотя эти лица и не были нарисованы, они тем не менее явно были кумирами. Джинну все это казалось просто настоящей чумой, наводнением мира паразитами. Атмосфера, рассказывал он, всегда, разумеется, была полна невидимых существ – невидимых, впрочем, лишь для людей. Но теперь срочно требовалось что-то предпринять. Там, сказал джинн, в верхних слоях, не лучше, чем в бутылке! Просто невозможно расправить крылья!

– А если бы ты был совершенно свободен, – спросила доктор Перхольт, – куда бы ты отправился?

– Туда, в страну огня… где мой народ играет в языках пламени…

Они посмотрели друг на друга.

– Но я вовсе не хочу улетать, – мягко успокоил ее джинн. – Я люблю тебя, и у меня к тому же сколько угодно времени. А вся эта болтовня в атмосфере и все эти летающие кумиры – они ведь тоже по-своему интересны. Я там выучил множество языков. Вот послушай.

И он отлично изобразил утенка Дональда Дака, потом канцлера Коля с его звучным немецким, потом голоса всех «Маппетов», затем удивительным образом перевоплотился в Кири Те Канаву[83], после чего соседи доктора Перхольт забарабанили в стенку.

Конференция проходила в Университете Торонто – увитом плющом здании в стиле викторианской готики. Это была весьма престижная конференция. Там присутствовали французские фольклористы Тодоров и Женетт и многочисленные востоковеды, настороженно ждавшие со стороны ученых-западников сентиментального сюсюканья и извращения фактов. Доклад Джиллиан Перхольт назывался «Исполнение желаний и Судьба в фольклоре: некоторые аспекты исполнения желаний как повествовательное средство». Она довольно поздно села писать его. Она так и не научилась писать свои доклады не второпях и не в последнюю минуту. Это, впрочем, вовсе не означало, что она не обдумала свою тему заранее. Она ее обдумала. И обдумала тщательно, поставив перед собой, словно икону, бутылку из стекла «соловьиный глаз» и глядя на ее синие и белые полосы, спиралями сходящиеся у горлышка. Она смотрела на свои сильные, красивые – обновленные! – пальцы, быстро двигавшиеся от одного края страницы до другого, и ощущала подтянутость и удобство молодых мышц своего живота. Она хотела придерживаться текста, однако, едва поднявшись на кафедру, поняла, что тема доклада вдруг вывернулась у нее в руках, подобно чудесной камбале, пытающейся вернуться обратно в море, подобно волшебной лозе[84], которая, благодаря собственной энергии, указывает нужное место в земле и дрожит, словно проводник под воздействием атмосферного электричества.

Как всегда, она постаралась включить в свой доклад некую историю, и вот эта-то история неведомым образом изменила доклад, увела его в сторону от основной темы. Было бы утомительно пересказывать все положения доклада доктора Перхольт. Их направление и смысл и так угадываются с самого начала.

– Герои в волшебных сказках, – сказала Джиллиан, – подчинены Судьбе и, по сути дела, являются исполнителями ролей, определенных ею. Обычно они предпринимают попытки изменить Судьбу с помощью магических сил и средств, однако, что весьма характерно, это лишь усиливает влияние Судьбы на жизнь героев; она будто только и ждет столкновения с героями, что, видимо, лишь подтверждает тот факт, что люди эти смертны и вновь обратятся в прах, из которого вышли. Наиболее ярким примером сказанного выше представляется история о человеке, который встречается со Смертью; Смерть говорит, что придет за ним нынче вечером, и этот человек бежит от Смерти в Самарру[85]. А потом Смерть замечает своему знакомому: «Наша первая встреча произошла случайно, ведь я должна была встретиться с ним нынче вечером в Самарре».

Романы Нового времени посвящены теме выбора и причинам, побуждающим человека этот выбор сделать. Нечто от предопределенности событий есть и в истории о встрече в Самарре, и в «свободном» выборе Раскольникова и совершаемом им убийстве, ибо именно этот выбор влечет за собой вполне предсказуемое и естественное наказание. В случае с Лидгейтом Джордж Элиот[86] мы, правда, не ощущаем, что «заурядность» его характера – это тоже свидетельство неизбежности Судьбы: для него как раз было вполне возможно не выбирать женитьбу на Розамунде, приведшую впоследствии к краху всех его устремлений. Мы чувствуем, что, когда Пруст решает поставить всем своим героям диагноз «сексуальная извращенность», он тем самым пытается как романист подменить собой Судьбу реального мира; и все же когда Сван тратит столько лет жизни на женщину, которая ему попросту не подходит, он в определенный момент тоже совершает выбор, который вполне возможен, но отнюдь не неизбежен.

Чувство, которое мы испытываем, когда героям волшебных сказок удается просто так осуществить самые свои заветные желания, – это весьма странное чувство. Мы ощущаем как бы некий рывок свободы – да, я могу получить то, что хочу! – и одновременно упрямую уверенность, что этот рывок свободы ничего не изменит; что запись в Книге Судеб уже сделана.

– Я бы хотела рассказать вам одну историю, ее поведал мне мой друг, с которым я встретилась в Турции, – там истории начинаются словами «bir var mis, bir yok mis», что означает «может, было это, может, не было», и уже в них с самого начала заключается парадокс.

Джиллиан подняла глаза и увидела, что рядом с красавцем Тодоровым сидит некто с огромной и тяжелой головой, в куртке из овчины, с пышной шапкой густых и совершенно седых волос. Этого человека там раньше не было, а его белоснежная грива казалась экстравагантным париком, который в сочетании с синими темными очками придавал новому слушателю вид человека, страшно изуродованного и тщательно скрывающего свою внешность. У Джиллиан мелькнула мысль, что ей вроде бы знакомо движение, которым он приподнимает свою верхнюю губу, однако под ее взглядом губы тут же изменили свою форму и стали презрительно тонкими и поджатыми. В глаза незнакомцу она заглянуть не могла: когда она попыталась это сделать, стекла очков стали практически непроницаемыми и засверкали, как темные сапфиры.

– В те времена, когда верблюды свободно перелетали с крыши на крышу, – начала она, – а рыбы на ночь рассаживались, как на насесте, на ветвях вишневых деревьев, а павлины были величиной со стог сена, жил-был рыбак. Он был очень бедный, да к тому же ему постоянно не везло – ничего в его сети не попадалось, хотя он трудился без устали, а в огромном озере с чистой водой и прекрасными водорослями было полно рыбы. И он сказал тогда: вот еще разок заброшу сеть и, если в ней опять ничего не будет, брошу эту рыбную ловлю совсем, я из-за нее только голодаю, так что лучше уж нищенствовать на дорогах. Итак, он забросил сеть, и в сеть его попалось что-то тяжелое и бугристое, а когда он вытащил это на берег, то оказалось, что там мертвая обезьяна, мокрая и вонючая. Ладно, сказал рыбак, это все-таки уже кое-что. Он вырыл в песке яму и похоронил ту обезьяну, а потом снова забросил сеть, решив, что уж этот-то раз будет последним. И опять в сеть что-то попалось, причем на этот раз явно живое: оно билось под водой и старалось вырваться. Исполненный надежды, рыбак вытащил сеть на берег, и оказалось, что там вторая обезьяна, но еле живая, беззубая, страшно израненная и пахнущая почти так же дурно, как и ее предшественница. Ну что ж, сказал рыбак, можно, конечно, попробовать вылечить эту обезьяну и продать какому-нибудь уличному музыканту. Но мысль эта была ему не по душе, да и сама обезьяна вдруг заговорила. «Если ты меня отпустишь, – сказала она ему, – и снова закинешь сеть, то поймаешь моего брата. И если не поддашься на его мольбы и уговоры, а также не станешь более закидывать сеть, то он останется с тобой и одарит тебя всем, что ты только пожелаешь». Ну разумеется, были там еще всякие сложности, как и всегда, но я отнюдь не собираюсь их вам пересказывать подробно.

Это предложение, довольно сомнительное, правда, с точки зрения порядочности, понравилось рыбаку, и он без лишних слов распутал тощую обезьяну, снова закинул сеть, и на этот раз то, что в нее попалось, так сильно стремилось вырваться, что рыбаку пришлось изо всех сил потрудиться, чтобы вытащить сеть на берег. И там действительно оказалась обезьяна, причем очень большая; она прямо-таки вся лоснилась, прямо-таки излучала благополучие, и у нее – мой друг особенно подчеркнул это – был удивительно красивый зад, одновременно и голубой, и ярко-розовый, пронизанный алыми жилками.

Джиллиан снова глянула в сторону сапфировых очков и убедилась, что все рассказывает как надо: их обладатель энергично закивал.

– Итак, новая, большая обезьяна заявила, что если рыбак освободит ее и снова закинет сеть, то вытащит огромное сокровище, и еще дворец, и целую толпу рабов и обеспечит себя на всю жизнь. Однако рыбак припомнил, что говорила ему тощая обезьяна, и сказал: «Нет, я хочу новый дом на берегу озера и своего верблюда, а еще я хочу, чтобы в моем новом доме немедленно устроили пир – достаточно, впрочем, скромный».

И все сразу же появилось, и рыбак пригласил обеих обезьян за стол, уставленный изысканными блюдами, и они с удовольствием приняли его приглашение.

А надо сказать, что этот рыбак в свое время очень любил слушать сказки, кроме того, он вообще был не дурак и человек рассудительный, так что, подумав, понял, что главная опасность таких желаний – излишняя самонадеянность и торопливость.

У него не возникло ни малейшего желания попасть, например, в такой мир, где все сделано из золота и совершенно несъедобно, и ему не без оснований казалось, что постоянное общество гурий, злоупотребление шербетом и искристым вином вскоре надоест и покажется утомительным. И он неторопливо пожелал себе того и сего понемножку: лавку, полную черепицы и изразцов на продажу, хорошего, честного и смышленого помощника, сад, полный кедров и журчащих фонтанов, небольшой домик с девушкой-служанкой для своей старой матери и, наконец, маленькую женушку для себя, как раз такую, что пришлась бы по вкусу его матери: не то чтобы прекрасную, как солнце и луна, но добрую, заботливую и любящую. И так он постепенно и очень спокойно создавал для себя некий мирок, весьма похожий на тот, что бывает в конце всех сказок, когда герои «потом жили долго и счастливо», и совсем не похожий на мир, созданный лихорадочно-поспешными желаниями, которые выполняла волшебная камбала в сказке братьев Гримм или даже Аладдинов джинн. И никто особенно не обращал внимания, как рыбаку везет, никто ему не завидовал и не пытался украсть его счастье, а все потому, что он был очень благоразумен и осторожен. Если же он или его маленькая жена болели, он желал, чтобы болезнь прошла, и болезнь проходила; а если кто-нибудь разговаривал с ним грубо, он желал поскорее позабыть об этом – и забывал.

Ну а в чем же тут сложности, спросите вы?

А вот в чем. Рыбак стал замечать, хотя и не сразу, что стоит ему чего-нибудь пожелать и большая лоснящаяся обезьяна чуточку худеет. Сперва – ну разве что на сантиметр, но чем дальше, тем больше, и вскоре она так ослабела, что ее приходилось поднимать на одеялах, чтобы она могла поесть. И наконец она стала такой маленькой, что ее усаживали на крошечном стульчике посреди обеденного стола, и она лакомилась крошечной порцией сладкого творога с мускатным орехом и сливками, вполне умещавшейся в солонке. А та тощая обезьяна давно уже с ними рассталась, но время от времени заходила в гости и с каждым разом выглядела все лучше и лучше. Она совсем поправилась, обросла шерстью, как и все обычные обезьяны, и у нее был точно такой же синий зад, как у обычных обезьян, ничего выдающегося. И рыбак как-то спросил у тощей обезьяны: «А что случится, если я пожелаю, чтобы твой брат снова стал большим?»

«Не могу сказать тебе, – ответила тощая обезьяна. – Что значит: не скажу ни за что».

И вот как-то ночью рыбак подслушал разговор двух обезьян. Тощая держала брата на ладони и говорила печально:

«Плохо твое дело, бедный мой братец. А скоро ты и совсем исчезнешь; ничего от тебя не останется. Как это грустно – видеть тебя в таком состоянии».

«Такова, видно, моя Судьба, – отвечала вторая обезьяна, некогда бывшая такой большой. – Мне на роду написано постепенно утрачивать свое могущество и при этом уменьшаться в размерах. Когда-нибудь я стану таким маленьким, что меня невозможно будет разглядеть, и этот человек больше не увидит меня и не сможет пожелать что-нибудь еще, хотя я все еще буду жив – раб размером с зернышко перца или песчинку».

«Все мы обратимся в прах», – нравоучительно произнесла тощая обезьяна.

«Но не с такой чудовищной скоростью, – возразила обезьяна, исполнявшая желания. – Я стараюсь изо всех сил, но требования ко мне все не иссякают. Тяжело, когда тебя все время используют. Я хотел бы умереть, но ни одно из моих собственных желаний исполнено быть не может. О, как это тяжело, тяжело, тяжело!»

И тут рыбак, который был, в сущности, добрым человеком, встал с постели, вошел в ту комнату, где беседовали две обезьяны, и сказал:

«Я не мог удержаться и подслушал вас. Сердце мое разрывается от жалости. Чем я могу помочь тебе?»

Но обезьяны мрачно на него посмотрели и отвечать не стали.

«Я бы хотел, – сказал тогда рыбак, – чтобы ты, обезьянка, взяла себе мое следующее желание, если это возможно, и пожелала что-то для себя».

И он стал ждать, что же произойдет.

И обе обезьяны исчезли, словно их и не бывало.

Но ни его дом, ни жена, ни процветающее дело никуда не исчезли. И рыбак этот продолжал жить-поживать да добра наживать по своему разумению – хотя отныне и был подвержен самым обычным человеческим недугам, как и все мы, пока не умер.

– В волшебных сказках, – сказала Джиллиан, – те исполнимые желания, которые не направлены во зло или на разрушение мира, приводят к состоянию некоего прекрасного покоя, стасиса, являющего собой скорее произведение искусства, чем развязку драмы, разыгранной Судьбой. Герой-счастливец словно покидает тернистый свой путь и оказывается среди неизменно очаровательного ландшафта, где царят вечная весна и безветрие. Джинн дарит Аладдину прекрасный дворец, и пока этот дворец находится во власти Судьбы, самые разные волшебники яростно перемещают его по земным просторам, строят на новом месте или заставляют исчезнуть. Но в самом конце дворец тоже обретает состояние покоя, или стасиса: он попадает в некую псевдовечность, «где живут долго и счастливо». Когда мы представляем себе тот мир, «где живут долго и счастливо», нам видятся произведения искусства: семейная фотография, сделанная солнечным днем; портрет Гейнсборо[87] – дама с детьми на английском лугу под деревом; «заколдованный» замок под падающими хлопьями снега из птичьего пуха, заключенный в стеклянный шар. И только гений Оскара Уайльда заставил человека и произведение искусства поменяться местами. Дориан Грей неизменно улыбается, радуясь вечной юности, а его портрету достаются все удары Судьбы. Судьбы чрезвычайно жестокой, ибо она связана со все ускоряющимся разрушением личности. Сказка о Дориане Грее, а также «Шагреневая кожа» Бальзака – история об уменьшающемся куске шкуры дикого осла, на время заставляющем Судьбу держаться на расстоянии от человека, – родственны и другим историям о желании вечной юности. По правде говоря, у нас теперь есть и научные способы обеспечения некоего псевдостасиса – протезирование, гормоны, пластическая хирургия, имплантация волос; то есть мы можем превращать людей в произведения искусства или ремесла. Непреклонные и прекрасные, неизменные в своей красоте звезды Джоан Коллинз и Барбара Картленд – вот символы нашего стремления к вечной жизни и молодости.

А сказка об обезьянах, по-моему, имеет самое непосредственное отношение к теории Зигмунда Фрейда относительно цели человеческой жизни. Фрейд, при всех прочих его достоинствах и недостатках, был великим исследователем страстного желания, страстного стремления человека «жить долго и счастливо». Он изучал эти желания и то, как мы воплощаем их в жизнь, по рассказываемым нами снам. Он считал, что во сне мы как бы перестраиваем историю собственной жизни, стремясь дать ей вожделенный «счастливый конец», который соответствует тайным потребностям или устремлениям каждого. (Он утверждал, что не знает, чего на самом деле хочет каждая женщина, и это незнание окрашивает и меняет форму всех его историй.) Во время Первой мировой войны в повторяющихся снах о смерти у солдат он обнаружил повествовательный элемент, который противоречил этой мечте о счастье и исполнении всех желаний. Он открыл, как ему казалось, некое стремление к самоуничтожению. Вновь обдумав всю историю органической жизни на Земле, он пришел к выводу, что так называемые органические (врожденные) инстинкты изначально являлись инстинктами консервативными, охранительными, что они реагировали на любые возбудители только адаптацией к ним, чтобы сохраниться в своем исходном виде как можно дольше. «Консервативной природе этих инстинктов, – говорил Фрейд, – противоречила бы такая цель жизни, которой никто никогда не достигал; такое положение вещей, достичь которого невозможно». Нет, говорил он, то, чего мы желаем себе, обязательно должно быть из старого миропорядка. Живые организмы, что весьма любопытно, стремятся вернуться к своей исходной, неорганической форме существования – к праху, камню, земле. «Целью жизни является смерть», – утверждал Фрейд, рассказывая свою историю о сотворении мира: в ней каждое создание стремится вернуться к тому состоянию, в котором находилось, пока в него не вдохнули жизнь, и тогда уменьшение шагреневой кожи или усыхание обезьяны – это не ужасные последствия расходования жизненной силы, но тайное желание самой жизни.

Это был еще не конец ее доклада, однако именно здесь она во второй раз заметила, как блеснули сапфировые стекла очков.

Было множество вопросов, и доклад Джиллиан был признан в целом очень удачным, хотя и несколько непоследовательным.

Вернувшись в отель вечером, она возмущенно сказала джинну:

– Это ты сделал мой доклад непоследовательным! Я готовила доклад о Судьбе, о смерти и исполнении желаний, а ты всунул туда свободу обезьян, исполняющих желания.

– Я не вижу, что тут непоследовательного, – возразил джинн. – Энтропия правит всеми нами. Количество энергии уменьшается как при действии магических сил, так и во время работы наших нервов и мускулов.

– Теперь я готова высказать свое третье желание, – объявила Джиллиан.

– Я весь внимание, держу ушки на макушке, – откликнулся джинн, мгновенно увеличивая свои органы слуха до размеров слоновьих. – Не смотри так скорбно, Джиль-ян, еще, может, ничего и не случится.

– А где это ты подхватил такое выражение? Впрочем, не важно. Пожалуй, можно подумать, что ты пытаешься помешать мне высказать желание.

– Нет-нет. Я твой раб.

– Я бы хотела, – сказала Джиллиан, – чтобы ты получил все, чего сам пожелаешь… чтобы это мое последнее желание, может быть, стало и твоим тоже.

И она стала ждать, не прогремит ли гром или, что было бы куда хуже, не окутает ли ее тишина одиночества. Но услышала только звук бьющегося стекла. И увидела, как ее драгоценная бутылка из стекла «соловьиный глаз», что стояла на прикроватном столике, словно растворяется и стекает, как слезы, – не разбивается на острые осколки, но превращается в маленькую пирамидку из крошечных кобальтово-синих детских стеклянных шариков, в каждом из которых колечком свилась белая спираль.

– Благодарю тебя, – сказал джинн.

– Ты теперь уйдешь? – спросила фольклористка.

– Скоро, – ответил джинн. – Но не сейчас, не сразу. Ты же еще выражала желание – помнишь? – чтобы я тебя полюбил, и я люблю тебя. Я подарю тебе кое-что, чтобы ты меня вспоминала, пока… пока я не вернусь, а я время от времени обязательно буду возвращаться к тебе.

– Если не забудешь вернуться до конца моей жизни, – сказала Джиллиан Перхольт.

– Если не забуду, – сказал джинн, казавшийся теперь облаченным в одежды из жидкого голубоватого огня.

В ту ночь он любил ее, и это было так прекрасно, что она одновременно думала о том, как ей могло прийти в голову отпустить его и как она вообще осмелилась держать подобное существо в своей квартирке на Примроуз-Хилл или в номерах отелей Стамбула и Торонто.

А на следующее утро он предстал перед нею в джинсах и куртке из овчины и заявил, что сейчас они вместе пойдут в город за подарком. На сей раз его волосы – по-прежнему чрезвычайно неестественного вида – представляли собой какие-то ужасные спутанные кудрявые патлы, а кожа была светло-коричневой, как у эфиопа.

В магазинчике на одной из боковых улочек он показал ей самую красивую коллекцию пресс-папье, какую она когда-либо видела. Это современное канадское искусство, объяснили ей; здесь есть художники, которые способны поймать в такую стеклянную ловушку бурное море с катящимися по нему валами и превратить его в геометрический рисунок, который снова превращается в море только под определенным углом зрения, но зато тогда прозрачные воды его сверкают, точно под солнцем, и в водяной золотистой пыли над волнами повисают радуги; здесь есть художники, которые могут навсегда заточить красное и голубое пламя в холодный стеклянный шар или матовую стеклянную пирамидку цвета кобальта или изумруда, в которой изображение как бы стремится в бесконечность, отражаясь в бесчисленных гранях. Стекло сделано из земли, из кремнезема, из песка пустыни, расплавленных в яростном жаре тиглей и благодаря человеческому дыханию обретших свою теперешнюю форму. Оно – огонь и лед, жидкое и твердое одновременно; оно то ли существует, то ли его нет.

Джинн опустил в ладони доктора Перхольт большой, чуть вытянутый шар, внутри которого как бы плавали пестрые нити среди множества созданных дыханием пузырьков; нити были похожи на запятые, или на рыболовные крючки, или на спящих эмбрионов, или на завитки разноцветного дыма, или на свернувшихся змеек. Они были всех цветов – золотистые и желтые, ярко-голубые и темно-синие, прелестного чистого розового цвета, и алого, и еще бархатисто-зеленого… застывшее броуновское движение.

– Как хлынувшее семя, – сказал джинн мечтательно, – несущее в себе возможности любые… Ну и невозможности, разумеется. Это настоящее произведение искусства, плод истинного мастерства и просто веселая, прелестная вещица. Она тебе нравится?

– О да! – сказала доктор Перхольт. – Я никогда не видела так много разных цветов вместе.

– Это называется «Танец стихий», – сообщил джинн. – По-моему, название не совсем в твоем стиле, однако этой вещи оно подходит, как мне кажется. Или нет?

– Да, – сказала доктор Перхольт; она была исполнена печали и в то же время сознания того, что все идет как надо.

Джинн внимательно следил, как пресс-папье упаковывают в светло-малиновую ткань, а потом расплатился радужной кредитной карточкой с голографической Венерой Милосской, что вызвало тревожное жужжание в компьютере кассы и чуть его не испортило. Когда они вышли на улицу, джинн сказал:

– Ну что ж. Пока. До свиданья.

– Да, возвращайся в свою родную стихию, – сказала доктор Перхольт. – Будь там свободен и счастлив, прощай, и всего тебе наилучшего.

Она думала о том, что рано или поздно ей придется это сказать, с того самого дня, когда впервые увидела его чудовищную ступню под дверью своей ванной комнаты. И сейчас так и стояла, прижимая к себе подаренное пресс-папье. А джинн поцеловал ей руку и исчез куда-то в направлении озера Верхнего, подобно огромному пчелиному рою, бросив на тротуаре свою куртку из овчины, которая медленно съежилась – сперва до детского размера, потом до кукольного, потом до размеров спичечного коробка, потом до нескольких шипящих в воздухе атомов – и исчезла. Он также оставил на тротуаре шевелящуюся груду своих спутанных кудрей, похожих на какого-то странного ежа, который подергался, потоптался на месте, пробежал несколько футов по тротуару и исчез в канализационном люке.

Но вы, конечно, спросите: виделась ли она с ним еще хоть раз? Впрочем, может быть, это и не самый главный из вопросов, что родились в вашей душе, но единственный, на который вы ответ получите.

Два года назад Джиллиан, по-прежнему выглядевшая на тридцать два и вполне довольная собой, шла по Мэдисон-авеню в Нью-Йорке; она летела на очередную фольклористическую конференцию в Британскую Колумбию, и здесь у нее была остановка и пересадка. Внезапно она увидела перед собой витрину, полную разных пресс-папье. Эти пресс-папье не были произведениями искусства, подобно изделиям художников из Торонто, которые играли с цветом и фактурой стекла, с нитями и пятнами, создавая иллюзию движения. Нет, это были самые обычные старомодные, однако весьма искусно выполненные вещицы: millefiori[88], решетчатые, в виде корон, плетенные из тростника, с розами и фиалками, с ящерицами и бабочками внутри. Доктор Перхольт вошла в магазин с сияющими глазами и встретила там в полутьме двух очаровательных старичков, двух счастливцев в пещере, украшенной самоцветами; и они по крайней мере полчаса с изысканной вежливостью терпеливо вытаскивали для доктора Перхольт одно стеклянное пресс-папье за другим, снимая их со стеклянных полок, в которых они отражались. Вместе с ней они восхищались наивными плетеными «корзиночками» с букетиками васильков, разноцветными кружевными «подушечками» с геометрически правильным цветочным рисунком и прелестными, как райский сад, красками, – должно быть, именно в Раю, в самом начале его неземного цветения, все сверкало такой свежестью и чистотой, теперь спрятанной внутри блестящего стекла и не подверженной губительному воздействию земного воздуха.

– Ах, стекло! – сказала доктор Перхольт двум пожилым джентльменам. – Это совершенно невозможная вещь, словно некая овеществленная метафора, словно волшебное средство для того, чтобы видеть суть предмета и сам этот предмет одновременно. Это и называется искусством, – сказала доктор Перхольт, а ее собеседники передвигали светящиеся, наполненные светом шары, красные, синие, зеленые, на своих видимых и невидимых глазу полках. – Больше всего мне нравятся вот эти цветы в геометрическом стиле, – сказала доктор Перхольт. – Они значительно интереснее, чем те, что претендуют на некий реализм и пытаются выглядеть как настоящие. Вы со мной не согласны?

– Целиком и полностью, – сказал один из старичков. – Целиком и полностью. Да и все впечатление гораздо выигрышнее при использовании четкого рисунка, геометрии стекла, геометрии граней. А вот эти вы уже разве видели? Это американские.

И он протянул ей пресс-папье, внутри которого на влажной зеленой ряске лежала, свернувшись, маленькая змейка со стеклянной ниткой ищущего язычка и почти микроскопическим красно-коричневым глазом на чуткой, но в данный момент спокойно-расслабленной мордочке оливкового цвета. И еще старичок дал ей пресс-папье, внутри которого в толще стекла плавал, точно в воде глубокого колодца, цветок с розовым отогнутым лепестком под белым колпачком, с зеленым стеблем, с длинными листьями, вольно шевелящимися в воде, и с корнями, коричневыми от собственных соков и той земли, в которой они росли, – большой корень и маленькие корешки-ниточки, отходившие от него прямо в стеклянную «воду». Это было восхитительно – иллюзия живого, неумирающего цветка казалась абсолютно полной, а искусственное прелестное растение притягивало к себе внимание, как его естественный прототип. И Джиллиан подумала о Гильгамеше, и об утраченном цветке, и о той змее. И вот сейчас они оба – и цветок, и змея – были рядом, подвешенные в толще стекла.

Она перевернула пресс-папье и поставила обратно на прилавок: цена была совершенно немыслимой.

И тут она заметила – почти равнодушно, – что на тыльной стороне руки, взявшей пресс-папье, вроде бы появилось новое темное старческое пятно. И оно было приятного цвета опавших листьев.

– Я бы хотела… – сказала она, обращаясь к старичку, скрывавшемуся за стеклянными пересечениями полок.

– Тебе приятно будет иметь этот цветок, – произнес голос у нее за спиной. – И змейку в придачу, верно? Я их тебе подарю.

И он оказался совсем рядом, на сей раз в темном пальто и белом шарфе, в велюровой шляпе с довольно-таки широкими полями и в темных очках с сапфировыми стеклами.

– Какой приятный сюрприз! – вскричал владелец магазина, протягивая руку за кредитной карточкой с изображением Венеры Милосской. – Рады снова видеть вас, сэр. Вы, как всегда, неожиданно, но, как всегда, кстати. И мы действительно искренне рады видеть вас!

И доктор Перхольт вышла из магазина на Мэдисон-авеню вместе с золотисто-смуглым мужчиной, прижимая к себе два пресс-папье – со змейкой и с цветком. На земле есть такие рукотворные вещи и нерукотворные существа, которые живут жизнью, отличной от нашей, которые живут значительно дольше, чем мы, которые пересекают наши жизни в сказках и в снах, а порой – когда мы просто плывем вольготно. И Джиллиан Перхольт была счастлива, ибо она снова вернулась в мир этих вещей и этих существ или, по крайней мере, приблизилась к нему, как когда-то в детстве. И она сказала джинну:

– Останешься?

И он ответил:

– Нет. Но я, возможно, вернусь снова.

И она сказала:

– Если не забудешь вернуться до конца моей жизни.

– Если не забуду, – откликнулся джинн.

Духи стихий

Рассказы про пламя и лед

Посвящается Клаусу Беху

Крокодиловы слезы

Под гипнозом можно извлечь из памяти лоскутки времени. Не подавленные страхи, а вот эти мерцающие кадры-минутки, что еще в настоящем кажутся блаженно обреченными забвению и небытию. Значит, они все же пробрались в наш мозг, вошли в наше естество. Лоскутки времени – легкая метафора, соединившая время и пространство, в чем-то легко применимая к галереям, где именно временем-то и не знаешь, как распорядиться. Как понять, что пора перестать смотреть? Это же не книга, где страница, страница, страница, конец, не важно, вчитывался ты или скользил по строчкам. Воскресенья чета Ниммо проводила в галереях, чьим распорядителям хватало ума открывать двери в этот мертвый день. Не в больших, не в государственных, а в маленьких, где нет-нет да и высмотришь интересную вещицу. Им нравилось покупать, нравилось просто смотреть, они были счастливы в браке и синхронны в движениях глаз – по большей части. Обычно они вместе приступались к цветному лоскуту и вместе переходили к следующему, останавливались подольше у одних и тех же вещей, думая об одном и том же. Что-то запоминали, что-то забывали, что-то уносили с собой.

В то воскресенье они были в галерее «Узкий дом», где выставлена британская живопись третьего ряда. Рисунки, гравюры с цветами, птицами и ангелами, шелкографические пейзажи и плакаты в стиле поп-арт – здесь все вперемешку и, как говорил Тони Ниммо, среди шелухи встречаешь порой изрядные жемчужины. Галерея находится в Блумсбери, в частном доме восемнадцатого века с узким фасадом, как тогда строили. Внутри крошечные зальчики ветвятся от винтовой лестницы, уходящей все вверх и тоже увешанной оленями и закатами, садовыми лейками и калитками, серебряными озерами с непременным лебедем. В галерейные воскресенья они всегда обедали в каком-нибудь хорошем пабе. В то воскресенье в начале мая светило настоящее солнце, заставляло жмуриться и грело даже сквозь стекло. Патрисия выбрала салат с креветками: она следила за фигурой. Тони съел порядочную тарелку ростбифа с ветчиной, солеными огурчиками и луком. Потом еще взбитые сливки с бренди[89]. И две пинты пива. Тони был крупный мужчина с лысиной на макушке, окруженной венчиком тонких темных волос. Он приятно разрумянился после обеда, перейдя в светло-коралловый колер. Им обоим было по пятьдесят с небольшим. На ней был приталенный костюм цвета желтка и бронзовый шелковый шарф. Пышные, разлетающиеся волосы тоже бронзовые. У нее были щедрые, крупные груди и увесистый зад, тугой и подвижный. На последнем этаже «Узкого дома» у них вышла редкая размолвка.

Поспорили из-за картины, называвшейся «На пляже». Она была небольшая, фут на два, в глубокой раме темного полированного дерева с медными гвоздиками. Смесь коллажа и масла, изображающая побережье, весьма английское, где сине-серое море в грязных барашках тянется навстречу оловянному небу с густо-синими, масляно блестящими прогалами. На море и небо приходилось две трети холста. Пляж по бежевой краске был посыпан настоящим песком, из которого торчали детские вертушки, ведерки и совки, сделанные из крошечных ракушек и кусочков пляжного пластика, конфетно-розовые, бирюзовые, плакатно-красные. Левую часть берега почти всю загородила пляжная ширма из ткани в радужных полосках, растянутой на зубочистках. Был там еще неоново-оранжевый мячик в зеленых звездочках. Патрисия равнодушно скользнула взглядом: были уже похожие лоскутки времени, была пара-сотня похожих картин. Она принялась задумчиво разглядывать изящно сделанный белый одуванчик на кобальтовом фоне, размером шесть на шесть дюймов. Но Тони картина остановила. Он придвинулся поближе и заглянул в застекленную коробку рамы. Отошел и посмотрел издали. Улыбнулся. Тихонько окликнул Патрисию. Она отвлеклась от одуванчика и увидела эту его улыбку.

– Мне нравится. Очень. Она недорогая.

– Милый, она тебе не может нравиться. Это банальщина.

– Нет. Я понимаю, почему тебе так кажется, но она не банальная. Она просто… простая. Смотришь и вспоминаешь все это… ну… ну вот пляж, и когда весь день ничего не делаешь, и день тянется, и такая тоска, и простор вокруг, и свобода – в общем, как в детстве.

– В общем, банальщина.

– Ну посмотри, Пат. Это прекрасный, законченный образ. Образ важного чего-то. И цвета хорошие: природа блеклая, а человеческие вещи все яркие…

– Банальщина немыслимая! – Патрисия сама не знала, почему так злится. Пообедали хорошо. Она даже втайне могла представить, как бы выглядела для нее эта картина, эта коробка с воспоминанием, если бы она ей нравилась. Тони и безвестный художник оба что-то почувствовали в ответ на этот шаблонный вид и отозвались созвучно. А она – нет, или если почувствовала, то следом возникло отторжение.

– Она мне нравится, – сказал Тони. – Я ее куплю. Можно повесить в моем кабинете, помнишь, там у окна есть место.

– Это бессмысленная трата денег. Она тебе через два дня надоест. И я не хочу, чтобы в доме это висело. Посмотри на цвета – они же чудовищно предсказуемые!

– Ну не будь снобкой! В том и суть, что чудовищно предсказуемые. Грустные попытки английских художников оживить грустный английский пейзаж.

– И совершенно не обязательно все должно быть грустным: ни пейзаж, ни попытки, ни цвета! Это штамп!

– Штамп иногда берет за душу.

– Я ее не хочу.

– А я хочу.

– Ну что ж, запретить тебе я не могу.

И она пошла прочь мимо зеленого лабиринта, мимо отплывающего галеона, мимо охоты в разгаре. Она была расстроена: хорошее воскресенье могло погибнуть из-за дурного вкуса Тони. Она обернулась сказать ему, что это в общем не важно и он, конечно, может, если хочет, купить картину. Но в комнатке на верхнем этаже она была уже одна. Тяжелые шаги мужа винтом удалялись вниз. Она решила, что потом все загладит. Сейчас не нужно, потом. Она повернулась к картинам. Овца в зарослях вереска, ветер ерошит ей шерсть; огромный черный бык, яростно глядящий с холста; хрупкий букетик ворсянок. Потом все это к ней вернется без гипноза.

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она двинулась вниз. Она была в босоножках на высоком каблуке и очень осторожно шла по витой лестнице, придерживаясь за перила. Внизу был какой-то шум – двери, голоса. Слов было не разобрать, но слышалась тревога. Чем-то глухо стукали, торопливо ходили. На улице провыла сирена. Патрисия опасливо обогнула последний поворот. Внизу у самой лестницы тесно сгрудились люди, спинами загородив что-то лежащее на полу. Мужчина в зеленом свитере поднялся с колен, снимая стетоскоп.

– Умер, – сказал он. – Увы. Мгновенная смерть. Думаю, обширный инфаркт. Безнадежно… Увы.

На улице стояла «скорая», от нее несли носилки. Люди расступились, и Патрисия увидела Тони. Он лежал навзничь на ковре под картиной, изображающей сход лавины. Его красное лицо стало цвета слоновой кости. Врач закрыл ему глаза, но покоя в его чертах не было. Куртка и рубашка были расстегнуты, пружинками торчали седые волосы на груди. Ботинки смотрели носками врозь. Патрисия стояла у перил. Вошли санитары с носилками. Люди опять сгрудились, и она быстро скользнула мимо, в дверь и на улицу. Она шла быстро, быстро, с высоко поднятой головой. Остановилась на краю тротуара на текущей машинами Нью-Оксфорд-стрит. Проехало такси с желтым огоньком в черном фонарике на крыше. Она замахала рукой, машина остановилась, она села. Назвала свой домашний адрес (Уимблдон). Водитель сказал что-то, она не расслышала. Она сидела, стиснув кулаки и придавив ими сумочку. Все было быстро.

Дома она походила внизу по комнатам в майском свете, потом поднялась наверх и сложила небольшой чемодан. Она была женщина дельная и собиралась как в деловую поездку – ночная рубашка, чековые книжки, обычный набор лекарств, немнущиеся брюки и свободные блузы, тапочки. Все для мытья, косметика, ноутбук, мобильный телефон. Универсальный переходник. Паспорт. Потом оглядела свою спальню – их с Тони спальню – и вышла. Вызвала такси и оглядела гостиную. Ей улыбнулось несколько фотографий: Тони в теннисной форме, дети двадцать лет назад. Она положила их вниз изображением. Зазвонил телефон. Она не ответила, и через какое-то время он перестал. Потом зазвонил снова. Подъехало такси. Она вышла, оставив телефон звонить. В такси сообразила, что нужно было сменить обувь, и чуть не разрыдалась. Велела таксисту ехать на вокзал Ватерлоо. На вокзале прошла к международному терминалу, возможно путая следы, и купила билет до Парижа. Все просто, поезд через полчаса. В потоке людей поднялась на платформу со своим чемоданчиком и наверху эскалатора еле сдержала слезы: в окне поезда смутно отразился памятно-яркий желтый костюм.

Она нашла в кармашке чемодана темные очки, надела и откинулась, глядя на поля и живые изгороди. Она отказалась от еды, отказалась от газет. Она заснула. Проснулась в темном тоннеле, в мотающемся вагоне и несколько секунд не знала, кто она и где, только знала, что что-то случилось. Потом забеспокоилась из-за денег. Как остаться невидимой? Деньги у нее были, она была основательницей и управляющим директором сети магазинов «Анадиомена» (все для ванной комнаты). Но как снимать деньги со счета там, куда она едет, и не дать проследить свой путь? Она и раньше о таком думала. Исчезнуть без следа – эта идея дразнила ее все счастливые годы замужества и работы. Мысль о том, что можно исчезнуть, что ее не держат неотторжимо ни работа, ни семья, была одним из условий, позволявших ей получать удовольствие от того и другого.

Сейчас она не думала о том, кто именно захочет разыскать ее. У нее была дочь Меган и сын Бенджамин, Бен, Бенджи, оба взрослые и семейные, но не они виделись ей в роли преследователей.

Она не знала, куда едет.

Стали разносить шампанское в широких низких бокальчиках, и на этот раз она не отказалась. Это было легкомысленно и приятно – не знать, куда едешь. Ведь можно поехать куда угодно, просто куда угодно. Многим ли выпадало такое? Поезд вышел из тоннеля.

Она оплатила билет до Парижа, но вышла в Лилле. Купила билет в Ниццу и села в скоростной поезд, идущий на юг. Наступил вечер. Лилльский вокзал погружался в сумерки. Она вспоминала, как представлялся ей этот побег в разные годы. Вот мечта юной невесты: она одна на вздымающейся палубе парохода, идущего через Ла-Манш. Тут есть и след за кормой, и брызги, и стонущие чайки, и бездны, разверзающиеся в соленых водах, под которыми она сегодняшняя пронеслась в ярко освещенном вагоне, в своих темных очках. А вот мечта преуспевающей женщины: задранным носом самолет пронзает белую пену облаков и вырывается в чистую солнечную синеву. Равнины комковатого творога и серебристое урчание. Куда-нибудь, в самый конец концов. Хоть куда – никуда – куда-то.

Поезд был прозаичен, но быстр. Мимо швырком пролетали темнеющие поля, просвистывали нечитаемые указатели, небо из бирюзы перешло в прусскую синь, в индиго, в черный с фонарной рыжиной. Она заснула. Был какой-то сон, и, проснувшись, она знала: снилось что-то, что нужно забыть. Мысль заметалась в тошной тоске, но уже через секунду она с тревогой вспомнила про кредитки: не попытаются ли они проследить кредитки, и если да, то смогут или нет? Мир стал маленьким, и это хорошо, можно легко перемещаться. Но теперь все связано одно с другим, и это плохо.

Несколько часов спустя в Авиньоне она пересела в поезд на Монпелье и Барселону. Вскоре он остановился в Ниме, и она сошла: возможно, повлияло совпадение, почти полное, имен: Ним, Ниммо. Она ничего не знала об этом городе, никак не была с ним связана, и потому ее не стали бы здесь искать. Она взяла чемодан и устремилась в теплую южную темноту в босоножках на каблуке, в которых спускалась по той лестнице. В Ниме есть большие бульвары с платанами, и она держалась деревьев, быстро шагая мимо кафе, выплеснувших свет на темные тротуары, мимо площадей, мимо переулков. Она шла по указателям на Сад фонтанов[90] – в имени звучало убежище – и вышла к отелю «Император Конкорд», большому и комфортабельному. Она сняла номер. В номере ставни и шторы были закрыты, большая кровать застелена прованским стеганым покрывалом в красно-золотых цветах по кремовому полю, в пару к шторам, которые она раздвинула, обнаружив за ними высокие ставни с пузыристой от солнца краской и маленький балкончик. Она выглянула наружу. Внизу был сад, обнесенный стеной, полный олив и кипарисов, с фонтаном, чья игривая, золотым подсвеченная струя била из декоративного бассейна с водой размыто-морского цвета. Она закрыла ставни. Ванна оказалась полукруглой, смугло-розовой, обложенной плиткой с малиновыми по белому птичками восемнадцатого века. Она вымылась, надела ночную рубашку. Выключила свет, легла в большую постель. Коротко вспомнились пляжная ширма и лавина, сломанные деревья и летящие валуны в застывшем обвале тщательно выписанного снега. Завтра она переведет деньги с одного счета на другой, а потом еще раз и еще раз. Постель была похожа на гнездышко, с оборчатыми подушками и хрустящими простынями. Она боялась, что не уснет, но уснула. Наутро тонкие как спицы лучи пробрались сквозь ставни. Открыв их, она увидела голубое небо, полное бледно-желтого света.

Завтрак подавали на террасе, защищенной стеклянной стеной и навесом. Ниже лежал сад с песчаными дорожками, с бурливым фонтаном в обложенном камнем бассейне, с гигантской каменной чашей, переполненной роскошно свесившейся геранью, пурпурной, кармазинной, розовой, с листками как у плюща. Там были высокие кедры и островерхие тисы, группка серебристых олив и несколько кипарисов. Был яркий свет и была тень. Юг. Под одним из кедров за крошечным складным столиком сидел мужчина и что-то писал, обвив ножки столика длинными ногами. У него была блестящая шапка до бледности светлых курчавых волос, белые брюки и льняной пиджак бледного сине-зеленого цвета.

Позавтракав, Патрисия вышла в город. Отель глядел поверх Набережной фонтанов на Сад фонтанов, регулярный парк восемнадцатого века с правильными террасами, каменными лестницами, балюстрадами, фавнами и нимфами.

Дома по набережной – восемнадцатого столетия, массивные, полные достоинства, – имеют ставни и решетки на окнах. Зеленые воды канала широко текут под сенью мостов и рослых платанов. Впереди взметнулась, блестя и пенясь, высокая струя фонтана. Патрисия свернула от нее в сторону и двинулась узкими улочками, выходящими на широкий бульвар. Дома здесь стоят плотно, один к одному, сложенные из золотисто-палевого камня, под крышами из терракотовой черепицы. Патрисия шла. Она шла то зноем, то тенью, из прохладных каменных двориков – на внезапно возникающие яркие площади, из переулков с тяжелыми резными дверьми – на открытые белые пространства, где, заморгав от света, она снова видела воду: вода извергалась из каменных пастей, струилась по камням, кипела в круглых бассейнах среди бронзовых тел, текла по желобам. Сколько здесь фонтанов. Еще был один среди зелени – высокий, скульптурный, монументальный, с гербом, – от которого она отвернула опять в улочки. Она стала замечать тут и там бронзовые таблички, на которых был выбит крокодил, прикованный к пальме. Этот же мотив повторялся в витринах, на указателях. На тихой площади чудище в натуральную величину лезло через бортик фонтана. Она села у воды, под зонтиком, и спросила кофе. Она была сейчас совсем молоденькой, попросту девчонкой, впервые в одиночку оказавшейся за границей. Напряженные цепкие лапы и изогнутый хвост крокодила она разглядывала так же, как глядела на золотистые камни, на синее небо, на резкие тени – с равнодушным любопытством.

«Египетские гады родятся из здешней грязи от лучей здешнего солнца. Например, крокодил»[91].

Он играл Лепида. Хотел Антония, но пришлось удовольствоваться Лепидом. Кончиками пальцев она вспомнила, как втирала искусственный загар в его английские ляжки теннисиста, жилистые и бледные. Вспомнила его тогу. Снова встала, не тронув кофе. Она ступала легко, как девушка.

Прогулялась по магазинам. Купила белые босоножки без каблука, две пары льняных брюк и несколько летящих платьев легкого хлопка с темно-лиловыми гроздьями винограда по желтому – французскому, охряно-горчичному, не похожему на яркий нарциссовый цвет ее костюма. На улице Аспик был элегантный магазинчик, доверху набитый вещицами для спальни и ванной комнаты. Она повертелась перед зеркалами, прикладывая к себе пышные сорочки в ракушках, сатиновые халатики в мимозных узорах, классическую ночную тунику плиссированного струящегося шелка. Тунику она купила, прибавив еще хорошенькие золотистые тапочки и аквамариновый халат. Все это было приятно. Она сказала элегантной хозяйке, темноглазой молодой брюнетке с римским профилем, что они коллеги. Она говорила по-французски: неспешно, ясно, грамматически правильно. В юности она хотела стать театральным художником (все они в университете бредили театром), но вместо этого преуспела с «Анадиоменой». Она полюбовалась нишей-сокровищницей, полной светистых бутылочек матового стекла: розовых, нежно-голубых, перламутровых, цвета утиного яйца. Купила еще зубную щетку в серебряно-золотую полоску и вышла. Вернувшись в отель, она пообедала на террасе в испещренном тенью саду, под мерный плеск фонтана. Поднялась к себе, разложила покупки по шкафам и комодикам, отгородилась от жары тяжелыми ставнями и уснула, свернувшись на покрывале. Вечером приняла ванну, надела новое платье и спустилась ужинать на террасу. На индиговом небе рассыпались звезды и молодой месяц. Фонтан был подсвечен снизу и походил на движущийся ледяной или стеклянный куб, белый с синими тенями. Слышался голос совы. На столе, в бокале на длинной ножке, горела плавучая свечка. Патрисия смотрела на все это с удовольствием послевоенного ребенка. Она съела морской коктейль с авокадо, выложенный в форме раскрытого цветка, и филе лаврака – квадратик белой рыбы, перекрещенный наискось темно-золотыми линиями, лежащий поверх горки нежного фенхеля. Еще лесные ягоды в корзиночке из горького шоколада, пуйи-фюме… В этих простых вещах был избыток наслаждения: звезды, огонь, вода, запах кедров и подпаленного фенхеля, соленые оливки, сочные лепестки рыбы, золотое вино, сладость ягод, терпкость шоколада, тепло, растворенное в воздухе. Она ела, словно свершала церемонию. За соседними столиками негромко переговаривались. На другом конце веранды сидел длинный человек с шапкой светлых волос. Подавшись вперед, он читал книгу при свете плавучей свечки. Завтра она купит книгу. Книга, медленно подумалось ей, заведомое удовольствие, как туника из того магазинчика. После ужина она поднялась к себе, снова неспешно вымылась в полукруглой ванне с занавеской в прованских цветах, надела новую тунику и уснула. В сон проскользнул крокодил и ушел в глубину в момент пробуждения. Утром, позавтракав на террасе, она снова отправилась бродить.

Следующие несколько дней – то же самое: ела, спала, гуляла, что-то покупала. Она изучала улочки, чьи узкие коридоры выводили ее к тяжелой громаде Арены – золотому цилиндру из поставленных друг на друга огромных арок. Она избегала его, сворачивала обратно в улочки. Теперь они вели ее к Квадратному дому[92], суровому кубу в рослых колоннах, такому древнему среди солнечной пустоты, и к его элегантной тени – Квадрату искусств[93], составленному из дивных, тающих в воздухе кубов серебристого металла и серо-зеленого стекла. Она не пошла ни в тот, ни в другой. В книжной лавке купила путеводитель по Ниму, карту города, французский словарь и «В поисках утраченного времени» на французском, в трех томах старого издания «Плеяд». Пруст – такое она назначит себе дело. Она начала читать в послеобеденное затишье и скоро увидела, что многих слов в словаре нет. Она вернулась в лавку и купила самый большой, что там был. Ей не хватало языка, чтобы читать Пруста. На каждой странице обнаруживалось по двадцать-тридцать незнакомых слов. Она по кусочкам складывала мир романа, медленно, словно собирала головоломку, глядя сквозь толстое неровное стекло. Цвета и формы искажены безнадежно, отчетливы лишь границы элементов. Трудность задачи придавала ей упорства. Она как следует выучит французский и тогда ясно увидит Пруста. Если бы это был какой-нибудь простой детектив, он бы ей скоро наскучил. Дело надолго – это хорошо. Она купила блокнот и стала терпеливо пополнять растущий список слов, которые не могла понять у Пруста. Она сидела в обнесенном стеной саду отеля, под кедрами, за кованым чугунным столиком. Пахучая смола капала на страницы «По направлению к Сванну». Комары гудели, как телеграфные провода. Под другим деревом светловолосый мужчина что-то читал и яростно царапал ручкой по бумаге. Он некрасиво дергал пишущей рукой и качал столик.

Она постриглась. Английское волнистое каре превратилось в блестящую облегающую шапочку.

– Я читаю Пруста, – сказала она парикмахеру, молодому мужчине в черном, с римским носом, как у многих нимцев.

– О, это надолго, – заметил тот.

Изучая маленький путеводитель за кофе на площадях Часов и Асса́, Патрисия узнала, что вездесущий прикованный крокодил происходит от монеты времен Августа, найденной в эпоху Возрождения. На ней был отчеканен крокодил, пальма и слова COL NEM, Colonia Nemausis. Тогда решили, что в Ниме жили римские легионеры, которым Август пожаловал эти земли за победу над войском Антония и Клеопатры на Ниле. Франциск Первый увековечил легенду, даровав городу герб с крокодилом. В путеводителе говорилось, что легенда не заслуживает доверия. Сидя подле явно материального, лоснистого бронзового крокодила на площади Часов, Патрисия вдруг увидела Тони, облаченного в тогу, белого на фоне белого света и белой пены фонтана. Они познакомились в студенческом театре, в классическом мирке, где грим, и костюмы из простыней, и шекспировская мелодика, и ясность, и ярость. Он был Лепидом, она сшивала простыни. Потом его повысили до Гектора в «Троянской войны не будет»[94], и она сделала ему алый плащ и троянский шлем с гребнем и обвязывала ремни сандалий вокруг его крепких ног. Студенческий театр – темная, жаркая коробка, населенная зыбкими тенями, слишком малокровными для своих реплик, но все же пламенными. Тяжело было здесь, на площади, где самые камни были – римские камни, вспоминать рампой подсвеченные страсти понарошной деревянной коробки. В те дни они тайком звали друг друга Антоний и Патра. Большой, добрый Тони, через которого Шекспир говорил так отчетливо и властно, и только с ней. Они шептали друг другу:

Я знать хочу любви твоей предел,

Здесь, на земле, его не обретешь ты.

Они счастливо присвоили то, что многие присваивали до них. Он хотел стать актером – страстно – год или два, а потом внезапно бросил эту затею. Поющие слова и рукотворное зарево темной коробки померкли в многослойном свете обычного дня. Острые перипетии международных переговоров пришли на смену пышной простоте любви, смерти и власти. Но стоило ему назвать ее Патрой – и она улыбалась. Это была и шутка, и что-то большее.

Все эти мысли текли отдельно от нее, как отдельно от мира виделись очертания Гекторовых лат и складки Лепидовой тоги на фоне поредевшего воздуха и текущей воды, позади темного крокодила.

Она худела. Ела и все равно худела. Постояльцы сменялись, а она оставалась в отеле, и продолжал жить там светловолосый мужчина в сине-зеленом пиджаке. Он купил шляпу вроде той, в какой писал себя Ван Гог в дни безумия, в солнцем затопленных полях под Арлем. Такие она видела у бродячих торговцев под стенами Арены – плетеные купола и торчащая по краю солома. Его жесткие льняные кудри нисколько не сминались под шляпой.

Она начала забывать, что когда-то была (и до сих пор оставалась) деловой женщиной. Теперь, когда она жила без цели, в походке ее появилась новая целеустремленность. По-французски она говорила с каждым днем все лучше. Останавливалась почитать местную газету «Миди либр», висевшую на полированных деревянных шестах в отельном салоне. Там в основном писали о корриде. Постепенно до нее дошло, что корриде посвящен и сам отель. В баре висели фотографии Хемингуэя и Пикассо, что останавливались здесь, приезжая полюбоваться ремеслом блестящих кукол с их косичками, позументом, галунами и кокардами. Как-то она заметила, что бар называется «Хемингуэй». В газете попадались и другие описания боев – в них героями были быки. За особенно коварные наскоки им аплодировали стоя и включали арии из «Кармен». Заграничных новостей почти не печатали, только о Северной Африке: взрыв в Алжире, нападение на туристов в Египте. Зато были местные события, школьные концерты, устройство водохранилищ, борьба с загрязнением рек. Она читала все подряд ради языка. Как-то раз она сидела на диване в вечерней полутени и прорабатывала очередной номер. «Еще одно трагическое происшествие на шоссе, ведущем в Юзес. Водитель, двигавшийся с превышением скорости, насмерть сбил пешехода у края виноградника. Тело обнаружил проезжавший мимо велосипедист. Следы указывают на то, что убийца скрылся, не оказав помощи пострадавшему и даже не поинтересовавшись, жив тот или мертв. Это уже третье подобное происшествие в регионе с начала года. Полиция разыскивает…»

Патрисия заплакала. Она представила себе этого безымянного пешехода, убитого, брошенного на обочине, и по лицу ее потекли слезы. Кроме этого, в ней не дрогнул ни единый мускул – она сидела на диване цвета верблюжьей шерсти, респектабельная стареющая дама, слезы капали на газету, и от них черней становился газетный шрифт, зернистые фотографии темных быков, перечень несчастий. Она не могла двинуться. Она ничего не видела. Казалось, слезы никогда не иссякнут, она никогда не поднимется с дивана. Она задушила все звуки: ни вздоха, ни всхлипа, ни шмыганья носом. Только текущая соль.

Так прошло много времени – очень много. Потом раздался голос:

– Excusez-moi, madame, est-ce que je peux vous aider?[95]

Она не пошевелилась. Слезы текли и текли.

Он опустился рядом с ней на одно колено, неуклюжий в этом своем синем льняном пиджаке, с неуклюжим французским выговором.

– Простите. Позвольте мне помочь вам. – Он перешел на английский, великолепный английский северных скандинавов.

– Нет. – Слово послышалось издалека, и она не знала, кто его произнес.

– Может быть, я провожу вас в номер? Принесу что-нибудь выпить. Я не могу… не могу смотреть… Я хочу помочь.

– Вы добрый человек.

Ее качнуло в сторону. Добрые слова скандинава звучали жестко и холодно.

– У вас большое горе, – продолжал он, и опять она почувствовала эту жесткость.

– Ничего. Это должно так… Я должна…

Он взял ее под локоть и помог встать.

– Я знаю, где ваш номер. Пойдемте. Пойдемте туда, и я закажу вам чего-нибудь выпить. Чего вы хотите? Чаю? Кофе? Крепкого чего-нибудь, после потрясения? Может быть, коньяку?

– Не знаю.

– Пойдемте.

Не давая упасть, он повел ее к лифту. Нажал кнопку. Лифт был с золоченой решеткой, старый, скрипучий, благородный, похожий на большую птичью клетку. Мужчина открывал и закрывал механические дверцы, поддерживал ее, вел к номеру. Он усадил ее в кресло в оборках розового ситца и заглянул в ее запухшие глаза. Его лицо плавало перед ней, белое лицо с нависшими льняными бровями, большим некрасивым носом, голубыми глазами в глубоких провалах глазниц над резкими скулами и широким тонкогубым ртом с почти что белыми усами.

– Спасибо.

– Давайте я закажу вам выпить. Коньяк, наверное.

Она склонила голову.

Он позвонил насчет коньяка.

– У вас очень большое горе.

– У меня… один человек умер.

– О… Я очень вам сочувствую.

Она не знала, что ответить. Она откинула голову и закрыла глаза, чувствуя, что он стоит на почтительном расстоянии и смотрит. В дверь постучали. Он впустил коридорного и вышел вместе с ним. Содрогнувшись, она проглотила коньяк и легла в постель.

Наутро, выйдя на завтрак, она молча кивнула ему, признавая вчерашнее. Они ничего не сказали друг другу, и она подумала, что это правильно. Вечером за ужином они снова обменялись прохладными улыбками с разных концов террасы – сдержанные северяне. Поэтому она удивилась, когда в конце ужина он склонился над ее столиком. Не хочет ли она пойти в бар выпить дижестив? Ненадолго. Она подумала отказаться. Что-то неловкое было в нем, он словно заранее принимал, что она не захочет с ним говорить. Она согласилась: кое-что была должна ему за вчерашнюю доброту и к тому же в приглашении не было ни теплоты, ни настойчивости. Бар «Хемингуэй» – стеклянная коробка, выступающая с террасы в сад. Он весь наполнен теплым, густым желтым светом. На стенах – фотографии матадоров, что проводили в отеле ночь, а потом в затененном ставнями номере надевали свои расшитые камзолы, обтягивали литые ляжки бриджами, обертывали вокруг талии длинные пояса – и выходили плясать свою абсурдную, гибельную пляску с плащом и шпагой.

Они сидели рядом и смотрели на куб голубой играющей воды в темном саду. Он спросил мирабели, она тоже, ей было все равно.

– Меня зовут Нильс Исаксен, я из Норвегии.

– Я Патрисия Ниммо. Англичанка.

Принесли мирабель с колотыми льдинками – сладкую, белую, искрящуюся. На вкус она была как огонь и воздух: внутри сперва жар, а потом пусто. И от сливы только легчайшее дуновение. Нужно было сказать что-то банальное, удержать разговор в безопасной плоскости мелочей, но она ничего не могла придумать.

– Я сюда приехал, чтобы написать книгу. Я этнолог. Изучаю связи между отдельными поверьями и обычаями на севере и на юге.

Произнеся эту заранее заготовленную речь, он поднял стаканчик и кивнул ей.

– У меня отпуск.

– Мне никогда не удавалось долго пожить на юге. Хотя мечтал я об этом всю жизнь. Я тоже потерял близкого человека, миссис Ниммо. У меня умерла жена. Она долго болела, очень долго… Теперь я… один на свете и… и… достаточно обеспечен, так ведь говорится? В Тромсё я больше жить не мог и вот – теперь работаю здесь.

– Сочувствую. У меня только что умер муж.

– И вы не хотите об этом говорить. Я понимаю. Я не буду говорить о Лив. Скажите, как вам Ним?

– Знаете, я как-то не добралась до обязательных мест. В Саду фонтанов не гуляла, в Квадратном доме и Квадрате искусств не была.

– А на Арене?

– И на Арене не была. Жутковатое место. Мне вообще не нравится вся эта идея.

– Мне тоже. Но я туда хожу, и часто. Сижу на солнце и думаю. Мне там хорошо думается. Я ведь северянин, изголодался по солнцу. А в Арену оно само льется, как в миску.

– Не думаю, что туда пойду. Все это… – она указала на фотографии быков и матадоров, Хемингуэя и Пикассо, – все это мне просто неприятно. Англичане такое не любят.

– Да, вы люди умеренные. Мне тоже неприятно, но мне кажется, это нужно понять: почему город – протестантский, строгий – каждый год сходит с ума от крови, от смерти, от древнего обычая?

Он придвинул к ней бледноволосую голову. Его бледно-голубые глаза заблестели. Костистые белые руки так и лежали по сторонам затуманившегося ото льда стаканчика.

– Что ж, желаю вам дойти до сути. Я лично и пытаться не буду.

Потом они еще несколько раз заходили в бар по вечерам, а вечера делались все жарче и тяжелей. Патрисии не слишком-то нравился Нильс, но, впрочем, это было не важно. У нее онемели или оборвались нервные окончания, которыми она прежде нащупывала контуры чужих чувств. Она лишь отметила для себя, что он человек, чем-то одержимый. Он чересчур уж много читал и писал, слишком уж театрально погружался в работу. Даже в том, как он покрывал страницы чернильными строчками, было что-то не то, какой-то избыток – или это ей любое усилие, любой расход энергии казались чрезмерными? Она уже меньше удовольствия получала от Пруста, но все равно читала, и французский у нее подтягивался. Они говорили о Ниме. Он рассказывал ей вещи, которых она не хотела знать, которые ее вовсе не волновали, но все же они изменили ее представление о городе. Он сказал, что город и воды Fons Nemausis[96] – одно целое. Что золотистый камень и красная черепица – все это тесное, стеной обнесенное скопление домов посреди пыли и колкого низкотравья – возникло благодаря мощному источнику. Что Немаус, бог-покровитель Нима, изначально был божеством этого источника. Что в холме под источником и вокруг по тайным руслам струится вода, роет ходы, наполняет пещеры. Что с 1000 года и вплоть до Возрождения на холме, на бывшем капище Дианы, стоял женский монастырь, чьи аббатисы присвоили право владения водой. Он говорил о раскопках, о языческих древностях, о войнах за веру, в которых город стоял против яростного католика де Монфора, против Людовика Четырнадцатого, против немцев. О гильотине в Революцию и о виселице во Вторую мировую. Патрисия слушала, потом шла по магазинам или бродить. Если он будет слишком надоедать разговорами или переступит какую-то границу, думала она, ей придется уехать. Но куда? Зной нарастал. В прогнозе погоды, который она смотрела в номере по телевизору, Ним почти всегда был самым жарким городом во Франции. Его не остужали ни прибрежные бризы, ни горные ветры, он стоял посреди равнины, вбирая свет и жар. Для разнообразия она удлинила прогулки. В полуденное пекло отправилась в Сад фонтанов, смотрела в зловещую зеленую глубину, поднялась по открытой солнцу, строгой лестнице с балюстрадой, изучала крокодила, выстриженного из каких-то кустов бронзового цвета, в окружении розовых и белых цветов. Зверь зевал со скуки, закинув хвост крюком. Нильс сказал, что вредно ходить без шляпы. Она хотела ответить: «Все равно», но выговорила: «Я знаю». А шляпу не купила. Пускай солнцем пропечет мозг, сказало что-то внутри.

Однажды вечером Нильс решился. Патрисия очень устала в тот день. Вместо одного она выпила три стаканчика мирабели, и кедры задвигались на фоне слишком ярких звезд.

– Я хочу вас пригласить в этнологический музей. Я бы вам показал…

– О нет, не нужно.

– Я бы вам показал могильные камни гладиаторов. Они гибли совсем молодыми. В таких памятниках – история города.

– Нет, нет…

– Простите, но вам нужна перемена. Конечно, это не мое дело, но все же. Когда умерла Лив, я хотел, чтобы весь мир умер. Чтобы все замерло, застыло. Но я жив. И вы, простите, вы тоже живы.

– Мне не нужна компания, господин Исаксен. Меня не нужно… развлекать. Мне… мне есть чем заняться.

До того как он вторгся со своими идеями, в молчании что-то происходило. А теперь он все испортил. Она сердито смотрела на него.

– Пожалуйста, забудьте, что я сказал. Мне иногда нужно выговориться, но я понимаю, что к вам все это отношения не имеет.

Ужас был в том, что ее отказ возвел случай в разряд события и как-то сблизил их.

На другой день, гуляя по бульвару Виктора Гюго, она решила уехать из Нима. Подражая южанам, она держалась платановой тени. Раз уж она уезжает, можно сделать городу любезность и зайти в Квадратный дом. Эзра Паунд сказал, что это здание совершенной красоты. Она хорошо изучила путеводитель. Здание сложено из известняка, добываемого здесь же, на мелкотравной равнине. В каменоломнях он сияет белизной, а от солнца и времени делается золотым. Дом высокий, на высоком фундаменте, коринфские колонны увенчаны резными листьями акантуса, фриз украшают плоды, бычьи и львиные головы. Он был и центром римского форума, и частью францисканского монастыря. Им владели, его украшали и калечили вестготы, мавры и монахи. К нему то подводили лестницы, то сводили их на нет. В 1576 году герцогиня Юзесская хотела переделать его в мавзолей для почившего супруга, но отцы города воспротивились. Здесь приносились жертвы, сообщил Нильс, у которого под бескровной кожей таилась кровожадность викингов.

Она поднялась по высоким ступеням портика и взглянула между колонн на людское, обжитое пространство вокруг древнего дома. Напротив таял в воздухе блестящий Квадрат искусств. В путеводителе говорилось, что в Квадратном доме расположен местный археологический музей с бесконечно извлекаемыми из земли Панами, нимфами, танцовщицами и гладиаторами. Но путеводитель устарел. Внутри ничего не было, кроме стен, крашенных красной охрой, и нескольких стендов с информацией. Что ей делать в этом темном, красном месте, среди окаменелого искусства? Патрисия прошла вдоль, по периметру и поперек. Вспомнила, как гадала, не пора ли перестать глядеть на одуванчик, пляжную ширму, замершую лавину. Вышла стремительно, словно в каком-то сне: портик, ступени. Между Квадратным домом и плотным сплетением соседних улиц пролегает еще булыжный переулочек, в котором иногда возникает вдруг машина или мотоцикл. Зной и свет ослепили ее. Она заморгала от сияющей темной синевы, от огненной белизны. Сощурила глаза и рванулась. Сразу произошло несколько вещей: раздался резкий вопль (тормоза и кто-то из прохожих), что-то жесткое, как птичья лапа, вцепилось ей в запястье, вывернуло и потащило. Она стояла на коленях перед Квадратным домом, а над ней нависало лиловое против солнца лицо Нильса в обрамлении бело-золотых кудрей и колючих полей соломенной шляпы. Еще где-то на краю зрения черноволосый водитель с нимским носом что-то говорил, мешая извинения с упреками.

– Так нельзя! Нельзя, чтобы он был соучастником… то есть чтобы он за это расплачивался.

– Не говорите чушь! Мне солнце в глаза ударило.

– Вы вообще по сторонам не смотрели. Я видел. Кинулись под колеса.

– Никуда я не кидалась. Меня солнце ослепило: вышла из темноты на свет.

– Я все видел. Вы кинулись.

– А вы как тут очутились? – спросила Патрисия, отказываясь мудрствовать.

Она поднялась, стерла, как школьница, пыль и кровь с колен и ладоней. Поклонилась водителю, что-то виноватое изобразила руками и головой.

– Так как?

– Проходил мимо. Как раз хотел вас пригласить пообедать, шагнул к вам, и тут вы прыгнули. Ну я вас и поймал.

– Спасибо.

Обедали под зонтиком цвета слоновой кости, у фонтана с застывшим энергическим крокодилом. Патрисия заказала заливные перепелиные яйца – бледные маленькие сферы в прозрачном гробике из желе с веточками трав. Ладони и колени щипало, как не щипало со школьных времен. Сверху плотно давило блистающее солнце, полотна зонтика было недостаточно. Пот сбегал у нее по верхней губе, тек в ложбинке между грудей, собирался в сгибе локтя. У Нильса на шее между воротником и краем волос полосой краснела обожженная кожа. У кадыка, уже не бледного, а красного, пульсировала венка. Он спросил, нравится ли ей ее заливное. Сам он заказал brandade de morue[97] в корзиночке из слоеного теста.

– Северная рыба, – сказал он, – треска.

Что-то неестественное, чуть ли не противозаконное было в рыбе, размятой в пасту – или как лучше сказать? – в пюре с оливковым маслом. И еще с чесноком.

– У вас пыль на щеках, испачкались, когда упали. Позволите? – Он тронул ей скулу своей салфеткой. – И все же вы под него кинулись. Больше я об этом говорить не буду. Но я видел. Вы, можно сказать, бросились с портика Квадратного дома. Я бы хотел вам как-то помочь.

– Помочь. В помощь я не верю. Я верю…

– Да?

– Я верю в безразличие, – сказала Патрисия. – В течение вещей. Одно, другое, третье, все равно что. Фонтаны с крокодилами. Пыль. Солнце. Заливные яйца. Я глупости говорю. Солнце передвинулось. В глаза светит.

– Давайте поменяемся. У меня темные очки, шляпа. Пожалуйста…

Они встали. Поменялись местами. Нильс сказал:

– Я вас понимаю. Вы думаете, что нет, но я понимаю. Для меня безразличие – соблазн: так просто, что и до беды недалеко. Вы скажете: он бесчувственный, ничего не понял, дурак. Все считают, что безразличие – это плохо, одна я, Патрисия Ниммо, знаю тайну, что в нем есть и хорошее. Та́к вы думаете, да? А я, миссис Ниммо, позволю себе сказать: я это проходил. Я пробовал быть безразличным. Это хорошо как пересадочная станция, а потом все просто застывает намертво, как цемент. Как цемент. Вы ведь под тот «корвет» бросились не от безразличия.

– От чистейшего безразличия. Если и бросилась, то от безразличия.

– Тогда все еще хуже.

– Разговаривать бессмысленно.

– Знаете, что помогает? Любопытство. Нужно чем-то заинтересоваться. Вы мне сейчас ответите, что безразличие и любопытство – противоположные вещи. Но это не совсем так. И то и другое – чувства непривередливые. Вы можете сидеть тут со стеклянными глазами, смотреть, как все мимо вас проходит – как вы там говорили? – заливные яйца, фонтаны с крокодилами, городские камни. А можете смотреть с любопытством, можете жить. Я вот пытаюсь узнать этот город. Это не так просто. Я изучаю его камни. Вы в чем-то правы – безразлично, что изучать. Верней, это вопрос случая, который имеет жутковатую манеру притворяться судьбой. Но нужно быть любопытной, нужно чем-то интересоваться. Это в человеческой природе.

Суть в том, подумала Патрисия с проблеском прежнего остроумия, что сам он, произнося эту речь, на человека не очень-то и похож. Выкатил глаза, как горгулья, бледный, кожа шелушится, желто-белые волосы в поту, губы растянуты, как у какого-то фанатика. Нет, сам он любопытства не вызывает ни в коем разе.

– Меня интересуете вы. – Он снял темные очки и обратил на нее невидящий голубой взор.

– Боюсь, ангел-хранитель мне не нужен, – сказала Патрисия, отодвигая стул.

– Боитесь?

– Простите. Я имела в виду, что не хочу… не хочу…

Она встала и пошла прочь, окруженная бело-золотым воздухом.

Поскольку она забыла за себя заплатить и, возможно, была ему обязана жизнью, через два дня Патрисия пошла с Нильсом в музей. Здание, почти римское, имело внутренний двор, вдоль которого тянулось что-то вроде крытой галереи. В ней были сложены и относительно правильными рядами выставлены древние могильные камни. Тут были знатные граждане, жрицы, воины. Кое-где были изображения – дородные матроны с тяжелыми прическами, безносые бюсты в тогах. Внутри были тоже камни, только много старше: менгиры со странными усатыми лицами и тонкопалыми, остроконечными ладонями. Был саблезубый тигр, был череп из каменного века, чей владелец пережил одну трепанацию, а от второй умер. Патрисия шла быстро, а Нильс медленно, подзывая ее к особенно интересным экспонатам.

– Это мой любимый, – сказал он. – Смотрите, какая живая надпись. Это римский цветочник из Вик-ле-Феска.

Белый камень, глубоко вырезанная надпись:

NON VENDO NI

SI AMANTIBUS

CORONAS

Он перевел:

– Венки мои продаю лишь влюбленным.

– Я понимаю по-латыни, спасибо.

Он повел ее к гладиаторам. «Здесь покоится Луций Помпей, ретиарий, девять раз выходивший на арену, рожденный в Вене. Оптата, его жена, на его деньги заказала ему эту плиту»; «Коломб, мирмиллон из отряда Севера, двадцати пяти лет. Сперата, его жена»; «Апт, фракиец, рожден в Александрии, умер тридцати семи лет, похоронен Оптатой, женой»; «Квинт Веттий Грацилл, испанец, трижды увенчанный, умер двадцати пяти лет. Луций Сестий Латин, его учитель, поставил этот камень». В стеклянной витрине были только копии. Нильс сказал, что, когда ехал, надеялся поработать с плитами гладиаторов. Три или четыре века подряд свозили в Ним молодых мужчин, бойцов с мечом и с сетью, свозили со всей империи, со всего мира, а потом хоронили. Они лежат под кафе и кинотеатрами, под кондитерскими и церквями. Из тысяч за все годы случайно нашли с десяток. Он надеялся, если повезет, найти северянина.

– Зачем? – без любопытства спросила Патрисия.

– Берсерка, с амулетами. Такие случаи бывали.

– Лучше было ему сюда не приезжать, – сказала Патрисия. – Если он вообще был.

– А вы знаете, что, по одной теории, Валгалла в «Речах Гримнира»[98] срисована с Колизея? О ней сказано, что у нее шестьсот сорок дверей. Такая круглая штука – чертог, где каждый день сражаются духи воинов и каждый день мертвые оживают, чтобы пировать мясом волшебного вепря и медом. И так до последней битвы, когда они будут выходить на бой, по восемьсот героев разом, через шестьсот сорок дверей. Может быть, северный рай связан вот с этими камнями. Мы были воинами.

– Tant pis[99], – сказала Патрисия. – Они давно умерли. Дайте им лежать в мире.

– Мир… – начал Нильс, но она уже уходила от камней и костей, сперва коридором, потом по лестнице.

В узком, длинном, мутно освещенном зале она наткнулась на два бычьих чучела. Быки стояли против дверей, уравновесив мускулистые тела на точеных копытцах, наставив острые рога, и глядели влажными карими стеклянными глазами. Их делали с тонким знанием анатомии, с уважением. Их убили с разницей в век: Табенаро – в сентябре 1894 года, Наварро – в 1994-м в честь годовщин ганадерии[100] Пабло Ромеро, где оба родились. Их блестящая шерсть была припорошена пылью. Табенаро был пегий, Наварро – железно-серый в гречку. Шкуры у обоих были изрезаны, изорваны, а потом сшиты, как лоскутное одеяло, клочья кожи прилажены вокруг ран от пик, от бандерилий, от шпаги. Позади них по сторонам центрального прохода гуськом брели пыльные звери из не взятых на Ковчег, кто в восстановленной оболочке, кто в виде отбеленного костяка. Дикий кабан, Sus scrofa, и пятеро полосатых кабанят, сибирский медведь, мускусный бык с теленком, два разных оленя, зловещий неухоженный лось, молодой дромадер с двумя дырками вместо отсохших ушей, но с ресницами длинными, пушистыми, загнутыми. За пыльным дромадером – скелеты жирафа и ламы, за ними – камаргский теленок и скелет очень маленького камаргского жеребенка, а за этими – череп кита, в 1874 году выброшенного на берег в Сент-Мари-де-ла-Мер.

По стенам длинного зала в клетках были другие звери: обезьянки и ленивцы, хорьки и бобры, пятнистые кошки и белый медведь, орангутанг и горилла. В одной витрине были собраны курьезы: вот двухголовая овца, вот неизвестный монстр с доброй, смирной мордой свесил восьмерку длинных мохнатых ног на двух сросшихся телах.

И рептилии. Кожистая, бурая двуходка, местные безвредные змеи, гадюки в банках. Aspic commun. Vipère aspic, vipera aspic, Lin. И мумии крокодилов из египетских гробниц, бескостные, длинные кожаные свертки, покровители Нима.

Le crocodile, animal sacré des anciens prêtres égyptiens, était embaumé après sa mort. On le trouve en abundance dans les tombes[101].

Сзади замаячил Нильс. Чтобы сделать ей приятное, он заметил, что фраза, высеченная на своде потолка, принадлежит англичанину – Фрэнсису Бэкону и родилась в 1626 году.

Interprète et ministre de la nature L’homme ne peut la connaître Qu’autant qu’il l’observe[102].

– Видите, – сказал он, – и тут о любопытстве.

У него за спиной на стене неподвижно бесновался очень крупный кайман, не египетский, скромный и сигарообразный, а растопыривший когтистые лапы и ярко лакированный.

– Тут, кроме нас, никого нет, и от пыли чихать хочется. Не дали бедным животным умереть пристойно.

– Посмотрите, какие позы у быков, какие швы. Сколько в этом любви.

– Любви?

– В каком-то смысле да.

– Чудовищно.

– Любопытно.

В тот вечер они, как обычно, ужинали отдельно, а потом сидели в баре. Патрисии не хотелось говорить. Стеклянный выступ бара был ярко освещен на фоне сумеречного сада. Фонтан бурлил и поплескивал. Нильс сказал, что хочет ей что-то показать, и выложил на стеклянный столик содержимое карманов своего сине-зеленого пиджака. Несколько камешков – одна-две тессеры[103] из мозаики, кусочек золотого известняка, каменный шарик, черный и блестящий, горсть подсолнечных семечек, грубый амулет в виде железного молота, привешенного к кольцу.

– Я его нашел в антикварной лавке, – сказал Нильс. – На блюде со всякой мелочью, что рабочие выкапывают: пузырьки, бусины, монеты. Я знаю, что это. Это молот Тора. Мьёльнир. Должно быть, из могилы, может, из могилы моего гладиатора. Эти молоточки тогда были везде. И в брачных постелях, и в захоронениях. Может, думали, что молот поможет душе на пути в Валгаллу. Или чтобы призрак не пугал живых. Может быть, под этим тротуаром лежат такие же амулеты. Может быть.

– Вы уверены, что он такой древний?

– Абсолютно. Это моя профессия.

Патрисия взяла темный шарик. Она повертела его против свечи, и в его блестящем теле вспыхнули синие жилки и чешуйки.

– Симпатичный, – сказала она.

– Лабрадорит. Такой полевой шпат.

Он поколебался.

– Когда я хоронил Лив – жену, – я выбрал плиту из цельного лабрадорита. Это дорогой камень. В стране северного сияния он сверкает, как само северное сияние. Я на нем написал просто «Лив» – это значит «жизнь». Она была моей жизнью. И даты, потому что она родилась, а потом умерла. Могила в церковном дворике, вокруг свободно. Для деревьев и кустов у нас в основном слишком холодно. Я положил ей в могилу молот Тора – так бы сделали мои предки. Тор был бог молнии. И в лабрадорите живет молния.

Патрисия быстро положила камешек. Нильс посмотрел сквозь стакан на кедры и оливы и пышно волнуемую воду.

– В соседнем городке, ближе к полярному кругу, растет одно-единственное дерево. Вы знаете, от Осло до этих городков столько же, сколько до Рима. Дальше, чем до Нима. И каждую зиму люди дерево укутывают от холода, заворачивают, как в саван. Солнца месяцами не видно, живем в темноте, с деревом в саване. И воображаем юг.

Он, как игровые фишки, двигал по стеклянному столику камешки, семечки и амулет.

Сначала Патрисия спала крепко. Потом вдруг проснулась посреди путаного сна с длинными коридорами, полными высоких стеклянных витрин. Она подошла к окну. В квадратной створке висел огромный жидкий шар лунного света. Полнолуние и множество звезд. Луна обливала садовую стену, и огромная чаша с геранями, огненная днем, была теперь серебристо-розовая. Кондиционер тихо гудел и пощелкивал. Она прижалась лбом к стеклу. Какой-то ритм пробивался в сознание. «Вместилище безудержного духа, теперь ты холодно»[104]. Пальцы ее живых, золотистых ног задвигались по мягкому ковру, она стала тереться лицом о почти холодное стекло. Когда она открыла окно, повеял теплый воздух, хоть лунный свет и был холоден.

Она заказала завтрак в номер. Вышла рано, но все равно жаркий воздух охватил ее, как вода в горячей ванне, едва она выступила из тени отеля. Пошла к Квадрату искусств. Это красивое здание, сдержанное, прозрачное, почти несуществующее – пространство серых стеклянных кубов на тонких колоннах матовой стали. Оно выше, чем Квадратный дом, но его призрачные линии согласуются, повторяют и преломляют пропорции Дома в его элегантной несомненности. Патрисия поднялась по широким крутым ступеням. В спокойном, приглушенном свете висели полотна немца Зигмара Польке. Ее восприятие то обострялось, то ослабевало, словно кто-то внутри сбивал масло или в ковшике кипела вода: поток вверх, бурная, иззубренная поверхность, поток вниз, взрыв пузырей. Она тихо плыла из зала в зал, ноги в плоских босоножках двигались беззвучно, муслиновая юбка цвета лаванды обвевала прохладные колени. Зигмар Польке силен, ироничен и разнообразен. Прежняя Патрисия была бы в восторге. На выставке была целая стена с изображениями сторожевой вышки на углу ограждения из колючей проволоки. Был зал, полный прелестных, радостных образов Французской революции. Горка каких-то свертков, треугольник, два куба, диагональ в ярких пятнах сине-бело-красного орнамента, цветок, галльский петух, очертаниями переходящий в гильотинный нож, лестницу и корзину. Два щеголя восемнадцатого века на идиллической поляне перекидывают мяч, который оказывается отрубленной головой. В другом зале был увеличенный рисунок: Госпожа Метелица взбивает свою облачную перину, из перины идет снег. Еще был высокий зал с огромными полотнами в романтических, расплесканных пятнах цвета. Серия называлась Apparizione[105]. Позолоченные лужи, моря кобальта и ляпис-лазури. Плавучие молочные и сливочные облака и пары́. Расколотые горные пики, синие мысы, расселины и фьорды клубящегося индиго. Скалы, нависшие над кармазинными и суриковыми озерами с драконьими челюстьми или длинными пальцами цвета сливы и беленой кости, зажавшими клочья пены. Закутанные в покрывала норны[106], глумящиеся призраки, тонущие белые птицы и крошащиеся цитадели. Рядом с этими видениями – таблички с текстом, где говорится о расточении и опасности. Польке пишет красками, от которых сегодня все отказались, попросту – ядами: аурипигментом, швейнфуртской зеленью, ляписом. Он смешивает нестабильные вещества: алюминий, железо, калий, марганец, цинк, барий, скипидар, этиловый спирт, метанол, сажу, сургуч и едкие лаки. Его поверхности движутся и расплываются, пятна меняются и мутнеют, формы ненадежны, цвета переменчивы. Мир его фантомов жуток и упоителен. Патрисия смотрела, распахнув глаза. Вот они, красота и опасность, перед ней на плоском холсте. «Что теперь делать? Что я могу?» Она смотрела, как падают завесы тающего снега и свернувшихся сливок. Как понять, что пора перестать смотреть? Это же не книга, где страница, страница, страница, конец. Как решиться?

На последнем этаже Квадрата, позади лестницы, есть балкон. Выходишь на него – и больше нет дымчатого стекла между тобой и зноем, тобой и светом, и внизу город, сложное соположение округло изогнутых улиц с приплюснутыми конусами красных крыш. На горизонте – восьмигранник Великой башни[107]. Патрисия вышла на балкон. Горячий воздух был плотный, как стекло, можно было дотронуться пальцем. Она рассеянно приблизилась к перилам, посмотрела по сторонам и вниз. Повернулась и откинулась назад в балконном углу, откинулась и стала глядеть в глубокую яркую синеву. Она была невесома, несущественна в своем лавандовом, легком, как тень, платье. Она перевесилась дальше. Вовне. В глазах и ушах шипел зной. Вот ноги ее оторвались от пола, она балансировала, она клонилась. Рука схватила ее запястье, потянула назад. Для надежности Нильс сжал и второе запястье. Его лицо нависло над ней, угловатое в тени вангоговской шляпы. Очень сердитое лицо. Намертво уперев ноги в пол, колени – в ее колени, он втянул ее обратно в коробку балкона.

– Оставьте меня в покое.

– Как я могу вас оставить?

– Очень просто. Уйдите.

– Не могу. Пока не могу.

Во враждебном молчании они вышли из галереи и встали лицом к лицу на ступенях под жарким солнцем.

– Прошу вас, – сказала Патрисия ледяным голосом корректной англичанки, – оставьте меня в покое.

– Я считаю, я должен…

– Я из-за вас уеду. Из-за того, что вы вмешиваетесь в мою жизнь.

– В вашу смерть.

Патрисия пошла прочь, быстрая и разгневанная. Она не оглянулась посмотреть, что он там делает или не делает. На площади Асса́ не бывает тени. Из золотистого камня там высечены современные фонтаны – вот гигантская голова, извергающая чистую влагу в узкий длинный желоб, вот бронзовые юноша и дева подставили ладони под воду, стекающую с полуразрушенного портика в бледно-аквамариновом круглом бассейне. Патрисия вышла на середину площади, и ее начало трясти. Спотыкаясь, она подалась к воде, к бледной синеве под сияющим темным небом, и упала ничком, как в кино падают путники в пустыне. К горлу подкатила тошнота. Солнце звонило, как гонг. Меж крепко сжатых горячих век текли слезы. Она упала вниз лицом, чтобы утонуть в двух дюймах теплой водицы…

Большие, костистые руки Нильса снова сжали ее, приподняли за плечи. Против солнца он был просто темным пятном, тенью с колючими краями. Он поднял ее, и она, шатаясь и глотая слезы, приникла к нему. Он обнял ее на мгновение, потом снял шляпу и надел ей, с белых кудрей на бронзовую «шапочку».

– Пойдемте, нужно уйти с солнца, – сказал он.

Они сидели у нее в номере. Патрисия в ситцевом кресле, он – неловкий – на хорошеньком стульчике при письменном столе. Недовольно бормотал кондиционер. Нильс всего второй раз был у нее. Он вытер ей лицо холодной фланелью, налил в стакан минеральной воды из мини-бара.

– Так не может продолжаться.

– Это не то, что вы думаете.

– Я вам расскажу сказку. По-норвежски она называется Følgesvennen, а по-французски Le Compagnon[108]. Так вот, жил один молодой человек, и однажды ему приснилась прекрасная королевна. Он проснулся, продал все, что у него было, и пошел ее искать. И вот он идет много месяцев, ушел уже очень далеко, дальше далекого, и посреди зимы приходит к церкви. А у церкви стоит глыба льда. И в этой глыбе стоя вморожен мертвец. Тут выходит священник, и молодой человек его спрашивает, почему мертвец во льду. Оказывается, это был великий грешник, его казнили и поставили перед церковью, чтобы люди на него плевали. И никто не хочет заплатить за похороны, поэтому он тут и стоит… Когда я на вас смотрю, как вы ходите под солнцем без шляпы, я вспоминаю про эту ледяную глыбу.

– А дальше что было?

– А, ну молодой человек спрашивает, чем мертвец провинился. Священник отвечает, что он был слуга и разбавлял водой хозяйское вино. Молодой человек говорит: «Ну, это невеликий грех» – и отдает остатки денег, чтобы мертвеца вырубили изо льда и похоронили по-людски. Остается без гроша и идет дальше. И в тот же вечер встречается ему какой-то человек и хочет наняться в слуги. «Нет у меня денег слуге платить». – «Ну, тогда я тебе товарищем буду». И идут они дальше с товарищем. Ну, потом у них всякие приключения, встречают они трех старух-троллих, каждая живет в пещере. И каждая предлагает молодому человеку сесть в каменное кресло. А товарищ каждый раз говорит: «Сядь ты первая». Троллихи отказаться не могут, садятся, и кресла их зажимают так, что не встать. Он им обещает, что выпустит за награду, и те дают ему клинок, нить и шапку-невидимку. А он обещания не выполняет, оставляет их там сидеть… Вообще я заметил, что в норвежских сказках герои какие-то особенно вероломные. Договорятся с троллем, а потом не моргнув глазом обманывают.

– Вы неправильно понимаете, – сказала Патрисия.

– Что я неправильно понимаю?

– Насчет мертвеца во льду. Это не я мертвая. Я мертвого бросила.

И она рассказала ему в общем весь тот день: «Узкий дом», и как Тони упал, и как она оставила свою жизнь и уехала в Ним.

– Так что, видите, вы жену похоронили под тем камнем, а я… а я ушла. Не видела причины остаться.

Наступила долгая тишина. Патрисию в ужас – да, это правильное слово – привела уместность этого образа: человек во льду. Она рассказала Нильсу про свой побег, теперь она ожидала, может даже надеялась, что он ее осудит. Но он, похоже, онемел.

– Я не думала, что поступаю неправильно. Я его любила, он умер, все кончилось. Для меня, по крайней мере. Но чувство такое, что я виновата, страшно виновата. Не перед детьми, как вы, наверно, подумали, которым пришлось разбираться… со всем этим разбираться. Перед ним. Я его бросила.

Нильс глядел в окно.

– Чем кончается ваша сказка?

– Королевну они нашли. Там был замок, ну, как обычно: вокруг частокол, на каждом колу по черепу, всё жениховские. Дальше королевна дает молодому человеку три задания. В первую ночь нужно устеречь ночью золотые ножницы, во вторую – клубок золотой пряжи. Оба раза она их сама у него крадет. На ней лежит колдовство, она каждую ночь летает на баране к своему любовнику-троллю. Но товарищ делается невидимым, летит за ней, забирает вещи, так что наутро молодой человек их приносит. Два задания выполнены. Тогда она говорит: «Принеси мне то, о чем я сейчас, в эту минуту, думаю». – «Как же мне знать, о чем ты думаешь?» Молодой человек впал было в отчаянье, но товарищ опять за ней полетел, полетел и услышал, как она говорила уродливому троллю, что думала о его милой головушке. Товарищ, конечно, взял волшебный меч, отрубил троллю голову и принес молодому человеку. На другой день молодой человек бросил голову к ногам королевны, и ей пришлось за него выйти замуж. Дальше они снимают с нее заклятие: купают по очереди в молоке и в пепле – да, я это точно помню, нужно было отмыть ей кожу. После этого она становится ему хорошей женой. Товарищ уходит на пять лет, потом возвращается и требует награды. Молодой король отдает ему половину всего, что имеет. Товарищ говорит: «У вас тут еще кое-что народилось, пока я в отъезде был». Тогда они ему выносят своего сына, молодой король поднимает меч, чтобы разрубить мальчика пополам, по справедливости, но товарищ хватает его за руку и говорит: «Ты ничего мне не должен, потому что я – дух того человека из ледяной глыбы. Теперь я могу упокоиться с миром». Это мрачная сказка, миссис Ниммо.

– Не совсем.

– Вы правильно чувствуете, миссис Ниммо. Вы виноваты и перед мертвым, и перед живыми. Думаю, можно все исправить. Вы можете вернуться и все исправить.

– Спасибо, – серьезно сказала Патрисия. И поцеловала его в худую, прохладную щеку.

В ту ночь она не спала, лежала недвижно, а на нее наплывали луны и звезды, что бывают между явью и сном, волны накатывали на берега, небеса загорались синими и багряными полотнищами, словно она вступила – или провалилась – в некий мир мистических абсолютов. Когда она наутро спустилась вниз, Нильса нигде не было видно. Вестибюль и ресторан оживились. Пришло время корриды, и в отель потянулись матадоры со свитой. Два-три фотографа стояли, лениво прислонившись к колоннам. Темноликие испанцы обменивались церемонными кивками, пока коридорные грузили в золоченую клетку лифта чехлы с яркими одеждами и оружием. Патрисия почти не обратила на них внимания. Она вышла и все утро ходила, легко и машинально, от фонтана к фонтану, от крокодила к часовой башне, от головы Мемнона[109] к наивным бронзовым влюбленным. Арены, как обычно, избегала. Вечером улицы до отказа наполнились веселыми нимцами, слышались взрывы музыки и петард. Патрисия держалась подальше от всего этого. Она была в другом мире. Она искала Нильса в ресторане и в саду, но не нашла. В первый день она легко подумала, что подождет: время превратилось в пещеру, полную цветного света, где тарелками катились планеты, рыбы выпрыгивали из волн и зубастые рептилии плавали и нежились в воде. На второй день он пару раз привиделся ей на улице, но это все были чужие высокие мужчины в соломенных шляпах и льняных пиджаках. Она хотела побыть в саду, но там было слишком много любителей тавромахии. Они сидели под большими льняными зонтами, пили коктейли, обсуждали фаэны[110], красиво поводили голыми бронзовыми плечами. Вечером она его увидела, а он ее нет. Он ругался с администратором. Так ругаются, например, когда заведение вежливо предъявляет счета, оплатить которые нет возможности. Прежняя, остро проницательная Патрисия поняла бы все по интонации, по одному жесту. Но Патрисия новая, по большей части рассеянно пребывавшая в каком-то другом измерении, с трудом осознала, что что-то неблагополучно, и уже было подошла к Нильсу, с которым ей нужно, очень нужно было поговорить, как вдруг смутно поняла, что он пьян. Голова, руки и ноги его двигались как придется, слишком громкий голос не слушался, лицо разгорелось. Она отступила. Поднялась на лифте, легла на кровать. Заказала ужин в номер и долго прождала из-за корридных маньяков, наводнявших отель и перетекавших из помещения в помещение. На третий вечер корриды она мимо бара «Хемингуэй» прошла в сад поискать Нильса или свободный столик, чтобы можно было смотреть на фонтан. Фонтан пустили сильней, возможно в честь матадоров. Где раньше был бурлящий аквамариновый куб подвешенной воды, поднималась теперь высокая брызжущая колонна. Она немного покачивалась, как хвощ на ветру, и сеяла на траву блестящие капли и белую пену. Сквозь стеклянную стену бара и кокон из жидкого стекла, в котором пребывало ее сознание, она увидела, что на дальнем конце веранды завязалась драка. Доносились крики, но слов было не разобрать. У одного из столиков металась группа наподобие Лаокоона с сыновьями и змеями, причем одна фигура возвышалась над другими, вознося серебряный круглый щит и сверкающую бутылку. Это был Нильс: сине-зеленый пиджак то ли в крови, то ли в красном вине, волосы растрепаны, рот раскрыт в реве. Он отбивался от когорты официантов в белых фартуках, под предводительством метрдотеля во фраке. Один или два смуглых испанца стояли рядом, сочувствуя, но не участвуя. Мужчины метались, плюмаж фонтана качался в темном саду. Нильс поверг метрдотеля тяжелой серебряной крышкой для блюда – так вот что это было такое! – и пал сам, после чего был более-менее повязан скатертями и салфетками и, несломленный, полууведен-полуунесен в отель. Патрисия обернулась к бармену и заказала фрамбуаз со льдом. Села за стеклом и стала глядеть на кубики льда. Бармен объяснял какой-то молодой паре:

– Нет-нет. Ничего серьезного. Он ругал корриду. Вот уж чего в Ниме делать не стоит, особенно в такое время.

– Что же его не устроило? – спросил муж, смеясь, обнимая жену за шелковое коричное плечо. – Быки или матадор?

– Mise à mort[111]. Он откуда-то с севера, они там не понимают, как это мы убиваем быков.

Пара снова засмеялась, так свободно.

– Средиземноморская культура другая, – сказал бармен. Он увидел, что Патрисия прислушивается, и плавно перевел разговор на красоту ночи, яркость луны и обилие падающих звезд в эту пору.

Патрисия не пыталась выяснить, что сталось с Нильсом. Она встретила его, когда фиеста уже кончилась и матадоры торжественно уехали в блестящих старинных лимузинах вместе с прихлебателями, перетянутыми ремнем сундуками, яркими плащами и шпагами.

Она увидела его на улице Аспик. Он смотрел в витрину, сдвинув шляпу на шишковатый лоб, на заросших щеках золотилась щетина. Она не успела к нему подойти, он повернулся и широко зашагал прочь, торопливый и неловкий. Она пошла следом и не остановилась, даже когда он пересек улицу и вошел в Арену. Немного переждав, она купила билет и вступила в круг.

Арена не лабиринт. Это продуманная система тоннелей, колоннад, лестниц и уменьшающихся кверху круглых зрительских ярусов, открытых небу. Патрисия сперва прошлась в емкой, сводчатой темноте нижнего круга. Пахло каменной затхлостью и застарелой мочой, мочой испуганных животных, частично перебитой одежавелем. Вокруг была немая, занемевшая тишина. Попадались автоматы с кока-колой и урны с пустыми бутылками от шампанского. Через полтора темных круга она наугад рванулась в какую-то арку и вверх по лестнице и вдруг вышла яруса на четыре выше. Внизу была круглая арена с причудливыми узорами, проведенными граблями в песке, и красными деревянными щитами, за которые – кто прыжком, кто на карачках – прячутся матадоры от стремительно налетающих рогов. Нижний ярус был почти у самой земли. Патрисия читала, что вряд ли здесь устраивали бои с дикими зверями: ограждение слишком низкое. Только люди убивали здесь друг друга замысловатыми способами да плясали замысловатые, тонкие пляски с величественными животными на точеных копытцах, пока все вокруг не замрет на секунду, а там – крупная дрожь и клинок. И все эти столетия люди приходили сюда, радостные, вместе смотреть на смерть. На ярком свету было плохо видно, она не могла разглядеть ни Нильса, ни кого еще. Она снова нырнула под арку, прошла какую-то часть круга, поднялась на одну из верхних открытых галерей и двинулась по периметру. С высоты тяжелого каменного цилиндра она увидела на той стороне, далеко, соломенную шляпу и пятно пиджака невинного, скандинавского сине-зеленого цвета. Опять по кругу и вниз, и вот она опустилась рядом с ним на камень, кем-то грубо для нее обтесанный. Стояла каменная тишина древностей и жаркая, просторная тишина полудня на открытом воздухе. Было жарко, очень жарко, камни были горячие. Узоры на песке были красивы и зловещи. Она сидела тихо, и он сидел, уронив голову в ладони, не шевелясь. Высоко в небе черные птицы выводили собственные круги.

– Нильс…

– Мне нечего вам сказать.

– С вами неладно?

– С чего вы взяли? Да, неладно. А теперь, миссис Ниммо, оставьте меня, пожалуйста.

– Я видела, как вы дрались.

– Я впал в берсеркерский транс, – отвечал он с некоторым мрачным самодовольством.

– Я видела. Из-за чего?

– Из-за того, что вы мне рассказали. И потому, что был здесь, смотрел на бой быков.

Патрисия не поняла и замолчала, скользя глазами по белому краю круга. Он проговорил, уткнувшись в руки:

– Я думал, это будет мистерия. А это было отвратительно.

– Я это вам и так могла бы сказать.

Англичанка, поджатые губы. Он сказал что-то по-норвежски.

– Что?

– Jeg er redd jeg var død lenge før enn jeg døde. Я был мертв задолго до смерти. Пер Гюнт. Великий обманщик. Великий норвежский народный герой. Вранье, старые байки и похвальба. Я вам солгал, миссис Ниммо. Вы мне не лгали и в конце концов сказали – то, что сказали. И я взялся вам быть судьей и исповедником. А ведь то, что я сделал, гораздо хуже.

– Расскажите, – попросила она, хотя, в общем, не хотела ничего знать и смутно боялась, что жена умерла не своей смертью и сейчас ей придется выслушать что-то чудовищное.

– Я не этнолог, миссис Ниммо. Я учитель младших классов. Был учителем. Я не разбираюсь в археологии. Я никогда не был женат. Про жену солгал, про лабрадорит тоже. Все ложь.

– А город с единственным деревом?

– Это правда. Я там жил. Жил с матерью и теткой и работал в школе, пока не пришлось уволиться. Мать умерла три года назад. Ей было восемьдесят шесть. Мне остался дом и то, что она накопила.

Патрисия ждала. Черные птицы кружили в небе.

– Последние пять лет она меня не узнавала. Я все делал. Мыл ее. Одевал. Тетя сидела и улыбалась. И пела. Иногда плакала. Потом она тоже… рассыпалась. Мне пришлось уволиться, на мне были две старые женщины в колясках, они кивали, бормотали что-то, кричали – они иногда очень злились друг на друга… Потом мать умерла. Мы с тетей похоронили ее на церковном погосте. А про лабрадорит я сам себе придумал, когда нашел в лавке камешек и он мне напомнил Север.

– А потом и тетя умерла?

– Нет, миссис Ниммо. Потом я собрал чемоданы, продал дом, посадил тетю в коляску и отвез на вокзал. Сначала на юг, в Осло, оттуда в Стокгольм. Там есть знаменитая клиника, неврологическая. И вот я ее туда привез, миссис Ниммо. Я никому заранее не звонил, ни о чем не договаривался. Особого внимания мы не привлекали: там целая клиника таких, как мы. Нам еще навстречу попались сестры, тетя их так вот рукой поприветствовала, как королева. Они улыбнулись. Я быстро прошел по этажу, нашел очередь подлинней – больные все у аптечного киоска собираются – и оставил тетю в этой очереди, в коридоре. Она всем там улыбалась, она вообще людям улыбалась, она была добрей, чем мать. А я ушел, миссис Ниммо. Это был преднамеренный поступок, я, как преступник, все спланировал. У нее ни в карманах, ни в сумке ничего не было такого, чтобы можно было понять, кто она или что она с севера. А потом я приехал сюда. Наугад ехал – все так же, как вы рассказывали: пересаживался с поезда на поезд и ехал на юг. В Европе теперь границ нет, кто меня заметит? Все деньги у меня были с собой. Вот так. Преднамеренно в высшей степени.

– Но вас можно понять. Вы были в тяжелейшей ситуации. Вы просто дошли до предела… До предела.

– Нет. Мы оба знаем, что это не так. Я из кальвинистской семьи. Я уже горю в аду.

Болезненно худой, он сидел сгорбившись под яростным средиземноморским солнцем, палившим каменный остов амфитеатра.

– Но может быть, вы сделали все, что могли?

– Я не для того рассказывал, чтобы это услышать. Я должен был все высказать вслух. А теперь простите, у меня есть дела.

Он встал.

– Но вы не наделаете глупостей?

– Это вас не касается. Но спасибо. Не наделаю.

Он, не оглядываясь, ушел в сводчатый тоннель.

В ту ночь ей приснился сон. Она была на Арене, сидела там же, где они сидели с Нильсом (которого не было ни на ужине, ни в баре). Небо было – черная ночь со звездами, но песок на арене светился солнечным светом. В ее замкнутом ясном кругу бились двое. На них были костюмы из белого льна или сурового полотна, похожие на фехтовальные, и фехтовальные маски. Вокруг кучами было свалено всевозможное оружие. Трезубцы, тяжелые сети ретиариев, короткие мечи, длинные мечи, стилеты, кортики, палицы и боевые топоры. Бойцы брали их все по очереди и бросались друг на друга одержимо и безобразно, крушили и кололи с чудовищной яростью. Полотно покрывалось прорехами, кровь каплями, струями брызгала из скрытых под ним тел, пропитывала ткань и яркий песок. Кровь текла из безликих сетчатых лиц. Вот один, а за ним второй под ударами повалился на колени, а удары падали, падали со всех сторон. Это длилось и длилось, и Патрисии нельзя было отвести глаза, оторваться от камня, встать, заговорить, проснуться. Потом случилось странное: противники остановились и бойня обратилась вспять. Кровь и плоть – внутренняя и внешняя, частичками и клочьями плавающая в лужицах и липнущая к одежде – все это красное почернело, ринулось вспять, втянулось в раны, испарилось с песка, впиталось в полотно. На арене, в круге блестящих, нетронутых лезвий стояли невредимые бледные фигуры. Они поклонились ей, прокрутили сальто, взвихрив песок, и снова принялись рубить, и колоть, и брызгать кровью.

Она заметила, как это бывает в снах, что рядом кто-то есть, может быть, уже давно, с самого начала. Это был Тони, крепкий и здоровый, постройневший с того последнего дня. Тони улыбался и молчал. Те двое в крови были реальны и неизбывны. Она хотела, чтобы Тони остался. Она так рада была видеть его живое лицо, морщинки у глаз, приподнятую левую бровь, теплые губы. Она знала, что он, такой настоящий, не существует, и это была мука. Он исчезнет, она проснется. Она спросила:

– Почему они так?

Он улыбнулся, словно эта бойня была естественна и даже приятна. Он молчал. Он положил ей на колено теплую руку. Она заплакала и проснулась.

На другой день она увидела Нильса в его обычном углу на террасе. Пошла прямо к нему. Он не поднялся ей навстречу. Она спросила, можно ли присесть, и он неохотно жестом показал, что можно.

– Я еду в Англию, мистер Исаксен. Не навсегда. Только узнать, что они с ним сделали.

– Кто – они?

– Мои сын и дочь.

– Вы о них не рассказывали.

– Не рассказывала… Зачем им было тогда еще обо мне беспокоиться?

– Вы, однако, все сделали, чтобы они беспокоились. – В голосе его был ледок.

– Я подумала… Может быть, вы бы могли поехать со мной? – Сказалось неловко, она думала по-французски: Voudriez-vous m’accompagner?

Он без улыбки спросил:

– Что вы задумали?

– Я должна увидеть могилу мужа. Я не должна была его так бросать. А что потом, не знаю.

– У меня нет никаких дел, миссис Ниммо. Совершенно никаких. Я поеду с вами.

Через несколько дней они нашли могилу Тони в Саффолке, на церковном погосте, недалеко от летнего дома Бенджи. Церковь – как все они в этих местах – походила больше на каменный бастион с башней. Здесь Бенджи крестил своих детей. Погост был обнесен стеной, зеленела трава, кругом росли тисы и кедры. Патрисия подумала, что для памятника еще рано, земля не осела, и какое-то время искала впустую, ожидая увидеть свежий холмик и временную деревянную табличку. Нашел Нильс. Кричаще-белый мраморный крест, и перед ним – четырехугольник, обведенный мрамором и заполненный блестящей белой мраморной крошкой. Нильс позвал Патрисию:

– Вот тут есть Ниммо.

Она подошла, прочла серую гравированную надпись. «Энтони Пирс Ниммо». Его даты рождения и смерти. «Отцу от любящих Бенджамена и Меган». Цветов не было. Патрисия принесла с собой анемоны, бордовые, лиловые, темно-синие, бело-восковые. Она стояла, сжимая букет. Нильс нашел где-то банку от джема и налил в нее воды возле навеса с садовыми инструментами. Патрисия бережно поставила банку с цветами у подножия креста. Потом стояла, слушая невидимого дрозда и мягкий ветер в кронах деревьев. Нильс стоял в стороне – не подчеркнуто, но в стороне. Патрисия достала из сумочки темный карандаш для бровей. Наверху камня заглавными буквами, не так крупно, как надпись, старательно вывела:

ЕДИНСТВЕННЫЙ УШЕЛ, ОТНЫНЕ НЕТ

ЗДЕСЬ НИКОГО ДОСТОЙНОГО ВНИМАНЬЯ[112].

Нильс подошел, прочел.

– Когда я поняла, что его люблю, я ужасно испугалась, что он умрет. Я по ночам лежала и бормотала себе эту строчку. Бывает, увлекаешься выдуманным горем, как будто пьянеешь, но я правда боялась, что он умрет.

Они стояли рядом. Остро пахло сырой потревоженной землей, перегноем, энергией разложения. Патрисия сказала:

– Как это уродливо. Мраморная крошка, прямоугольник – все это. Я люблю землю – знаете, тихое растворение. А это вульгарно.

– В этом есть свое великолепие. Напоминает снег, лед, Север.

– Нужно позвонить Бенджи и Меган. Вы правы, я плохо с ними поступила. Нужно дать им знать, что я жива, что здорова… банк ведь, конечно…

– Можно послать открытку.

– Открытку?

– Для начала. Из Осло, из Стокгольма. Из Трондхайма.

– Вы едете домой?

– Не навсегда. Просто узнать… что стало с тетей.

Патрисия до той минуты сомневалась, что тетя вообще существует. Она стояла в таком английском, зеленом церковном дворике и смотрела на блестящее пространство белой крошки, заключенное в каменный белый прямоугольник. Ей вспомнился Ним горячим шаром, голубым и белым, хранящим внутри цилиндры и кубы кремового камня. Подумалось о неизведанном Севере, о зеленых фьордах, о сиянии в небе, о единственном дереве. Она сказала:

– Хотите, я поеду с вами?

Нильс зашаркал по влажной дорожке некрасивыми ступнями.

– Я бы не стал отнимать у вас много времени. Но да, я был бы вам благодарен. Тогда – в таком случае – это становится возможно.

– Значит, я еду, – сказала Патрисия.

Они медленно пошли прочь, плечом к плечу.

Ламия в Севеннах

Я б горе разметал по всей Вселенной,

Пусть весть о нем летит везде стрелой.

Уж лучше бы я был совсем глухой,

Чем завлечен поющею Сиреной.

Пусть станут оба глаза влагой пенной,

Лоб – каменным и сердце – головнёй,

Но к той красавице я ни ногой —

Небесной, но, как люди, столь надменной[113].

В середине восьмидесятых Бернард Ликетт-Кин пришел к выводу, что тэтчеровская Англия – среда, для обитания непригодная: нравы как в джунглях, озон обжигает легкие, денег в банках полно, но за каждую мелочь плати. Он продал свою квартиру в Хэмпстеде и купил в Севеннах домик на склоне горы. Дом в три комнаты, рядом – большой амбар, который Бернард утеплил и оборудовал под студию, где зимой работал, а летом хранил всякую всячину. Удастся ли поладить с одиночеством, он не знал, поэтому заранее запасся большим количеством красного вина, коего пил сперва много, а потом поумерился. Воздух, свет, адская жара и лютый холод и без алкоголя оказались средством сильным – даже, пожалуй, чересчур. Стоя на горном уступе перед домом, он сражался и с мистралем, и с трамонтаной, и с молниями, и с рокочущими тучами. Погода в Севеннах – сплошные крайности. Причем в разные дни стоял то белый зной, то желтый зной, то палящий синий. Он несколько раз написал зной и свет – только их, больше почти ничего, – а еще несколько пейзажей с видом речушки, бегущей у подножия горы, на склоне которой, изрезанном террасами, стоял его дом. Пейзажи были густо-зеленые, испещренные лазурными пятнышками (зимородки) или голубовато-синими (стрекозы).

Картины он погрузил в свой фургон, отвез в Лондон и продал за недурную сумму презренных денег. Накануне открытия своей персональной выставки пошел на предварительный просмотр для узкого круга и обнаружил, что разучился поддерживать разговор. Он только таращился на собеседников и фыркал. Сложения он был крепкого, крупного и в минуты растерянности казался воинственным. Приятели остались им недовольны. Сам же он нашел Лондон таким же суматошным, зловонным и ненастоящим, каким тот вспоминался издали. И он поспешил обратно в Севенны. На вырученные деньги он на участке, покрытом засохшей грязью и заросшем кустами, построил себе бассейн.

Не то чтобы сам построил. Строила его компания «Жардинери эмрод», два расторопных молодых человека, которые собственноручно очищали участок от грязи и огромных валунов, сами копали, сами укладывали гидроизоляцию, сами соорудили гудящую подсобную будку, где было полным-полно всяких труб, кранов и стоял похожий на котелок с песком вихревой фильтр.

Бассейн был голубой – того оттенка голубизны, который обычен для бассейнов, – с отделанными плиточной мозаикой стенками; в глубине добродушно резвился синий мозаичный дельфин с бледно-голубым глазом. По форме бассейн – не скучный прямоугольник, а неправильный продолговатый треугольник со скругленными углами, очертаниями повторяющий террасу, на которой он расположился. Бортики – из белого камня, обработанного так, что прикасаться к ним в жару одно удовольствие.

Узнав, что Бернард хочет голубой бассейн, молодые люди удивились. Голубой – как-то moche[114]. Сейчас все больше заказывают серо-стальные, или изумрудные, или даже темно-бордовые. А ему не давали покоя голубые пятнышки, которые он видел вдоль южных склонов гор, когда летел из Парижа в Монпелье. Это была строптивая голубизна – голубизна, которая соглашается появляться лишь на полотнах Дэвида Хокни[115], и ни на чьих больше. Такую голубизну можно и нужно употребить на что-то еще. Постичь ее надо, сразиться с ней. Каждая картина Бернарда – битва. У склонов неулыбчивых гор эта добрая голубизна, этот не встречающийся в природе аквамарин смотрится совсем иначе, чем возле голливудских вилл. Рядом с этим бассейном – никаких голых мужских задов, никаких пляжных зонтов, никаких теннисных кортов. А в реке вода течет степенно, среди водорослей снуют стайки иглообразных сарганов и их тени, вьются водяные змейки, потоки ветвятся, обтекая гальку и валуны. Этой полупрозрачной голубизне место здесь, в этой местности.

Он снова и снова погружался в бассейн и плавал, пытаясь разгадать эту голубизну – она совсем иная, когда плещется у тебя под носом и убегает вперед перед глазами, когда облекает гребущие руки и трепещущие пальцы ног, проникает в пах и подмышки, окрашивает волосы на груди, в которых ненадолго поселились пузырьки воздуха. И в этой голубизне по бледно-палевой мозаике скользит его тень, синеватая, с могучими руками-веслами. Лучшее время – когда по небу мчат облака: аквамарин обретает холодный стальной оттенок, который потом сбегает, уступая место в жидкой сини золотистому мерцанию. Перед его форштевнем – подбородком – играет всеми цветами радуги сетка из шестигранных нитей, зыблется, серебрится отливом расплавленного стекла. В такие дни по дельфину на дне пробегали сполохи жидкого огня, розового и желтого, ясного-преясного, и дельфин делился с ними густой синевой. Бывало и так, что гладь бассейна становилась отражающей поверхностью, из которой глядели нависшие ветви и белели два косых штриха – алюминиевые перила лесенки. Стенки бассейна были еще синее – и все же не совсем синие: плоская темная голубизна, которая не давала отсвета, но сама была фоном для отсветов. Молодые люди из «Эмрода» позаботились, чтобы нырять было удобнее, так что бассейн был глубокий. Под ветром поверхность менялась: рябила, морщинилась, плоилась, искрилась алмазными брызгами, покрывалась беспорядочными узорами. Менялась она и от его движений – чем дальше он плыл, чем быстрее, тем больше стеклянные холмы и долины сталкивались, налезали друга на друга, разбегались.

Плавая, он испытывал volupté. Он предпочитал называть по-французски, напоминает картину Матисса. Luxe, calme et volupté[116]. Плавание было напряженной борьбой – так он старался найти ответы на вопросы, относящиеся к геометрии, к химии, к восприятию, к стилю, к другим цветам. Как-то он поставил возле бассейна горшки с петуниями и геранями. Жаркие пурпурная и розовая краски оказались опасны. С голубизной что-то произошло.

Камень – с ним все просто. Просто до пресности. Меловая белизна, бежевый песок, холодные серые тона и невообразимые жаркие серые – с этим он справляется легко – и тени между огромными нетесаными камнями, из которых сложена стена вокруг его участка, – они ему тоже понятны.

А вот небо – задача трудная. Плывя, он видел перед собой большую округлую гору, густо поросшую каштанами с яркой желто-зеленой листвой: незатейливый, чуть наивный зеленый купол на фоне неба. Плывя же в другую сторону, видел скалы – скалистую котловину, темнеющую сланцевыми прожилками, на которой приютилось несколько сосен. Оказалось, что над круглой зеленой вершиной и над голым камнем небо синеет по-разному, а когда несколько коротких часов видишь просто небо над головой, это вся та же беспримесная небесная синь – та же сочная синь, тот же кобальт, та размытая южная синева, которая спорит с голубизной бассейна, со всеми зеленоватыми и сизыми оттенками его неспокойной воды. Бывали и дни неба впрозелень, неба с поволокой, неба с драматическими эффектами, и все-таки эта синь, белизна, и золото, и ультрамарин, и блеклая размытость не уживались с тонами бассейновой голубизны, хоть те менялись и являли свое великолепие в том же мире, где плавал Бернард и его тень, где он и его тень, стоя в солнечном свете, силились их запечатлеть.

И Бернард ворчал под нос: чего мне неймется. Разве это так важно. Ну одолею я это голубое, примусь за что-то еще – что из того. Сидел бы себе спокойно, вино попивал. Или подался куда-нибудь в Эфиопию или Колумбию, работал в холерных бараках, пользу бы приносил. Для чего ломать голову, как передать плотными красками прозрачность или изобразить на холсте воздух. Вот возьму и все брошу.

Но бросить не мог.

Он перепробовал и масляные краски, и акриловые, акварель и гуашь, выстраивал масштабные композиции, писал маленькие простые плоскости и причудливые фигуры из плоскостей. Он пытался схватить свет густыми мазками, вылощить поверхность до блеска, как голландцы и испанцы семнадцатого столетия писали шелк. Одним таким этюдом на овальном подрамнике он остался почти доволен: он писал его ночью, вода снизу подсвечивалась, каменный контур бассейна обступила тьма. Но потом этюд показался ему слащавым. Он то изображал акварелью водянисто-голубой флер на белом фоне, то, подражая Матиссу, сводил вместе синие тона и оттенки с пурпурными: синее – небо, голубое – бассейн, пурпур – петунии, то, как Боннар, сочетал пастель с гуашью.

Взгляд его застыл, голова вот-вот лопнет, ветер его исхлестал, солнце иссушило.

Он был счастлив – счастлив одним из видов счастья, которые открыли для себя люди.

Как-то утром он встал как обычно и, как обычно, бросился нагишом в бассейн понаблюдать, как рассвет окрашивает небеса, а в воде из-под черного и серого выступает голубое.

Послышалось шипение, в ноздри удалил смрад – сера, что ли: глаз у Бернарда острый, а вот обоняние из-за постоянной возни со скипидаром и спиртовыми растворителями притупилось. Он плыл, тревожа сонную воду, а на поверхности вздувались пузыри – лопались, множились, сбивались в густую пену. За Бернардом уже тянулся белый след, при виде которого на память приходят загрязненные реки, сточные трубы кожевенных заводов, стоячая вода в заброшенных шахтах. Бернард выскочил из бассейна и бросился под душ. Потом отправил факс в «Жардинери эмрод». Место, бывшее доселе парадизом, превратилось в преисподнюю. Запах лаванды и соли сменился зловонием. Что вы сделали с моей водой? Верните, верните все как было. Я не могу сосуществовать с этими испарениями. По-французски он выражался более цветисто, чем на своем родном языке. Я осквернен, осквернена моя работа, я не могу продолжать. Как показать этим молодым людям всю глубину его обиды? Он расхаживал по террасе, как разъяренная пантера. Тошнотворный запах просачивался через заросли душистой лаванды, как сорняк в цветочные горшки. Наконец прикатил изумрудный фургон с намалеванным на борту бассейном под пальмой. Всякий раз, как Бернард видел этот фургон, его охватывал и восторг и досада: этот синий и этот изумрудный цвета, наложенные рукой маляра, давали точное и непринужденное соотношение, тот самый аквамарин, который он искал столь мучительно и тщетно.

Молодые люди в шортах и теннисных туфлях, сверкая загорелыми икрами, подбежали к краю бассейна. Поднявшееся над зеленой вершиной солнце осветило больную воду, затянутую грязно-серым гноем. Ничего страшного, успокоили молодые люди, просто это такое вещество, которое мы добавляем в воду, чтобы она не зацвела. У вас, месье Бернард, она не цветет, но мы для профилактики. Через неделю-другую выдохнется, пена сойдет, вода очистится.

– Спустите воду, – распорядился Бернард. – Спустите сию же секунду. Сосуществовать две недели с этими испарениями я не могу. Верните мне чистую соленую воду. Эта вода – дело моей жизни. Сейчас же спустите.

– Он потом будет наполняться несколько дней, – сказал один молодой человек, принимавший отчаяние Бернарда как истинный француз. – Притом на воду есть ограничения: больше положенного объема вам не дадут.

– Можно накачать из реки, – заметил другой. В буквальном переводе – «вытащить из реки», puiser dans le ruisseau, как рыбу на удочку. – Только она будет холодная, прямо ледяная, из горных источников, – добавил эмродовец.

– Качайте, – сказал Бернард. – Качайте из реки. Я англичанин, я в Северном море купаюсь, мне холод нравится. Действуйте. Живо!

Молодые люди забегали. Они открутили краны серых пластиковых труб, выходящих из склона. Бассейн зашипел, вздохнул, и под его вздохи вода начала опускаться, а ниже по склону, ширясь, резвясь и весело журча, хлынул пенистый поток и, разделившись на множество ручьев, побежал к реке. Бернард, который неотступно следовал за молодыми людьми и раздавал указания, заметил:

– Смотрите, какая пена. Всю реку изгадит.

– Там всего-то два литра. Состав безвредный. В каждом бассейне есть, месье Бернард. Средство опробованное, испытанное. Оно же для очистки воды.

В любезной интонации читалось: этот только ты, болван, его сливаешь.

На месте бассейна образовалась яма. Мозаика на солнце поблескивала, и все-таки зрелище было унылое. Просто глубокий котлован с голубыми стенками и дном, в которых нет никакой загадки. Прямо как пол в ванной. Дельфин без огненных сполохов, без ряби, которая придавала ему резвость, стал снулой двумерной рыбой. Бернард заглянул в бассейн с глубокого конца, заглянул с мелкого и оглядел склон внизу, где на листьях крапивы и ежевики таяла пена. Вода вытекала почти целый день, бассейн издавал звуки, напоминавшие тысячекратно усиленный шум из сточного отверстия в ванне – кошмар, одолевавший Бернарда в детстве.

Молодые люди притащили черный пластиковый шланг, похожий на гигантского удава, и что-то вроде торпеды или баллона аквалангиста. Склон горы круто сбегал вниз – туда, где текла зеленая гурливая река. Бернард наблюдал. Эмродовцы размотали шланг, подвели к насосной будке электричество, и раздалось странное мерное «бум – бум – бум» – точно биение огромного сердца, гулко отдающееся в зеленых горах. Из пасти шланга в унылый сухой бассейн-яму хлынула вода. Там, где брызги попадали на стены, мозаика немного ожила и заиграла, как грани кристалла.

– Наполняться будет всю ночь, – предупредили молодые люди. – Если переполнится, не страшно: в дом не зальется. Склон покатый, стечет обратно в реку. Завтра приедем, отрегулируем, профильтруем – и купайтесь. Только будет холодно.

– Tant pis[117], – сказал Бернард.

Целую ночь черный шланг на склоне гукал, как огромная лягушка-бык: бум-бум, бум-бум. Целую ночь вода поднималась и поднималась – тихо, мощно. Бернарду не спалось, он мерил шагами террасу и наблюдал, как ползет вверх серебристая кромка и колышется зеленоватая влага. Наконец он уснул, а поутру весь мир был омыт речной водой. С берега реки по-прежнему доносилось механическое сердцебиение: бум-бум, бум-бум. В воде, разлившейся по террасе, скользила маленькая рыбка, она доплыла до края и вместе со струйкой воды ринулась вниз, обратно в реку. Пахло влагой и свежестью – никакой серы, никакого запаха искусственно очищенной воды. Из Лондона Бернарду позвонил его приятель Раймонд Поттер, сказал, что, может, приедет погостить. Бернард, который гостей принимать не умел, ответил уклончиво и описал свой уютный потоп так, будто это почти стихийное бедствие.

– Вот еще, вода из реки, – сказал Раймонд Поттер. – Вдруг там фасциолы какие-нибудь или шистосомы[118].

– Шистосома в Севеннах не водится, – ответил Бернард.

Эмродовцы выключили машину, она постонала, похлюпала и умолкла. Теперь бассейн наполняла вода травянистого оттенка. Славный цвет, естественный, в тон горам – не тот, над которым он ломает голову. Молодые люди пообещали, что вода скоро очистится: фильтр опять работает.

Бернард плавал в зеленой воде. Тело постепенно вспоминало привычные движения, Взглянув вниз на собственную тень, он краем глаза заметил, что в глубине как будто шевельнулась, свилась в кольцо еще одна тень. Чудеса, сказал он себе, большая змея там, что ли, извивается? В зеленоватой полумгле синел дельфин. Бернард раскинул руки, раздвинул ноги и застыл на поверхности без движения. Послышался тихий плеск, и Бернард, повернув голову, обнаружил, что рядом проплывает желто-зеленая лягушка с персиковыми щечками и таким же пятном на заду. С силой отталкиваясь задними лапками, она доплыла до стенки, забралась в отверстие скиммера и стала оттуда разглядывать Бернарда. На горле у нее мерно бился желтоватый пузырь. Когда она высунулась из отверстия подальше, Бернард обеими руками подхватил влажное холодное тельце и перенес на край бассейна. Лягушка крохотными лапками цеплялась за его палец и, оказавшись на суше, удалилась длинными прыжками. Бернард продолжал плавать. А в глубине по-прежнему двигалось что-то такое, что Бернардом не было.

Так продолжалось несколько дней, хотя молодые люди запустили фильтр, всыпали несколько мешков белой соли и, как обещали, вернули воде аквамариновую прозрачность. То и дело он замечал в воде не свою тень, то и дело внизу что-то шевелилось – глубинные колебания и завихрения воды он ощущал телом. Это его не тревожило: он и верил своим чувствам, и не верил. Вот бы и правда змея. Змей Бернард любил. И обитавших в реке прытких водяных змеек, и длинных, коричневых, с серебристым отливом, которые ползают в прибрежной траве.

Иногда он купался и ночью. Ночью-то он впервые и увидел эту змею – всего на несколько мгновений, когда включил подсветку, от которой вода становилась похожа на бирюзовое молоко. В этом молоке извивалось что-то большое, что-то свернувшееся в две переплетенные восьмерки – змея, не похожая ни на одну из виденных им прежде змей, бархатисто-черная, украшенная длинными алыми полосами и пятнами вроде глазков на павлиньем хвосте, сине-зелено-золотыми, вперемешку с серебряными лунами, и все это меркло, вновь загоралось, дышало под толщей воды. Прикасаться к ней Бернард не собирался, он тихо присел и стал разглядывать. Ни головы, ни хвоста, словно замкнутое кольцо вроде ленты Мёбиуса. А цвета менялись: золото и серебро зажигались огнем и гасли, как лампы; павлиньи глазки то увеличивались, то сокращались; полосы полыхали пунцовым и алым, а потом окрашивались пурпуром, делались синими, зелеными – все цвета радуги пробегали по ним. По профессиональной привычке он старался запомнить и рисунок, и цвет. На мгновение он поднял голову и взглянул в ночное небо. Ковш Большой Медведицы висел над землей низко-низко, на густом ночном бархате сиял белым золотом пояс Ориона. Опустив глаза, он увидел лишь жемчужную воду бассейна, а в ней – ничего.

Многие на месте Бернарда, наверно, с воплями ужаса бежали бы без оглядки; кто посмелее, стали бы тыкать в бассейн сачком; кто безрассуднее, схватились бы за ружье. Бернард же нашел решение своей технической задаче – по крайней мере, в ночном освещении. Между ночным небом и дышащими, растворяющимися глазками и лунами цвет воды разрешается, растворяется, делается вместилищем тьмы, испещренной взблесками живого цвета. Бернард пошел в дом и сделал кое-какие наброски гуашью и акварелью. Потом вернулся и уставился на опустевший бассейн.

Несколько дней он не видел змею и не чувствовал ее присутствия. Он пытался вспомнить ее и перенес ее раскраску на картины с бассейном, отчего те словно к чему-то приготовились и сделались водянистыми. Он стал плавать еще чаще, время от времени призывая подводное существо. «Вернись, – вызывал он из голубой пучины переливающиеся радугой извивы и кольца. – Вернись, ты мне нужна!»

И вот однажды, когда над гребнями гор собиралась гроза, небо нахмурилось и гладь бассейна потускнела, он вновь ощутил движение под водой и поспешно стал озираться. Совсем рядом с ним, изогнувшись на гибкой шее, из воды высовывалась голова, а под ним вился тот самый чудесный то ли шланг, то ли бархатный черный канат, опестренный мерцающими лунами и звездами, павлиньими глазками и алыми полосами. Голова была змеиная, ромбовидная, смугло-чешуйчатая, вдвое меньше его головы. Над ней, словно радуга, сиял странный венец из бледных огней. Бернард повернулся, чтобы рассмотреть ее получше; на него глядели большие глаза, опушенные ресницами, глаза человеческие, очень блестящие, очень жидкие, очень черные. Он разинул рот, поперхнулся водой и закашлялся. Существо оглядело его и тоже открыло рот, обнажив многочисленные мелкие, ровные, острые зубы-жемчужины, тоже человеческие. Между рядами зубов дрожал темный, раздвоенный, самый что ни на есть змеиный язычок. Что-то знакомое, подумал Бернард. Существо вздохнуло. Вздохнуло и заговорило. Говорило оно с местным акцентом, присвистывая, но отчетливо.

– Как я несчастна! – сказало оно.

– Сочувствую, – тупо ответил Бернард, болтая в воде ногами. Он ощущал, как извилистый хвост скользит по его ногам и кончиком задевает причинное место.

– Ты очень красивый мужчина, – сказала змея томным голосом.

– А ты очень красивая змея, – галантно ответил Бернард, глядя, как опускаются и поднимаются нелепые ресницы.

– Не совсем я змея. Я околдованный дух, ламия[119]. Поцелуешь меня – я превращусь в прекрасную женщину, возьмешь меня в жены – буду верна тебе до скончания времен и обрету бессмертную душу. Я подарю тебе власть, и богатства, и мудрость, о каких ты и не мечтал. Ты только поверь мне.

Бернард повернулся на бок и высвободил ноги из обвива разноцветных колец. Змея вздохнула:

– Ты мне не веришь. Мое нынешнее обличье противно тебе, ты гнушаешься ко мне прикоснуться. А я люблю тебя. Много месяцев я тобою любуюсь, я люблю и боготворю каждый твой жест, могучее твое тело, твой возвышенный лоб, движения рук, когда ты пишешь картины. Сколько тысяч лет я живу на свете – никогда еще не встречала я столь совершенного мужчины. Я исполню все, что ты пожелаешь.

– Все, что пожелаю?

– Ах, все, все! Проси. Не отвергай меня.

– Я хочу, – сказал Бернард, переплывая к тому концу бассейна, над которым высилась голая скала, а змея, растянувшись в воде, следовала за ним, – я хочу написать твой портрет – написать тебя такой, как ты сейчас. Есть у меня кое-какие причины, и к тому же ты очень красивая. И если ты согласишься тут ненадолго остаться и побыть немного змеей со всеми этим потрясающими красками и сиянием, – если я тебя напишу вот такой у себя в бассейне – это недолго, – то…

– Тогда ты меня поцелуешь, мы поженимся и я обрету бессмертную душу.

– Сегодня в бессмертные души никто не верит, – сказал Бернард.

– Верь или не верь, все одно. У тебя она есть, и, если ты нарушишь наш уговор, ей суждены ужасные муки.

Бернард не стал напоминать, что он еще не сказал ни да ни нет, а значит, никакого уговора между ними не было. Ему так отчаянно хотелось, чтобы она в своем нынешнем виде оставалась в бассейне, пока он не разберется с цветом, что ради этого согласился бы разделить и страшную участь Фауста.

Несколько дней работа кипела. Ламия любезно оставалась в бассейне и по первой же просьбе то опускалась вглубь, то поднималась на поверхность, извивалась наподобие цифры «три», закручивалась в шестерку или восьмерку, изображала собой букву «О», вилась спиралью или сжималась тугими кольцами. Бернард писал и плавал, плавал и писал. Плавал он теперь меньше, потому что игривые выходки гибкого хвоста действовали удручающе, однако время от времени, чтобы ее приободрить, он и сам поглаживал ее лоснистое тело, обматывал ее хвост вокруг своей руки или свою руку вокруг ее хвоста. Голову, уродливую и отвратительную, он не писал. Змей Бернард любил, женщин – нет. Женским чутьем Ламия угадала, что эта сторона ее внешности у него восторга не вызывает.

– Когда у меня будут розовые губки, зубы мои сделаются очаровательны, – твердила она. – Глаза мои на человеческом лице будут смотреть нежно и таинственно. Поцелуй меня, Бернард, и ты убедишься.

– Потом, потом, – отвечал Бернард.

– Я не стану ждать целую вечность, – предупреждала Ламия.

И все-таки Бернард вспомнил, где он ее, так сказать, видел. Как-то вечером он заглянул в томик Китса и убедился: зубы, ресницы, пятна, полосы, сапфиры, зелень, аметисты, «узор серебряно-латунный» – все оттуда[120]. Зубы и ресницы в описании Китса всегда производили на него отталкивающее впечатление – ему казалось, вечно увлекающийся Китс и тут удержу не знает. Теперь он заподозрил, что поэт видел Ламию воочию или читал описания тех, кто ее встречал, и тоже испытал эстетический восторг, смешанный с отвращением. Антрополог Мэри Дуглас[121] пишет, что объекты, соединяющие в себе разнородное – так сказать, ни рыба ни мясо, – всегда вызывают отвращение и табуируются. Внешность Ламии – голова то бишь – сущая мешанина. Эти молящие глаза… ужасно.

Он поднял глаза от книги: за окном маячило печальное змеиное лицо. Ламия заглядывала в комнату, ореол над головой мерцал, зубы сияли жемчугами. Бернард на всякий случай проверил, заперта ли дверь: не хватало, чтобы во сне он подвергся непрошеному поцелую. И он и она друг у друга в плену. Дописать бы картину, а там можно подумать и о бегстве.

А картина продвигалась. Расцветка змеиного тела стала четвертым членом в формуле: бассейн > небо > горы-деревья > краски. Погруженные в аквамарин, цвета этого тела упоительно сливались и отталкивались, отчего нейроны в мозгу Бернарда неистовствовали чем дальше, тем пуще, а Ламия с каждым днем становилась все печальнее и тусклее.

– Мне так грустно, Бернард. Я хочу быть женщиной.

– Тысячу лет ждала. Ну потерпи еще день-другой.

– Видишь, какая я добрая, когда страдаю.

Неизвестно, как повернулось бы дело, если бы Раймонд Поттер не сдержал слова. Бернард уже позабыл разговор о фасциолах и не то обещание, не то угрозу Раймонда приехать погостить. Но в один прекрасный день на дороге, ведущей к дому Бернарда, зашуршали шины, и по склону медленно взъехал вишневый «БМВ» Раймонда.

– Прячься, – велел Бернард Ламии. – Прячься и сиди тихо. Это страшный англичанин – такое воплощение английского духа, что не продохнуть. Не говорит, а орет, вечно шутит, курит сигары. Добра не жди. Прячься.

Ламия поспешно погрузилась на дно в облаке пузырьков наподобие Млечного Пути.

Из машины вылез ухмыляющийся Раймонд Поттер. Он привез ногу вепря, ящик красного вина, все, что надо для приготовления рататуя, и несколько бутылок грушевого бренди «Пуар Уильям».

– Я со своим провиантом. Где тут у тебя плита?

Раймонд принялся за стряпню. Вечером ужинали на террасе. Подсветку в бассейне Бернард не включил и поплавать гостю не предлагал. Да тот и не стал бы: он был толстый и раздеваться при посторонних не любил, поэтому предпочел есть и курить. Выпили порядочно красного вина, потом порядочно бренди. К горным запахам примешался запах жареной свинины и дыма сигары. Раймонд осоловело уставился на последнюю картину Бернарда. Сказал, что какая-то она зловещая, очень эффектная, жутковатая, необычная и цвета чудны́е, – не слишком ли наворочено? Вынося этот вердикт, он то и дело вопросительно поглядывал на Бернарда, но ответа не дождался: Бернард утомился, подзахмелел и уже клевал носом. Наконец отправились спать. Среди ночи Бернард проснулся и спохватился, что, вопреки обыкновению, не запер окно: рама так и хлопает. Но вокруг никого, он лежит нецелованный – и Бернард снова погрузился в забытье.

На другое утро Бернард встал первым. Сварил кофе, съездил на велосипеде в деревушку за круассанами, хлебом и персиками, накрыл стол на террасе, налил молока в бело-голубой молочник. Гладь бассейна лежала спокойно и неподвижно, всем своим цветом споря с синевой спокойного неба.

Раймонд спускался по лестнице что-то уж очень шумно. Причина была в том, что одной рукой он обнимал молодую женщину с черной, крашенной хной шевелюрой в одеянии из просвечивающей индийской марли, какие продаются по всем рынкам Южной Франции. Это было облегающее платье немного ниже колен, с бретельками, платье унылой черно-бурой расцветки, усыпанное зелеными пятнами-горошинами. Такое платье можно носить и на пляже, и в спальне, и сразу было заметно, что женщина надела его на голое тело. Когда она покачивала бедрами, под платьем колыхался треугольник лобковых волос. Крупные груди ее торчали – это было первое слово, которое при виде их пришло на ум Бернарду. Из-под марли отчетливо проступали соски.

– Это Мелани, – представил Раймонд, отодвигая для нее стул.

Женщина киноэкранным жестом откинула волосы, грациозно усевшись, поддернула марлевый подол и осмотрела свои лодыжки. Длинные, бледные, прелестные ноги ее были словно выбриты, ни волоска. Ногти на пальцах ног переливались жемчужно-розовым лаком. Рассматривая их, она явно любовалась: губы ее, чересчур густо покрытые темно-розовой помадой, растягивались в довольной улыбке.

– Кофе будете? – спросил Бернард Мелани.

– Она по-английски не понимает, – сказал Раймонд и со смачным поцелуйным звуком впился в ложбинку между ее ключиц. – Не понимаешь ведь, кисуля?

Как видно, ему и в голову не приходило, что ее появление надо как-то объяснить. Он, кажется, даже не считал, что Бернарду вообще следует что-то объяснять, а сам он вроде бы не задавался вопросом, откуда она взялась. Он был заворожен. Пальцы его тянулись к ее волосам, как иглы к магниту, он то и дело вскакивал и целовал ее грудь, плечи, уши. Бернард брезгливо наблюдал, как его толстый язык очерчивает завитки ее уха.

– Хотите кофе? – спросил он Мелани по-французски и указал ей на кофейник.

Мелани, быстрым движением изогнув шею, склонилась над ним и понюхала. Потом заглянула в молочник с теплым молоком.

– Это, – указала она на молочник. – Я хочу это.

Она подняла длинные ресницы и взглянула на Бернарда огромными черными глазами.

– Желаю счастья, – сказал Бернард, выговаривая слова на местный лад. – Счастья вам с вашей бессмертной душой.

– Эй, – взвился Раймонд, – ты чего мою девушку клеишь на всяких там языках?

– Я никого не клею, – отвечал Бернард. – Я пишу.

– Вот мы после завтрака уедем, а ты пиши себе на здоровье, – сказал Раймонд. – Правда, кисуля? Мелани нужно… у нее нет… она не захватила… ну, в общем, во что одеться. Так что мы едем в Канны и купим нормальную одежду. И еще Мелани хочет посмотреть кинофестиваль, звезд там всяких. Ты не против, старина? Это ведь я сам в гости назвался. Не хочу отрывать тебя от писания. Как у нас в армии говорили: Chacun á sa boue[122]. Видишь, и я по-французски кое-что знаю.

Мелани с довольным видом рассматривала свои красивые пухлые руки. Они были бледно-розовые, и на ногтях тоже сиял перламутровый лак. На Раймонда она не глядела и лишь крутила головой, то ли наслаждаясь его ощутимыми знаками внимания, то ли раздражаясь. Молоко она пила молча, только чуть улыбалась, как довольная кошка, и между глянцевых губ блестели два ряда хорошеньких зубов-жемчужин.

Сборы в дорогу у Раймонда много времени не заняли. Весь багаж Мелани состоял из большой сумки зеленой кожи, набитой, судя по звону, монетами. Раймонд с королевскими почестями препроводил ее к машине и вернулся попрощаться с Бернардом.

– Развлекайтесь, – сказал Бернард. – И берегитесь философов.

– Откуда им взяться, философам? – удивился Раймонд, который, когда они с Бернардом были студентами художественного училища, занимался театральными декорациями, а теперь работал художником-оформителем на телевидении в популярной детской программе «Де-монстрируем монстров». – Философы все повывелись. У тебя, старина, от одиночества крыша едет. Девочку бы тебе надо.

– Не надо, – сказал Бернард. – Счастливо отдохнуть.

– Мы с ней поженимся, – произнес Раймонд таким удивленным тоном, будто эта мысль оказалась неожиданностью для него самого.

В окне машины маячило лицо Мелани: мягкие губы, зубки-жемчужины, пристальный взгляд темных глаз.

– Ну, мне пора, – бросил Раймонд. – Мелани заждалась.

Гости уехали, и Бернард снова стал наслаждаться всеми прелестями одиночества. Он посмотрел свою последнюю работу и увидел, что это хорошо. Осмелев, посмотрел более раннюю и увидел, что и это хорошо. Все эти оттенки голубого, увлекательные задачи, без пяти минут решения… Но вот вопрос: чем заняться дальше? Расхаживая по террасе, он вспомнил про философа и рассмеялся. Взял томик Китса. Нашел в «Ламии» ту мрачную сцену, когда невеста под холодно-враждебным взглядом седого мудреца исчезает без следа.

От прикосновенья

Холодной философии – виденья

Волшебные не распадутся ль в прах?

Дивились радуге на небесах

Когда-то все, а ныне – что нам в ней,

Разложенной на тысячу частей?

Подрезал разум ангела крыла,

Над тайнами линейка верх взяла,

Не стало гномов в копи заповедной —

И тенью Ламия растаяла бесследной[123].

Насчет этих штук, подумал Бернард, он с Китсом не сходится. Под «философией» поэт явно понимал естественные науки, а Бернард всякому гному или фее предпочтет оптические загадки волн и частиц в воде и свечении радуги. Наблюдая в бассейне красавицу-змею, он не только видел в ней любопытную диковину, образ, несоприродный и змеиному, и человеческому, но и задумывался над вопросами отражения и преломления лучей. Дай бог, чтобы какой-нибудь естественник в белом халате, сделав анализ крови Мелани на герпес, не отправил ее к герпетологу или не разглядел на рентгеновском снимке какую-нибудь странность в ее позвоночнике. Бабеночка из нее получилась что надо, телка этакая, как раз для Раймонда. Он попытался представить, какой бы она оказалась, если бы досталась ему, но прогнал эту мысль. Не нужны ему женщины. Новая живописная задача – вот что ему нужно. Тайна, над которой возьмет верх линейка. Он оглядел накрытый к завтраку стол. На оставленном без внимания персике сидела бабочка с крыльями неописуемой оранжево-карей расцветки и сосала сахаристый сок плода. Каждое крылышко понизу было украшено золотистым глазком и прелестным белым зигзагом, очертаниями похожим на крыло дракона. Бабочка расположилась на знойно-желтой плоти плода и вертелась, выбирая, где пить поудобнее, отчего оранжево-карий цвет вдруг бросало в густой переливчатый пурпур. Глядь – он уже сменился новым цветом, одновременно золотисто-оранжевым и матово-пурпурным, а потом – вновь чистый пурпур, а потом бабочка сложила крылья, и с изнанки они оказались смуглыми, с зелеными глазками, салатовыми штрихами, белыми пятнами с угольно-черным ободком…

Он сбегал за красками. Когда он вернулся, бабочка все пила сок и поворачивалась из стороны в сторону. Он смешал краски для пурпура, смешал для оранжевого, для разных оттенков карего. Дело, конечно, в чешуйках на крыльях, в преломлении лучей. Пигменты изучены и расписаны, чешуйки замечены и стали доступны зрению, и все остается тайной – и змеи, и свет, и вода. Он вновь с головой ушел в работу. Познание не подрежет эти крыла, оно прояснит его взгляд своим сиянием. Не улетай, умолял он, наблюдая и учась, не улетай. Оранжевое и пурпур – мука мученическая. С ними возни на несколько месяцев. Бернард бросился в бой. Он был счастлив – счастлив одним из видов счастья, которые открыли для себя люди.

Холод и зной

Было некое королевство, располагалось оно посреди земли и не достигало морей, лишь протекали через него плавными петлями большие реки. Равнины его были облачены где в густое разнотравье, где в широколиственные дубравы; климат же в королевстве был самый что ни на есть умеренный. И вот в одно прекрасное лето у короля с королевой народилась принцесса. Была она тринадцатым по счету ребенком, но самым долгожданным, ведь все старшие двенадцать были принцы, и королева желала от дочери нежности и мягкости, точно так же как могучий ее батюшка ждал хрупкости и красоты. Рождение случилось после схваток, которые длились целый день и почти целую ночь, солнышко на небосклоне еще только чуть-чуть забрезжило, но не успело нагреть землю. Как и большинство новорожденных, принцесса была сморщенная, синевато-багровая, наверху головки – скользкая шапочка густых темных волос. Сложения она была деликатного, но прекрасного, и едва няньки смыли ее как бы вощаную защитную корочку, кровь бойко заструилась у ней по жилкам – к кончикам крохотных пальчиков да к синим губкам, так что сразу они покраснели. Кожа у нее была тоненькая, прозрачная, оттого и заметен этот огнисто-розовый кровяной прилив. А когда помыли ей головку, волосы так и встали мягкой темной шерсткой. Няньки тут же объявили ее красавицей – а она красавицей и была. Ее матушка, изможденная родами, почувствовала, как у нее самой кровь быстрее побежала по жилам в тот же самый миг, как положили девочку к ее груди, и молвила, что имя принцессе должно быть Огнероза, такое имя сразу пришло ей на ум и в точности отражало первое впечатление. Вскоре пожаловал король и бережно подхватил малютку в розовой пеленке в огромные свои ладони, так что крохотные красные ножки болтались чуть ниже его мизинцев, а безмятежное розовое личико зевало чуть выше его больших пальцев. Был он, подобно своему отцу и всем прежним королям этой страны, крупного сложения, сильный, золотобородый, улыбчивый; храбрый солдат, избегал он пустых сражений, славный охотник, никогда не убивал он обловленного зверья скопом, ради забавы, но ценил саму трудную за зверем погоню, среди темной лесной глухомани, вдоль быстрых лесных ручьев. Когда он увидал свою дочь, то сразу же полюбил ее за хрупкость, уязвимость, как отцам это свойственно. Да не посмеет никто никогда повредить тебе, сказал он крошечному созданию, чья слепая ручонка запуталась в мягких кольцах его бороды и чьи пальчики коснулись его теплых губ. Ни одна живая душа, подтвердил он своим тихим басом, целуя влажный еще лоб жены, и королева улыбнулась ему в ответ.

Огнерозе было несколько месяцев от роду, когда первые ее темненькие волосы понемногу вылезли, как это обычно бывает: тонкие кудельки собрались, свалялись на белых батистовых подушках. Вместо них медленно начали вырастать новые волосы, сильные, золотистые, но, однако ж, такие бледные, что если падал на них луч солнца, то они отливали серебром; притом что на фоне макушки, или лба, или – по мере того, как волосы отрастали, – на фоне узенькой шеи они могли бы показаться солнечно-золотыми. Девочка усердно сосала материнскую грудь и от этого сделалась вся молочная, огнистый румянец исчез, будто его и не бывало, кожа стала нежно-белая, ну в точности как лепестки белой розы. Кость у нее была тонкая, и детская пухлость, что сопутствует младенцам до того, как пойдут они собственными ножками, у нее оказалась и вовсе мимолетной. Островатые скулы и довольно острый подбородок, длинные, изящные, чуть костлявые пальцы на руках и ногах, даже во младенчестве… А глаза ее, под белым челом, под жемчужными веками, сохраняли тот изначальный цвет, который и не цвет вовсе, а некая невнятная глубь, что зовем мы голубизною у новорожденных. Эта малышка, так сказала ее няня, будто изготовлена из лучшего тонкого фарфора. И верно, казалось, что тронь ее посильнее – ненароком поломаешь. И сама она обходилась так, будто понимала свою хрупкость: шевелилась мало, да и то с какой-то заботливой осторожностью. Вот она подросла, научилась ползать, а потом и ходить, но все тоньше делалась, все белее. Придворные врачи возвестили, что здоровье ее «ненадежно», и велели постоянно держать ее в тепле и давать почасту отдыхать, а кормить ее надлежало одной только «высокопитательной пищей», от которой полнеют: наваристыми супами на бульоне из самого сочного филейного мяса с добавлением овощей и кореньев, а также сливками и крем-муссами, свежесорванными фруктами да заварными молочными кремами. Эта мера пошла, кажется, ей на пользу. Понемногу налились ее белые ножки и ручки, на скуластом личике появились щечки, выпятились хорошенькие губки, а на маленьких запястьях стали ямочки. Но с молочной этой полнотой пришла вялость. Ее бледная головка на белесом стебельке шеи поникла. Золотистые волосы прилегли уныло, безжизненно и светились лишь отраженным светом, точно тусклая лужица. Ходить начала она в правильном возрасте, так же вовремя заговорила, отличалась послушливостью и усвоила без усилия хорошие манеры. Впрочем, имела она привычку зевать во весь ротик, широко открывая свои розово-перламутровые губки, за которыми обнаруживался ряд ровных, мелких, безупречно белых зубов, за ним розовый язычок и такая же розовая глотка. Она приучилась заслоняться – немного неуклюже – своей вялой ручкой, чтобы скрыть эту гримасу, ужимку, означавшую крайнюю леность, а еще, подумала однажды мать Огнерозы, как знать, не беззвучный ли это крик страдания?..

Никогда еще на свете не лелеяли так никого, как эту девочку. В ней не чаяли души родители, ее любили няни, и все двенадцать ее братьев – от усатых юношей до мальчиков – совершенно обожали ее; и все постоянно искали способов доставить ей радость, чтобы только оживились румянцем ее бледные щеки, чтобы тронула улыбка ее маленькие уста. Едва согревало землю теплое дыхание весны, как ее вывозили в особом маленьком экипаже, где она восседала, закутанная усердно в теплые, мягкие шали из овечьей шерсти, в капор с меховою подстежкой, среди мягких, убаюкивающих подушек, и взирала безучастно на деревья и облачные небеса. У нее был свой собственный розовый садик, с бассейном, в зеленых глубинах которого сновали розовоперые рыбки, и с качелями, на этих качелях, в самую теплую, ясно-солнечную погоду, потихоньку взад-вперед покачивали ее братцы, а она прислонялась лбом к прохладным цепям и смотрела в траву. В этом садике устраивали ей пикники, Огнероза сидела, спиною откинувшись на крутой травистый склон, запеленатая в мягкий муслин, в широкополой соломенной шляпке, подвязанной розовой лентой под подбородком и берегущей кожу от солнечных ожогов. Обнаружилось, что она имеет тягу к черничным и малиновым шербетам, к ломтикам дыни во льду. Эти холодные сладкие яства вызывали мимолетную улыбку на ее обычно ничего не выражавшем лице. Ей нравилось полулежать на траве с краю лужайки, наблюдать, как братцы ее играют в волан, но, как только ее, к тому времени подросшую, приглашали в эту игру, она тут же принималась зевать, понуривалась и поспешно ретировалась в затененные прохладные комнаты дворца. Братья ей дарили подарки; ни длиннохвостые попугаи, ни котята не произвели на нее впечатления; но вот странность: она привязалась к ручному серебряному зеркальцу, с выгравированными переплетенными розами, что подарил ей самый старший брат.

Обожал ее и учитель. То был блистательный молодой человек, уготованный стать профессором. Он составлял великую историю королевства от самых его начал и отнюдь не желал назначения воспитателем при дворе. Огнерозу он полюбил не вопреки ее вялости, а как раз вследствие этой вялости, из сострадания. Бывали дни, когда по некой, непонятной для него причине девочка вдруг усаживалась пряменько и могла сосредоточиться на учении, в эти редкие дни она ошарашивала его страницей изящных вычислений или мнением, неожиданно и исключительно проницательным, о каком-нибудь стихотворении или рисунке, принесенном им на урок. Нет, она была отнюдь не глупа, принцесса Огнероза, просто бо́льшую часть времени в ней не было жизни. Она беспрестанно зевала, мрачнела, понуривалась. Он, бывало, уйдет за какой-нибудь книгой, а вернувшись, застанет ее уронившей головку на стол, на молочные ручки: картина апатии, скуки – но что, если отчаяния?.. Он однажды не удержался и спросил ее в один из таких вялых дней: может быть, она нездорова? – и она отвечала, устремив на него недоуменный кроткий взгляд, мол, что за странный вопрос: я себя чувствую совершенно как обычно, как всегда! И ему показалось, что в словах ее слышится некая безнадежность. Он закрыл поскорее окошко от сквозняка.

На годы ее юности пришлось одно из тех похолоданий, через которые от времени до времени проходит планета. Уже на исходе летних дней в воздухе веяло нешуточным холодком. Осень наступала с каждым разом все раньше и раньше, в садовой ограде носились сорванные ветром листья роз. И еще задолго до наступления нового года на землю ложился снег. Обитатели дворца с удвоенным старанием принимались защищать принцессу от холодов – вешали в окнах бархатные занавески, над кроватью устраивали ей теплый балдахин. А в особенно холодные ночи у нее в спальне в красивом камине разводили огонь: по пестрому резному потолку носились друг за дружкой увлекательные подсвеченные тени от языков пламени, танцевали на мягких стенных драпировках. Огнероза в это время находилась на пороге девичества, была почти женщина, и ей не было покоя от странных снов. Снились ей синие просторы, сквозь которые она пролетает, не пошевеливая ни рукой, ни ногой, с великой скоростью, над черно-белыми полями и лесами. Однажды ей показалось во сне, что она слышит, как ветер с призывным воплем носится вокруг наружных стен, как будто обвивая собой эти стены, и она пробудилась от зова ветра, который стоял у нее в ушах, как до этого грезился в голове. Ветер говорил на множество голосов, то мягко, то пронзительно, голоса эти мчались то прямо и неизбежно, то закручивались маленькими вихрями. Огнероза решила посмотреть, что же там такое. Она ощущала какое-то удушье от мягких одеял, от теплого вязаного капота. Она подошла к окну и отдернула занавеску. И сразу же, мгновенно дыхание ее и дыхание всей теплой комнаты начертилось на стекле белым сверкающим узором из перьев и цветов, и еще проступали там небывалые, лишь вообразимые реки с замерзшими притоками и водопадами. И сквозь все эти прозрачные, водно-твердые формы виднелась окрестность дворца – лужайки и кусты, одетые снегом; с карниза же, из-под крыши, свисали длинные, утончавшиеся к кончику сосульки. Огнероза приложила щеку к морозным узорам и почувствовала укус, ожог, болезненный и вместе невероятно сладостный. Ее тонкая кожа как-то невольно прилепилась ко льду. Глазами Огнероза вбирала округлый вид лужаек под снегом, густо-синие тени, лежавшие на белом, и мерцающие золотистые надрезы – от ее освещенного окна, – и чуть более бледное мерцание на снегу от луны. И тело ее внезапно ожило от желания лечь, протянуться там, на этой белизне, оказаться с ней лицом к лицу, всеми кончиками пальцев рук и ног вмяться в мягкие насыпи снежных кристалликов. Весь короткий опыт изнеженной жизни подсказывал, что так делать нельзя; и она отринулась от стекла, говоря себе, что хоть снежное одеяло и кажется мягким и красивым, но, верно, таит в себе угрозу, опасность и притягивает-то лишь благодаря обманному этому узорному стеклу…

Но в течение следующего дня ей мерещился образ собственного нагого тела, распростертого на снежной постели. И в ближайшую ночь, когда дворец притих и уснул, она завернулась в шелковую, расшитую маками накидку и прокралась вниз по ступеням, чтобы отыскать какой-нибудь выход в сад. Но все двери оказались крепко заперты и заложены на хитрый засов; к тому же ее обнаружил страж, обходивший дворец. Ему она объяснила, с зыбкой улыбкой, что спустилась в кухню, так как проголодалась. Для чего было ему знать, что у нее подле кровати давно обосновалась коробочка сладких печений? Он повел ее в кухню, откуда зашел в соседнюю кладовую (она вслед за ним) и стал наливать черпаком молоко, при свете свечи, из большого каменного кувшина. В кладовой она почувствовала, как повеяло холодом от каменного пола, от толстых стен и как холод поет за открытым, лишь забранным решеткой окном. Страж умолял ее поскорее вернуться на кухню: «Сквозняк смертельно опасен для вашего высочества!» – принцесса ж украдкой растопырила пальцы, чтоб коснуться маленьких хладных вихрей. В кухне он дал ей стакан молока, отыскал белый хлеб и варенье. Отпивая маленькими глоточками и откусывая понемногу, она с той же улыбкой расспрашивала его исподволь о службе, о местах, где хранятся ключи, и о времени ночных обходов.

Поблагодарив стражника умильно, Огнероза воротилась в свою жаркую комнату, где сбросила накидку и после коротких раздумий, взявши кованую кочергу, разбила спекшиеся красные угли в камине: у нее, правда, несколько закружилась голова от дыма и от ярких искр, когда она склонилась над угольями; но зато как отрадно, что жизнь из них сразу вышла, что они сперва потемнели, потом, спустя небольшое время, превратились в пепел, белый, точно снег. Потом сняла капот, и сбросила с постели все тяжелое гнездо одеял, и задернула занавесы на окошке (все равно его не открыть). И наконец улеглась в кровати на спину, чувствуя, как пот от всей этой работы, восхитительно прохладный, затекает в расщелинки ее кожи.

В другую ночь она исследовала все коридоры и чуланы, а потом настала еще одна ночь: она спустилась вниз в первые часы после полуночи и сняла с некоего крючка маленький ключик, открывавший малозначительную боковую дверь, что вела в огород. Огород, как и все остальное, был укрыт теперь глубоким снегом: самые высокие растения неуклюже топорщились из-под него, а растения пониже, кочковатые, так и скрылись в белые горбики, темные ветви ягодников казались ужасно хрупкими из-за одевавшей их кончики ледяной глазури. Стояла полная луна. Все под луною было черным, белым и серебристым. Принцесса кралась между грядками в домашних туфельках, а потом, повинуясь безотчетному порыву, наклонилась и сдернула туфельки. Ощущение снега на подошвах ног оказалось настоящим блаженством – обычные люди подобное испытывают, трогая ногою теплую подползающую морскую волну, или мелкий жаркий песок, или нагретый гладкий камень. Она побежала быстрее. Кровь ее загудела, запела. Ее бледные волосы в эту неподвижную ночь развевались от ветра ее собственного движения. Она бросилась в арку и, вынырнув, устремилась по длинной аллее – под темными, в ожерельях инея ветвями – легкой побежкой и вскоре очутилась на просторе, который летом был большим лугом. Она и сама не знала, почему сделала то, что она сделала в следующую минуту. Огнероза всегда была послушной девочкой, покорной правилам, но сейчас ее тело сотрясало неведомое ей электричество, радостное волнение от удивительного этого холода. Она сбросила шелковую накидку и кремовую байковую ночную рубаху и проворно улеглась вниз лицом – так ей виделось в грезах – всей нагою кожей на снег, будто на холодную белую простыню. Она ничуточки не утонула в этом снегу, так как он имел прочный наст. Во всем своем теле: в коленях, в бедрах, в круглом маленьком животе, в грудях с острыми сосцами, в нежной коже подмышек, – испытала она тот же – только еще более резкий и сладостный – ожог, который впервые познала, прикоснувшись щекой к замерзшему стеклу. От снега плоть Огнерозы не занемела, напротив, своими нежными певучими уколами снег ее пронял, пробудил к жизни. Когда она сочла, что спереди охладилась вполне, она перевернулась на спину и лежала теперь безмятежно в своем собственном нечетком оттиске, который впечатлился в эту снежную, никем доселе не тронутую поверхность. Она уставила глаза прямо над собою, на огромную луну с синевато-серыми тенями на бледно-золотистом диске, а в кромешной тьме за луною роились целые рассеянные поля, широко раскинувшиеся сонмы мерцающих, бегущих звездных колесниц, в полночный час белизной своей вторящих снегу, и впервые за всю свою жизнь ощутила себя счастливой. Значит, вот я какая, думала холодная принцесса, для удовольствия немного даже ерзая в снежной пыли, вот что надобно мне… И когда она наконец вдоволь взяла холода – жизненная сила так и струилась теперь из нее, – она вскочила на ноги и принялась танцевать странный, с подскоками, танец, вздымая к луне свои острые пальцы, размахивая длинной гривой серебристых волос, в которых посверкивали ледяные кристаллы. Она танцевала по кругу, подпрыгивая, выгибаясь в воздухе, а потом вдруг пошла колесом, в лад с небесными колесницами. Она чувствовала, как снова безжалостно проникает под кожу к ней холод. Она даже подумала, что, наверное, кое-кто решил бы – это больно. Для нее же в холоде было блаженство. Лишь к рассвету воротилась она во дворец и весь день прожила в тревожном, лихорадочном ожидании, чтоб скорее сгустилась тьма и опять можно было отправиться в снежные владения.

Ночь за ночью она выходила и танцевала на заснеженном лугу. Мороз не думал сменяться оттепелью, и она научилась брать с собой в тепло часть холодной силы и была теперь в дневных делах более сосредоточенна. В то же время она стала замечать, что в ее теле происходят какие-то изменения. Она стремительно худела – молочная полнота, происходившая от обильного питания в детстве, сменилась стройной, чуть угловатой, костистой красотой. Как-то ночью, танцуя, она обнаружила, что все ее тело одето как будто второю кожей – прозрачной, потрескивающей, испещренной прожилками – ледяной! От быстрых движений танца бежали по этой коже тончайшие трещинки, она разделялась на множество хрупких, почти отдельных пластинок, а потом, в малейшую минутку покоя, срасталась опять. Ощущение двойной кожи было новым, восхитительным. Даже ресницы ее склеил лед, так что смотрела она на мир словно сквозь ледяное оптическое стекло; а когда она встряхивала волосами, сразу слышался хрупкий, но дружный тоненький звон, ведь каждый ее волосок был обернут тончайшей морозной слюдой. Она резвилась и резвилась на белом лугу – под еле внятное, певучее подрагивание, разъятие, соударение льдинок, вся окутанная музыкальным этим шепотом. Теперь днями ей стало труднее бодрствовать, и ночная ледяная кожа повадилась сохраняться клочками то на загривке, то вокруг запястий, как прозрачный браслет. Во время уроков она норовила сесть поближе к окнам, и стоило ее учителю, Хьюму, отлучиться куда-нибудь, она тут же пыталась исподтишка отворить окошко, впустить холодный ветер. И вот однажды она сошла вниз на утренний урок, отряхивая еще чуть заиндевелыми пальцами ледяную слюду с ресниц, и увидела, что окно классной комнаты открыто настежь. Хьюм восседает за столом в куртке на меховой подстежке, а перед ним огромная книга.

– Сегодня, – промолвил Хьюм, – мы будем изучать историю вашего досточтимого предка, короля Беримана, который отправился завоевывать дальние страны, лежащие за горами на снежном севере, и воротился оттуда с девицей-ледяницей.

Огнероза, склонив свою белую голову набок, выслушала эти слова с полным вниманием. Потом, глядя на него немигающими, льдисто-голубыми глазами из-за чуть слюдянистых еще ресниц, осторожно спросила:

– Почему это надо нам изучать?

– Ответ очевиден, сударыня, – сказал Хьюм, подводя ее к открытому окну. – Извольте лишь приглядеться к снегу на лужайке и в розовом саду.

Внизу, легко оттиснутые, но отлично сохраненные морозом, виднелись следы изящных ног, и притом было ясно, где они просто бежали, где пустились вприпрыжку, а вот там закружились как вихрь, пустились в пляс.

Огнероза не покраснела, только стала еще белее своим белым лицом да заблестела второй кожей – так живителен был для нее студеный воздух.

– Вы следили за мной, господин учитель?

– Только лишь из окошка, – отвечал Хьюм, – хотел убедиться, что вы не причините себе вреда. Как видите, отпечаталась лишь одна пара ног – малых, изящных, босых. Последуй я за вами соглядатаем, от меня бы тоже остались следы.

– Да, – согласилась Огнероза, – это верно.

– Могу также заметить, что я наблюдаю за вашим высочеством с детства. И разумею, в чем ваше счастье и здоровье.

– Хорошо, расскажите про… ледяницу.

– Звали ее Фрор. Ее собственный отец отдал ее королю Бериману в залог вечного мира между ледяным народом и нашим. У нас в летописях Фрор описана так: «дева изумительно бледноволосая, тонкая костью». Еще говорит летописец, что король Бериман любил ее безумно, но она не отвечала взаимностью. Выказывала злой нрав, месяцами скрывалась в пещерах, бродила по речным берегам и не желала постичь язык нашего королевства. Рассказывают, что в самые долгие ночи она плясала при свете луны; кое-кто утверждал даже, что она была ведьма и околдовала короля. Раз увидели, как она танцевала под луною нагая, с тремя белыми кроликами, а кролики издавна у нас почитаются помощниками колдунов… И тогда ее заточили в подвал под дворцом. Там она родила сына, которого у нее забрали и отдали отцу, королю Бериману. И священники наши хотели сжечь ледяную женщину, дабы, говорит летописец, «растаяло ее упорство и наказана была ее черствость», но король не позволил…

Но в один прекрасный день явились к вратам королевского замка трое северных воинов с секирами, на белых конях и сказали, что желают «забрать северную женщину, чтоб дышать ей своим воздухом». Никто не знал, как они оказались сюда призваны. Священники говорили, будто это она сама из каменной темницы призвала их своим колдовством. Что ж, как знать… Но одно было ясно, что может случиться война, если король ее не уступит обратно. И тогда ее вывели из темницы, и «закутали в плащ, скрыть ее худобу и увядание», и сказали ей, что вольна ехать с сородичами. Летописец говорит, что она не пожелала увидеть на прощание ни короля, ни крошку-сына, «осталась все тою же холодной и бесчувственной, каковой и прибыла в наш предел», «уселась на коня забедры одному из северных послов, и они повернули и уехали все вместе».

Вскоре после этого король Бериман занемог и умер, то ли от колдовства, то ли от несчастной любви. И править пришлось его брату, пока не подрос юный король Леонин, сын Беримана от ледяницы. Леонин, как сказывает летописец, был «правитель теплокровный и теплосердечный», словно взяла в нем верх истинная кровь его предков, тогда как «студеное кровяное вещество с материнской стороны растаяло и уничтожилось».

Однако ж я полагаю, – так закончил свой рассказ Хьюм, – что по прошествии поколений снова может проявиться исчезнувшее было сходство, да и сама пропавшая сущность может обрести форму.

– То есть, по-вашему, я тоже ледяница?

– По-моему, в вас пробудились наследственные черты северной принцессы. Кроме того, думаю, что натуру ее понимали превратно, и прекрасное обращение с ней было не чем иным, как крайней жестокостью. Вот парадокс из парадоксов: жизнь ее сохранилась, возможно, благодаря лишь тому, что может показаться жестокостью тюремщиков, а для нее было благом, – ее спасли холодные стены подземелья, тонкое тюремное платье, скудная пища.

– Во мне что-то заныло, хотя ваш рассказ и про древние годы, – призналась Огнероза.

– Это рассказ про ваше высочество. Вы тоже предназначены к холоду. Вам надо будет жить – как настанет тепло – в прохладных местах. В садах при дворце есть ледники, нужно будет построить их больше, и, пока не растаял снег, набить их пилеными кусками льда.

Своими тонкими красивыми губами Огнероза улыбнулась Хьюму:

– Вы угадали мои сокровенные желания. Все детство я была еле жива. Я чувствовала постоянно, что вот-вот погибну, расточусь, задохнусь, потеряю сознание. Только там, на холоде, я живу полной жизнью.

– Это мне известно.

– До чего приятно и учтиво вы изволили выразиться: «предназначена к холоду». Но натурфилософ сказал бы иначе: такова моя естественная природа, ее не переменить. У меня в жилах, наверно, лед, как у ледяницы, или некое вещество, которое при обычной температуре кипит, испускает пар и лишь при сильном холоде течет как положено. Интересно, моя душевная природа так же холодна? Ледяница не пожелала взглянуть на мужа и сына. Не была ли она холодна и в душе, под стать холоду в жилах?

– Это уж как угодно думать вашему высочеству. История с ледяницей приключилась в совсем стародавние времена, достоверных сведений мало. Может быть, она видела в короле Беримане завоевателя, злого захватчика? Что, если в своей стране, среди северных снегов, она любила кого-то еще? А в наш погожий летний день чувствовала себя в точности как вы – с трудом понимала, где находится, зевала, чтобы не упасть в обморок, пробиралась от одной прохладной тени до другой.

– Откуда вы так хорошо все знаете о моем самочувствии?

– Я за вами давно наблюдаю. Давно вас изучаю. И давно… вас люблю.

Огнероза отметила про себя с прохладцей, что она… нет, она не любит Хьюма, что б ни значило это слово, «любовь».

Она пыталась понять, было ли отсутствие любви к Хьюму потерей или же обретением? В итоге она рассудила, что от обретения здесь больше. Ее так любили, так лелеяли в детстве… но весь этот избыток тревожной заботы, любви вел лишь к недомоганиям, к изнеможению. Куда больше жизни для нее заключалось в холоде. В холоде и одиночестве. В пребывании под защитой ледяной своей кожи, певуче потрескивавшей, было также особое чувственное наслаждение.

После того как все разъяснилось, жизнь Огнерозы – даже с наступлением оттепели и таяния снега (снег сваливался большими сырыми кусками с крыш, с ветвей, расшибаясь о землю) – стала гораздо лучше. Хьюм убедил короля с королевой, что для благосостояния их дочери необходим холод, и вся изобретательность, прежде пускавшаяся на то, чтобы закутать ее и согреть, по его предложению обратилась в сооружение ледников, в оборудование прохладных спаленок с каменными стенами на северной стороне дворца. Новая Огнероза исполнена была дерзкой, непокладистой жизни. Близ своих убежищ, ледяных погребов (погреба эти красовались повсюду – и в лесу, и в саду, как множество летних домиков), она устраивала клумбы с каменьями для стужелюбивых горных растений – мхов и подснежников. Зимою она изучала под увеличительным стеклом снежные кристаллы и ледяные образования, а летом копалась в своих диковинных клумбах. Никто не подумал бы обвинять ее в колдовстве – те времена давно миновали, – но пожалуй что этому сияюще-холодному, востроногому созданию доставалось чуть меньше любви, чем молочно-белому, пухлому ребенку, полудремавшему среди розовых подушек. Огнероза сделалась художницей, искусницей – по обычаю всех принцесс, которым положено прясть, рисовать, вышивать. Она и прежде исправно этим занималась, от чего остались горы вышитых подушечек и «вполне сносных» рисунков; не любя слова «сносный», она вынуждена была им довольствоваться. Теперь же она по собственному почину увлеклась тканьем гобеленов; хитроумно переплетая нити, серебристые и льдисто-голубые, фиолетовые и бледно-лимонные, она являла смутно и дивно мерцавшие картины: причудливые снежные кристаллы, тончайшие формы мхов, нежные соцветья ночных фиалок и прохладно-желтых примул. Эти ее изделия были не «сносные», но куда как невиданно прекрасные, и молва о них побежала по королевству. Кроме того, Огнероза сделалась неутомимой корреспонденткой, состоя в переписке с садовниками, натурфилософами-испытателями, изготовителями цветных ткацких нитей да гобеленщиками всего света. Принцесса была счастлива, а зимою, когда мир вокруг, под серо-стальными небесами, одевался стужей, ликованье ее не знало предела.

Как вы знаете, принцессам положено выходить замуж. Для этого бывает ряд причин: династический брак, желание скрепить союз государств или умилостивить могучего соперника, ну и конечно, продолжить чей-то королевский род. В старинных сказаниях принцессам отводится роль подарков и наград, которые любящие их отцы вручают героям и рыцарям, готовым к испытаниям и приключениям, равно как и спасать народ от чудовищ. Можно предположить, что Огнероза, читая в детстве и ранней юности исторические труды и сказки, должна была вынести оттуда убеждение, что принцессы – что-то вроде ценного товара для обмена. Однако в тех же летописях и легендах содержались о принцессах и другие сведенья. Принцессы – умные и придирчивые – выбирают то, что им по нраву. Они обольщают и испытывают женихов, сидят, как хитрые паучихи, за частоколом, украшенным черепами неудачников; от своих воздыхателей требуют сверхчеловеческих подвигов силы и ума и совсем даже не чураются помочь тем, кто пришелся им по сердцу, или уж, по крайней мере, оплачут любимца должным образом. За своими избранниками принцессы готовы устремиться сквозь безлюдные пустыни и по бурным морям; а ежели дело дошло до того, что младой их муж, внезапно обессилев, оказался в лапах коварной ведьмы или великана-людоеда, то они мчатся на выручку к супругу на крыльях северного ветра и умеют призвать на помощь различных созданий – муравьев и мышей, форелей и уток, орлов и зайцев… А в действительной жизни они способны отказывать и в какой-то мере могут выбирать. Поразмыслив обо всем этом, а в особенности о своем холодном сердце, Огнероза пришла к выводу, что всего лучше ей подошло бы остаться незамужней. Для хорошей невесты она слишком счастлива одна-одинешенька. Не рассчитывая покуда в подробностях, как ей быть в случае появления женихов, в целом она положила себе действовать с ними проволочками, уклончивыми речами и устрашением. Так будет лучше для их же блага и для ее. Рассуждая отвлеченно – а она частенько рассуждала отвлеченно, это шло под стать ее натуре, – ей заранее было жаль того, кто ее полюбит, кто найдет ее достойным предметом. Не считая родителей и братьев, которые любили ее машинально и почти незряче, единственным, кто ее любил по-настоящему, был Хьюм. Своим холодным взглядом и умом она давно уже распознала, что между чувствами Хьюма к ней и ее чувствами к Хьюму – пропасть. Своего знания, впрочем, она старалась ничем не выказывать; к Хьюму она испытывала благодарность, находиться в его компании спокойно и удобно. Однако оба они были проницательны и знали, как обстоит между ними дело.

У короля о замужестве Огнерозы имелись собственные соображения, которые полагал он мудрыми и весьма тонкими. Он думал, что его дочери замужество необходимо более, чем иным женщинам. Замужество смягчило бы ее, рассуждал он, открыло бы в ней оконце, обращенное к миру; от своей прародительницы, не давшей мужу радости, она унаследовала некую опасную хрупкость, которая не кому-то еще, а ей самой первой выйдет боком. Что-то в его дочери должно было оттаять, хотя в этой своей метафоре он даже в мыслях не заходил слишком далеко. Ему воображалась сосулька, с кончика которой капает вода, но никак не отсутствие сосульки – и водяная лужица. Он решил, что это холодное создание лучше всего бы выдать за князя из тех же ледяных земель, откуда король Бериман и умыкнул ту самую Фрор. И вот он послал на север, за дальние горы, письма князю Бо́рису, а с ними один из небольших гобеленов Огнерозы да и портрет самой принцессы, где красками художник изобразил ее белую тонкокостную красу, голубые глаза и хладно-золотистые волосы… Король, однако, был убежденный сторонник политеса: в те времена политес означал, что портрет и приглашение должны отправиться не к одному принцу, а ко многим. Также полагался пир и некое соревнование между женихами. Делалось обыкновенно так: портрет одновременно (с поправкой на превратности пути – конный санный обоз, верблюжий караван, морское плаванье на галеоне, карабканье на мулах по горам) достигал некоторого множества желательных принцев. Те же, получив портрет, должны были в ответ послать королю подарки – роскошные, удивительные – для передачи их невесте. И если она найдет подарки достойными (а перед этим их найдет достойными отец), то принцам надлежит прибыть уже собственной персоной, после чего принцесса самолично выберет принца. Таким образом, король не наносил обиды никому из гордых своих соседей, ибо выбор зависел от каприза – или от представлений о прекрасном муже – самой юной невесты. Конечно, если существовала настоятельная причина, по которой один брачный союз был предпочтительнее другого, большинство королей-отцов дали бы об этом понять невесте, а некоторые отцы добивались бы своего увещеваньями или угрозами. Однако к случаю Огнерозы такие суровости не относились. Отец желал ей замужества для ее же блага и князя Бориса назначил ей мысленно лишь потому, что в тамошнем государстве неумеренно холодно, у морских берегов громоздятся ледяные торосы, в горах ледники – ну чем ей не самое прекрасное житье? Однако же до поры он молчал, ибо ведал о супротивном женском сердце.

Итак, портреты с письмами отправились в уголки знаемого мира. Спустя время начали приходить ответные подарки. Сначала златокожий, малого роста посол восточной державы привез шелковое одеяние огнистого цвета, расшитое узором павлина, легкое как пушинка. Затем прибыла из островного королевства нить жемчугов – черных, розовых, а также светящихся, бледных, все размером с яичко жаворонка; из крошечной страны, затиснутой между двух пустынь, были доставлены шахматы, чьи объемные фигуры преискусно, ажурно вырезаны из разных сортов нефрита; туры, например, имели вид настоящих башен с позолоченными лесенками и зубцами. Среди прочих подарков были: стопки золотых и серебряных блюд; леопард в клетке (увы, заболел и умер в пути); арфа; крошечный живой пони; трактат по некромантии с цветными миниатюрами… Король и королева наблюдали, как Огнероза изучает подарки и с важным видом благодарит послов. Некоторый подлинный – хоть и чисто научный, так сказать, – интерес она проявила, пожалуй, лишь к орклейской музыкальной шкатулке… Но вот прибыл посланец князя Бориса, высокий воин с золотистой бородой и двумя золотистыми косами, на длинношерстном боевом коне (у которого, судя по всему, водились блохи), а за ним следом вьючные лошади везли несколько массивных сундучков из гладкой сосновой доски. Воин-посол стал открывать их с некоторой картинностью; он извлек шубу из чернобурой лисицы и какой-то удивительный капор со светло-коричневыми горностаевыми хвостами по бокам, причем кончик у каждого хвоста был черный; затем появился ларец из китового уса, отполированного до чрезвычайной гладкости нового зуба, а в ларце – ожерелье из медвежьих когтей на серебряной цепочке. Огнероза невольно поднесла свои тонкие руки к тонкому горлу. Посол же объявил, что ожерелье это носила мать князя Бориса, а до нее – ее мать. Сам он облачен был в овечий мех, и на голове у него красовалась большая круглая меховая шапка, скрывавшая уши. Огнероза сказала послу, что подарки изумительны. Произнесла она это столь учтиво, что королева тут же стала внимательно к ней приглядываться – не отозвалась ли кровь предков на зрелище медвежьих когтей, не прилила ли к щекам и губам. Лицо Огнерозы оставалось белым, но ведь это могло быть и знаком удовольствия: она белела тогда, когда другие женщины краснеют. Король же подумал про себя, что одно дело – подарки, а другое – даритель. А еще он представил, что тонкая шея дочери, пожалуй, обладала бы некой варварской красотой, будучи заключенной в кольцо из отполированных острых когтей, но, впрочем, не по нему это зрелище.

Последний посол заявил, что он не последний! С товарищами он расстался на опасном пути, они нарочно путешествовали поврозь, чтобы хоть один да добрался с заветным подарком. Принц Созамм, объявил посол, необыкновенно тронут был портретом принцессы. Принцесса Огнероза – та самая женщина, которую принц повстречал в своих снах! – прибавил посол с воодушевлением. Услышав эти слова, принцесса, в чьих снах не бывало гостей – одни лишь белые просторы, стремительные птицы и потоки снежных хлопьев, – улыбнулась с холодной учтивостью. Подарок появлялся медленно, так как тщательно завернут был в солому, мягкую кожу и шелк. Когда наконец он предстал, то поначалу всем почудилось, что это всего лишь странная, грубо и неровно обтесанная глыба льда. Однако по мере того, как зрение привыкало к неровностям и шероховатостям поверхности, стали различимы внутри этой как бы леденистой – а в самом деле стеклянной – глыбы какие-то причудливые углубления, мерцание. Когда же глаз наконец схватил все целое, помещавшееся там, то взору предстал удивительный и самым хитроумным, тонким образом сработанный прозрачный дворец со сверкающими стенами! За стенами виднелись галереи, ведущие в роскошные, украшенные резьбой и лепниной залы, где стояли троны, а также в покои и опочивальни с резной мебелью, с кроватями под пышными балдахинами; объемы комнат делились с помощью волшебно тонких полупрозрачных занавесей, реявших под сводчатым потолком; а еще во дворце было множество затейливых лесенок – с резными балясинками, – взбегавших вверх и спускавшихся вниз то дугою, то спиралью. Благодаря величине дворца самая его серединная, находившаяся в глубине глыбы часть оставалась непонятной, смутной, хотя все широкие анфилады и узкие переходы, все воротца и двери влекли глаз именно туда, в нераздельную, непроницаемую толщу стекла. Огнероза тронула прохладную поверхность прохладным своим пальчиком. Ее заворожило мастерство, с каким были исполнены отдельные и в то же время слитные слои этого стеклянного художества. Материал был чистейшее, хрустально-прозрачное стекло, кое-где, впрочем, с сине-зеленым оттенком, и был еще иной сине-зеленый тон, создаваемый самой стекольной глубиною. Глаз влекся внутрь, все глубже, с отрадою, вслед за влекшимся внутрь светом. Мерцали стены, сложенные, казалось, из самого света, и виделся сквозь них другой свет, захваченный в ярких покоях и повисший там, словно невесомые пузырьки. Был, правда, еще один цветной перелив, проглядывавший исподволь и будто издалека в голубых, зеленых и прозрачных анфиладах и лабиринтах. То из смутно-плотной, недоступной зрению середины дворца выкатывались маленькие языки розового пламени (тоже стеклянные!) – струились по переходам, взбегали по лесенкам, раскатывались лентами по галереям и, обегая, как самое настоящее пламя, двери и колонны, за ними соединялись вновь. Чувство было такое, словно за голубым занавесом сияло и билось розовое пламя. Принцесса обошла подарок круго́м, раз, другой, неотрывно глядя внутрь. «Сей вид являет собою образ сердца моего господина, – проговорил посол, изящным жестом поднося руку к груди. – Поэтический образ пустой его жизни, ждущей нежного тепла принцессы Огнерозы. От созерцания портрета принцессы сердце его запылало».

Посол был молодой человек с землистым лицом, с карими в поволоке глазами. Ни грубовато-добродушный король, ни внимательная, осторожная королева не пришли в восторг от его красноречия. Принцесса же продолжала ходить вокруг стеклянного дива, не отводя глаз. Неясно было, слышала ли она вообще последние слова посла.

Второй посол принца Созамма прибыл несколькими днями позже, весь в дорожной пыли, чуть живой от усталости. Кожа у него была такая же землистая, глаза – карие. Разворачивая свой подарок – сверток имел вид купола, – он тоже не удержался от пышных слов. По всему было похоже, что речь его не заучена, что жители Созаммии красноречивы от природы. Этот дар, молвил посол, представляет собою метафору, символ сладости и света, летней неги, которые навеяла его господину мысль о принцессе.

Второй подарок также был из стекла: стеклянный улей, прозрачная, сияющая форма, состоявшая из шестиугольных ячеек, заполненных личинками белого стекла и янтарным стеклянным же медом. По поверхности сот как бы ползали (полувися-полуплавая в твердом стекле) удивительно искусно изготовленные насекомые, хозяева улья: мохнатые тела, прозрачные с прожилками крылья, огромные глаза, чуткие усики. На тонких ножках, изготовленных из черной стеклянной нити, – корзиночки с золотистой пыльцой. Вокруг улья располагались стеклянные цветы – с лепестками из желтой сверкающей стеклянной крошки, с венчиком тоненьких тычинок, а еще синие колокольчики и лиловые шлемники с тоненькой шейкой. Толстая пчела наполовину погрузилась в львиный зев. Другая, развернув свой хоботок, впилась в сердце колокольчика. Вот таким, сказал велеречивый посол, стало сердце господина, тронутое теплой мыслью о принцессе, так была посеяна любовь и сладость скопилась в сердце цветка, в саду его сердца. Хьюм подумал, что, пожалуй, для сурово-холодной его питомицы это слишком пышно, но она, кажется, и не слушала: рассеянно прислонясь щекою к прохладному куполу, словно старалась уловить беззвучное гудение неподвижных крыльев, сделанных из стеклянного волокна…

Третий посол прибыл слегка окровавленный, речь его была бессвязна. По дороге за ним погнались разбойники, и он принужден был спрятать подарок в дупле дерева, откуда сумел потом вынуть только ночью. Разворачивая поклажу перед всем королевским двором, он бормотал маловнятно: «О, такая хрупкая вещь, вдруг с нею что-то приключилось… мне не будет прощения… любой казни мне мало…» Внутри общего свертка находились еще два, отдельных: один длинный и круглый, как палка, а второй – толстый, короткий, формой напоминавший цилиндр. Из длинного извлечен был стеклянный стебель и множество тоненьких стеклянных стержней – оливково-зеленых, янтарных, белых, черных, – из всего этого посол, тяжело дыша от сосредоточенности, принялся собирать чрезвычайно сложную крону. Неведомое растение было довольно высоким – примерно говоря, с двухгодовалого ребенка. Из потайных карманов своей одежды вытащил он особый чертеж, где подробно отмечено, на каким расстоянии и какие ветви отходят от стебля. Сборка заняла у него немало времени – королева даже предложила всем на время уйти, освежиться и подкрепиться в буфете, чтобы дать бедняге возможность в одиночестве и покое завершить свой труд. Огнероза, однако, осталась на месте и наблюдала завороженно, чуть дыша, за тем, как всякий даже самый тоненький прутик определялся на свое точное место. Что до второго, толстого свертка, оказалось, что в нем, как в гнезде, скрывается великое множество меньших кругловатых свертков; посланник начал бережно разворачивать их один за другим, являя на свет целую вселенную цветов, плодов, ползучих растений, птиц, снежных и ледяных образований… Часть дерева уснастил он всевозможными почками – лаково-тугими, еще только лопающимися, изумрудно-зелеными и розоватыми, черными как смоль. Затем развесил он цветки яблонные и вишневые, цветы магнолии и жимолости, цветы-сережки и свечки каштанов. Затем он добавил засиявшие среди всего этого плоды: апельсины и лимоны, серебристые груши и золотистые яблоки, густо-сизые сливы и красновато-синий терн, карминно-красные гранаты; а также прозрачно-красные восковые ягоды и глянцевитый виноград. Каждый крошечный плод являл собой образец высочайшего стеклодувного искусства. Развесив цветы и фрукты, он рассадил по ветвям птиц: красного кардинала, белого голубя, красногрудого снегиря в черной шапочке, ярко-синего прекрасного расписного малюра, переливчатого зимородка, черного дрозда с золотым клювом, а в самой середине, на верхушке, восседала райская птица с золотыми глазами в своем полуночном хвосте и с огненно-красным гребнем. А на оставшиеся еще ветви он развесил подарки зимы: украсил остро-черные веточки призрачными сухими листьями филигранной работы, оборками снежных хлопьев, острыми сосульками, ловившими свет и сотворявшими в воздухе свои маленькие радуги. Задыхаясь не то от волнения, не то от устали, он объяснил, что таков – таков был бы – мир его господина, согласись принцесса Огнероза стать его женой, это было бы райское состояние, когда все времена года встретились и древо жизни цветет и плодоносит постоянно. Тут есть место и ледяной зиме, сказала принцесса задумчиво, качнув сосульку на ветке. Посол, задушевно взглянув на принцессу, ответил, что главный, сокровенный сок деревьев сохраняется в самые сильные холода, именно так обстоит дело с настоящим древом жизни, которого здесь явлен лишь образ.

В продолжение всего дня принцесса не отходила от дерева. Посмотрите, сказала она Хьюму, на все это богатство и сочетание цветов и как свет сияет в сферах фруктов, в семенах граната, в лепестках цветов. Посмотрите на жучков в трещинках ствола, точно крошечные драгоценные камни, и на перья птичьего хвоста из стеклянного волокна. Что же за человек принц, который все это придумал и сделал?

– То не принц, а мастер принца! – отозвался Хьюм немного ревниво. – Принц находит лучшего ремесленника и платит ему за работу. Сам же в лучшем случае измыслит метафору, которую мастер осуществит.

– Но я же сама тку мои гобелены, – сказала принцесса. – Сама придумываю и сама делаю вещи. Возможно, что и принц все изготовил сам – и дворец, и улей, и дерево.

– Возможно. Но тогда этот принц обожает слишком уж затейливые метафоры.

– Будь вы женщиной, вы предпочли бы ожерелье из медвежьих зубов?.. – спросила ледяница. – Ну, скажите по чести.

– Человек и его подарки – не одно и то же, – ответил Хьюм. – Да и стекло отнюдь не лед…

– Что означают эти ваши слова?

Но Хьюм более ничего не сказал.

Спустя месяц или два начали съезжаться принцы. Было их пятеро, прибывших лично: князь Борис; полноватый хмурый принц, подаривший жемчуга; аккуратный принц, приславший одеяние из дивного шелка и сам облаченный в шелк; кудрявый принц в сапогах со шпорами, любивший шахматы; и принц Созамм, явившийся последним, так далек был его путь. Князь Борис, подумал король, весьма вышел собою – сильный, кряжистый как дуб, с золотистыми косами и золотистой бородой; его бледно-голубые глаза – как ледяные озерца, но у наружных краешков глаз – смеховые морщинки. Принц Созамм приехал верхом на черном как смоль скакуне стройного и нервного сложения, каждая жилка у коня так и играла. Принц пожелал сам поставить коня в конюшню и задать ему корма, хоть и был в сопровождении малой свиты (из таких же землистокожих людей с огромными карими глазами, что послы). Сам имел он прямые, сухие волосы черно-смоляного цвета, будто собственной лошади в масть, впереди у него была челка, сзади волосы доходили до плеч. Ростом был Созамм невелик, чуть пониже принцессы Огнерозы, но плечи и руки у него были сильные. Лицо же – узкое, кожа – темно-золотистая. Нос довольно изострый и с горбиною, брови черные прямые, глаза – более темные и глубоко посаженные, чем глаза его послов, – осенялись темными и длинными ресницами. Князь Борис держался браво, смеялся здоровым раскатистым смехом, тогда как принц Созамм имел осторожную кошачью повадку и отличался молчаливостью. По приезде Созамм сделал нужные поклоны, сказал положенные приветствия, ну а дальше отступил в тень, словно предпочитал быть зрителем, а не актером. При первой встрече с принцессой, взявши ручку Огнерозы в свою тонкую жилистую руку, он поднес ее к тонким сухим губам и промолвил лишь: «Очарован знакомством». – «Рада встрече», – прохладно отозвалась ледяница. Больше между ними не прошло ни слова.

Приезд принцев стал поводом для дипломатических встреч и различных верховых выездов и охот, в этих последних Огнероза не принимала участия, так как был самый разгар лета. По вечерам же устраивались пиры и музыкальные представления. Принц с островов привез с собой двух дев с фарфоровой кожей, которые выводили деревянными палочками изысканные, нежные мелодии на ксилофонах. У кудрявого принца припасен был менестрель с арфой; среди охотников князя Бориса нашлось двое мастеров играть на охотничьих рогах, от их двухголосных наигрышей кровь то быстрей бежала, то стынула в жилах. Принцесса сидела между князем Борисом и кудрявым принцем, слушая рассказы о долгих зимах, о северном сиянии, о морских айсбергах. Принц Созамм сделал знак одному из своих свитских, и тот принес нечто длинное, завернутое в алый шелк, что оказалось на поверку черной трубою с камышовым мундштуком. Свитский протянул трубу принцу, принц поднес ее к губам и выдул пару пробных нот, глубоких и громких, чтоб нащупать высоту тона. Потом, оглядев стол, Созамм объявил: «Эта моя пьеса основана на песнях козьих пастухов». И заиграл. Никто из собравшихся не слышал еще отроду такой музыки. Длинные, похожие на долгий зов фразы взмывали ввысь; чистые ноты нагоняли друг друга, трепетали в зыбком танце на воздушных струях, затем стихали, переходя в еле слышный шепот и растворяясь в пространстве. А в ответ им раздавался словно птичий крик: птица кружила и кружила в воздухе, качая голос на ветру, пока, устав, не улетела, и стало совсем тихо. Принцессе же представилось, будто точатся, тихо падают струи воды и мороз застигает их в половине падения или будто это водяной ручеек ищет, ищет и находит свое узкое, тесное русло между кряжами льда, под сумрачными сводами… Когда смолкла эта неведомая мелодия, все стали хвалить игру принца. Хьюм произнес:

– Никогда мне не доводилось слышать, чтоб такие длинные фразы выдувались в одно дыхание.

– У меня сильные легкие, – ответил принц, – легкие стеклодува.

– Значит, подарки – ваша собственная работа? – осведомилась принцесса Огнероза.

– Разумеется.

Принцесса сказала, что подарки очень красивы. Принц Созамм ей ответил так:

– Королевство мое небогато, хоть и лежит весьма широко, и я нахожу его прекрасным. Я не могу подарить вам драгоценных камней. Ибо страна моя большей частью пустыня, в изобилии у нас лишь песок. Но зато стеклодувное дело – одно из наших древних, исконных ремесел. Все наши принцы-правители – стеклодувы. Секреты этого мастерства передаются из поколения в поколение.

– Я не знала, что стекло делают из песка, – сказала принцесса. – Похоже оно на замерзшую воду.

– Стекло – это песок, расплавленный и отлитый вновь, – объяснил принц Созамм, не подымая глаз.

– Да, расплавленный в жаркой, пламенной печи! – вставил Хьюм, неожиданно для самого себя.

Принцесса вздрогнула, встрепенулась.

Принц поднял наконец свой взгляд, и темные его глаза встретились с голубыми глазами принцессы. Между ними стояли свечи, и в черных глазах принца Огнероза видела отраженное золотое пламя, а принц увидел это же пламя белым, отраженным в ее голубых очах. Огнероза хотела было отвести взгляд, но не могла. Принц молвил:

– Я сюда явился, чтобы просить вас стать моею женой. Чтобы мы отправились вместе в мою страну песчаных дюн, и зеленых морских волн, и извилистых берегов. Теперь я увидел вас, и теперь… – Он примолк.

Князь Борис сказал, что пустыни с их зноем изрядно однообразны; ему кажется, что принцесса скорей уж предпочтет горы, леса, ледяные ветра.

Принцесса снова тихо встрепенулась. Принц Созамм своей тонкой рукой сделал невольный пренебрежительный жест и уставился молча в свою тарелку, где среди крошеного льда лежали ломтики персиков в красном вине.

– Что ж, так тому и быть, – сказала принцесса. – Я отправлюсь с вами в пустыню и узнаю о стеклодувном деле…

Средь тихого ропота, вызванного этим внезапным отступлением от чинного распорядка, и невзирая на весь ужас и беспокойство, охватившее короля с королевой и Хьюма, эти двое продолжали сидеть, неотрывно глядя через стол – на пламя, отраженное друг у друга в глазах.

Как только стало ясно, что принцесса выбрала себе жениха, все любящие ее прекратили споры и была сыграна свадьба. Огнероза просила Хьюма поехать с ней на ее новую родину, но Хьюм ответил, что не может этого сделать. Знойный климат ему не по сердцу, объяснил он ей с легкой нотой раздражения, которое впервые за время знакомства с принцессой не сумел унять. Огнероза излучала сияние, и места не могла найти себе, и казалась особенно хрупкой от своей внезапной любви. Хьюм понимал, что принцесса не видит его вовсе; перед ее умственным взором – один лишь принц Созамм, чье темное, таинственное лицо заслоняет его, Хьюма, давно знакомое и понятное. Укрепляясь в недовольстве и раздражении, Хьюм прибавил, что не уверен, как сама принцесса сумеет там выжить. От любви люди меняются, ответила Огнероза смущенным, чуть слышным шепотом; человеческие существа умеют приспосабливаться, продолжала ледяница, если я пущу в ход весь мой ум, силу воли, я сумею там прожить, но, конечно же, я умру, если мне не суждено быть с человеком, которому принадлежит мое сердце. Он растопит тебя, от тебя останется лужица, молвил ей Хьюм, но молвил это молча, в мыслях; никогда она еще не была так красива, как в этом подвенечном платье, белом, точно снег, с кружевами в виде узоров инея, с голубым, словно толстый лед, поясом, и с лицом, изострившимся от желанья и счастья, в складках белой прозрачной вуали.

Первую неделю медового месяца молодые проводили в доме невесты, а уж после должны были отправиться в путь. Каждое утро, как они спускались из своей опочивальни к столу, все глаза устремлялись на них. Постельные девушки шептались о счастливых пятнах крови на простынях, а сами-то простыни, прибавляли они, так уж смяты, так потревожены! Королева высказала королю наблюдение, что молодые супруги никого не видят, кроме друг друга, и король подтвердил с некоторой грустью – похоже, это действительно так. Острые черты его дочери еще резче обозначились, глаза становились все ясней, голубее, и, как можно было понять, она спиною, затылком ощущала появление смуглокожего принца, еще до того, как войдет он в двери. Южный принц передвигался бесшумно, как кошка, говорил крайне мало и ни с кем во дворце не соприкасался, даже рукою, кроме своей жены. Кажется, он с трудом удерживается, чтобы не начать трогать свою жену на людях, отметил про себя Хьюм, наблюдая, как тонкие смуглые пальцы Созамма мгновенно пробегают по ее спине в тот же миг, как принц, отлучившийся всего-то на полчаса, вновь склоняется над ручкой принцессы с не столь уж необходимым приветственным поцелуем. Не укрылись от внимания Хьюма и еле внятные розовые метины на коже принцессы, напоминавшие ожоги или следы плети; были они внизу шеи, чуть видные из-под ворота, и на внутренней стороне рук выше запястий, прикрытые рукавом. Разговаривая с принцессой, Хьюм хотел спросить, не больно ли ей, и уже открыл было рот, но увидел, что она его не слушает, а смотрит через его плечо на дверь, откуда спустя миг появился принц Созамм собственной персоной. Что ж, если ей даже больно, подумал Хьюм, отлично зная принцессу, она, стало быть, счастлива.

Ночи медового месяца Огнерозы и впрямь были неописуемой смесью наслаждения и муки. В том, что касалось человеческого общения, и она и муж ее были неимоверно робки друг с другом. Говорили они мало, и то, что говорили, было самым обыденным, заурядным. Огнероза словно откуда-то издалека слышала свой собственный, серебристо-ясный голос – голос какой-то вежливой незнакомки, которую случайно поселили в одной комнате с двоими этими молчаливыми, снедаемыми страстью существами. А Созамм, чьи темные глаза в минуты молчания ловили ее взгляд, смотрел все больше на белые простыни или за окно, когда держал речь; и в глубине души она знала, что его недоговоренные, шепотом сказанные фразы самому ему так же в диковину, как ей – ее собственные скованные, банальные слова. Но когда он дотрагивался до нее, его теплые сухие пальцы по-особому заговаривали с ее кожей. И когда она касалась его наготы, то одновременно и смеялась и плакала – от упоения его золотистым теплом, его тайной нежной мягкостью и твердостью его изящного костяного строения. Ощущения женщины-ледяницы отличаются от ощущений прочих женщин, но вот насколько сильно – Огнероза не ведала, не имея опыта для сравнения, и навряд ли сумела бы точно назвать и определить мучительную негу, которая ею владела. Теплокожим существам лед причиняет ожог, поэтому лед и огонь они воспринимают не столь уж различным образом. Прикосновение к жаркому телу принца было для Огнерозы не только чем-то знакомым, близким к отраде льда, но и чем-то иным. Обычные женщины в миг высшего наслаждения чувствуют себя тающими, утекающими куда-то, как песок или как река; ледянице тоже дано было это познать, но с некоторым отличием, а именно: все ее существо становилось жидкостью – за вычетом некой сосульки, обитавшей в глубине, от сосульки отрывались водяные капельки, того и гляди растает вся, обратится в ничто. В некое мгновение, сама не своя от неги, она возжелала сделать этот последний шаг, в ничто, в никуда, и тут же закричала от страха уничтожения. Тогда тонкие смуглые пальцы приоткрыли ей бледно-голубоватые веки, нежный шепот сказал: «Ты уходишь? Не уходи!» И со вздохом она вернулась обратно.

Когда утренний луч пробрался в комнату, он застиг их спящими в объятьях друг друга, среди скомканных белых простыней, кое-где ставших красными. Также обнаружились розовые отметины на бледной, прохладной ее коже: отпечатки ладоней вокруг ее тонкой талии, и следы от нежных поглаживаний, так напоминавшие след хлыста, и еще горело розовое сердечко, где совсем не сильно прикоснулись его губы. Увидав все это, он ужаснулся, как же он причинил ей столько вреда? Ничего страшного, отвечала она, ведь она частично ледяница, такова уж ее природа, таковы свойства кожи ледяницы – отвечать на всякое прикосновение розовым и красным. Созамм не мог поверить своим глазам и повторял: я принес тебе вред. Ничего, ничего, говорила Огнероза, это знаки моего наслаждения, моего удовольствия. Я сейчас их прикрою, чтоб никто, кроме нас, не видал, как мы счастливы.

Внутри же у нее тихо, но ощутимо колыхалась маленькая водная лужица, прежде бывшая частью твердой и сияющей сосульки…

Путешествие на новую родину оказалось долгим и утомительным. Огнероза завернулась в белый плащ с капюшоном, отражавший солнечный свет. И чем дальше они ехали на юг – через темные леса, через поросшие густой травой равнины, – тем все меньше одежды оставляла она под белым плащом. Прибыли в порт, где вокруг говорили на каком-то незнакомом им языке, и сели на созаммский корабль, который их там поджидал. Несколько недель длилось плаванье – то по свежему ветру, то в шторм, а то в полный штиль. Этот штиль длился два дня и две ночи, морская поверхность была гладкой как стекло. Созамм получал огромное удовольствие от морского пути. У него имелась корзина со стеклянным дном, в которой спускали его за борт на канате, сквозь дно ему видно, какие существа обитают, снуют там, в зеленой воде. На нем была надета одна лишь повязка вокруг узких бедер, в штиль он спрыгивал в море, и плавал вокруг корабля, и даже нырял под корабль, и весело окликал из воды Огнерозу. Та сидела, по-прежнему закутанная в белое, на палубе, слабея понемногу, и отвечала ему еле слышно. Он вытаскивал на палубу сосуды и ведра с морской водой, изучал на их примере рябь, пузырьки и волнение. А еще обожал он смотреть на морскую гладь при лунном свете, как глянцево она вдруг вспучивается в каком-нибудь месте и тут же опадает, и на светящиеся дорожки. В лунные часы Огнероза чувствовала себя немного ожившей. Становилось прохладнее. Она сидела в тонких одеждах на ночном холоде, улыбалась, когда муж показывал ей чертежи, наблюдения над морской прозрачностью и отражением. Иногда он играл на своей удивительной длинной флейте, Огнероза внимала в восхищении. Плыл и плыл корабль. С каждым днем становилось все теплее. С каждым днем воздух был словно чуть гуще, веял исподволь зноем.

Когда пришли в главный порт Созаммии, который оказался также и столицей, их приветствовала в гавани целая флотилия лодок с барабанщиками и кимвальщиками, флейтистами и певцами. Огнероза едва не повалилась, ступив ногой на твердую землю; камень ступеней, ведущих вверх из гавани, был невыносимо горяч; огромное, ослепительное солнце царило в кобальтово-синем небе, где не было ни облачка, ни малейшего движения воздуха. Она пошутила: мол, после того как находишься по волнам, земля гуляет под ногами, – но думала лишь о том, что привычное ей умеренное лето, с луговыми цветами и птичьим гомоном, не имеет ничего общего с этим раскаленным, знойно-синим сводом, где лишь несколько воздушных змеев реют лениво в вышине… Для своей новой нежной королевы подданные Созамма приготовили заранее паланкин с занавесками, и она опустилась, задыхаясь, на подушки, спрашивая себя, сумеет ли выжить в этом краю.

Дворец был белый и весь сверкал, точно вылепленный из сахара. У него имелись купола и башенки, но само здание было простой формы, благородных и красивых пропорций, почти без окон. Все устройство дворца устремлено к тому, чтобы в него не проникало жаркое солнце, внутри он представлял собой сложный геометрический лабиринт прохладных галерей, облицованных плитками цветного стекла и освещаемых лишь в узенькие щелки окошек, которые застеклены стеклами благородных цветов – гранатового, изумрудного, сапфирового, – бросавшими на пол свои яркие тени. Чем-то дворец напоминал улей, и под его серединным куполом, благодаря хитрым бойничкам и вертикальным щелкам, ткалась дивная, узорная сеть цветного света, менявшаяся по мере продвижения солнца на густом, ярком небе. Бодрость духа вернулась к Огнерозе, когда она прошла по этим темноватым галереям и прочим помещениям, просторным, тускло освещенным. Вообще-то, ледяницы любят яркий свет, холодный яркий свет, близкий к самому белому, тогда как темнота и замкнутое пространство их угнетают. Но расплавленный зной снаружи угнетал ее куда больше. К тому же во дворце множество вещей дарило отраду чувствам. Были освежающие фрукты на стеклянных блюдах, имевших удивительные оттенки, от жемчужных и переливающихся радугами до дымчато-янтарных, прозрачно-розовых и сине-фиолетовых. Были флейтисты, укромно сидевшие на стульчиках под бойницами на изломе лестниц и весь день бросавшие в воздух дворца свои задумчивые импровизации. Были чудесные белые кувшинчики из «опалового» стекла, с носиками в виде игриво оттопыренных губок, в этих кувшинчиках не переводился гранатовый сок, лимонад, а то и темно-красное вино. В собственном ее покое было круглое узорчатое мозаичное оконце – белая роза со всеми складчатыми лепестками на переливчато-синем фоне. В проеме перед тяжелыми дверями играл и мерцал занавес из крошечных стеклянных бусин всех цветов и оттенков. Свечное освещение было разнообразным: подсвечник из диковинного бронзового стекла, в виде дымовой трубы; широкая аметистовая чаша с водою, где плавали коротенькие свечи; целый канделябр в виде дерева со стеклянными сосульками. Здесь же ожидал ее ткацкий снаряд для гобеленов и корзины, полные пряжи всех любимых ее тонких оттенков.

В последующие долгие дни Огнероза узнала, что муж ее – трудолюбивый правитель, не любит сидеть на месте или развлекаться впустую. Созаммия – бедная страна, так он ей поведал. Пропитание жителей составляет морская рыба да овощи, которые выращивают на крошечных орошаемых участках в устье реки, где также устроена гавань. Не считая главного города и еще нескольких здесь же, на прибрежной полоске, в стране ничего и нет, кроме пустыни. Он ей принялся описывать дюны и редкие оазисы, песчаные бури и танцующие миражи – описывать с той страстью, с какой любовник говорит о возлюбленной. О, этот бескрайний простор нагого песка под солнцем, луною и звездами! Вкус фиников, вкус воды из глубоких подземных колодцев. Ослепительно-зыбкие миражи городов на горизонте; самый вид их и образ ему подсказали так много при устройстве городов настоящих и в стекольном его художестве. Огнероза попыталась представить то, что описывает ей Созамм, и не сумела. Отдаленное мерцание на горизонте в ее воображении связывалось невольно с ледниками и нетронутыми снежными полями, потерянными для нее навсегда. Созамм стал ей объяснять с великим воодушевлением (теперь они беседовали более раскованно, хоть и напоминали все еще двух неуверенных детей, а не мужчину и женщину, чьи тела сплетались в ночном споре) – объяснять глубокую, нерасторжимую связь пустыни и стекла, из коего изделия отправляют торговыми судами и караванами во все уголки знаемого мира. Ибо стекло, говорил ей принц-правитель, изготавливается из вещей, которые здешний край имеет в избытке: песок пустыни, известь и сода, вот три основные части; соду получают из морских водорослей, прилепившихся к береговым скалам. Но есть еще одна вещь, самая ценная, которая для изготовленья стекла необходима, – это древесина. Потому что из древесной золы получают поташ, который тоже следует добавлять в самое лучшее стекло. И топятся стеклоплавильные печи не чем иным, как дровами. Все прибрежные леса в Созаммии принадлежат лично правителю и охраняются особой лесной стражей. Стекло, согласно легенде, нашел самый первый принц-правитель Созамм, который вначале был всего лишь обычным странствующим купцом с караваном верблюдов; однажды он развел на берегу костер, а утром нашел в золе сверкающие полупрозрачные слитки. Следующий правитель Созамм нашел способ выдувать из расплавленного стекла бутылки и чаши. Ну а третий принц придумал, как делать со стеклом цветные затеи. В нашей стране, говорил принц Созамм своей супруге, принцы – стеклодувы, а стеклодувы – принцы, так что в королевской родословной не прерывается линия стекольных художников.

Каждый день он приносил ей из своей мастерской все новые стеклянные подарки, например хрустальные шары, в середину которых вплавлены занятные кусочки стеклянного лома, стерженьки и нити цветного стекла, остатки дневной работы. Однажды Огнероза отважилась подойти к дверям его мастерской и заглянула внутрь, будто в пещеру. Мужчины, раздетые по пояс, обливаясь по́том, совали дрова в огромные печи или склонялись над жаркими лампами-горелками, трудились над крошечными полосками расплавленного стекла: глядели на них в увеличительное стекло и что-то делали острыми щипчиками. Другие вертели тускло-багровый, остывающий кусок стекла огромными клещами на лязгающем круге. А у одного человека во рту была длинная трубка, напоминавшая трубу Судного дня, и он слал по ней свое дыхание в пылающий, расплавленный ком на конце этой трубы, ком сверкал, курился дымом, оранжевел, алел и раздувался, раздувался. Средь ярых огненных вздохов да извержений бледная принцесса ощутила вдруг что-то близкое своим любовным содроганьям и приотворила уста в неге и муке, но, свершив вдох горячего, жгучего ветра, отшатнулась прочь и еле потом добрела до своих покоев. С той поры она проводила долгие жаркие дни, лежа на постели, медленно дыша. Созамм являлся к ней в вечерней прохладе, в эти часы ей была приятна пища, пламя свечей, зыбкие, прозрачные тени. Они предавались любви. Нередко она себе говорила, что ее лучшей утехой являются крайности, что жизнь ее здесь сведена к крайним чувствам. Одна из древнейших метафор любовного наслаждения – смерть; каждый день Огнероза как будто понемногу умирала или, может быть, все больше недомогала. Ей стало казаться, что в этом знойном краю живет она лишь усилием воли, ради красоты и любви (так она и говорила себе, не без горячности, холодной горячности). Как теперь она выяснила, в конце концов наше самочувствие подчиняется действию природных стихий – погоды, времен года, а также всех течений, то плавных, то с завихрениями, крови, лимфы под кожей.

Была еще одна, с каждым днем возрастающая причина недомогания, с которой невозможно было бороться. Поняв, как обстоит дело, она пришла в небольшое отчаяние и написала письмо Хьюму, умоляя его переменить решение. Я чувствую себя очень дурно, писала она, здешние дни, как вы и предсказали, страшно долгие, знойные, и я вынуждена чахнуть в бездействии, в сумраке. Дорогой Хьюм, у меня, кажется, будет ребенок, и мне страшно одной, в незнакомом этом краю, среди незнакомого, хоть и доброго, заботливого ко мне люда. Я тоскую о вашем рассудительно-прохладном уме, вашей мудрости; мне ужасно не хватает наших бесед об истории и других науках. Я не то чтобы несчастлива, но я чувствую себя нездоровой, и мне нужно ваше общество и совет, ваш знакомый, здравомыслящий голос. Вы предвидели, как мне здесь будет трудно, со всей этой жарой, с безжалостным солнцем, с неизбежным сидением в укрытии. Не могли бы вы, лучший мой друг, навестить меня хотя бы на время?

Отправив это послание, в одной почте с обычным письмом к родителям, она сразу же, по крайней мере частично, в том раскаялась. Письмо к Хьюму было признаком слабости, призывом о помощи, на которую она не имеет права рассчитывать. У нее было такое чувство, будто, высказав сердце в минуту слабости и тревоги, она сделала их теперь неизбывными. Она чувствовала, как слабеет день ото дня, как ее с новой силой одолевает демон беспокойства, которому сопротивлялась она как могла. Созамм создавал и дарил ей вазы из «опалового» стекла, одну за другою. Первая из этих ваз была узенькая, белая, полупрозрачная, толщиною с карандаш, в ней смогла бы поместиться всего одна роза. Вторая – тоже беловатая, но уже не такая сквозистая, с нежно-розовым оттенком и чуть выкругленная. Третья – чуть более розовая и более округлая, а четвертая – светло-пунцовая, как стыдливый румянец, – имела под тонким горлышком весьма изящную полную чашу. Всего же ваз было девять, цвета остальных были вишневый, алый, карминно-красный, темно-красный, последней же – густо-червленый, и вплавлено в нее жгуче-огненное сердечко. Когда он расставил их в ряд перед нею на столе, она увидала вдруг, что все это – женщины, из коих каждая имела все более горделиво-округленный вид, с белыми ручками. Она улыбнулась и поцеловала мужа, стараясь не замечать противного кома, жгучего, подкатившего к горлу.

На следующий день пришло письмо от Хьюма. Оно, видно, спешило навстречу ее письму, слишком рано было для ответа. В начальной части своего письма Хьюм выражал надежду, что принцесса, несмотря на свое чужедальнее пребывание, разделит с ним его радость, хотя бы душою. Он только что женился на Гортензии, дочери королевского управляющего, и зажил теперь в довольстве и покое, каких даже и вообразить себе не смел. Затем, однако, последовала часть, которую Огнероза могла считать, несмотря на некоторую поэтическую загадочность выражений, единственным объяснением в любви от Хьюма. Никогда, писал Хьюм, никогда мне не жить, как вам, принцесса, у пределов человеческого опыта. Однако никто, слышите, никто, кто хоть раз увидал Огнерозу танцующей на нехоженом снегу или собирающей ледяные цветы с нагих ветвей, не сумеет забыть эту совершенную красоту и жить с обыденностью в сердце. Я теперь понимаю, писал Хьюм, что одна крайность желает другой крайности и что существам из чистого огня или чистого льда открыты восторги, которым мы, обычные смертные, можем подивиться украдкой, но которых нам должно избегать. Я не смогу обитать в ваших мирах, принцесса, ни в ледяном, ни в огненном; я счастлив в моем новом доме, с моей славной, меня обожающей женой, с моим удобным креслом и моим вешним садом… Но никогда, принцесса, мне не ведать полного блаженства, ибо я узрел вас танцующей в снегу, и этот танец навсегда меня отлучил от обычной жизни всех людей. Будьте же счастливы, принцесса, в вашем дальнем пределе и вспоминайте порой Хьюма, который был бы счастлив в пределе своем – не увидь он однажды вас!..

Слезы навернулись на глаза принцессы. Раз он так написал, думала она, значит это и впрямь последнее от него письмо. Ее же письмо причинит ему боль и, может быть, заставит презирать ее, что с такой беззастенчивой легкостью призывает его в трудный час. И она стала плакать о том, что Хьюма здесь нет, что Хьюм не приедет, а она одна, ей неможется в чужой этой стране, где даже прохладный воздух в темных переходах жарок настолько, чтоб оттопить от нее еще один кусочек, как человеческий поцелуй от снежной статуи. Потом, утерев слезы, она зашагала, точно хмельная, по длинным галереям и вышла во внутренний двор, переполненный ярким, слепящим воздухом, в котором струйки зноя – их было отлично видно – то бойко, точно вскипая, карабкались кверху, то извивно опадали вниз и тут же снова устремлялись вверх, будто неведомые сухие фонтанчики. Медленно и отважно пересекла она двор наперерез, не ища стенной тени, и вошла в огромное, гулкое, пещеру напоминавшее помещение, где работал принц Созамм со своими мастерами. Все еще подслепая от солнца, она словно в какой-то дымке разглядела полуобнаженных работников, железные щипцы у них в руках; на острых концах понтий вращались коконы, схожие с ослепительными тюльпанами. Созамм сидел поодаль за верстаком, темное его лицо было облито ярко-красным светом от горячей, не остывшей еще стеклянной сферы, которую он оглаживал, вертел и тянул. Другая такая же сфера, обок его, остывая, приобретала цвет бурого опавшего листа. Положив на живот руку, Огнероза шагнула внутрь, в жар и темноту. Она подходила уже к принцу, как один из мастеровых, у которого пот тек по рукам и плечам и капал со лба, нараспашку открыл передок печи. Огнероза успела только увидеть в густом мареве полки с горшками, раскаленными до золотой красноты… в следующий миг в лицо ей прыгнула огромная, страшная солнечная роза жара и света, в глазах у нее сделалось темно, внутренности пронзила ужасная боль. Я, кажется, плавлюсь, была ее последняя смятенная мысль; она медленно падала, погружалась в горнило белым кусочком лома, выгибалась, морщилась, вот потекла, стеная, в море пламенно озаренной, красной крови. Созамм подбежал к ней в тот же миг, его пот и слезы капали на белое ее, холодное личико. Перед тем как лишиться сознания, Огнероза услышала в голове как бы уменьшенный его голос: «Будет другое дитя; если ему суждено жить, то суждено; подумай о нем». Потом наступила полная темнота, и почудился даже призрачный холод, холодная дрожь…

Потеряв ребенка, Огнероза долгое время была больна. Служанки клали на лоб ей и усердно переменяли тряпицы, смоченные в ледяной воде. Она лежала во тьме, в прохладе, то впадала в забытье, то выныривала к остаточной, косной жизни. Созамм нередко находился при ней, молча сиживал у изголовья. Однажды сквозь полусмеженные веки она увидела, как он упаковывает в стружки и уносит те девять дивных ваз. Благодаря заботливому уходу она постепенно поправилась, по крайней мере вновь достигла того состояния, в котором пребывала в детстве у себя на родине, – состояния молочной, безучастной вялости. Вставала она очень поздно и сидела у себя в покоях, потягивая фруктовый сок и даже не порываясь ткать, читать, писать. Спустя несколько месяцев ей стало казаться, что она потеряла и любовь мужа: со времени кровавого происшествия в мастерской он ни разу не был у нее в спальне. О бывших у него на то причинах не заговаривал, никак своего равнодушия не объяснял; молчала и она. У нее было чувство, что она превратилась в безвкусное молочное желе, бланманже, что она теперь женщина только на вид, в действительности не способная ни привлекать, ни пленять. Вследствие ледяной своей природы, в печали она располнела и стала медлительнее. С отвращением она изучала в зеркале сливочные жировые обкладочки вокруг глаз и расползшиеся щеки. Созамм стал уезжать на длительное время, не говоря, куда отправляется, скоро ли вернется. Она не могла ни написать Хьюму, ни поговорить по душам со своими смуглокожими красавицами-служанками. Она отворачивалась белым лицом к синей стене, обхватывала себя мягкими руками и готова была пропасть навеки.

Внезапно Созамм вернулся после очередной отлучки. Была осень, верней, была бы, происходи дело не в этом краю непрестанного знойного лета. Придя к жене, принц велел ей собираться в путь: мол, вместе им предстоит долгое путешествие вглубь страны, через пустыню. Как ни была Огнероза безучастна, она вздрогнула.

– Ты забыл, Созамм, что я ледяница, – проговорила она уныло. – Путешествия через пустыню мне не вынести.

– Мы будем делать переходы по ночам, – ответил принц. – В дневной зной устроим для тебя шатер. Думаю, ты будешь приятно удивлена тем, как холодно в пустыне ночью. Словом, тебе не придется тужить.

И вот в один вечер, едва только первая звезда взошла на бархатно-голубом небе, они, покинув сквозь ворота городские стены, тронулись в путь. Их обоз представлял собою длинную вереницу верблюдов, мулов и лошадей. Огнерозу усадили в паланкин, подвешенный между двух мулов. Густела ночь, поля и редкие перелески остались позади, и она вдруг зачуяла, как резко потянуло прохладным, очень чистым воздухом, прилетевшим, похоже, оттуда, где одни лишь камни и песок и, стало быть, нет влаги, растительности, разложенья. Что-то забытое шевельнулось в ней. Принц, проезжавший мимо, внимательно взглянул на нее и сказал, что они приближаются к дюнам, а уж за первыми дюнами начнется настоящая пустыня. Огнероза спросила, нельзя ли ей тоже поехать верхом рядом с ним: ей, кажется, стало лучше. Муж, однако, ответил: нет, еще не время – и умчался в облаке пыли, окутанный белым лунным светом.

Так началось это долгое путешествие, занявшее недели; ехали они всегда по ночам, под луною, которая по мере их продвижения выросла из острого, тоненького полумесяца в огромный серебристый шар. Дни были ужасны, несмотря на то что Огнерозу прятали от зноя в хитроумно устроенном шатре, обвевали опахалами, охлаждали драгоценной водой. Ночи же были ясными, пустыми и холодными. Уже спустя несколько дней Созамм стал заезжать за нею в сумерках и помогал ей садиться в седло; она ехала бок о бок с ним, одетым в длинную накидку из верблюжьей шерсти. Сама же она, наоборот, сбрасывала свои несколько защитных слоев дневных облачений: на ней были лишь просторные белые шаровары и тонкая, струящаяся от езды сорочка; она чувствовала, как по коже ее скользит восхитительный холод, возвращая жизнь и силы. Куда лежит их путь, она не спрашивала. Муж скажет ей об этом сам, если вообще захочет, когда сочтет нужным. Не удивлялась она и тому, что он по-прежнему не ложился с нею: в дневные часы зной заставлял позабыть обо всем, кроме выживания. Зато он рассказывал ей о жаркой пустыне как о своей природной стихии. Я создан из этих вещей, говорил он, из частиц жгучего песка, из дыхания раскаленного ветра, из слепящего света. Я подобен стеклу. Только здесь, в пустыне, нам даруется столь яркое зрение. Огнероза порою пристально смотрела вдаль, в пески, мерцавшие в расплавленном солнечном свете, и на супруга, как он стоит снаружи среди полного зноя и пустоты и словно купается в этой знойной пустоте. Иногда ее глазу представали миражи: песок и камни мнились ей обширными прозрачными лагунами, великими студеными реками с плавучим льдом, еловыми и сосновыми лесами, чертогами изо льда. Как можно было бы зажить им счастливо вместе, днем и ночью, размышляла она, в этих исчезающих ледяных чертогах, сверкавших в знойной пустынной дали, но исподволь таявших, терявших плотность, растворявшихся поярусно… Но миражи возникали и пропадали, а Созамм все стоял, зорко вглядывался в дневную накаленную пустоту; Огнероза же с отрадой вдыхала ночной воздух остывшей песчаной равнины…

Порою на горизонте, сквозь колеблющийся стеклянистый воздух, Огнероза различала мираж, напоминавший горные вершины, увенчанные белыми снежными разводами или перышками облаков. По мере продвижения вглубь пустыни это отдаленное зрелище становилось все основательнее, все меньше подрагивало и лучилось. И она поняла, что горы настоящие и что караван движется к ним. Это, отвечал Созамм на ее вопрос, Лунные горы. Моя страна состоит из плоской прибрежной полоски, огромных просторов пустыни и горного хребта, составляющего границу нашего королевства. Это скудные, негостеприимные горы; мало кто там живет: немногие орлы, кролики да еще разновидность белых куропаток. В прошлом нам заказано было ходить в эти горы, считалось, что обитают там демоны. Но я уже побывал там множество раз… Зачем он везет туда Огнерозу, он так и не сказал, а она не стала спрашивать.

Добрались до подножия гор – пологого склона, покрытого каменной осыпью, с редкими колючими кустарниками. Вверх вела крутая тропа, почти прорезанная в склоне, и караван стал взбираться по ней, большею частью днем, поскольку вьючным животным нужно видеть дорогу. Огнероза, жадно приоткрыв губы, неотрывно смотрела вверх, на снега, укрывавшие снежные пики, плоть же ее, все еще мучаясь от зноя, приникала к смоченным холодной водой одеждам. Вдруг за одним из загибов обнаружился вход в широкий тоннель, ведший прямо внутрь горы. Зажегши факелы и фонари, обоз вошел в этот тоннель. Дневной свет у них за спиною сперва съежился до большой буквы «О», потом и вовсе до булавочной головки. Под низкими каменными сводами было прохладнее, чем снаружи, но не слишком приятно ввиду малого количества воздуха и гнетущего чувства от всей этой каменной нависшей громады. Они все мерно шли и шли, ровно дыша, вглубь горы, постоянно забирая немного вверх, пока спустя время не оказались перед огромной тесовой дверью на массивных петлях. Рядом с замочной скважиной в двери было отверстие, принц Созамм поднес к нему губы и тихонько подул: все услыхали ясную, чистую музыкальную ноту, которая понеслась, отдаваясь от одного колокольчика к другому в этом неведомом карильоне. И дверь отворилась сама, легко и бесшумно. И они вошли и очутились в месте, подобного коему Огнероза не сумела бы представить даже в воображении.

Это был удивительный дворец, выстроенный из стекла прямо в сердце горы. Они находились в лесу из высоких стеклянных стволов-труб с развилистыми трубками-ветвями, образовывавших колоннады, рощи, круговые балюстрады. В воздухе раздавался нежный звук – стеклянных колокольчиков, или трубчатых колокольцев, или отдаленных струй воды, по крайней мере так казалось. Все эти стеклянные колонны были внутри полые, заполненные столбами жидкости – цвета вина, а также сапфировой, янтарной, изумрудной и ртутной. Если прикоснуться к самым тонким колоннам, жидкость внутри чутко взметывалась, потом успокаивалась. Внутри других колонн, в воде, были плавающие склянки, поднимающиеся и падающие, к поплавку каждой из них прикреплен грузик с золотыми цифрами. В темных вестибюлях горели различные причудливые свечи – одни точно цветки на стеклянных стеблях, другие мерцают за абажурами узорчатого стекла в проемах или рукотворных расщелинах. Сквозь лес стеклянных стволов, в которых жидкость внутри находилась в непрерывном движении, они пришли в залу с очень высокими потолками; она волшебным образом освещалась дневным светом через прозрачное стекло глубокого окна, вырубленного высоко-высоко у них над головою в куполе. В этой зале тоже вздымались причудливые ветвящиеся трубы, напоминая формой гигантский розовый куст из стекла; часть труб устроена была в виде резных колонн, перевитых стеклянной лозой со стеклянными гроздями винограда. Были в этой зале и настоящие водопады: плоские потоки холодной воды спадали со стеклянных плит, похожих на глыбы льда, в гладкие прудики, откуда она убегала в тайные протоки; с выступа скалы вода тоже стекала, тончайшими струйками, в огромную стеклянную чашу цвета полуночной синевы, в глубине чаши танцевали кобальтовые отсветы, и вставал из нее радужный фонтан, падавший вниз на пляшущее – то нырявшее, то резво всплывавшее вновь – занятное водяное игольчатое растение. Все эти сумеречно мерцавшие, переливчатые рукотворные чудеса невозможно было даже охватить и уразуметь одним взглядом. Огнероза, однако, уразумела главное – воздух был холоден! Благодаря воде, камню и близким льдам горных вершин воздуху здесь сообщилась температура, при которой ожила, резво заструилась по жилам кровь, засверкали глаза ледяницы.

А Созамм продолжал показывать ей дива. И первым дивом была ее опочивальня, высеченная в прохладном камне. У опочивальни имелось собственное окно, в самом верху, в виде многоцветной розы, причем на розе лежал снаружи настоящий снег, так что свет из окошка был приятно-зернист. Кровать была окружена занавесями из стеклянной пряжи, с вытканными узорами белых снежных птиц, подснежников и снежинок. Был у принцессы и свой охладительный водопадик, с управляющей заслонкой, чтоб делать его побольше или поменьше, и своя роща стеклянных труб-деревьев, в которых поднималась и опадала жидкость, как растительный сок во флоэме. Созамм объяснил ей смысл этих чудесных и красивых изобретений. Во дворце постоянно измерялись плотность воздуха и теплота, которую он приносил, и вообще все изменения в неразлагаемом составе воздушного океана, где обитают люди. Подымающиеся и опускающиеся склянки – каждая нагружена до определенного веса – помогают измерить теплоту столба воды, который их держит. А еще есть ртутный столб, он образуется в тоненькой трубочке, если ее опустить в сосуд с ртутью и придавить сверху, чтоб не всплывала, как будто пальцем; и когда ртуть поднимется по трубочке, найдет свой уровень, то по высоте столбика ртути можно определить весомость воздуха. Кроме того, высота этого чудесного столбика изменяется в зависимости от количества капелек влаги во внешней атмосфере, от того, какой дует ветер и какие располагаются тучи, а еще столбик скажет твою высоту над морем или же глубину подземной пещеры, в которую ты спустился. Вместо ртути трубочку можно снарядить и спиртом, подкрасив его для вящей наглядности. Никогда еще Огнероза не видела Созамма таким оживленным, никогда он еще не говорил так долго. Показал он ей и другой прибор, который измерял степень сырости лежащего над нами воздуха с помощью овсяной остинки или же, в других случаях, с помощью натянутого волоса. В подсобных помещениях дворца Созамм установил емкости для воды, провел трубы со спускными и перепускными кранами, к жилым же комнатам подходят не только водяные трубы, но и воздушные канальцы и трубы с управляемыми заслонками. Благодаря всему этому, говорил Созамм, холод горных снегов и влага глубоких горных источников доставляются во дворец – в той мере, в какой это необходимо, как подсказывают приборы – тепломеры, влагомеры, ртутные весомеры. Внутри горы он создал искусственный мир в надежде, что жена сможет здесь жить, дышать, оставаясь сама собою. Ибо для него невыносимо держать ее взаперти в жарком городе, зная, что зной для нее губителен. Огнероза нежно обняла его среди вздохов занавеси из стеклянной пряжи, под шепоты водопадика и молвила, что действительно вполне могла бы быть счастлива в окружении столь умно устроенной красоты. Но как же им здесь выжить, как прокормиться, ведь во дворце нет ничего, кроме стекла, камня и воды? Тогда Созамм рассмеялся, взял ее за руку и повел в другие просторные помещения, также вырубленные в скале; здесь, под солнцем, лившимся в окошки с хитрыми стеклами, позволявшими менять количество тепла, росли всевозможные растения; между фруктовыми деревьями и саженцами, тыквами и прочими огородными посадками протекали оросительные канавки. Была там даже пещера для стада коз, не боящихся холода, с шелковистой шерстью, днем козы выходили наружу, паслись на скудном пастбище, а ночью возвращались в пещеру. Ему самому, говорил Созамм, придется то уезжать, то приезжать, ведь его ждет работа, да и управлять страной дело нешуточное. Но зато она сможет оставаться здесь все время, в безопасности, дышать и жить в полном согласии со своей природой, ну или почти в полном, прибавил он, взглядывая на нее с заботой и беспокойством. И она уверила его, что, конечно, будет здесь более чем счастлива. «Имея воздух, воду и свет, мы можем превратить их в годное и отрадное для нас обоих, – сказал принц-правитель. – Все, что я знал и умел, употребил я на создание этого дома для тебя, а кое-что мне пришлось изобрести специально…»

Но это было еще не самое прекрасное. Когда настала ночь и весь дворец погрузился в сон, лишь сновали лениво между стеклянных стволов потоки воздушной прохлады, Созамм, держа в руках лампу и длинный узкий футляр, явился в комнату Огнерозы. «Пойдем со мною», – только и сказал он. Она последовала за ним, и он привел ее к лестнице с каменными ступенями, они стали подниматься вверх, все выше и выше, по спирали, покуда не выбрались на бок самой горы, где вокруг везде лежал снег. Огнероза вышла под бархатно-черное небо, усеянное холодно пылавшими звездами, такими крупными, что были они как шарики ртути, вышла на поле нетронутого, нехоженого снега, такого, какого никогда не надеялась увидеть вновь. И она сняла домашние туфли и ступила на сверкающий снежный наст, чувствуя, как восхитительно захрустел он под стопой, как чуточку, мягко просел, как погнал в нее свой упоительный холод. Созамм открыл футляр, в котором оказалась та самая необыкновенная флейта, на которой играл он женихом. Посмотрев на жену, он принялся наигрывать прихотливую мелодию – благозвучно и свободно полетела она над снегами, шепотом отзываясь у границы безмолвия. Огнероза же сняла свое платье, рубашечку и нижнюю юбку и прошлась нагая по снегу, потом вольно встряхнула своими бледными волосами и стала танцевать. И по мере того как танец длился, тонкое белое облачко закрутилось вокруг нее – и прозрачная кожа из ледяных кристалликов, которой она не чаяла ощутить на себе вновь, начала сладостно нарастать вдоль ее прожилок и вен, на грудях, на животе вокруг пупка. До косточек пронизал ее холод – в ней так и забилась, заструилась гибкая жизненная сила. Луна позолотила, посеребрила снег своим глянцем. Когда же наконец Созамм перестал играть, ледяница метнулась к нему с восторженным смехом и обнаружила, что губы его и пальцы посинели от холода: играть ему невмоготу. И она принялась растирать ему руки своими холодными руками, целовать его в губы ледяными губами, и от этих страстных растираний-лобзаний его кровообращение мало-помалу восстановилось. И тогда они вернулись в опочивальню с занавесками из стеклянной пряжи, и приоткрыли посильнее одни воздуховодные отверстия, а другие, наоборот, прикрыли, и возлегли на ложе среди смешанных потоков и струек воздуха, вначале несущих тепло, потом прохладу, так что это было живительно и для Созамма, и для Огнерозы.

Приблизительно через год родились двое близнецов: темненький мальчик, напомнивший свою мать при рождении и ставший после, как и она, бледнокожим, золотоволосым; и девочка, которая родилась хрупкой, как цветок, беленькой и безволосой, но вскорости приобрела гриву темных волос, как у отца, и ротик у нее был такой, что сразу было видно – сможет выдувать стекло и играть на флейте. И если Огнерозе порой бывало одиноко в ее стеклянном дворце (она скучала по Созамму – почему не приезжает чаще?), и грезились ей порой свободные скитания по настоящим ледяным горам и фьордам, то, право же, в этом нет ничего необычного. Ни одной женщине не удается осуществить всех своих желаний сполна… Но любознательность и тяга к новому не покидали ее; она составила очерк растительности, обитавшей на границе снегов в Лунных горах, потом изучила досконально, какие растения могут с успехом произрастать в горной атмосфере под стеклом. Она состояла в ученой переписке – обстоятельной и степенной, в полгода по письму, – со светилами по всему миру, знавшими толк в предмете. Себе на славу, свету на удивление, ей удалось вывести сладкую голубику, которая росла прямо в снегу; в стеклянном же саду ягода достигала вдвое большего размера, ей лишь чуточку недоставало тонкости аромата.

Побирушка

А потом, – бодро продолжает леди Скриппс, – от компании за нами придут машины, и мы отправимся в торговый центр под названием «Счастливый случай». Там, говорят, прямо-таки пещера Аладдина, полная сокровищ, где все мы сможем раздобыть презенты для друзей и родственников и всячески побаловать себя любимых, причем в полной безопасности: входы в центр – под постоянной охраной: как ни печально, но в наше непростое время без этого не обойтись.

Дафна Гулвер-Робинзон окидывает взглядом стол, за которым они завтракают в отеле «Драгоценный нефрит». Красивая сервировка: дамастная скатерть персикового цвета, бронзовые приборы, чаши, покрытые лаком, а в них плавают садики из восковистых цветков, ароматы которых так и витают в воздухе. Директора «Дулиттл Вентус Квиэтус» уже совещаются. А их вторые половины завтракают все вместе под чутким оком леди Скриппс, супруги президента. Управляющий состав его компании должен ездить в командировки с женами – так решил лорд Скриппс. Особенно в страны Восточной и Юго-Восточной Азии и особенно с тех пор, как ему доложили о статистике по заболеваемости СПИДом.

Дамы эти большей частью особы элегантные: волосы пострижены по последней моде, наряды у всех шелковые, и ноги, как шелк, гладкие. Они беседуют непринужденно, сдержанно: делятся рецептами чатни, рассказывают ужасы о нянях, поглядывая сквозь стену из янтарного стекла на морскую рябь. Миссис Гулвер-Робинзон из них, наверно, самая старшая и не такая стильная, а у мужа ее, Ролло, влияния в компании меньше, чем у других директоров. Перед поездкой она было взялась за себя: похудела почти на пять килограммов, сделала маникюр. Но теперь, глядя на других жен, Дафна понимает, что этого мало. Сама она делает прическу «птичье гнездо», любит приталенные твидовые костюмы и туфли на удобном каблуке.

– Зачем я тебе там нужна? – сказала она Ролло, когда он сообщил о поездке. – Лучше я останусь на хозяйстве, буду присматривать за ослами, гусями и веерохвостками, а ты, как всегда, хорошо проведешь время в экзотических краях.

– Ну конечно, ты мне не нужна, – ответил Ролло. – То есть нужна, конечно, но я же знаю, что тебе с гусями да с ослами и поросятами будет лучше. Только, если ты не поедешь, Скриппс что-нибудь заподозрит. Заподозрит насчет меня. Он на этом помешался. А тебе понравится ходить по магазинам, эти дамы все время ходят по магазинам. Может, подружишься с кем-нибудь, – добавил он под конец, без надежды в голосе.

– Мне в школе для девочек не нравилось, – сказала Дафна.

– Не понимаю, при чем здесь школа, – сказал Ролло.

Он много чего не понимает. Просто не хочет понимать.

В торговом центре можно будет ходить самим по себе, где захочется, сообщает леди Скриппс, но ровно к полудню нужно вернуться к центральному входу.

– Надеюсь, у всех уже собраны чемоданы, – говорит она, – хотя я заложила время на то, чтобы убрать покупки. Затем нас ждет вкусный обед в кафе «Розовая жемчужина», и ровно в два сорок пять мы отправимся в аэропорт и оттуда в Сидней.

Дамы рассаживаются по машинам. Дафне Гулвер-Робинзон достается место в «даймлере», рядом с водителем: удобно и отдельно от всех. Они бесшумно устремляются по забитым улицам, отделенные от запахов и звуков Востока пуленепробиваемым стеклом. Торговый центр огромен и некрасив. Некоторым из дам приходилось бывать в Сан-Диего в постмодернистских торговых центрах розово-мятных оттенков; другим – в Канаде, зимой, в защищенных от ветра и снега, блистательных подземных галереях, соединяющих между собой здания; кто-то ходил за покупками в хрустальные, стоящие посреди пустыни дворцы, со звенящими фонтанами и журчащими потоками воды. Торговый центр «Счастливый случай» походит на армейские казармы или тюрьму, но дамы зданием любоваться и не собирались, они уже несутся к входу, как куры в поисках червяков, трясутся, кудахчут, злорадствует про себя Дафна Гулвер-Робинзон, и хоть бы кто ее подождал.

Она сверяет часы с водителем и идет одна, между зевающими солдатами с винтовками и одетыми по форме полицейскими с револьверами и дубинками. На некотором расстоянии от стен здания, вокруг костерков из кизяка или картона небольшими кучками-шайками, с сумками и бутылками, переминаются никчемные люди, никому не нужный человеческий сор. Между ними и полицией – нейтральная, чисто выметенная полоса.

Дафна сама не знает, любит ли ходить по магазинам. Она смотрит на часы и спрашивает себя: чем же заняться эти два часа до назначенного времени? Довольно быстро она минует ряды квадратных витрин: блеск позолоты и серебра, сияние жемчугов и опалов, мерцание лака и шелка. Строят рожи куклы-марионетки и куклы театра теней, на ветках подпрыгивают бумажные птицы, разевают пасти и болтаются из стороны в сторону бумажные же драконы и гигантские золотые рыбки. Она обходит первый этаж, а может, лишь его прямоугольное крыло, поднимается на один пролет по лестнице и оказывается на другом, чрезвычайно похожем этаже, разве что здесь в витринах попадаются строгие костюмы, висят футболки, какие носят в Америке, выставлены бонсаи. Она останавливается и смотрит на деревца, вспоминая свой сад. Не купить ли вот эту хитро изогнутую вишню? Но как ехать с ней в Сидней, а потом в Норфолк, пропустят ли на таможне?

Дафна замедляет шаг, начинает смотреть по сторонам. Она доходит до угла, поднимается на лифте, выходит и оказывается на верхнем, более солнечном и более пустынном этаже. Людей здесь меньше. На целой «торговой улице», кроме нее, не оказывается других покупателей, ее взгляд падает на разложенные в витрине вышитые шелковые наволочки. Она входит в магазин и быстро перебирает стопку, штук сто, не меньше: хризантемы, цапли, лазоревки, персики в цвету, горные вершины. Она покупает одну, с вышитыми по кругу рыбами, красными, золотыми и медными, – таких больше нет, возможно, это редкая вещь. Куда-то делся фотоаппарат, его нет в сумке с покупками, хотя Дафна точно помнит, что он там был. На следующем этаже она покупает нефритовое яйцо, лакированные палочки для еды и белую свирепую маску в подарок дочери-студентке. Какая досада: целая витрина «редких» наволочек, и рыбы вышиты лучше, чем на той, что уже куплена. Дафна идет по знакам «Кафе», но его все нет и нет, она торопится, прибавляет шагу. Вот дамская комната: какие тесные кабинки, в них просто не развернуться. Она поправляет перед зеркалом макияж: видно, что ей жарко, волосы растрепаны. Вялая кожа вокруг губ вся в подтеках от помады. Шпильки повылезали. Нос и веки блестят. Она смотрит на часы: пора двигаться назад к выходу. С какой удивительной быстротой пролетело время.

То и дело попадаются таблички с надписью «Выход»; идя по ним, она попадает к лестнице, больше похожей на запасную, и лифтам, которые доставят лишь на одинаковые улицы павильонов-коробочек. Так и задумано, мелькает у нее мысль, чтобы человек оставался внутри и в поисках спрятанного, нарочно незаметного выхода прошел мимо еще большего числа магазинов. Она немного пробегает, семенит все быстрее, с трудом поднимается по бетонной лестнице, прижимая к себе сумку с покупками. На одном из пролетов у нее ломается каблук: вот тебе и модные туфли. Она останавливается, снимает обе, кладет их к покупкам. И ковыляет дальше, по бетонному полу, обливаясь по́том, тяжело дыша. На часы страшно даже взглянуть, но вот она решается. Время встречи уже давно прошло. Надо позвонить в гостиницу, думает она, открывает дамскую сумочку, но не видит там ни кошелька, ни кредитных карт – куда же они подевались?..

Сесть некуда, она стоит в проходе между рядами магазинов, перебирает содержимое сумочки, в отчаянии выкладывает все на пыльный пол, хотя уже давно поняла, что пропажи там не найдет. Что ж, нужно подобрать все, что осталось. Нет и авторучки, подарка Ролло на двадцатую годовщину свадьбы. И вот Дафна уже бежит, все быстрее и быстрее, чулки начинают протираться, на пятках появляются дырки, да такие большие, что в конце концов капрон разрывается напрочь – сморщенными обрывками чулки ползут вверх по ногам, как будто отслаивается кожа. Она смотрит на часы: дамы уже уложили покупки в чемоданы, вкусно отобедали и вот-вот поедут в аэропорт. Как же хочется в туалет, но нужно идти, идти вниз, ведь вход внизу.

И вот Дафна все спускается и спускается и так узнает, что под землей у торгового центра этажей, верно, столько же, сколько их простирается в небо, и у всех в недрах – одинаковые витрины-пещеры, нефрит, золото, серебро, шелк, лак, часы, ткани, бонсаи, маски, куклы. Лифты, которые должны ехать вниз, едут только наверх. На лестницах нет окон – первый этаж невозможно найти. А самолет с директорами «Дулиттл Вентус Квиэтус» и их женами – а может, и без жен – уже взлетел. Она заходит еще в одну уборную из бетона и нержавеющей стали, а выйдя оттуда, решает взглянуть на часы, на их зловещий, стремительный циферблат. Но перед глазами – лишь круглый отпечаток на розовой, блестящей от пота, сжавшейся коже. Часов тоже нет! У нее вырывается слабый стон, еще и еще, она пытается кричать. Но никто ее как будто не слышит и не видит: ни идущие мимо покупатели – то ли музыка из плееров их оглушила, то ли за приличиями прячутся, то ли чужака боятся, – ни владельцы магазинов, поглядывающие из своих клетушек.

Но от крика должен быть толк. Она кричит, снова и снова, кричит в многолюдную, суетную тишину. Мужчина в коричневой спецодежде приводит полицейского в защитном шлеме, с автоматом и дубинкой.

– Пожалуйста, помогите, – просит Дафна. – Я англичанка, меня ограбили, мне нужно попасть домой.

– Документы, – требует полицейский.

Она заглядывает в задний карман сумочки. Паспорта тоже нет. Ничего нет.

– Украли. Все украли, – объясняет она.

– Таким, как вы, – говорит полицейский, – здесь не место.

И она видит себя его глазами: растрепанная курица, грязная, лохматая побирушка, прихватившая чужую сумку с покупками.

– Муж будет меня здесь искать, – говорит она полицейскому.

Если подождать, если остаться здесь, Ролло придет – так она думает. Должен прийти. А перед глазами картина: она среди никчемного люда, за чисто выметенной, нейтральной полосой. Без защиты.

– Я отсюда никуда не уйду, – говорит она и с трудом усаживается на пол; выходить наружу нельзя ни в коем случае.

Полицейский тычет в нее дубинкой:

– Вставайте, вставайте.

Сидя, она чувствует себя увереннее.

– Если потребуется, я останусь здесь навечно, – говорит она.

А сама даже вообразить не может, что кто-то придет. Что удастся ей выбраться из этого торгового центра под названием «Счастливый случай».

Иаиль

Хорошо помню: я закрашиваю, закрашиваю страницу тетради по Священному Писанию, а миссис Ходжез говорит: «Молодец, Джесс; чудесный цвет». Если получить пять пятерок подряд, тебя лично поздравит директриса, а у меня уже четыре; хотя, по нашему общему суждению, Священное Писание не в счет: это ведь не английский, не история и не естествознание. Ах, какой цвет, настоящая киноварь, я все гуще и гуще заполняю страницу. У меня отличный набор карандашей, штук двадцать пять, включая довольно редкие оттенки розового и бирюзового. Телесный цвет получается недурно, хотя рисую я так себе. Вот и сейчас лицо Иаили я закрыла платком, а лучше всего вышла ее рука, молот, кол от шатра и хлынувшая из-под кола кровь – огромное алое полотно, которое распростерлось по простыне или покрывалу на диване, где лежит мужчина, рекой течет по полу шатра и разбегается по рыхлой серой странице разлинованной тетрадки. По-моему, тогда у меня даже не возникло вопроса, зачем задали нарисовать картинку на этот весьма странный сюжет… Нет, не возникло. И непонятно, почему этот рисунок запомнился из всей тетради больше остальных. Я, например, не помню, за что получила первые четыре пятерки, и даже не скажу сейчас, на что в итоге оценили мою версию кровавой и ловкой расправы над Сисарой. Я не пыталась произвести на миссис Ходжез особенное впечатление; она и верующей-то не была: просто учительница истории, которой выпало вести Писание. Его в основном так и преподавали – по очереди, перекладывая друг на друга, как нудную обязанность, и серьезных педагогов на этот предмет не ставили. Правда, от большинства учительниц того времени (начало 50-х) миссис Ходжез отличалась наличием мужа. А еще у нее была копна длинных вьющихся темных волос, красные губы и лихие остроносые туфельки на высоких каблучках, которыми она выцокивала по классу. Для работы в нашем старом, почтенном женском заведении лет ей было маловато. К числу хороших преподавателей она не принадлежала: я б ее лучше запомнила. И хотя я не помню ни слова из того, что она нам рассказывала, практически уверена, что она никак не объяснила, зачем читать об этом на редкость отталкивающем и с нравственной точки зрения довольно двусмысленном событии, да еще и рисовать его. И все-таки в память почему-то запало, как я своим хорошим карандашом распускаю по плохой бумаге потоки красного. Однажды мы с Джедом, нашим оператором, обедали на студии в Брюсселе, и я вспомнила тот школьный эпизод. Мы обсуждали, как в сознании сосуществуют два хранилища прошлого. В одном – важные события, которые нельзя не помнить: рождения, свадьбы, похороны, поездки, удачи и неудачи; в другом – удивительно сочные, подробные, но бестолковые сценки, которые невесть почему не идут из головы. Когда я рассказала про случай с Иаиль, оператор, лет тридцати с небольшим, посмотрел даже сочувственно: какая же я старая, если с таких древних пор у меня остались воспоминания. Маленькие, яркие и недосягаемые, словно миниатюры в иллюминированной рукописи. От этой жуткой истории его передернуло. (Семья у него совершенно не религиозная, и Библию, наверное, он ни разу в жизни не открывал.) Но мне, сказала я, эпизод запомнился не дикой аморальностью. Мне, сказала я, запомнилось, с каким восторгом я плескала по бумаге красным. Как в той рекламе «Оранжада», где у нас камера наезжает, наезжает, наезжает на красный апельсин: долька, а в ней – прижатые друг к другу влажные соковые мешочки, словно брызжущие кроваво-алым. Да, в Армадейлской школе (входившей в Трест частных дневных школ для девочек) особенно пощекотать чувства было нечем.

В общем, тогда я в очередной раз задумалась об Иаили и Сисаре. Вот именно из-за всех этих библейских историй, которые мы проходили в девять-десять лет, религия мне сегодня кажется вещью не только не заслуживающей доверия, но отвратительной и опасной. В том возрасте – по крайней мере, в нашей закрытой, престижной школе – мы уже читали отрывки из Шекспира, и даже если говорили – или делали вид, – что скучно, что нас не трогает, все равно – эти страстные, мятущиеся люди, эта мощь, эта музыка языка… Потом, повзрослев, мы понимали, что без Шекспира нас уже и представить нельзя. А вот от страниц Священного Писания веяло мертвечиной и пакостью. И задавали нам только рисовать картинки, сюжет за сюжетом: разноцветная одежда Иосифа, манна небесная, казни египетские, Иаиль и Сисара.

Я попыталась объяснить Джеду, в чем там суть. Рассказала, что́ мне вспоминается при мысли о красном полотне. Дело ведь даже не в верности и вероломстве, добавила я. Эпизод описан в Книге Судей, причем судьей в ту пору была, как ни странно, женщина, Девора. (Нет, нам ее не ставили в пример как женщину-лидера. По-моему, в начале 50-х на эту тему не задумывались. А если бы и задумывались, то выбрали бы на роль образцов скорее благотворительниц вроде Элизабет Фрай и Флоренс Найтингейл.) Итак, израильтяне, как обычно, сделали пред очами Господа что-то злое, и тот предал их в руки Иавина, царя Ханаанского, чей военачальник Сисара двадцать лет жестоко угнетал сынов Израилевых своими девятьюстами железными колесницами. Но потом Деворе удалось заманить Сисару к потоку Киссону. В Библии сказано: «Тогда Господь привел в замешательство Сисару и все колесницы его и все ополчение его от меча». В ту пору библейской истории Господь кого надо убивал сам, но подготовила все Девора. Сисаре удалось выбраться из колесницы, он побежал пеший и добрался до шатра Иаили, жены Хевера Кенеянина, у которого был мир с Иавином, Сисариным повелителем. Иаиль сказала Сисаре: «Зайди, господин мой, зайди ко мне, не бойся». Сисара зашел и попросил напиться, она развязала мех с молоком, покрыла беглеца ковром и предложила отдохнуть. Он же попросил ее стать у дверей шатра и говорить, что никого здесь нет. Дальше я помню наизусть.

«Иаиль, жена Хеверова, взяла кол от шатра, и взяла молот в руку свою, и подошла к нему тихонько, и вонзила кол в висок его так, что приколола к земле; а он спал от усталости – и умер».

Сейчас мне кажется, что это история о том, как нарушили самые элементарные законы гостеприимства и добросердечия – законы, которые даже в сказках описаны. Сисара был не враг Иаили, но та заманила его и предала – просто так. В следующей главе Библии (Суд 5) Девора поет победную песнь. Какой ритм! И какая мерзость. Послушайте.

Да будет благословенна между женами Иаиль, жена Хевера

Кенеянина, между женами в шатрах да будет благословенна!

Воды просил он: молока подала она, в чаше вельможеской

принесла молока лучшего.

Левую руку свою протянула к колу, а правую свою к молоту

работников; ударила Сисару, поразила голову его, разбила

и пронзила висок его.

К ногам ее склонился, пал и лежал, к ногам ее склонился, пал;

где склонился, там и пал сраженный.

В окно выглядывает и вопит мать Сисарина сквозь решетку:

что́ долго не идет конница его, что́ медлят колеса

колесниц его?

Умные из ее женщин отвечают ей, и сама она отвечает

на слова свои:

верно, они нашли, делят добычу, по девице, по две девицы

на каждого воина, в добычу полученная разноцветная одежда

Сисаре, полученная в добычу разноцветная одежда, вышитая

с обеих сторон, снятая с плеч пленника.

Так да погибнут все враги Твои, Господи!

Чудо что за ритм. Воображаю себе: семнадцатый век; сидят наши английские епископы-переводчики (а ведь тогда епископов регулярно сжигали на кострах – то за веру, то за неверие во что-то) и складывают эти строки. К ногам ее склонился, пал и лежал, к ногам ее склонился, пал; где склонился, там и пал сраженный. Не знаю, что там было в оригинале на иврите, но у нас ударные слоги и короткие слова звучат как удары молота, как удары топора, и все же строка поет… Уходят эти ритмы и фразы из нашей повседневности. Моя мама, когда открывала холодильник, всякий раз говорила: «Вот масло в чаше вельможеской». Когда я наткнулась на это выражение в Библии, оно сразу встало на место, будто кусочек складно́й картинки. Давно это было. И холодильник был наш первый, только-только купленный. А во время войны молоко и масло у нас хранились в глиняных горшочках под мокрой кисеей, обшитой по краю для тяжести глиняными бусинами, красными и синими.

Для рекламы «Гренадина» я заказала шатер из красного шелка; по искрящемуся песчаному полу свет пускал роскошные красные омуты. Чуждый нормам политкорректности пустынный воитель наливал алый сок из венецианского на вид кувшина для кларета. На низком столике стояла чаша вельможеская, а в чаше высилась и закручивалась спиралью горка чего-то мягкого и белого, как сметана, в отблесках розового света. Моя помощница Лара, которая очень хочет меня подсидеть, говорит, что такие образы уже не годятся. У людей сегодня совсем не те ассоциации с пустынными воителями и с полоненными бледными девами. А когда я добавила, что еще поиграла с образом Персефоны – аллюзия на то, как она со своим темноликим мрачным Аидом ест в подземном мире гранатовые зерна, – у Лары на лице изобразилось недоумение. Рядом с маслянистой горкой у меня стояла замечательная тарелочка с гранатовыми зернами – чаша пускай не такая вельможеская, но даже побогаче… влажные кусочки розового желе. Не стоило говорить о Персефоне: Лара окончательно поняла, что я все, выдохлась, – бывший человек, отягощенный культурным балластом. Надо было изложить ей другую мою задумку – с ручными гранатами. Они ведь называются гранатами, как «Гренадин», потому что похожи на гранат, а внутри – детонирующие зерна. Какая вкусная метафора: потоки алого сока, взрывы убийственной чувственности, потоки алой крови. Нет тут никакой особой привязки, просто мозг у меня так своеобразно работает. В Кембридже мне дали диплом с отличием; я там сочиняла структуралистские эссе в духе Уильяма Эмпсона: распаковывала сложные, многокомпонентные метафоры. «Распаковывать метафоры» – это современное выражение, мы так не говорили; можно было бы сделать фильм о том, как вскрывают бархатный шар, и весь экран заполняют потоки алого шелка и света, – вот только для какого клиента? Странно быть бестолковым поэтом, который не пишет стихов, а только снимает рекламу напитков. Мне нравится. Весело. Правда, в последнее время немного пугает.

Так вот, Иаиль. Почему я о ней вспомнила? Метафоры. Я знаю – и всегда знала, – что, когда вталкивала острие карандаша в бумагу, смутно чувствовала какую-то симметрию. Карандаш, кол. Еще один образ без привязки, как граната. Вталкивала, без толку. А еще я знаю, что стоит мне вспомнить о том всполохе яростного цвета, как перед глазами, словно послеобраз на сетчатке, начинает маячить другой – мутный и жуткий, цвет грязно-желтой густой горчицы, цвет нашей тогдашней скуки. Мы были не то чтобы несчастные девочки – мы были ухоженные, вежливые и смышленые девочки, но нам было скучно. Даже трудно сейчас припомнить те годы. Все здания были двух цветов: зеленого или бежевого. А форма состояла из сарафанов цвета молочного шоколада с темно-песочными блузками и коричневыми – как мы тогда добродушно говорили – негритосовскими галстуками. И вряд ли кто-то из нас вкладывал в это слово – негритосовский – оскорбительный смысл: просто цвет так называли. Невинность, неискушенность, скука. Странно, как теперь я боюсь написать, что мы и вправду использовали это слово – без задней мысли. Все это было так давно, что нас осудят, даже не представляя себе толком нашу жизнь. Бурные события происходили только в книгах. Джен Эйр в сцене с горящими занавесками и как ее наказывали в красной комнате (я сняла фильмы с обоими этими образами: на тему страхования от пожара и детской мебели); Айвенго на рыцарском турнире; Робин Гуд со своим луком в отсветах золотого сквозь зелень; побег негритянки Элизы через замерзшую реку Огайо; волки и нарвалы, вулканы и цунами – бурные события происходили только в книгах, и ничего, совсем ничего в нашу повседневность не просачивалось. Мы жили в дотелевизионную эпоху, и нас – точнее, всю безысходность нашей скуки – не смогут верно себе представить те, кто рос с волшебным фонарем, с волшебным окошком в мир, с этим ящиком Пандоры в углу гостиной/залы/большой комнаты, из которого к нам проникают искушения, и чужие переживания, и знание, и образы мест и людей. Сейчас у молодежи вошло в моду ностальгировать по тем сказочным временам, когда члены семьи, вместо того чтобы сидеть и смотреть телевизор, только и делали, что общались; когда люди занимались рукоделием, играли в подвижные игры. Не спорю: бывало. До сих пор физически ощущаю, как здорово прыгалось на дворе через скакалку. А какой насыщенной жизнью жили мои игрушечные свинцовые пони! Но в основном – если не брать книги – вспоминается затхлая скука, темная духота, которая смазывала очертания, скрадывала образы и не давала даже вообразить себе горизонт.

И все же человек – он и есть человек, сказали бы Лара и оператор. Наверное, у вас тогда, как и у детей сейчас, были друзья и враги, кто-то нравился, кто-то не нравился? Да, у нас были компании, группировки. Если быть точным, у нас в классе было две компании. Назывались они – без затей – по имени своих «предводительниц»: одна – компания Венди, вторая – компания Рейчел. Вендина компания была покрупнее, потому что Венди в классе любили больше всех – и это довольно удивительно, поскольку Венди была первой ученицей, даже по физкультуре. У нее были лучшие отметки по английскому и по математике (и, кажется, по Священному Писанию, но, как я уже говорила, Писание не в счет). Она бегала быстрее всех, особенно на длинные дистанции, особенно по пересеченной местности. Венди была симпатичная, но не эффектная, без претензий. Светлые волосы медового оттенка, голубые глаза, широкий лоб, крупный рот. Высокая, но не слишком, она понемногу превращалась в женщину – гармонично, без подростковой угловатости. Одним словом, славная. Даже обидно, что при всем своем превосходстве она умудрялась оставаться такой славной, и все же это так. Она была тот самый человек из притчи о талантах, которому дали десять талантов и который, употребив их в дело, приобрел еще десять талантов. (Может, себя я считала рабом, который получил один талант и закопал его в землю, чтобы не украли?) Рейчел была девочка темненькая, жилистая; тоже довольно спортивная, но, конечно, совсем не круглая отличница, как Венди. У Рейчел были глубоко посаженные карие глаза, черные волосы, заплетенные в гладкие косы, и красивые руки с длинными пальцами; чувствовалась в ней какая-то соблазнительность, и дело отнюдь не в половой зрелости. Грудь в те поры начала оформляться как раз у Венди, а Рейчел оставалась тощей и костистой. Никто не сомневался, что Венди легко сдаст экзамен и перейдет в среднюю школу, а вот будущее Рейчел представлялось туманным, и она не то чтобы дерзила учителям, но держала себя с неким вызовом. Компания Рейчел была раза в три меньше Вендиной, и народ там подобрался менее покладистый, своевольный. При этом, как вы понимаете, все мы были в целом девочки благовоспитанные и добропорядочные.

На переменах Венди с товарками шли на солнце – рассаживались по низенькой каменной стене, что опоясывала площадки для нетбола, а Рейчел и ее клика собирались в кустах, в таких мрачных викторианских лавровых зарослях близ школьных ворот.

Сейчас мне кажется, что у Рейчел были задатки лидера, а у Венди нет: ее подруги просто держались вокруг нее, потому что с Венди было приятно, потому что она была звезда, излучающая свет безупречной нормальности. Мне кажется, от Венди исходило какое-то благолепие. Она добросовестно делала то, о чем ее просили, чего от нее ожидали, что ей самой в принципе нравилось, – и даже немного удивлялась, что выходит у нее куда лучше, чем у других. Ну а у Рейчел характер был не сахар. Скажешь ей слово поперек – она тебе задаст. Не припомню, правда, чтобы она в самом деле кому-то задавала, ничего конкретного, но складывалось ощущение, что может: чувствовался дымок, близкая опасность.

Некоторые девочки, в том числе я, держались по краям обеих компаний, не зная точно, считают ли нас за своих или нет. А раз так, то мы толком и не знали, что́ в этих компаниях происходит. О чем говорится таинственным шепотом, что обсуждают в записочках, которые передают друг другу на Писании, о чем шушукаются в туалетах. Вот бы, думали мы, удалось проникнуть в ближний круг (в обеих группировках был такой круг из предводительницы и четырех-пяти самых рьяных адепток), стать причастными к каким-то событиям – не так бы скучно жилось.

Сейчас-то я знаю, знаю, что́ там происходило. Ровным счетом ничего. Ну разве что вечно кроили и перекраивали границы компаний: кто во внутреннем кругу, кто во внешнем; какие-то мелкие стычки между «светлой» группой Венди и «темной» – Рейчел. Школа находилась в зеленом предместье промышленного города, и когда мы зимой после уроков шли домой пить чай, видели на улицах настоящие группировки, банды мальчишек с велосипедными цепями, мальчишек в тяжелых ботинках, с ножами в кармане, мальчишек, о чьих похождениях иногда писали в газетах. Мы прошмыгивали мимо, держались кучками: вместе безопаснее. Впрочем, наши-то группировки были совсем не банды. У нас ничего не происходило.

По крайней мере, насколько я знаю. Хотя стоп, произошло кое-что… Но вот как именно?

Мне подумалось (это всё книги), что взбодрить наше общество можно вероломством. Рассказать, например, секреты одной компании членам другой, если, конечно, удастся такие секреты обнаружить. Наверное, идея предательства мной завладела под влиянием обаятельного Руперта Хенцау[124]. К тому времени с другим обаяшкой, Эдмондом из «Короля Лира», я еще вроде бы не успела познакомиться. Может, я натолкнулась на общую беллетристическую закономерность: в скучных компаниях самое интересное – предательство. Идея была глупая: как я уже сказала, секретов у нас не было – ни сражений, ни планов сражений, – выдавать нечего. Смотрю я на Лару – как она предает меня со всей изобретательностью своего, точнее, нашего нервного и суматошного ремесла – и вспоминаю себя (невинную девочку, размечтавшуюся о настоящей драме) с грустью и жалостью. У нас все судачат о новых исследованиях: якобы из-за одного скучного ролика падает аудитория у всей рекламной паузы, даже у всей программы, в которую вставлена эта пауза. Лара за моей спиной распускает слухи, будто конкурирующий производитель газировки заказал исследование и обнаружилось, что мои фильмы про «Оранжад» и «Гренадин» заражают скукой и апатией весь блок. Мне лично кажется, что она это выдумала – не только такие результаты, но и само исследование. Ловко, надо признать: даже если мне удастся развенчать это исследование с его гипотетическими выводами, все равно сомнения останутся, повиснут дымкой в воздухе. Лара действует быстро и напористо. Она живет в мире компьютерных гладиаторов, бомбометателей, кукол-камикадзе в коротеньких юбочках, палачей с мечами и бретеров с лазерами – мне, с моей реакцией, за ней не угнаться. Она только пальчиками с блестящим черным маникюром пошевелит – и на экранах польется такая кровища, что я потону.

Вроде бы в школе у меня по поводу Венди и Рейчел родилась еще одна идея. А что, если, подумала я, во время забега по пересеченной местности кто-нибудь протянет поперек дорожки темную бечеву? Венди, уже предвкушающая победу, позорно растянется, а первой придет Рейчел и, конечно, преисполнится благодарности и восхищения. Вот будет настоящее событие, настоящий секрет, который нельзя разболтать. Полноценное предательство, а не просто хиханьки и перешептывания. Рейчел оценит разницу – между тем, чтобы говорить, и тем, чтобы хоть раз что-то сделать. Эта мысль мне пришла в голову совсем не потому, что я была влюблена в Рейчел и терпеть не могла Венди. И не потому, что я, скажем, была влюблена в Венди, а она меня отвергла и не взяла в ближний круг. На самом деле она никого не отвергала, и ближний круг ее состоял из тех, кто просто больше других жаждал быть рядом и проявлял особую настойчивость. Ни в ту, ни в другую я не была влюблена, да и вообще ни в кого не была влюблена, кроме сэра Ланселота, и Руперта, и Саладина, и мистера Рочестера. Я боялась, что в жизни так ничего и не произойдет и меня поглотит кромешная скука. Но когда я почти решилась поговорить с Рейчел, я поняла, что ничего не выйдет. Рейчел не послушает и может сказать в ответ что-нибудь гадкое, а то еще, чего доброго, возмутится или даже испугается. Надежда на ее тайную благодарность была не более чем призрачной, и я от нее отказалась. А жаль: я подобрала для бечевки отличное место – между деревьями в небольшой роще, на подъеме, около старого карьера, где дорожка огибает россыпь камней. Предателю там было где укрыться, чтобы в суматохе незаметно отвязать бечевку и исчезнуть. Предателю надо было одеться в беговую форму, но сойти с дистанции раньше и срезать угол через перелесок.

А случилось вот что. Венди, без труда оставившая всех далеко позади, как раз на этом самом месте споткнулась и упала. Упала сильно, скатилась по склону, очень неприятно поранила голову об острый камень, сломала ребро и позвонок и долго пролежала в больнице. Она долго была без сознания, а когда очнулась, ее – воспользуемся удобным клише – как будто подменили. Погас огонек. Экзамен она сдавала вместе со всеми нами и не сдала. Рейчел тоже не сдала – по крайней мере, на уровне нашей сверхпрестижной школы, – и вскоре обе исчезли из моего поля зрения. Не знаю, что стало с Венди после средней школы. Очень хорошо помню бечевку – довольно толстую, садовую, типа той, что была у моего отца в сарае, – темно-зеленая такая веревка, какую на фоне опавших листьев и луж ни за что не заметишь. У меня Альцгеймер наоборот: помню вещи, которых на самом деле вроде и не случалось. В конце концов, такая у меня работа: написать сценарий, найти реквизит, поставить свет, человек входит в кадр, мотор! И завертелось. Я помню Иаиль, потому что история какая-то нелепая, не знаешь, что и чувствовать, тебе предлагают радоваться подлости. Я помню Иаиль – потому что там был сочный красный, потому что, вталкивая острие карандаша в бумагу, я ощущала уколы восторга, потому что мне на секунду открылось, откуда берется искусство – и цвет.

Христос в доме Марфы и Марии

Известно, что кухарки раздражительны. Новая кухарка, Долорес, еще хуже прочих, думала Консепсьон. То есть и хуже, и лучше. Оттенки вкусов и ароматов она чувствует удивительно тонко, а уж что до теста и выпечки, рука у нее легкая, несмотря на то что руки-то как раз мощные, да и сложение крепкое. Если бы она захотела, стала бы настоящей искусницей, далеко бы пошла. Но места своего не знает; ворчит, сердится, жалуется. Эта молодая особа, похоже, думает, что лишь по досадному недоразумению родилась в семье слуг, а не благородною дамой, как донья Кончита, которая ходит в церковь в развевающихся шелках и кружевной мантилье. Консепсьон говорила Долорес без всяких околичностей, что от нарядов все равно не было бы Долорес никакого проку. Ты же рабочая лошадь, а не арабская кобылица, твердила Консепсьон. Не красавица. Вон какая дюжая. Благодари Бога, что в твоем звании Он тебя здоровьем не обидел. А зависть – это смертный грех.

Это не зависть, отвечала Долорес. Я хочу жить. Хочу, чтоб было время подумать о том о сем. Хочу, чтобы мной не помыкали. Она рассматривала свое лицо в сияющей медной сковороде, в которой ее щеки казались еще толще, а гримаса еще более сердитой.

И правда не красавица, но какой женщине будет приятно, когда ей скажут об этом? Бог сотворил ее грузной, и она затаила на Него обиду.

Молодой живописец был другом Консепсьон. Он одалживал у них всякие вещи – кувшин, миску, ковш – и рисовал их снова и снова. И Консепсьон он тоже одалживал: тихо сидя в углу, под висящими на крючьях окороками, косами лука и чеснока, он рисовал ее лицо. Она у него получалась если и не совсем пригожей, то, во всяком случае, мудрой и благообразной. Тонко вылепленные лоб и скулы, рот изящной формы; и к тому же чудесные, выразительные морщины бороздят лоб, и занятные складки пролегли вниз от крыльев носа и по бокам рта. Всего этого Долорес не замечала и не понимала, пока не увидела, как обошелся с лицом Консепсьон художник. Увидев Консепсьон на его набросках, Долорес еще острее осознала, насколько она сама некрасива. Она никогда с ним не разговаривала, но в его присутствии работала проворно и с каким-то ожесточением: быстро раздавливала в ступке чеснок, сосредоточенно и ловко разделывала рыбу; сноровисто месила тесто; с дробным, точно град, стуком нареза́ла лук так мелко, что он превращался в полупрозрачные частички света. Себя же она чувствовала сгустком тяжелой, косной темноты, которую не пронзит ничей взгляд, несчастной грузной тенью в углах комнаты – комнаты, которую он рассеянно набрасывал карандашиком. Он подарил Консепсьон свою написанную маслом картину: блестящие рыбы и белые гладкие яйца на глиняном блюде с выщербленным краем. Долорес сама не понимала, почему эта картина так ее тронула. Это же глупо: как рыбы и яйца, изображенные на доске, могут казаться более настоящими, когда они совсем не настоящие? Но ведь кажутся. Долорес никогда с ним не заговаривала, хотя почему-то догадывалась: если заговорить, он в конце концов подарит ей пятнышко света, которое можно будет хранить как драгоценность в темноте.

Хуже всего было воскресенье. По воскресеньям, после мессы, к хозяевам приходили гости – родственники, друзья, священник, а иногда и епископ со своим секретарем; они сидели и беседовали, и донья Кончита обращала к отцам свои темные глаза и длинное бледное лицо, слушая их добродушные шутки и суровые суждения о состоянии страны и всего христианского мира. Для того чтобы непрерывно подавать сласти и паштеты, сливочные десерты и желе, куропаток и тарталетки, не хватало слуг, так что Долорес иногда приходилось приносить, подавать и прислуживать, что она делала очень неуклюже. Вместо того чтобы, как положено, скромно опускать глаза, она сердито смотрела по сторонам. Она наблюдала, как донья Кончита поводит изящной шеей, подчеркнутой прекрасным ожерельем; как постукивает она своей изящной ножкой, чтобы привлечь внимание, но не отцов, чьим словам она притворно-застенчиво внимала, а молодого дона Хосе, сидящего в другом конце комнаты. Подавая горячие перцы, тушенные в масле, Долорес так стукнула блюдом об стол, что оно треснуло, и масло со специями вытекло на камчатую скатерть. Донья Анна, гувернантка доньи Кончиты, целую минуту отчитывала Долорес, угрожая, что ее уволят, вычтут деньги из жалованья – не только за неуклюжесть, но и за дерзость. Долорес удалилась в кухню – не крадучись, а широкими шагами, переставляя свои большие ноги так, как будто это были ходячие дубы, и раскричалась. Увольнять ее не придется, она уйдет сама. Ее не считают здесь за человека. Она ничем не хуже их, а пользы от нее больше. Она уходит.

Художник сидел в своем углу и ел приготовленных ею угрей под густым чесночным майонезом. Он заговорил с ней впервые, сказал, что за эти последние недели он премного ей обязан: она так изумительно чует кухонные травы, так умно кладет сахар и пряности, так точно находит сочетания сладкого и кислого, густого и еле наваристого. Ты настоящая художница, сказал живописец, решительно взмахнув вилкой.

Долорес сердито на него напустилась. Нечего над ней смеяться, говорила она. Это он художник, это он может показать в яйцах и рыбе свет и красоту, которых до этого никто не видел, а теперь всегда будут видеть. А она печет и готовит, и все это выходит из кухни красивым, а возвращается искромсанным и размятым – они же не замечают, что едят, они знай себе разговаривают, а едят еле-еле, растолстеть боятся, – все, кроме священников, у которых нет других радостей.

Они приказывают подать им блюдо, только чтобы погордиться и покрасоваться друг перед другом, а красота-то на столе долго не живет, не успеешь оглянуться, как уж искромсают все ножом или исковыряют изящно вилкой.

Художник склонил голову набок и, зорко прищурившись, рассматривал ее красное лицо так, как он рассматривал медные кувшины или стеклянную утварь. Он спросил, знает ли она историю, которую рассказал святой Лука, – историю о Христе в доме Марфы и Марии. Нет, ответила она. Она знает только катехизис и еще – что ждет грешников в день Страшного суда, это в церкви на стене нарисовано. Ну и еще про то, как мучеников казнили, это тоже в церкви на стене.

Это были сестры, поведал ей художник. Жили они в Вифании. Иисус иногда приходил к ним и отдыхал там. И Мария садилась у ног Его и слушала слова Его, а Марфа, как сказано у святого Луки, заботилась о большом угощении и стала жаловаться. Сказала она Господу: «или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне». Иисус же сказал ей: «Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».

Долорес подумала, сердито сдвинув брови, и сказала:

– Сразу видно, что это мужской рассказ. Кто-то всегда должен служить и заботиться об угощении… Когда уж тут слугам благую часть избирать. Это Господь наш умел сотворять хлебы и рыбу из воздуха, а простым смертным такое не под силу. Вот и мы с Консепсьон стараемся, работаем на тех, кто избрал благую часть.

Консепсьон остерегла Долорес: так недолго дойти и до богохульства. Нужно научиться принимать то звание, в какое произвел тебя Господь. И она обратилась за поддержкой к художнику: так ведь? Долорес ведь нужно научиться довольствоваться своей долей, быть смиренной? Глаза Долорес наполнились горючими слезами. Художник сказал:

– Ничего подобного. Главное не в том, чтобы принимать звание, которое предназначили нам люди, а в том, чтобы научиться жить несуетно. У Долорес свой путь к благой части, как и у меня, и, подобно моему, он начинается с хлебов и рыб. Не то важно, что глупые барышни возят ее работу туда-сюда вилкой по тарелке, а то, что работа эта – хорошая; важно, что Долорес понимает то, что понимают мудрецы: природу чеснока и лука, масла коровьего и масла постного, яиц и рыбы, перцев, баклажанов, тыквы, зерна. Не только художник, но и повар постигает суть естества. Но повар постигает ее не так, как я, – не созерцанием света, играющего на поверхностях, а другими чувствами: вкусом, обонянием, осязанием, которые Господь тоже дал нам не случайно. К благой части, Долорес, можно прийти через понимание смесей, через умение отличить свежее от не очень свежего, заметить самые первые признаки порчи на листьях и в мясе, через то, как смешать вино, кровь и сахар, чтобы соус вышел вкуснее, – так же, как прихожу к благой части я, и, наверное, лучше, чем молодые барышни, которые изгибают изящные шейки, чтобы свет заиграл на изящных ожерельях. Ты еще очень молода, Долорес, очень сильна и сердита. Вот урок, который тебе надо усвоить сейчас, пока есть здоровье: разделение пролегает не между тем, кто служит и кому служат, не между праздными и теми, кто трудится, а между теми, кому интересен мир во всем многообразии его форм и сил, и теми, кто просто существует, суетясь и зевая от скуки. Когда я пишу яйца, рыбу, лук, я пишу божество – и не только потому, что яйца считают символом воскресения, так же как и прорастающую луковицу, – не только потому, что буквы, из которых состоит имя Христово, складываются в греческое слово «рыба», но потому, что мир полон светом и жизнью, и не влечься к ним душой – сущее преступление. Перед тобою достойный земной путь. Следуй же по нему. Он может оказаться и путем на Небеса, как всякое доброе ремесло. Церковь учит, что Мария выше Марфы, как размышление превыше делания. Но всякий живописец задастся вопросом: сколь ясно между ними различие? И повариха тоже размышляет над тайнами.

– Вот уж не знаю, – нахмурилась Долорес.

Он склонил голову на другой бок. А у нее в уме пронеслись образы рыбьих скелетов, золотистая яично-масляная смесь в миске, узор мышц на козьей лопатке. Она сказала:

– А хоть бы и так – какая разница! Все тут же исчезает. Приготовила – и съели, или испортилось – отдали собакам или выбросили.

– Такова участь всего живого, – сказал художник. – Мы едим, и нас едят. И нам очень повезет, если мы доживем до указанных в Библии семи десятков лет, что в глазах ангела меньше, чем миг. Но то, что было однажды нами понято, на какое-то время пребудет. И в твоем ремесле, и в моем. – И добавил: – В твоем хмуром взгляде заключена большая сила. Я задумал написать Христа в доме Марфы и Марии. Можно тебя нарисовать? Я заметил, обычно тебе это не нравится.

– Я некрасивая.

– Да. Но в тебе есть сила. Не только в твоем гневе, но и в тебе самой.

Несколько недель и месяцев он время от времени приходил и рисовал их с Консепсьон, ел и хвалил приготовленный Долорес чесночный майонез или жареный красный перец с изюмом, а она думала, что он изобразит ее в героическом духе, этакой богиней, орудующей, вместо копья и меча, вертелом и разделочным ножом. Она почувствовала, что невольно пытается принять соответствующую позу, поняла, что он это заметил, и постаралась этого не повторять. Его интерес к кухонному художеству, ко всем съедобным материалам вызвал и у нее к ним новый интерес. Она превосходила себя, пробуя новые сочетания, предлагая ему новые смеси соков, взбивая новые напитки из молока, вина и пряностей. Консепсьон опасалась, что девушка влюбится в художника, но он как-то незаметно и ловко сумел этого избежать. В его прищуренных глазах, в собранном, сосредоточенном взгляде не было и намека на чувственность. Он разговаривал с девушкой как бы на равных, словно их объединяла общая тайна его ремесла, и Консепсьон видела, сама того не осознавая, что от этого Долорес обретает некое достоинство, благородство, которых никакими романтическими ухаживаниями не вызвать. Хотя он отдавал женщинам небольшие рисунки головок чеснока или длинного перца и позволял забрать их к себе, набросков их самих он не показывал. А когда наконец картина «Христос в доме Марты и Марии» была закончена, он пригласил их к себе в мастерскую. Впервые, кажется, его волновало их мнение.

Консепсьон взглянула на полотно, и у нее перехватило дыхание. Вот они обе, на переднем плане, слева. Она сама увещевает девушку, указывая пальцем на сценку в правом верхнем углу полотна: непонятно, что это, вид через окно? через дверь? изображение изображения, висящего на стене? Там Христос обращается к сидящей у его ног и внемлющей ему благочестивой женщине, а сзади бесстрастно стоит сестра (моделью ее послужила опять-таки она сама, Консепсьон, но писанная с другого ракурса). Свет выхватывает четыре места на картине: серебристых рыб, которые были живыми так недавно, что глаза их еще блестят; сияющие белизной яйца; головки чеснока, полуочищенные, с бледно-лиловой шелухой; и мрачное, мясистое, сердито нахмуренное лицо девушки с полными красными руками в рукавах из грубого, ноского коричневого гаруса. Он увековечил ее уродство, подумала Консепсьон, она никогда ему не простит. Консепсьон привыкла видеть на картинах смиренных и бесплотных Мадонн, а здесь – живая плоть, смятенная, настороженная, недовольная. Консепсьон сказала:

– Смотри, какие глаза у рыб – совсем как настоящие.

И голос ее как-то неловко дрогнул, сошел на нет; они с художником смотрели, как живая Долорес разглядывает свое изображение.

Долорес стояла и смотрела. Смотрела не отрываясь. Художник переступил с ноги на ногу. Наконец она сказала:

– Вот оно что… Вот, значит, какой вы меня увидали. Но как же странно, как странно, – продолжала она, – когда так внимательно смотрят на тебя со стороны!

А потом начала смеяться. От смеха опущенные уголки ее губ, все обвислые складки на щеках приподнялись и раздвинулись. И насупленные брови тоже раздвинулись, в глазах засветилось удовольствие, а голос, молодой, зазвенел. Мимолетное сходство картины и живой женщины исчезло, как будто гнев, застывший на картине, принадлежал вечности, а сама женщина перенеслась в подлинное время. Смех был заразительным, каким обычно смех и бывает, и скоро уже и Консепсьон, и художник тоже смеялись. Художник достал вино, а женщины – принесенное угощение: пряную тортилью и зелень. Они сели и стали есть вместе.

Черная книжка рассказов

Посвящается Анне Надотти и Фаусто Галуцци, а также Мелани Вальц

Лесная тварь

Жили на свете две девочки, которым однажды в лесу явилось или почудилось что-то странное. Девочки были из эвакуированных, их вместе с другими детьми увезли на поезде из большого города. Детей было много-много, и у каждого на пальтишке безопасной булавкой приколота бумажка с именем и фамилией. Еще у них были сумочки, ранцы и противогазные подсумки. На шеях вязаные шарфы, на головах шапочки или кепки; у многих на концах длинной тесемки, продетой в рукава, болтались вязаные перчатки: еще две пары рук – десять шерстяных пальчиков – свисали из рукавов, как у огородного чучела. На голых ногах обшарпанные башмаки, носки сползли, на коленях ссадины, у кого свежие, у кого подживающие. В этом возрасте часто падают, а коленки голые. Сгибаясь под тяжестью огромных чемоданов и прочей клади – кукол, игрушечных машинок, журналов с комиксами, – ребятишки шумно и нестройно двигались по платформе, словно целый полк карликов.

Две девочки раньше друг друга не знали, познакомились в поезде. Поделили плитку шоколада, по очереди кусали одно яблоко. Одна дала другой посмотреть выпуск комикса «Бино». Звали их Пенни и Примула. Пенни – худая, темноволосая, выше ростом и, кажется, старше Примулы, а та – пухлая, светленькая, кудрявая. Ногти у Примулы были обкусаны, стильное зеленое пальто – с бархатным воротником. У Пенни лицо было бледно прозрачной бледностью, губы отдавали в синеву. Девочки не знали, куда они едут, сколько им ехать. Не знали даже, зачем они едут: матери не нашлись, как объяснить, что им угрожает. Как скажешь ребенку: я хочу, чтобы ты уехала, потому что, может быть, с неба будут падать бомбы, потому что дома на улицах – кирпичи, балки – запылают лесным пожаром, а я останусь тут и, наверно, каждый день буду подвергаться опасности сгореть, погибнуть под завалами или от смертельных газов, и, может, кончится тем, что в город войдут танки, в нашу реку – субмарины, а с ними в орудийном зареве – серая армия. И обе матери (а они были так не похожи) поступили одинаково: ничего объяснять не стали. Так легче. Девочки еще маленькие, не поймут, не смогут представить.

В поезде девочки все гадали: это такие каникулы, такое наказание или немножко то, немножко другое. Пенни как-то читала книжку про бойскаутов, но ребята в поезде ни на «волчат», ни на «брауни»[125] не похожи – просто разношерстный отряд оторванной от дома детворы. Между собой девочки решили, что это, наверно, не очень хорошие дети и, возможно, за это их и увозят. Друг про друга же они с удовольствием заключили, что они «славные». И будут держаться вместе. Вместе сидеть и все такое.

Поезд еле-еле тащился, увозя детей все дальше от города, от родного дома. В поезде было грязновато, от обивки сидений в их вагоне шел затхлый душок заношенных брюк, за окном пролетали клубы дыма, несущие сажу, колкие крупинки, а иногда – яркие искры, и, если окно было открыто, искры жгли руки и лицо как раскаленные иглы. А когда поезд набирал ход, делалось шумно. Паровоз пыхтел и постанывал, мерно и однообразно постукивали невидимые колеса: тук-тук-тук-ГРОХ, тук-тук-тук-ГРОХ. Грязные стекла запотели. Поезд часто останавливался, и тогда девочки перчатками протирали в стеклах круглые окошки и разглядывали затопленные водой поля, изрезанные бороздами холмы, безлюдные полустанки, названия которых закрашены черным.

Дети не знали, что у станций отобраны названия, чтобы сбить с толку или с пути захватчиков. Им казалось – не рассудок подсказывал, а что-то в душе, – что это из-за них: чтобы они не догадались, куда их везут, и, как Гензель и Гретель, не могли найти дорогу назад. Но тревогой этой девочки друг с другом не делились, а, как бывает у детей, завели разговор о том, чего они не любят, о неприятном, противном, страшном. Вот как комковатая манная каша, или гороховое пюре, или жир на жарком. Или как скрипит лестница по ночам и оконная рама, когда ветер. Как тебе с силой запрокидывают голову, когда споласкивают волосы в раковине, а холодная вода течет за лифчик. Или хулиганы на детской площадке. Девочкам было неспокойно: эти чужие ребята в других вагонах – а вдруг и они хулиганы? Они поделили и съели еще одну шоколадку, облизали пальцы и стали смотреть в окно на большого белого гуся, который хлопал крыльями на берегу черного пруда.

Небо подернулось темно-серыми сумерками, поезд наконец совсем остановился. Дети высыпали из вагонов, их попарно построили в колонну и провели к автобусу болотного цвета. Пенни и Примуле удалось сесть рядом – правда, их места оказались над колесом, и от тряски на ухабах их мутило. А автобус все мчался по извилистой проселочной дороге, нахлестываемый темными ветками с темной листвой под темным небом, где между длинными клочками облаков проглядывала полная луна.

Всех их расквартировали в особняке, реквизированном под будущий госпиталь для тяжелораненых и тайное хранилище произведений искусства и прочих ценностей. Детям объяснили, что это на время – пока какие-нибудь из местных семей не согласятся их приютить. Пенни и Примула взялись за руки и стали вслух мечтать, как было бы здорово, если бы они вместе попали в одну семью: хоть один близкий человек будет рядом. Но измученных хлопотами распорядительниц они об этом не попросили: детская смекалка подсказала, что, если попросишь, сделают наоборот. Взрослые любят говорить «нет». Девочки уже воображали, в какие семьи их пристроят. Воображали, но друг другу не рассказывали, потому что от этих картин, как от закрашенных черным названий станций, делалось не по себе, и девочки боялись, как бы произнесенное вслух каким-то волшебным образом не сбылось. Воображение начитанной Пенни рисовало ей мрачные образы, воплощавшие свирепую викторианскую строгость: мистер Брокльхерст из «Джен Эйр», мистер Мэрдстон из «Дэвида Копперфильда». Примула, сама не зная почему, представляла себе толстушку в белом чепце и пухлыми красными руками, которая ласково улыбается, но заставляет девочек носить фартуки из холстины, драить лестницу и чистить плиту.

– Мы как будто сиротки, – сказала она Пенни.

– Нет, – ответила Пенни. – Если будем вместе, то нет…

К парадному входу в особняк вела величественная лестница в два марша, балюстраду которой украшали резные грифоны и единороги. В целях светомаскировки окна были наглухо закрыты ставнями. Из-под них, из-под двери ни лучика не просияло навстречу гостям. Дети все так же попарно взобрались по лестнице, повесили пальтишки на самодельную вешалку с нумерованными крючками и сели ужинать (тушеное мясо с картошкой, рисовый пудинг и большая ложка кроваво-красного варенья), а потом их развели по спальням – длинным комнатам, в которых прежде спала прислуга. Девочкам указали на две походные койки (армейского образца), укрытые серыми шерстяными одеялами. Койки рядом, но жаль, не в углу. Возле крохотной умывальной комнаты выстроилась очередь желающих почистить зубы, и, стоя в ней, Пенни и Примула терзались тревожной мыслью (опять каждая про себя): что, если ночью захочется по-маленькому? Уборная – этажом ниже, свет не горит, кровать от двери далеко. А еще они боялись, что в темноте ребята начнут хохотать, буянить, дразниться и вообще вести себя как хулиганы. Но этого не случилось. Усталость, тревога, тоска по дому взяли свое. В спальне стояла настороженная тишина, и скоро всех окутало облако беспокойного сна. Тишину нарушало только посапывание и всхлипы в тонкую подушку в разных концах казавшейся бескрайней спальни.

Когда рассвело, жизнь, как обычно бывает по утрам, стала казаться не такой мрачной и тягостной. Рассевшись за столами в сводчатом зале, ребята позавтракали сваренной на воде овсянкой с потеками красного варенья, выпили по большой кружке крепкого чая. Потом им велели до обеда играть возле дома. В те годы постоянный надзор за детьми не был в обычае, им предоставлялась полная свобода уходить и приходить когда вздумается, так что эвакуированных тоже не стали держать в каком-нибудь загоне или пересылочном лагере. Велели только вернуться в 12:30 – к этому времени взявшие над ними попечение надеялись разобраться, как наладить их временное житье-бытье. Никто не задавался вопросом, откуда ребятам узнать, что наступило 12:30, – ведь часов почти ни у кого не было, – ну да как-нибудь догадаются. Обычное дело.

Пенни и Примула, в приличных пальто и башмаках на шнуровке, вышли на террасу. Терраса показалась им огромной – она и правда была просторная. Ее покрывал тонкий слой влажного гравия, кое-где подернутый ярко-зеленым налетом и пролазливым мхом. На дальнем краю тянулась каменная балюстрада, лестница спускалась к давно не стриженной лужайке, которая в то утро отливала ртутным блеском. По ее сторонам располагались две длинные куртины с пышными однолетними цветами, а из них торчали пучки голых влажных стеблей. Садовник заметил бы тут первые признаки запущенности, но Пенни и Примула были девочки городские, они видели только мокрые стебельчатые заросли и различали запах влажной растительности. За лужайкой, которая казалась еще больше, чем терраса, виднелась формовая изгородь из можжевельника, уже залохматевшая, с разросшимися где не надо ветками и побегами. Посреди изгороди была калитка, а за ней деревья, заросли – лес, сказали себе девочки.

– Пойдем в лес, – предложила Пенни, как будто это от нее требовалось.

Примула колебалась. Другие дети носились взад-вперед по террасе, царапая обувь о гравий. На лужайке кое-кто из мальчишек гонял мяч. Солнце вышло из-за зыбкого облака, засияло в полную силу, и деревья за оградой вдруг осветились и одновременно приобрели таинственный вид.

– Хорошо, – сказала Примула. – Только недалеко.

– Мы недалеко. Я никогда в лесу не была.

– И я.

– Надо посмотреть, раз такой случай, – сказала Пенни.

Среди детей была одна девочка – из самых маленьких, – которая всем говорила, что ее зовут Алисса. С двумя «с», объясняла она и тем, кто умел писать, и тем, кто, как и она сама, не умел. Девчушка едва из пеленок. На редкость хорошенькая, вся бело-розовая, с большими голубыми глазами и закрывавшими шею редкими золотыми кудряшками, из-под которых розовела кожа. Никого из старших с ней не было, ни брата, ни сестры. Сама же она и умыться толком не умела: на пухлых щеках оставались потеки от слез.

Она несколько раз пыталась подружиться с Пенни и Примулой. Те ее не принимали. Они нашли друг друга, и им вдвоем было хорошо.

Сейчас Алисса сказала:

– Я тоже туда пойду, в лес.

– Нет, – ответила Примула.

– Ты еще маленькая, ты должна играть здесь, – добавила Пенни.

– Ты заблудишься, – сказала Примула.

– Не заблужусь. Я с вами хочу, – произнесла девчушка с обаятельной улыбкой, предназначенной для родителей и дедушки с бабушкой.

– Ну не нужна ты нам, – сказала Примула.

– Мы же о тебе беспокоимся, – пояснила Пенни.

Алисса, не теряя надежды, все улыбалась застывшей улыбкой:

– Со мной ничего такого не случится.

– Бежим! – бросила Примула.

Они сорвались с места, сбежали по ступенькам, промчались по лужайке, нырнули в калитку. Бежали и не оглядывались. Не малыши какие-то – девочки длинноногие.

Деревья безмолвно обступили их, обдавая неслышным дыханием и простирая ветви к солнцу.

Сняв перчатки, Примула прикасалась к теплой коре ближайших молодых деревьев, ощупывала складки и узловатые наросты. Чешуйчатая белизна и мучнистая бурость березовых стволов, бледные листья осины – все вызывало у нее восторженные восклицания. Пенни вглядывалась в чащу. В густом подлеске – зарослях ежевики и папоротника – не просматривалось ни тропки. Гонимые ветром облака то скрывали солнце, то уплывали прочь, и эта игра света и тени манила, предвещала тайну.

– Не заблудиться бы, – сказала Пенни. – В сказках, чтобы найти дорогу обратно, делают зарубки на деревьях, раскручивают нитку, белые камушки по пути бросают.

– Мы тут поблизости погуляем, чтобы калитку было видно, – ответила Примула. – Посмотрим немного, и все.

И они пошли, медленно-медленно. Ступали на цыпочках, продирались сквозь подлесок, который кое-где доходил им до плеч. Городские девочки не привыкли к тишине. В отсутствие привычных звуков сначала их охватил почтительный трепет – словно они попали в первозданную обитель, откуда пришли и они, и другие до них, и теперь узнают знакомое место. Конечно, сами они так бы не выразились. Потом они стали различать тихие звуки этих мест. Щебет, заливистые трели и тревожный стрекот невидимых птиц вверху и в глубине. Гудение и жужжание насекомых. Хруст сухих листьев, возня в кустах. Вкрадчивый шорох, сухой кашель, резкий треск. Девочки то и дело указывали друг другу на ползучие растения, унизанные глянцевыми ягодами, пунцовыми, черными, изумрудными, на стайки грибов: одни багровые, другие призрачно-бледные, третьи мертвенно-лиловые, у тех шляпки как зонтики, другие торчат из древесных стволов, словно кусочки мяса. Набрели на заросли ежевики, но собирать не решились: вдруг это ягоды вредные или невкусные. С безопасного расстояния любовались столбиками арума, облепленными пухлыми красными ягодами. Остановились посмотреть, как пауки плетут свои тенета – раскачиваются и цепляются за травинки, тянут серебристые проводочки, укрепляют узелки. Вдыхали воздух, напоенный теплым грибным духом, влажным дыханием мха, ароматом древесного сока, отдаленным тонким запахом тлена.

Что было первым признаком приближения – звук или запах? Поначалу они были бесконечно слабы, рассеяны в воздухе. Странное чувство: казалось, они волнами стекались сюда со всех окраин леса. Стекались и медленно крепли: запах и звук, слепленные из множества разнородных звуков и запахов. Что-то хрустело, шуршало, трещало, что-то стучало, хлестало и билось и при этом гулко глотало и утробно бурчало, клокотало, ухало, хлюпало, выпуская свистящий пар и кишечные газы. Запах был еще хуже, еще неотвязчивее. Это был вязкий смрад разложения, запах со дна заброшенной помойной ямы, кишащей червями, или из засоренной канализации, запах заношенных брюк, смешанный с запахом тухлых яиц, гнилых ковров, засаленных простыней. Обычные лесные звуки и запахи, с которыми девочки только что познакомились, – запах листьев и прели, шерсти и перьев, – все они как бы угасли в зловонии, которое несло с собой приближающееся существо. Девочки переглянулись и схватили друг друга за руку. Не сговариваясь, они разом присели за ствол упавшего дерева и с дрожью наблюдали появление.

Сначала вдали между деревьями не то показалась, не то слепилась из воздуха голова. Огромная, бугристая, вроде чудовищного корнеплода, а на нее как будто натянута треугольная маска, то ли резиновая, то ли из плоти. Цветом она напоминала тело, с которого содрали кожу, – тело, источенное червями. В этом лице не было ничего злобного или хищного, оно выражало одно страдание. Самым приметным был рот – большой, с опущенными уголками. Губы, тонкие и вздувшиеся, как следы от удара хлыста, были сжаты, словно сведенные судорогой боли. Брови и ресницы, окаймляющие бельмастые глаза, мясисты, точно щупальца актиний. Лицо это, нависшее над самой землей, надвигалось на девочек, перебирая торчащими по бокам культяпками-предплечьями, толстыми, дюжими: что-то среднее между ручищами подбоченившейся прачки-великанши и лапами древнего дракона. Лоснистую кожу на этих культяпках испещряли крапинки самых разных цветов: плесенно-зеленые, красно-бурые, как сырая печень, белесые, как сухая гниль.

Огромное тело напоминало свежесклеенную фигуру из папье-маше или домик личинки ручейника из камушков, веточек и соломинок. С виду – человеческие испражнения, которые завтра очертания утратят. Тухлое мясо и пожухшая растительность, но следом волочился шлейф из предметов, изготовленных руками человека: куски сетчатых заборов, замызганные посудные полотенца, проволочные мочалки с застрявшими крошками со дна кастрюль, ржавые винты и гайки. Из тела беспорядочно торчали хлипкие ножки-коротышки, дружно шевелились, как цепкие конечности гусениц или бахрома из лапок у сороконожки. Чудище ползло и ползло, изгибаясь и подминая кусты и прочую растительность, – впрочем, крепкие деревья неуклюже обползало. Девочки с ужасом и изумлением заметили: когда на пути попадалось дерево потоньше или большой острый камень, они разрезали тело вдоль, и вот уже дальше с натугой ползли два или три червяка, а потом вновь сливались. Смрадная туша двигалась мучительно медленно, и было заметно, что движение доставляет ей страшную боль: к урчанию и рыганию примешивались стоны и жалобный вой. Девочкам показалось, что чудище слепо или уж точно плохо видит. Окутанная зловонием тварь проползла совсем близко от ствола, за которым притаились девочки, и поволоклась прочь, оставляя за собой кровавую слизь и мертвую, истонченную до прожилок листву.

Хвост ее, тупой и плоский, был, как бывает у дождевых червей, полупрозрачный.

Когда тварь скрылась из глаз, девочки, стоя на коленях на подстилке из мха и жухлых листьев, обнялись; они содрогались от испуганного, без слез, плача. Потом встали, взяли друг друга за руку и, по-прежнему не говоря ни слова, уставились на ведущий из чащи в чащу след разрушения. Все так же держась за руки, не оглядываясь, побрели обратно. Было страшно: вдруг калитка, лужайка, каменные ступени, терраса, большой дом – вдруг все это изменилось или вообще исчезло? Но мальчишки все гоняли мяч на лужайке, а девочки все скакали на террасе через веревочку и пронзительно пели. Пенни и Примула расцепили руки и вошли в дом.

Больше они друг с другом не говорили.

На другой день девочек разлучили и отдали в чужие семьи. Прожили они там недолго – Примула оказалась на молочной ферме, Пенни в семье приходского священника, – но время для них тогда текло еле-еле и тянулось до бесконечности. Каждой из них чужая семья представлялась ненастоящим мирком, куда они забрели, понятия не имея, из чего он состоит и по каким законам в нем живут. Впоследствии и вся эвакуация если и вспоминалась, то как сон, да и то лишь мелочами, которые отцедила память при пробуждении. Примуле запомнилось, как била в ведерко тугая струя молока, Пенни – пустые ребристые корсеты священниковой жены на бельевой веревке. Обеим запомнилось, как определять время по одуванчику: дуешь, пока весь не облетит, и сколько раз дунул, столько и времени. Впрочем, такое не забудешь, где бы и когда бы ни узнал. Но встреча в лесу отложилась в памяти иначе – как редкие сны, почти всегда кошмарные: не сон, а реальность или перенесенные в реальность заданные обстоятельства. (Да и что такое сны, как не сама жизнь?) Остался в памяти и «этот плотный сгусток мяса»[126], и столь же густой смрад, остался треск и тяжкие вздохи, будоражащие нервы и бьющиеся в не окрепшем еще слуховом канале. И в воспоминаниях, как в таком сне, две бывшие девочки понимали: мне никуда не уйти, это реальное место, реальные события.

Как и многие эвакуированные, они вернулись домой так рано, что успели застать военную обстановку в городе, авианалеты, бомбежки, зарево ниоткуда, грохочущие, изменившиеся уличные пейзажи, в привычном мирке – провалы на месте недавно убитых. Обе девочки лишились отцов. Отец Примулы служил в армии и погиб почти в самом конце войны, когда на Дальнем Востоке было потоплено переполненное транспортное судно. Отец Пенни – он был гораздо старше – работал во вспомогательной пожарной службе и сгорел заживо, когда тонкой струйкой из хилого шланга заливал пожар в доках Ост-Индской компании на Темзе. После войны у девочек остались об этих несхожих людях лишь туманные воспоминания. Памяти не хватало цепкости удержать образы сгоревших и утонувших. Примуле вспоминалась фуражка цвета хаки, а под ней глуповатая ухмылка – такая у ее матери осталась фотография. Пенни казалось, что она помнит, как отец, уже поседевший, отправляясь на работу, надевает жестяную каску и смахивает пепел с башмаков и отворотов брюк. Казалось, она помнит, как по его усталому лицу пробегает зыбь страха и он с усилием придает ему выражение решительности. Не так уж много им и запомнилось.

После войны судьбы их сложились и похоже и не похоже. Овдовев, мать Пенни отдалась горю, отгородилась от жизни черной вуалью и гардинами, двигалась скованно, как автомат, увлеклась поэзией. Мать Примулы вышла замуж за одного из своих поклонников, друзей дома, партнеров на танцах, которого завела еще до того, как судно пошло ко дну, родила пятерых и мучилась расширением вен и кашлем курильщика. Светлые ее волосы увядали, и она красила их перекисью водорода. Примуле и Пенни, совсем еще девочкам, из-за войны пришлось расти не то в увечных, не то в призрачных семьях. Пенни теряла голову от каждого романтического учителя, а когда пришла пора – она была девушка смышленая, – поступила в университет на специальность «психология развития». У Примулы с образованием не ладилось. Ей то и дело приходилось вместо школы сидеть дома с маленькими. Когда ее светлые кудри пожухли и сделались бесцветными, она тоже покрасилась перекисью водорода. Пенни худела, Примула толстела. Замуж ни та ни другая не вышли. Пенни стала детским психологом, помогала неуравновешенным, неблагополучным, обездоленным. Примула за что только не бралась. Работала в баре. Работала в магазине. Помогала устраивать собрания Армии спасения и сидела с детишками в яслях при церквях. У нее открылся талант рассказчицы. Она стала «тетя Примула» со своим запасом занимательных историй. В этом качестве ее приглашали и в детские сады, и на всякие детские праздники. Особенно в Хеллоуин. А в местном торговом центре ей отвели свой уголок, там стояли ярко-желтые пластиковые стульчики, и, пока нагруженные пакетами мамаши бегали по магазинам, Примула присматривала за детьми и рассказывала им свои истории, сдобренные малой толикой ужасов, так что маленькие слушатели ерзали от удовольствия.

Особняк старел по-другому. За это время – когда девочки становились женщинами – он отошел государству, и его превратили в жилой музей, который все еще населяли самые настоящие потомки тех, кто этот особняк строил, корежил, пристраивал какое-нибудь крыло, заколачивал какой-нибудь коридор. В специально отведенное время здесь проводились экскурсии. На это время бальный зал и жилые помещения отгораживались витым малиновым шнуром, продетым в кольца на медных столбиках. Скучающие и любопытные рассматривали кровати с балдахинами, кресла, обитые розовым шелком, фотографии членов королевской семьи военного времени в серебряных рамках, потрескавшиеся портреты времен Ренессанса и Просвещения: давно умершие королевы и величественные или погруженные в сладкие грезы предки. В зале, где когда-то эвакуированные поглощали свое пайковое довольствие, была представлена история дома: плакаты, стеклянные витрины с любезными объяснениями, копиями страниц из старых дневников и архивных материалов. Висели репродукции знаменитых картин, хранившихся тут в военные годы. Была мемориальная доска с именами погибших обитателей дома: садовника, младшего садовника, шофера и второго сына. Были фотографии госпитальной палаты, медсестер, возивших инвалидные коляски из комнаты в комнату. Об эвакуированных – ничего: они пробыли недолго и никакого следа не оставили.

Две женщины встретились в этом зале осенним днем 1984 года. Они приехали сюда с группой экскурсантов. Болтливая стайка посетителей музея отправилась вслед за гидом поглазеть на личные вещи отсутствующих леди и джентльменов, в продуманном беспорядке разложенные на кофейных столиках и секретерах, и узнать подробности их личной жизни, а обе женщины задержались тут, среди изображений и документов. Погруженные в свои мысли, они бесшумно переходили от экспоната к экспонату в противоположных направлениях и не обращали друг на друга внимания. Этой весной и одна и другая потеряла мать – обе смерти разделяла всего неделя, – но они об этом совпадении не подозревали. Тогда им и пришла в голову мысль поехать куда-нибудь развеяться, и обе выбрали именно этот уголок. На Пенни был темно-серый брючный костюм и черная бархатная шляпка. На Примуле – длинный вязаный жакет с цветочками, а под ним желтовато-розовый кашемировый свитер и длинная, с эластичным поясом, шуршащая юбка из ткани с гобеленовым рисунком горчичного цвета. Грудь у нее была дебелая, бедра грузные. Женщины оказались рядом, потому что в одну и ту же минуту их внимание привлек один и тот же экспонат – иллюстрированная, с виду средневековая книга. Примула решила – книга очень старая. Пенни предположила, что это издание девятнадцатого века, оформленное под Средневековье. Она была раскрыта на изображении пешего рыцаря, который замахнулся на кого-то мечом. Свет падал на выгнувшуюся страницу так, что позолоченные шлем рыцаря и ножны меча ярко горели. На кого замахнулся рыцарь, не разглядеть: книга освещалась так, что противник оказывался в тени, а на картинке его скрывала еще тень густой растительности. Разобрать черную надпись рядом с картинкой, набранную старинным (или псевдостаринным) шрифтом, ни одна из женщин не сумела. Но возле книги помещалось объяснение или описание, отпечатанное на пишущей машинке с высохшей лентой и рябое из-за неравномерной печати. Чтобы почитать пояснение и разглядеть, кто же это выползает из глубокой ложбинки между страниц раскрытой книги – а может, заползает туда, – женщины склонились над стеклянной витриной. Тут-то они и увидели друг друга: на прозрачном стекле сблизились отражения двух лиц. В этих прозрачных отражениях лица казались одновременно и моложе, и бесцветнее, бесплотнее; проступившие сквозь помаду трещинки на губах, мешки под глазами, тонкие морщинки пропали, и женщины узнали друг друга быстрее, чем если бы эти лица – одно полное, другое сухощавое – взглянули друг на друга в упор. Обе в один голос воскликнули: Пенни! Примула! – стекло от их дыхания затуманилось, и в тумане скрылся и рыцарь, и его противник. Я так и остолбенела. – Я прям обалдела, – рассказывали они потом друг другу об этой минуте, и встреча действительно была для них серьезным потрясением. Но хотя ноги у них дрожали так, что коленка билась о коленку, они все стояли, склонившись над витриной, и читали пояснение к рисунку – рассказ о Мерзостном Черве, который, по преданию, осквернял своим присутствием окрестности и не раз был сражен отпрысками владельцев этого дома: сэром Лионелем, сэром Бо́рисом, сэром Гильомом. Червь, отстукала когда-то машинка, был не европейским драконом, а истинно английским червем – как и большинство этих тварей, бескрылым. Кое-кто из видавших его сообщал, что есть у него что-то вроде лапок. Другие же утверждали, что никаких конечностей у него нет. Он в самой чудовищной степени был наделен свойством дождевого червя: если разрубить его пополам, у каждой половины отрастала голова или туловище и из одного червя получалось два или больше. Поэтому его и убивали так часто, но он появлялся снова и снова. Иногда его видели с целым ползучим выводком, хотя, возможно, это были вернувшиеся к жизни куски его тела. Отпечатанная бумажка с этими пояснениями была приколота кнопками; казалось, что в ней рассказано не все – что на какой-то странице, не представленной в экспозиции, история продолжается.

Как настоящие англичанки, они решили снять напряжение за чашкой чая. Позади особняка в бывшей конюшне была оборудована чайная. Высматривая столик, они стояли бок о бок, держа пластиковые подносы с цветочным узором, на которых среди живых цветов шиповника помещались лепешки, баночки с превосходным малиновым вареньем и пластиковые стаканчики с густыми топлеными сливками.

– В войну сливок и настоящего варенья днем с огнем было не найти, – заметила Примула, когда они наконец устроились в уголке. И добавила, что из-за военной карточной системы до сих пор трясется над каждым куском. И сухощавая Пении согласилась: вот-вот, топленые сливки до сих пор кажутся сказочным лакомством.

Они исподтишка разглядывали друг друга и светски, вполголоса обменивались мелкими биографическими банальностями. Примула про себя заключила, что вид у Пенни какой-то чахлый, Пенни нашла, что вид у Примулы неухоженный. Обнаружилось множество совпадений: у обеих отцы погибли, обе не замужем, обе работают с детьми, у обеих недавно умерли матери. Кружа, как загонщики, направляющие дичь под дула охотников, подходили к заповедной теме: увиденное тогда в лесу. Чинно поделились впечатлениями об особняке. Примула похвалила ковры. Пенни порадовалась, что старинные картины опять на своем месте. Странно, сказала Примула, столько там всякой истории, а про то, как они – дети то есть – тоже там бывали, ничего нету. Да, сказала Пенни, история семьи, раненые солдаты, а их нет. Наверно, для истории они интереса не представляют. Примула кивнула и добавила: слишком маленькие. В каком смысле «маленькие», она и сама не очень хорошо понимала. И ведь где встретились-то: возле этой самой книги с этой самой картинкой, заметила Пенни. Картинка жутковатая, сказала Примула зыбким, как паутина, голосом, не глядя на Пенни. А ведь мы с тобой его видели. Когда гуляли в лесу.

Да, сказала Пенни, видели.

Ты никогда не задумывалась, спросила Примула, правда видели или померещилось?

Ни малейших сомнений, сказала Пенни. То есть что это такое, я не знаю, но что видели – точно.

Ты все помнишь? Все до конца?

Это было ужасно… Да, такое запомнится во всех подробностях. Хотя вообще память у меня дырявая, сказала Пенни тихим, затухающим голосом.

А ты кому-нибудь говорила, рассказывала кому-нибудь? – настойчиво выспрашивала Примула, подавшись вперед и вцепившись в край стола.

Нет, ответила Пенни. Кто в такое поверит?

Кто нам поверит?

Вот и я так думаю, сказала Примула. И я не рассказывала. А вот засело в памяти – и все, как солитер в кишках. Так мне от этого скверно.

Мне тоже, призналась Пенни. Чего уж хорошего. По-моему, сказала она стареющей женщине с дрожащим под крашеными золотистыми локонами лицом, по-моему, есть на свете вещи куда реальнее нас, но их и наши пути почти никогда не пересекаются. Может быть, в тяжелую минуту мы попадаем в их мир или замечаем, что они делают в нашем.

Примула оживленно закивала. У нее был такой вид, будто в этом разговоре по душам она находит утешение. Пенни передернуло: ее-то этот разговор никак не утешал.

– Мне порой кажется, это чудовище меня совсем доконало, – сказала она. В голосе взрослой женщины прорезались детские нотки, и в ответ на лице Примулы появилась испуганная девчачья улыбка: на взрослом лице – совсем не улыбка.

– А ведь ее, малышку эту, оно точно доконало, – сказала Примула. – Она ему просто по пути подвернулась, ведь так? Оно уползло – и она как в воду канула. Правда?

– Про нее потом никто не спрашивал, никто не искал, – ответила Пенни.

– Я иногда сомневалась, уж не придумали ли мы ее, – сказала Примула. – Я точно не придумала… то есть мы.

– Ее звали Алисса.

– С двумя «с».

Они помнили: случилось что-то странное, омерзительное, но что к этому имела отношение приставучая девочка по имени Алисса, что эта девочка вообще была – тому нет никаких подтверждений.

Примула пожала пышными плечами, издала шквалистый вздох и поудобнее расположилась в своей текстильной оболочке.

– Что ж, – произнесла она, – по крайней мере, теперь ясно, что мы не спятили. Мы видели что-то непонятное, но это не фантазия. И не бред. Хорошо, что мы с тобой встретились: теперь можно не бояться, что мы сошли с ума, правда? Можно, так сказать, жить дальше.

Условились на другой день поужинать вместе. Остановились они в разных гостиницах, но обменяться адресами ни той ни другой и в голову не пришло. Договорились о месте – ресторан «Рагу а-ля Серафина» на рыночной площади – и времени – половина восьмого. Провести вместе весь день – об этом речи не было. Примула отправилась на автобусную экскурсию. Пенни позавтракала бутербродами и пошла погулять в одиночестве. День выдался серенький, сеял сыпкий дождь. Обе вернулись в гостиницу с головной болью, обе заварили чай: в номере имелся и чайник, и пакетики. Сидели на кровати. У Пенни было покрывало в косматых розочках. У Примулы – пуховое одеяло в черную и белую клетку. Включили телевизор, смотрели одну и ту же телеигру, сопровождаемую внезапными взрывами радостного смеха. Пенни с неистовым тщанием вымылась в тесной ванной; Примула не спеша переодела нижнее белье, натянула новые колготки. Выйдя из ванной и собираясь заняться гардеробом, Пенни заметила, что комнату словно заволакивает серая дымка. Роясь в чемодане в поисках чистой блузки, Примула почувствовала головокружение, словно ковер под ногами начал вращаться. О чем им сегодня разговаривать? – спросили они себя и тяжело, с трудом переводя дыхание, опустились на край своих кроватей. Зачем? – пронеслось в уме у Примулы. Зачем? – без обиняков спросила себя Пенни. Примула отложила блузку и включила телевизор. Пенни, собравшись с силами, подошла к окну. Из него открывался романтический вид: просторная вересковая пустошь уходила ввысь, подрезала горизонтом небо. Вечер овладел Пенни. Чернела земля, из окон домов сочился в сумрак жидкий свет.

Наступила и прошла половина восьмого, а женщины все сидели неподвижно. Каждая смутно представляла, как другая дожидается за столиком и следит, как открывается и закрывается дверь. Представляли и не двигались с места. О чем бы они стали говорить? – спрашивали они себя, но ответа не искали. Они привыкли не заниматься лишними расспросами: в этом они упражнялись давно.

На другой день обеим не давали покоя мысли, так или иначе связанные с лесом. Погода стояла поистине весенняя, как раз для прогулки в лесу. Вместо вчерашней хмари – ясное солнце, чуть заметно колышется воздух, веет теплом. С мыслями о лесе Пенни надела кроссовки и кружным путем отправилась в противоположную сторону.

Примула рассудочностью поступков не отличалась. Она плотно позавтракала – по-английски: бекон с грибами, гренок с медом – и кожей ощутила дыхание леса, трепетное и щекочущее. Лес – и реальный, и воображаемый, и тогда, на прогулке с Пенни, и после – одновременно манил ее и вызывал тревогу с оттенком ужаса. Свет в лесу такой золотистый, тени такие глубокие, как нигде в городе, даже с заревом бомбежек не сравнить. Тени и золото играют друг с другом так заманчиво. Правда, тогда они с Пенни встретили что-то бесформенное и вонючее, но лес остался в памяти сам по себе.

Словом, вместо того чтобы мысленно произнести фразу: «Я туда пойду», Примула напряглась, согнула ноги в коленях, полустиснула кулаки, и ей стало ясно, что она туда пойдет. Действительно, все еще переваривая теплую пищу, она тем же ясным утром отправилась в путь, экскурсионным автобусом добралась до особняка и, отделившись от группы, прошла так же, как и тогда, через лужайку, вышла за калитку и углубилась в лес.

Лес мало изменился, разве что загустел, а в убранстве свежей зелени казался еще привлекательнее. Тело Примулы само выбрало путь – не тот, каким ходили девочки в прошлый раз. Побеги папоротника раскручивали свои змеино упругие кольца. На обвислых листьях орешника, на паутине сверкали капли вчерашнего дождя. В кронах и в чаще маленькие пернатые глотки щебетом и трелями восхитительно отстаивали права на территорию и самцовское первенство, но Примуле слышался просто-напросто хор птиц. Гортанный крик, промельк прелестного телесно-розового оперения, сияние синего. В птицах Примула не очень разбиралась. Знала «малиновку»: та, что прыгает с ветки на ветку, – «дрозда»: черный такой, как уголь, – «синичку»: это которая кувыркается, пушистый сине-желтый комочек, прыщущий жизнью. Примула шла, шла, а отсветы и проблески так и лезли в глаза. На мшистом пригорке ей попалась россыпь примул. Уж эти цветы ей были хорошо знакомы, и в ее теплом, тяжко бьющемся сердце шевельнулось чувство, что их появление для нее добрый знак. Она сорвала несколько цветков, погладила бледные лепестки, поднесла их к носу и вдохнула прозрачный, отчетливо медвяный запах: дух меда весеннего, а не натужный запах летнего. Цветы она знала лучше, чем птиц: в школьном классе на полке стояла книжка «Феи цветов»[127], где на картинках цветы были выписаны со всей точностью: незнакомые ей в жизни курослеп и кислица, звездчатка и жимолость, – а рядом расхаживали и резвились человечки один другого меньше, каждый в одежде той же раскраски, что и цветок или плод рядом, – золотой или синей, рыжей, лиловой, запечатленные в изящном рисунке души растений. И теперь, бродя по лесу, она их встречала и узнавала – анемон и брионию, черноголовку и яснотку, – и в душе плескалось светлое чувство – это здесь-то! – оттого что близко невидимое и невидимая жизнь роится меж листьев, струится в стеблях – это здесь-то, где ей повстречалось то, что она никак не забудет! Примула чуть прищурилась. Солнечные пятна мелькали, мелькали. Куда ни глянь, рябь и мерцание. А дальше, меж стволов, по которым бегает солнечный свет, сквозит густая синь.

Примула остановилась. Какая у нее шумная одышка. Не под силу ей такие прогулки.

Литья папоротника вздрогнули, и по стволу дрожью пробежал огненно-красный завиток шерсти. С ветки на Примулу смотрела белка, рыжая белка. Примула опустилась на траву: ей вспомнилась мать. Она грузно сидела на упругой травяной подстилке и перебирала в памяти: Белка-Грызунья, Крот Копуша, Барсук Брок, Мышка-Соня, Головастик Галли, Лягушонок Ларри[128]. Сказок ей мать не рассказывала – не раскрывала перед ней двери в воображаемые миры. Зато руки у нее были золотые. В войну, когда игрушек и даже материалов, чтобы их смастерить, было не найти, Примула каждое Рождество утром обнаруживала в чулке какого-нибудь зверька из пушистой материи, с глазами-пуговицами и роговатыми коготками, а зверьки земноводные шились из тафты и атласа. Работа была искусная. Если белка, то прямое воплощение беличьей натуры, лиса – остроглазая, головастик – скользкий. Никаких человечьих курточек-шапочек им не полагалось, и от этого было легче приписывать им воображаемые свойства. Примула верила, что это подарки Рождественского Деда, и когда выяснилось, что кукол шьет мать, когда волшебство улетучилось, это был ошеломительный удар. Не могла она с благодарностью думать о мастерстве и фантазии матери, вечно занятой флиртами. А зверюшки все прибавлялись. Паук, Бемби. По ночам она рассказывала себе истории про женщину-девочку, волшебницу, которая живет в сказочном лесу, а добрые, мудрые звери ее любят и охраняют. Засыпала она, обложившись игрушечными зверьками, подобно тому как их дом обкладывали на случай авианалета бесполезными мешками с песком.

При виде настоящей белки Примула была разочарована: не пухлая, как ее городская сестрица, а жилистая, похожая на крысу. Но Примула знала, что зверек это особенный, редкий, и когда белка заскакала прочь, подергивая развернутым хвостом-парусом, Примула двинулась за ней, будто та принесла ей весть. Белка приведет в самую середину, думала она, надо добраться до самой середины. И ведь запросто могла бы упрыгать из вида, а вот снует и снует перед глазами. Мешкает, тревожно поглядывает на Примулу, не отстала ли. Примула продиралась сквозь заросли куманики туда, где тени были зеленее и гуще. На юбках, на коже оставались пятна сока. Она стала рассказывать себе историю про то, как упорная Примула, несмотря на все преграды, пробирается «в самую середину». Назвать бы причину, объяснить бы, зачем ей непременно надо туда добраться. В детстве ее истории всегда рассказывались от третьего лица: «Она держалась храбро», «Она не дрогнула, и звери присмирели». На колготках спустились петли, туфли испачкались, одышка била сильнее. Но вот белка остановилась и принялась чистить мордочку. Примула наступила на лиловые колокольчики и увидела зловещие капюшончики арума.

Где она очутилась, как далеко забралась, она и понятия не имела, но решила, что эта поляна и есть та самая середина. Белка больше не убегала, теперь она сновала вверх-вниз по стволу одиноко стоящего дерева. Посреди поляны возвышался мшистый бугор: для человека с воображением – прямо трон. Примула уселась на бугре. «Она добралась до середины и воссела на мшистый престол».

Что дальше?

Встреченное здесь когда-то она не забыла – ни мощные лапы, ни невидящий взгляд, ни страдальческое лицо, ни волочащийся следом путаный шлейф гниющего мусора. Она пришла сюда не потому, что ищет с ним встречи или хочет сразиться, а потому, что он – здесь. Всю жизнь она знала, что ей, Примуле, в самом деле довелось побывать в волшебном лесу. Знала, что в лесу этом живет ужас. На праздниках, в школах, в детских садах она никогда не пугала малышей сказками про детей, заблудившихся в лесу. В ее историях страх нагоняли скользкие твари, которые вылезают из стока раковины или из унитаза или стучат по ночам в окна, но отвага и волшебство помогают от них избавиться. Гоблины таились на городских свалках, куда не проникает свет уличных фонарей. Лес же в ее сказках был всегда полон прелести, сочных красок, невидимой жизни, всегда был обиталищем цветочных фей и тех, чьи чары еще сильнее. В лесу капли настоящей росы на листьях настоящего щавеля запросто можно назвать блестками или стеклярусом. Но Примула знала, что и эта прелесть, и тогдашний кошмар своим происхождением обязаны одному и тому же месту, что у этого блеска и у тогдашнего смрада тленья источник один. А малышей она оберегает: превращает и то и другое в декорации для рождественских представлений и добрые картинки из книжки. Она не задумывается о том, что она знает, – так лучше, – но что именно она знает, ей известно, осенила ее неуклюжая мысль.

Что дальше?

Она все сидела на мху, и вдруг в душе раздалось: «Хочу домой». И она услыхала свой горький, совсем не детский смешок. Что такое дом? Что она знает о доме?

Она проживала в квартире над китайским ресторанчиком. Обстановка: в углу, где она стряпала, – грозящий рассыпаться шкаф для посуды, кровать, металлическая вешалка-стойка, кресло, продавленное задами не одного поколения. Вспомнилась вся эта комната в линялых бежево-бурых тонах, куда порой заползал чад из китайской кухни, пахнущий тушеной свининой и кипящим куриным бульоном. Дом – в отличие от этих крепких стволов и корней – не настоящий: ни медвяного запаха примул, ни стекляруса с блестками. На кровати и на ковре грудой лежали игрушечные зверьки – те, что еще сохранились, – с поистершейся шерстью и подслеповатыми из-за царапин глазами. Здесь, в самой середине, сидя на мшистом троне, она задавалась вопросом: а что обычно считают настоящим?

Когда мама, хлюпая носом, пришла сказать, что папа погиб, Примула гадала, какая на завтрак будет каша – манная или из тапиоки – и будет ли варенье, а потом смотрела и думала: как некрасиво, когда у мамы течет из носа. И что вид у мамы был такой, будто это все не всерьез. Манная каша и противное ежевичное варенье – и вкус его, и косточки – помнятся ей до сих пор. Что же, это и есть настоящее, это и есть дом? После ей рисовалась такая картина: мутное зеленовато-синее море, золотое солнце, над тонущим судном – столб белой курчавой воды. Красиво, но – не настоящее. Отца она не помнила. Помнила Лесную Тварь, помнила Алиссу. Мшистый бугор выглядел нарядно: изумрудный, с багряной порослью – венерин волос, сказала она себе наобум, – но про Тварь она все равно помнила. Ей запомнились слова Пенни о том, что «есть на свете вещи куда реальнее нас». И она такое видела своими глазами. Здесь, в самой середине, столб воды был реальнее манной каши, потому что здесь эти вещи властвуют. «Властвуют» – точное слово. Что-то она поняла, но что поняла, не знает. Ей хотелось домой и хотелось сидеть и не двигаться с места. Как славно лежит на листьях солнечный свет. Белка распушила хвост и вдруг заскакала по веткам дальше. Женщина неуклюже поднялась и лизнула царапины от шипов ежевики на тыльной стороне руки.

Пенни отправилась в противоположную, как ей казалось, от леса сторону. Шла ровным шагом, держась тропинок вдоль живой изгороди, окружавшей поля, и карабкаясь по встречавшимся то там, то сям перелазам. Сначала она не отрывала взгляда от земли и слышала только шуршанье стерни и гальки, потревоженных ее подошвами. Она замарала кроссовки соком вики и звездчатки и все оглядывалась на протоптанный в траве след. Тварь она помнила. Помнила ясно, изо дня в день. Зачем бы она и приехала в эти края, как не затем, чтобы с ней разобраться. Она шла, замечая и не замечая, что из-за причуд местности и очертаний полей описывает волнистый полукруг. День клонился к вечеру, Пенни прониклась ритмом ходьбы, уже не смотрела в землю, а любовалась зеленями в распаханном поле, слушала далекую песню жаворонка. На горизонте показался лес; она сразу поняла, что это лес, хотя отсюда выглядел он непривычно – он пристроился на склоне пирамидального холма и топорщился, будто сжимаемый кольцами гигантского невидимого удава. Косматые кроны так и влекли к себе. Когда Пенни дошла до холма, спускались сумерки. Тени густели, в частом подлеске чернели мглистые пятна. Она вскарабкалась по склону и перебралась через неожиданно возникший перелаз.

Войдя в лес, она двинулась осторожно – не то охотник, не то дичь. Замерла и принюхалась, пытаясь различить памятный запах гнили, прислушалась к шепоту листьев и шуршанию лесных обитателей, не донесется ли знакомый шум и треск. Гнилью попахивало, но то была обычная лесная прель: листья и травы вновь обращались в землю. Птицы в этот час уже не пели, раздавалось разве что хриплое тревожное карканье, да тихий хруст, да робкие шорохи. В мутнеющем буром сумраке она расслышала биение своего сердца.

Она поставила на карту свою свободу. Ушла прочь, но путь, как она и думала, привел обратно. Искать знакомые стволы и кочки бесполезно. Они отжили свое и за эти годы – годы и ее жизни – изменились так, что теперь не узнаешь.

В подлеске она разглядела темные ходы, по которым, как ей показалось, кто-то прополз или прокатился. Раздавленные ростки, обломанные ветки и стебли, но след этот не такой уж свежий. За шипы кустарников зацепилось что-то легкое и бесцветное: влажные клочки не то шерсти, не то меха. Она высмотрела место, где этих клочков было больше. Преодолев себя, она согнулась и полезла в темный проход. Двигаться то и дело приходилось на четвереньках. Стояла тягостная тишина. Наконец она увидела то, что было ей знакомо: похожие на остриц обрывки шерстяной пряжи, распущенные волокна кухонной мочалки, прилипшие к ним клочки газетной бумаги. Увидела странные вытянутые пузыри из прозрачной пленки, наполненные волосами, обломками костей и прочей неживой материей. Точь-в-точь уродливые непереваренные комки пищи, отрыгнутые совой, или волосяные шарики, которые выплевывают кошки. Осторожно раздвигая хлесткие ветки шиповника и высокие жесткие стебли, Пенни двинулась дальше. Тварь здесь побывала – но когда? Пенни остановилась, снова принюхалась и прислушалась. Вокруг лишь непробудный лес.

И вдруг – знакомое место. Поляна была шире, стволы кряжистее, но тот, поваленный, за которым они прятались, лежал там же, где и прежде. Словно заброшенное место для пикников, теперь – призрак этого места. Повсюду с ветвей свисали жухлые растительные гирлянды и серпантин, точно опаленные, ветхие, оборванные хоругви в бурых пятнах – то ли земля, то ли кровь – в часовне при старом особняке. Тварь здесь бывала, она никуда не уползла.

Медленно, словно во сне, Пенни обошла поляну, наблюдая за собой, как и бывает во сне: когда что-то ищешь и видишь себя со стороны. Она нашла заколку для волос из чего-то вроде черепашьего панциря и пуговицу от детского башмачка с металлическим ушком. Нашла птичий скелет с прилипшими перьями, совсем свежий, вмятый в землю. Нашла непонятные острые осколки и несколько зубов, все разных форм и размеров. Между корней обнаружила множество косточек – чуть позеленевших, но все же отчетливо белых: пальцы рук, пальцы ног, ребро, а еще, кажется, черепная коробка и лобная кость. Думала собрать в рюкзак, но поняла, что не может, и просто сложила в кучку под кустом остролиста. В анатомии она не сильна. Может, что-то из этого кости лисы или барсука.

Она опустилась на землю и прислонилась к поваленному стволу. Вырыть бы чем-нибудь яму и закопать. Но она все сидела и сидела. В этом-то сне мне ничего не грозит, думала она, но в том, ужасном, где я ее видела, – из таких снов не вырваться. Только не сон это был.

Именно встреча с Тварью и подтолкнула Пенни к тому, чтобы заняться снами профессионально. Рядом жило что-то словно бы нереальное: ходило, ползало, извивалось, вламывалось в реальность, и Пенни все это видела. С ранних лет она пристрастилась к чтению, но, увидав Тварь, не могла больше безмятежно обитать в милом домашнем мирке книжного вымысла. Она принялась изучать то, что не видно глазу. Ее интересовали мертвые, населяющие реальную историю. Она увлеченно знакомилась с невидимыми силами, которые движут молекулами, заставляя их коагулировать и разлагаться. Она стала психотерапевтом, чтобы «приносить людям пользу». Нет, это объяснение не очень точное и неполное. Она видела невообразимое: перед ней откинулся край покрывала, под которым оно таится. И она вступила в этот мир. Недаром же ее специальностью стали дети с тяжелой формой аутизма – дети, которые лепечут невнятное, стучат кулачками, смотрят невидящим взглядом, которые, сидя в мокрых трусиках на коленях у тети-врача, ничего не замечают, не рассказывают свои сны, не делятся мечтами. У них своя реальность. Иногда Пенни казалось – единственная реальность. Реальность, от которой даже их отчаявшиеся родители хоть немного да защищены. Должен же кто-то помогать безнадежным. Пенни для этого силы в себе находила. Многие не могут. Она может.

Листья вокруг медленно зашевелились, потом зашуршали. Вдали словно бы заворочалось что-то грузное, неповоротливое. Пенни выжидающе насторожилась. Знакомый невнятный гул, знакомый смрад. Из ниоткуда: не спереди, не сзади, а отовсюду разом, будто Тварь наполнила собою весь лес или, как сказано в старой музейной текстовке, ползет, разделившись на множество частей. Стало совсем темно. Все, что можно еще различить, окрасилось оттенками между двумя цветами – смоляным и слоновье-серым.

Пора, подумала Пенни, и тут шум стих так же внезапно, как и поднялся. Словно Тварь уползла прочь. Дрожь, пробиравшая лес, улеглась, и вдруг над верхушками деревьев просиял огромный диск белого золота, сгущая тени и осеребрив очертания деревьев. Пенни вспомнила отца – как он стоит в холодном сиянье луны и с кривой улыбкой говорит, что сегодня, наверно, прилетят бомбить: луна нынче полная, светлая, небо ясное. Отец сгинул в ревущем желто-багровом пламени, думала потом Пенни – или ей рассказали, или так ей представилось. Когда пожарный принес известие, мать сразу куда-то ее отослала. Она мышкой подкралась к двери и затаилась, чтобы подслушать, что там рассказывают, чтобы добыть хоть клочок реальности, дарующий ей причастность к материнской боли. Мать не хотела, чтобы она была рядом, не хотела или не в силах была допустить. До нее долетали обрывки фраз: «и опознавать-то нечего…», «никаких сомнений…». Усталый, добрый человек, пепел на отворотах брюк… Потом были похороны. Помнится, когда пожарные подняли на плечи гроб, Пенни подумала, что в гробу и нет ничего – или почти ничего, – так легко его несли, так легко поставили на мраморный стол в крематории.

В то время они соблюдали светомаскировку, но мать и после войны еще долго жила, не раздергивая гардин.

Однажды кто-то решил Пенни развлечь – пригласил на чай. Забавлялись настольными фейерверками, сохранившимися с довоенного времени. Фейерверки китайские, в блюдечках. Один – маленький Везувий, на котором был изображен розово-серый дракон, а сверху торчал фитиль из синей бумаги. Он сперва только шипел, а когда на него уже почти не обращали внимания, неожиданно выбросил свернувшуюся кольцом струю неописуемо легкого пепла. Струя била выше и выше, горка сделалась в пять-шесть раз больше, и вдруг все прекратилось. Осталось лишь что-то вроде собранного пучка седых волос или старой-престарой кучки навоза. Пенни расплакалась. Хоть бы спасибо сказала. Ее старались развлечь, а она не оценила.

Озаренный луной, лес как бы вздохнул свободно. Пенни поднялась и стряхнула с одежды перегнившие листья. Она была готова к встрече, но встретиться не получилось. Чего она хотела – бросить ли вызов, убедиться ли, что смутные воспоминания не обманывают, – она и сама не знала; в глубине души ей было даже досадно, что лес ее отпустил. Но она согласилась выйти на волю, выбралась в поле и по зыбким лунным тропкам вернулась в гостиницу.

В город обе женщины возвращались одним поездом, но встретились, только выйдя из вагонов. Высыпавшие на платформу пассажиры, шаркая, суетливо спешили к выходу, многие смотрели только под ноги. Женщины вспомнили, как в военном утреннем сумраке они, девочки с ножками-веточками, захватив противогазы, отправлялись в путь. У самого выхода с платформы обе женщины подняли голову – не то чтобы надеялись увидеть встречающих: встречать их было некому, – а чисто машинально, посмотреть, куда идти и что дальше делать. Тут-то, в полумраке сводчатого вокзала, они и увидели лица друг друга: две бледные окружности с узнаваемыми чертами, разделенные таким расстоянием, что заговорить или хотя бы поздороваться неловко. В сизой тени они казались отчасти похожи: глубоко запавшие глаза, поджатые губы. Одно-два мгновения они, замерев, смотрели друг на друга. Когда они встретились впервые, под сводами станции висели клубы дыма, в воздухе были рассеяны крупинки золы. Сейчас их доставил элегантный, тупоморденький дизель-электровоз, с грязноватыми, синими с позолотой боками. Они смотрели друг на друга сквозь черную воображаемую пелену, которой скорбь, боль и отчаяние окутали зримый мир. Видели лица друг друга, а думали про намертво врезавшееся в память, искаженное страданием лицо тогда, в лесу. Для каждой из них та, другая женщина была очевидицей, из-за которой усомниться в реальности Твари невозможно, из-за которой невозможно убаюкать себя мыслью, что это, мол, померещилось, это, мол, выдумка. И они все смотрели друг на друга, смотрели с безнадежностью, невидящим взглядом, – смотрели и не показывали виду, что знакомы. Потом подхватили багаж и двинулись вслед за толпой.

Пенни обнаружила, что теперь так и смотрит на мир сквозь черную пелену. Ей постоянно представлялись лица – лица отца и матери, хотя эти образы со всей ясностью в душе не сохранились. Лицо Примулы, девочки, которая должна была стать хорошей подругой – женщины, которая смотрела на нее из стеклянной витрины, не сводила с нее заговорщицкого взгляда, попивая топленые сливки. Белокурая малышка Алисса, чарующе добрая улыбка. Получеловеческое лицо Твари. Пенни пыталась, словно от этого зависит все, припомнить его как можно подробнее, мучительно восстанавливала в памяти страшный рот, опущенные уголки губ, прищур невидящих глаз, в которых безошибочно читалось безумие. Всякое новое лицо – безликий диск, подернутая дымкой луна. Пациенты появлялись и уходили: несчастные дети, озабоченные дети – дети, которые не в силах сорвать приросшую маску тревоги или болезненной возбудимости. Ей становилось все труднее отличить одного от другого. Лицо Твари маячило в сознании, ревниво домогалось внимания, отвлекало от повседневных забот. Пенни там побывала, но увидеться не удалось. А увидеть ее вновь необходимо. Необходимо потому, что она реальнее Пенни. Лучше бы не видеть ее никогда, но пути их сами пересеклись. Тварь раздавила ее, высосала до капли, даже не заметив, кто она, что она. Надо вернуться, встать с ней лицом к лицу. Что же еще остается, спрашивала себя Пенни и отвечала себе: ничего.

Она поехала. За окном поезда проносились поля, а она сидела одна в вагоне и в то же время дремала в гостинице под покрывалом с косматыми розочками вековую ночь напролет. На этот раз она вошла в лес прежним путем, через калитку возле особняка, зорким взглядом быстро высмотрела заросшую тропинку и скоро добралась до поляны, где под кустом по-прежнему покоилась груда нетронутых косточек. Пенни тихо вздохнула, упала на колени, села, откинувшись на гнилой ствол, и мысленно позвала Тварь. В тот же миг она ощутила волнение Твари, заметила трепет ветвей, услыхала тяжелый гул, уловила древний запах. День стоял сероватый, день как день. Шум приближался. На мгновение Пенни закрыла глаза. Когда явится, надо взглянуть ей в лицо, надо понять, что она такое. Пальцы рук на коленях вяло переплелись. Напряжение ушло. Кровь замедлила бег. Пенни была готова.

В торговом центре Примула расставляла пластиковые стульчики всех цветов радуги. Наклоняясь, она чувствовала, как похрустывают суставы. На улице лило как из ведра, но торговый центр был неуязвим, словно хрустальный дворец в стеклянной витрине. Крапчатый мраморный пол, на котором выстроились цветные стульчики, так и сверкал. Рядом бил фонтан. Рябящая зеленоватая вода в бассейне подсвечивалась, отчего гладкие камушки на дне и монеты, брошенные посетителями на счастье, обросли золотистой каймой. Примулу обступили дети: мамаши, поцеловав их на прощанье, велели вести себя хорошо, не шуметь и слушать тетю. У всех в руках прозрачные пластиковые стаканчики с ярким апельсиновым соком и печенье в серебряной фольге. Дети тоже всех цветов: черные, смуглые, розовые, веснушчатые, кто в розовой курточке, кто в желтой, у кого капюшон лиловый, у кого малиновый. Кто широко улыбается, кто хнычет, кто егозит, кто стоит молча. Примула присела на край бассейна. Она уже все для себя решила. Улыбнувшись самой доброй, самой приветливой своей улыбкой, она поправила золотистые локоны и начала: вот послушайте. Я расскажу вам удивительную историю. Историю, которую еще никто никому не рассказывал.

Жили на свете две девочки, которым однажды в лесу явилось или почудилось что-то странное…

Телесный художник

В гинекологическом корпусе больницы Святого Пантелеимона, как обычно, раздавались добродушные шуточки о «соревновании» – кто, мол, сподобится родить в самый канун Рождества? Дамиан Беккет совершал утренний обход после бессонной ночи, кровавой и тревожной, и не стал участвовать в веселой беседе. Его самая последняя пациентка помещалась в дальнем крыле здания, напоминавшего катакомбы, в особом, занавесом отделенном отсеке для тех, кто потерял или может потерять ребенка, чей ребенок получил родовую травму или находится в опасном состоянии. Слегка насупившись, доктор Беккет шагал между койками, не слишком-то вслушиваясь в мяуканье и причмокиванье младенцев, в приветствия мамашек. Хмурость его проистекала частью оттого, что новорожденный этой пациентки, несчастный огрызочек плоти в инкубаторе, в отделении интенсивной терапии, чувствовал себя неудовлетворительно. Частью же – оттого, что из-за накопившейся усталости он никак не может припомнить фамилии пациентки. Так не годится. Ребенок должен поправляться. А мозг должен отзываться на запрос.

Не заметил стремянку, покуда чуть не налетел на нее носом. Стремянка очень высокая, из сверкающего алюминия, установлена прямо под круглым плафоном лампы дневного света. Встал как вкопанный, не выругался, но почувствовал дурноту от замедленности собственных реакций, уставился на слепивший его свет. На самом верху стремянки различил какую-то фигуру, облаченную, как ему показалось, во что-то бледное, сияющее, полупрозрачное, причем стоял этот кто-то опасно, на цыпочках, да еще и тянулся вверх. Голова неведомого создания в свете плафона казалась звездой с раскидистыми белыми лучами. Доктор Беккет проговорил угрюмо, что стремянка нарушает технику безопасности, ее следует убрать с прохода. Из рук существа вдруг свесились вниз, влажно замерцали в слишком ярком свете странные алые ленты. И послышалось призрачное позвякивание. Что здесь вообще происходит? – спросил доктор Беккет, хмуро воззрившись вверх.

Старшая медицинская сестра Мак-Киттерик, очутившись под боком, ответила, что, вообще-то, это его, доктора Беккета, предложение: здесь работает студентка художественного колледжа. Студентка не пожалела времени и материалов оживить больничный покой к празднику, украсить ярко и оригинально. Доктор Беккет сам рекомендовал это комитету колледжа по общественным связям, мысль удачная. Ах да… ах да, конечно же, сказал Дамиан, но согласитесь, это все же опасно. Его притупленному сознанию открылось наконец, что там, за стремянкой, потолок больничного покоя изукрашен целой радугой из цветных пластмассовых полосок, лоскутов индийской, судя по всему, ткани с пришитыми к ней и там и сям крошечными зеркальцами. А еще прикреплены латунные колокольчики и целыми гроздьями – турецкие амулеты с бусинами в виде человеческого глаза; кажется, считается, что такие от сглаза берегут. Что и говорить, мрачный больничный свод оживился. И стал от этого, пожалуй, еще мрачнее…

Пациентка – ее имя, Ясмин Мюллер, конечно же, значилось на табличке в изножье кровати – тихонько всхлипывала. Открыла опухшие веки, виновато встретила серьезный взгляд доктора, чье суровое моложавое лицо замаячило над нею. Прошептала, что, «кажется, плохо справилась», а он ответил, что, по его мнению, она не сделала ровным счетом ничего плохого. Он осмотрел ее бережными пальцами, сказал, что, конечно, ей досталось, но по-другому было нельзя и со временем это пройдет. Она спросила про сына. Доктор Беккет ответил: мальчик держится, мальчик сильный, насколько вообще может быть сильным ребенок, родившийся так преждевременно. Сейчас ведь самые первые дни (доктор Беккет давно заключил, что почти во всех случаях лучше придерживаться точной правды, дозируя лишь ее количество), и пока еще трудно сказать, как дела пойдут дальше, говорил он, без тени улыбки, четко, здраво. Она видела его, в сущности, впервые, но как бы сквозь дымку. Поджарый, лет сорока с небольшим, короткая стрижка мягких темных волос, чуть воспаленные глаза, белый халат. Вам, наверное, тоже нужно отдохнуть, сказала она, с трудом одолевая снотворную дрему. И снова насупился доктор – не любил личных слов на работе и в особенности не любил догадок о том, что ему что-то нужно.

На обратном пути он помнил про стремянку и начал уж было обходить ее сбоку, как вдруг шаткая конструкция закачалась и стала валиться. Дамиан Беккет сделал медленный, четкий выпад рукой, умело отводя опасность от ближайшей кровати, однако и сам закачался не на шутку под весом падающей художницы: голова ее стукнулась ему в грудь, костлявые лодыжки чиркнули об плечо. Он схватил нежданную ношу что было сил – в руках оказался жесткий, но нетяжелый комок женской плоти, завернутый в шаровары из искусственного шелка, кисейную блузку с золотой и серебряной вышивкой. Нос же его зарылся в серебристо-пепельные, мягкие и пушистые, точно у младенца, но почему-то торчащие в разные стороны волосы. По полу между тем запрыгала всякая всячина: яблочные огрызки, банан, мятая коробка шоколадных конфет. На коробку сразу же громко заявила свои права пациентка с ближайшей кровати: «А-а, так вот куда ушли мои конфетки, а я искала-искала, оставалась-то пара штучек, грешила на уборщицу!» Человек у доктора Беккета на руках явно был без сознания. Кожа липкая и холодная, дыхание неровное. Лишней койки положить поблизости, конечно же, не было, он понес ее по коридору во владения сестер, сестра Мак-Киттерик важно выступала следом. Осторожно положил на письменный стол. Истощенная, анемичная особа, кожа да кости. Пощупал пульс, заглянул под веки.

– Обычный обморок, – определил он. – Для начала ей неплохо бы основательно подкрепиться…

Девушка между тем открыла глаза и внимательно на него посмотрела. У нее было хорошенькое, остренькое личико, которое – на его взгляд – уродовали золотые проколки и кольца в губах и ноздрях. Кожа у нее была белее снега. Она села, оправила свои бесформенные одежки.

– Простите, что так получилось, – проговорила она, голос ее имел странное придыхание. – Я уже нормально себя чувствую. Надеюсь, ничего не покрушила?

– Исключительно благодаря доктору Беккету, – ответила старшая медицинская сестра. – Вы что, поскользнулись?

– Голова закружилась. Боюсь высоты.

– В таком случае… что ж вы там делали, под потолком, да еще в этой небезопасной одежде? – осведомился Дамиан.

– Это не я придумала. Украсить больничный покой – отличная идея. Ну, я и вызвалась.

Она сидела на краешке стола, чуть сгорбившись, болтая ногами в белых чулках и тускло-розовых туфлях из нубука. Современные такие, грубые, без задника, на высокой, валкой, книзу сужающейся подошве. Все в пятнах не то краски, не то клея. Дамиан с трудом сдержался, чтоб не сказать: карабкаться на стремянку в подобной обуви – идиотизм. Вместо этого спросил:

– Когда вы вообще ели в последний раз?

– А, не помню, – был ответ. – Я сюда спешила, опаздывала, выбежала на голодный желудок.

– Я собирался в столовую, не то позавтракать, не то пообедать. Не составите компанию?

Медсестры сложили горкой на столе рядом с ней фрукты, которые высыпались у нее из карманов. Она даже не взглянула.

– Ну ладно. Если только за компанию…

В грузовом лифте, в сопровождении двух санитаров в светло-зеленой униформе, с пустой тележкой, они спустились в подвальное помещение, где была столовая. Художница ежилась, скорее всего от холода, в такой хлипкой одежде немудрено.

– Меня зовут Дамиан, Дамиан Беккет, – наконец-то представился Дамиан. – А вас?

– Маргарита Уимпл. Маргаритка.

Они вошли в столовую, в которой давным-давно, примерно еще с шестидесятых годов, обосновались пластмассовые стулья под дерево; на бледно-зеленых стенах висели довольно неожиданные эстампы – яркие абстрактные, стремительные композиции. Как обычно, пахло здесь кулинарным жиром, слышался лязг металлических заварных чайников. В дверях художница заколебалась, ее белое лицо сделалось еще белее.

– Вам, кажется, не совсем хорошо, – сказал Дамиан, быстро отыскал взглядом свободный столик, усадил ее, спросил: – Чем вас угостить?

– Все равно. Лучше овощами. Стараюсь не есть мяса.

Себе он взял полный английский завтрак, а для нее – вегетарианское блюдо из макаронных спиралек «фузилли», розоватых и серо-зеленых, под сырным соусом, и еще небольшую отдельную порцию помидорного салата. Салат художница съела, а спиральки долго перетаскивала вилкой с места на место, как ребенок, который остаток еды на тарелке складывает горкой, чтоб казалось поменьше. Дамиан Беккет, поглотивший к этому времени две сосиски, пару ломтиков поджаренного бекона, яичницу-глазунью, порцию жареной картошки с консервированной фасолью, почувствовал себя человеком и повнимательнее пригляделся к этой Маргарите Уимпл. Почти наверняка страдает анемией, возможно и анорексией. Запястья слабые на удивление, так и падают. Тела ее толком не разглядеть во всех этих складках и складочках одежды; впрочем, он держал его на руках, тело молодое, пружинистое. Глаза у нее голубые, и ресницы в светло-синей туши. Вены на тонких ее руках тоже ярко голубеют, перекликаются с какой-то непонятной пунктирной голубой татуировкой – наподобие кружевных цветов, – которая опутывает руки выше запястий, ни дать ни взять вечерние митенки, какие носили дамы во времена короля Эдуарда VII. Ногти на руках аккуратно обкусаны.

– Вы бы все же что-нибудь съели. Если не употреблять мяса или других, так сказать, животных продуктов, то нужно питаться в гораздо большем количестве, чтоб получить необходимые белки.

– Простите. Вы добрый. Просто еще подташнивает, после лестницы…

Он немного порасспрашивал ее о себе. Вообще-то, он не слишком поднаторел в подобных разговорах. Врач он был хороший, но говорить не мастер, не было в нем обходительности, да и не хотел он знать подробностей о жизни других людей – за исключением тех фактов и вещей, с помощью которых спасал им жизнь. Он даже не сознавал, что его усредненно-привлекательная мужская внешность в какой-то мере служит заменой благожелательности. Слушая ее рассказ, он в первую очередь думал: хорошо бы напряжение ее оставило и у нее пробудился бы аппетит. Он воображал ее изнутри – изнутри ее тела. Какой у нее крошечный, съежившийся желудок.

Она сообщила, что учится в колледже искусств, учрежденном Гильдией торговцев пряностями. Изначально поступила на дизайнера – даже в школе у нее способности если к чему-то и намечались, то лишь к этому, хотя училась не очень, урывками (тут она бросила на него мимолетный внимательный взгляд из-под ресниц). Но вообще-то, теперь она решила стать художником. Принимала участие в нескольких коллективных выставках, с людьми, с которыми работает в одной мастерской. Кое-кому ее работы на выставках очень даже понравились; голос ее на миг пресекся. И вот она увидела в колледже объявление, что, мол, требуются добровольцы для украшения родильного корпуса, и подумала – отличная мысль. Ну и пришла. Удивилась, правда, что больше никого… что из студентов больше никто не явился.

– Пожалуйста, съешьте что-нибудь. Может, вам хочется чего-то еще – фрукты, булочку с маслом, пирожное?..

– Да нет, спасибо. Меня сейчас от всего тошнит. Вернусь домой, поем.

Он спросил, где она живет.

– Ну как бы это лучше сказать… Я сплю на полу в мастерской у моего парня. Многие художники живут в этом районе – в старых складах. Потом-то эти помещения отделают и выставят на продажу за астрономическую сумму. А пока чем плохо для студентов и всяких разных других людей пожить временно в таком пристанище, без отделки?.. Там, конечно, бывает всякое: то нога сквозь пол провалится, то еще чего. А в общем – нормально, и крыша над головой, и мастерская.

Потом – не совсем уверенно – она прибавила, что, пожалуй, ей пора идти. Сама же продолжала перебирать фузилли вилкой. Дамиан сказал, что, на его взгляд, цвет у этих макаронных изделий действительно неаппетитный, похожи они не то на плоть, не то на плесень. Это суждение ее заинтересовало. Она еще раз поизучала макаронное блюдо. А знаете, вы правы, сказала она, должно быть такое все приятное, аппетитное, задумывалось как цвет томатного сока и цвет шпината, а вышло отвратительно. Вроде как что-то мертвое. Многие цвета имеют такой эффект… мертвенный… С цветами вообще все очень сложно, в них надо понимать, да. Дамиан сказал: ему нравится, как она украсила покой, ярко, жизнерадостно. Вполне, кстати, сочетается с больничной коллекцией современного искусства. Она уже видела эту коллекцию? Только некоторые работы, ответила она, планировала посмотреть остальное, пока работает здесь, в больнице. Поднялась из-за столика. По-прежнему бледная-пребледная, ни малейшего румянца, ни здорового, ни лихорадочного. Он сказал, что проводит ее к выходу. Она – незачем, и так чувствует себя нормально. Он – все равно, мне тоже к выходу, пора домой.

Они остановились в новом вестибюле у центральной лестницы. Двери и перегородки из нержавеющей стали и стекла совсем не шли под стать кирпичу, из которого сложено это здание викторианского готического стиля. Кирпич был ярко-красный, жгучего цвета. Изнутри кирпичные стены украшены изразцами: стручки и зерна перца, стручки ванили, чайные листья, мускатный орех, прутики гвоздики. Больница Святого Пантелеимона располагалась в восточном Лондоне, в районе Уоппинг, близ Темзы, на Петтифер-стрит, в месте ее соединения с проездом Уиттингтона. Вначале это был работный дом, со временем он превратился в родильный дом Гильдии торговцев пряностями, при нем существовала больница Молли Петтифер по лечению женских болезней. Все это вместе соединилось и стало больницей Святого Пантелеимона в 1948 году, когда вновь учрежденное министерство здравоохранения отремонтировало основные помещения и присовокупило еще несколько зданий из сборных конструкций, стоявших на этой же территории. Сэр Илай Петтифер был хирург, сотрудничал с Британской Ост-Индской компанией и армией в Индии и других странах. Он написал трактат о медицинском использовании пряностей и сделал себе состояние, умело спекулируя на поставках специй. Дочь его Молли принадлежала к первому поколению дипломированных женщин-врачей, им разрешали получить медицинское образование, так как их услуги были весьма востребованы в дальних уголках империи. Подобно многим своим товаркам, Молли погибла от тифа, практикуя хирургию и акушерство в Калькутте. Сэр Илай назвал больницу ее именем и передал щедрую сумму в больничный фонд; кроме того, уговорил Гильдию торговцев пряностями сделать еще более крупные пожертвования. Он также оставил больнице свою огромную коллекцию, состоявшую в основном из медицинских инструментов и некоторых диковин, сопроводив завещание обеспечительной мерой: коллекция должна использоваться в целях образования студентов и развлечения публики. Коллекция занимала несколько надежных комнат-хранилищ в подвале, при этом значительная часть вещей до сих пор лежала в специальных деревянных ящиках, нераспакованная, другая часть – кучками и совершенно бессистемно – располагалась в пыльных застекленных шкафах. Одно из полотен, входивших в коллекцию, кисти голландского живописца, изображало урок анатомии – вскрытие мертворожденного младенца. Сначала оно висело в вестибюле при входе, но Дамиан Беккет уговорил руководство перевесить эту картину в комнату заседаний попечительского совета, а взамен, для вестибюля, пожертвовал огромный авторский трафаретный оттиск – работу абстракциониста Альберта Ирвина[129]. Дамиан пребывал в восхищении от Ирвина, от экспрессивного, динамичного переплетения розовых, золотых, алых, васильковых, изумрудных полос, лишь кое-где как бы припорошенных изнутри белым, и сумел убедить руководство больницы в пользе коллекционирования произведений современного искусства. Начали приглашать спонсоров, заключать с художниками договоры о передаче работ во временное пользование или аренду. Под сводами викторианской готической башни больничного комплекса теперь висели длинные цветные растяжки кисти Ноэля Форстера, напоминавшие причудливое тканье; по стенам же ее красовались композиции Алана Гука: вазы, да не вазы, морские берега, да не морские берега, в наплывах, находах краски, то гладких, то щетинистых – багрец, желтая сера, зеленый лайм, коричневый фиолет… В больничных коридорах поселились абстрактные полотна Патрика Херона, Терри Фроста, Говарда Ходжкина, Джона Хойланда. Вблизи регистратуры маячила сверкающая, выше человеческого роста скульптура механического человека в стиле классика поп-арта Эдуардо Паолоцци. Теперь при больнице существовал Комитет по искусству (в большинстве случаев следовавший рекомендациям Дамиана). Его также назначили ответственным за коллекцию Петтифера, предполагалось, что он должен ее изучить, описать, упорядочить за какие-то выделенные на это символические деньги, но куда ему было со всеми неблагополучными роженицами, с его хронической усталостью от ночных дежурств. Так что пыльной коллекции Петтифера он предпочитал яркие абстрактно-экспрессионистские полотна. «Предпочитал» тут, пожалуй, еще мягкое слово.

Так что он был немного обескуражен, когда Маргаритка, попялившись добросовестно на растяжки Форстера, скользнув взглядом по ярким клетчатым композициям Ирвина, сказала без всякого воодушевления:

– Да, неплохо. Сочненько…

– А в каком стиле работаете вы? – спокойно поинтересовался Дамиан. – В каком-то другом?

– Да, в другом. Я занимаюсь инсталляциями… вернее, занималась бы, если б… если б мне дали место, где хоть немного можно развернуться.

– То, что вы задумали у нас в больничном покое, – вещь довольно яркая…

– Да, я подумала, это будет лучше всего. В задании как было сказано? Украсить больничные помещения. Так или нет? Я в принципе согласна, если попадаешь в больницу и все такое, приятно увидеть что-то бодрое, легонькое. Типа легкое для восприятия. Тем более Рождество и все такое…

– Но ведь вы… в вашей инсталляции ничего нет от рождественской темы. Ни снега, ни елки, ни оленей… Ни вертепа с яслями.

– А разве мне заказывали вертеп с яслями? Тем более что я такими вещами не занимаюсь. Это китч! – Слово «китч» произнесено с ядом. Она прибавила: – И не думаю, что руководство больницы было бы в восторге, если б я типа пафоса напустила, всякие там ангелы и звездочки… Хотя тема ангелов мне, вообще-то, нравится.

Повинуясь порыву, Дамиан спросил, кто из современных художников ей по-настоящему близок. Ответила она быстро, не задумываясь, словно это часть давно продуманного кредо:

– Бойс, Йозеф Бойс. Он самый крутой. Он сказал последнее новое слово в искусстве.

С некоторой досадой Дамиан осознал, что при имени Бойса ему мало что приходит на ум. Напряженно покопавшись в голове, он спросил:

– Бойс, кажется, работал в технике… жира и войлока?

Маргаритка посмотрела на него снисходительно:

– Да, но не только. Бойс работал над собой! Он сидел недели и месяцы на сцене с койотом.

Дамиан не нашел ничего умнее, как сказать:

– В больнице койоту не место.

– Знаю. В больнице я делаю, что меня попросили. Или я что-то делаю не так?

– Все так.

Интересно будет посмотреть вашу работу, когда все будет закончено, сказал Дамиан. Может быть, вы поедите как следует хотя бы дома, продолжал Дамиан, я еду сейчас на такси, могу вас подбросить. Нет, спасибо, отвечала она, мне нужно подышать свежим воздухом.

Они пошли в разные стороны. На улице было холодно: с Темзы налетал порывами ледяной ветер. Ветер развевал ее дурацкую одежду, ерошил серебристые волосы. Дамиан с трудом удержался, чтоб не побежать следом, не предложить ей плащ.

Квартира его находилась в Доклендсе, очень современная, со стеклянными стенами и с видом на новомодный деловой квартал Канэри-Уорф. Она была аскетичная и вместе великолепная. Диваны и кресла обтянуты черной кожей, столы и столики стеклянные, с блестящими хромированными элементами. Ковер – серо-стального цвета. Белые стены увешаны работами любимых абстракционистов: несколько авторских трафаретных отпечатков Патрика Херона периода 1970-х годов, оттиски работ Ноэля Форстера (сложные переплетения цветных лент, в итоге напоминающие витражные окна в соборе), авторский эстамп Давида Хокни с изображением цилиндров, конусов и кубов, репродукция «Улитки» Анри Матисса в раме. Еще он имел несколько великолепных шелковых корейских подушек, где в лоскутной технике изысканно сочетались чистые, яркие тона: зеленый, золотой, дивно розовый и голубой. Жил он один – с тех самых пор, как расстался с женой, с которой более не общался. При всем том полагал себя безнадежно и непоправимо женатым. Сам он себя определял как «бывший католик». Эта известная формула всплывала у него всякий раз, когда – бывало это нечасто – от него требовалось сказать о себе что-то личное, неформально описать свою суть. Тут можно было бы добавить кое-какие уточняющие наречия: «неизменно бывший», «истово бывший» и даже «неизбывно бывший». Его жизнь – включая отношение к браку – по-прежнему бежала, хотя и строптиво, в узких берегах его семейно-религиозного воспитания.

Мать, ирландка из Северной Ирландии, предназначала его в священники. Дамиан будет ее даром Господу, частенько приговаривала она; про старших же братьев Дамиана она решила, что один будет учителем, второй – политиком, членом какой-нибудь из республиканских партий. Так оно с ними и случилось, что доказывает могущество мягких материнских убеждений. Отец был школьный учитель, преподавал ирландскую литературу; он желал, чтобы Дамиан стал тем, кем ему самому не суждено стать, – настоящим ученым, высококультурным человеком, владеющим многими языками. И мать и отец желали сыну добра, и слово их для него значило много – ему хотелось умилостивить их обоих. Он начал изучать литературу в католическом Дублинском университетском колледже. Там он и повстречал свою будущую жену Элеонору, которая училась на актерском отделении, но актрисой – довольно известной телеактрисой – стала уже после того, как они разошлись. Элеонора была пай-девочкой и чрезвычайно волновалась – в те далекие дни, – как бы лучше предохраниться от беременности. Этим она измучила и Дамиана, который постоянно пребывал в состоянии возбуждения и неудовлетворенности. В результате они поженились, когда ей было восемнадцать, а ему девятнадцать. Сестра Элеоноры, Розалинда, годом моложе, не имела наклонностей к наукам и отнюдь не была пай-девочкой. Однажды на вечеринке она напилась – Дамиан как раз пребывал в состоянии печальной неудовлетворенности – и, оказавшись с ним вместе в каморке, куда они отправились за своими пальто, стащила вдруг с себя свитер и лифчик. Стояла с гривой распущенных волос, смотрела на него дикими глазами и хохотала, и казалось, что большие коричневые глаза двух ее больших веснушчатых грудей тоже смотрят на него с вызовом. Не торопись, делай все как надо – стала она ему говорить, хохоча, – не волнуйся, я не льдышка, в отличие от твоей женушки, и как только тебя угораздило на ней жениться, совсем, видать, неопытный. Дамиан со строгим видом заставил ее надеть лифчик и свитер, а она все продолжала смеяться… Через год ее не стало: погибла от кровотечения после подпольного аборта. До сих пор ему порой снились ее щедрые груди в созвездиях веснушек и храбрые, слепые, карие глаза ее сосков…

Веру в Господа он потерял, однако не вследствие смерти Розалинды. И не из-за того воздействия, которое оказала эта смерть на Элеонору (теперь жена вообще увиливала от любого соприкосновения с его телом, словно опасалась вреда или заразы). И даже не из-за гнева на Церковь – хотя действительно, думал Дамиан, какое Церковь имеет право вмешиваться в сугубо земные и притом вполне естественные дела людей? (Таким делом он считал контрацепцию, которую Церковь осуждала. А ведь люди, между прочим, не животные. Они растят потомство примерно треть своей жизни, и требуется им ровно такое количество детей, о котором они смогут достойно и ответственно заботиться. К сожалению, половая активность женских человеческих особей не носит периодического характера, в отличие от коров и сук. Женщины всегда способны к сексуальному возбуждению, если, конечно, сама способность к возбуждению не отсутствует, как это имеет место в случае его жены. Отсюда следует, что предохраняться от беременности вполне естественно.) Веру он потерял после того, как ему было виде́ние.

Видение, в некотором смысле, не отличалось большой оригинальностью. Дамиану явился Христос на кресте, однако явился не как откровение, а в результате сверхпристального разглядывания деревянного распятия в местной церкви. То было самое обычное раскрашенное скульптурное распятие, ни хорошее, ни плохое, самое что ни на есть посредственное по исполнению, типичный ширпотреб. Человеческое тело неприятным способом подвешено на гвоздях, пробитых сквозь ладони, причем кисти рук не выражают ни муки, на напряжения, но зато широко распростерты, как бы одаривают благословением. Дамиан подумал: с точки зрения анатомии изображение недостоверно, ведь еще задолго до кончины должны были под воздействием веса если не порваться, то разодраться сухожилия. На иных распятиях ноги имели под собой некую опору, на этом же они были скрещены и неправдоподобно прибиты большим гвоздем сквозь две щиколотки сразу. Неизвестный скульптор-художник попытался, впрочем, изобразить мышцы груди, рук, бедер как бы судорожно сведенными от боли. Глубокая рана под сердцем казалась натуралистично влажной в месте входа копья, нереалистичная, неподвижная нарисованная кровь стекала из раны затейливыми ручейками, которые кому-то доставило удовольствие подробно изобразить. Однако на набедренной повязке, тщательно маскировавшей половую принадлежность распятого, не было пятен крови. Лицо стилизовано: вытянутое, смазанное, без резких черт, унылые веки закрыты, словно во сне, рот слегка приоткрыт, но зубов не видно. Еще некоторое количество крови художник тонкими струйками пустил из-под когтей тернового венца, кровь терялась в густых, косматых волосах. Плоть, мертвая или умирающая – эта скульптура попросту недостаточно хороша, чтоб точно установить состояние плоти, – имела сливочный оттенок с розовыми акцентами. Дамиан подумал: я принадлежу к вероисповеданию, в котором поклоняются образу мертвого либо умирающего человека. И внезапно осознал, что не верит – и никогда не верил, что телесная смерть того самого человека на кресте сделалась обратимой или что этот человек вознесся на небеса; нет вообще никаких небес: сколько б ни пытались люди их описать, из этих жалких попыток лишь становилось ясно, что мы не можем небес вообразить и, соответственно, они не могут обладать привлекательностью будущего, к которому нужно стремиться. Ему никогда не встретить там Розалинду, и, по правде сказать, он был бы и не рад такой встрече. Он не верит, что одна, пусть и столь знаменательно-неприглядная, смерть на кресте могла победить все грехи и беды человечества: неистовость Розалинды, обструкционизм и неуступчивость церковников, смерть дедушек от взрывов бомб в военное время (с отцовской стороны) и в мирное (с материнской). Неужели он когда-то в это верил? Он попытался нащупать в своем прошлом воспоминание о вере, о состоянии веры и вдруг с ужасом ощутил у себя за спиною как бы огромный гудящий холодильный короб, в котором в промежуточно-замороженном состоянии – ни мертвая, ни живая – по-прежнему хранилась эта самая вера! Его человеческая спина так и согнулась, сгорбилась под весом оседлавшего его холодильника.

Он продолжал разглядывать, с гневом и жалостью, человека, привешенного к кресту за руки. Итак, был этот человек, который долго умирал на кресте и в конце концов умер. Но до сих пор существует еще и отвлеченное представление о нем, мечта, поэма, которая всех захватывает в моральный плен, подергивает реальность своим флером. А настоящая реальность в том, что человек – это тело, а тело – это и есть человек.

А отсюда следовало, что Дамиан Беккет, распрямив спину, стряхнув ледяной короб со своих плеч – пускай его навсегда растает у ног безжизненного деревянного истукана, – должен отныне заботиться о телах. Видение не содержало указаний на то, что жизнь бессмысленна, что в мире правит хаос. Напротив, оно намекало, что существует порядок и мерой порядка служат время, пространство и тело. Ежели человек – узревший ледяной короб – желает прожить свою жизнь осмысленно и ладно, то он должен посвятить себя телу. Существовали многочисленные причины, по которым в случае Дамиана это оказалось женское тело. Узнав о его решении учиться на акушера-гинеколога в возрасте, когда пора уже начать зарабатывать, мать почувствовала обиду, а жена прямо-таки пришла в ярость. Причин этой ярости он так толком и не понял, как ни пытался. Когда дело заходит о выяснении причин страха или гнева, искренности общения гораздо труднее добиться с близкими, чем просто со знакомыми. В их доме поселилось молчание. Он отправился в Лондон, жена за ним не последовала. Жена продолжала ходить в церковь, он же от церкви отпал.

Царство цвета он открыл для себя как раз примерно в то время, когда поступил на работу в больницу Святого Пантелеимона. Каждый вечер, возвращаясь домой, он любовался яркими формами на своих белых стенах и славил отсутствие Господа во вполне материальных пятнах красок и чернил.

Маргариту Уимпл он видел еще несколько раз, заходя в гинекологический корпус на предрождественской неделе. Кажется, она и впрямь была единственным студентом-художником, который решился потрудиться на благо больницы (довольно разочаровывающий для больничного комитета результат). Она составила несколько занятных букетов или связок из различных странных вещей и уже подвесила к потолку: в этой композиции детские волчки, цветные перья были соединены полосками прозрачной пузырчатой упаковки, зелеными и голубыми гирляндами, нарезанными из пластиковых бутылок и лабораторных стаканчиков. Она сидела скрестив ноги на полу в уголке, в ворохе лент, к которым ловкими стежками прихватывала перья – куриные, индюшачьи и еще чьи-то (черные, сверкавшие, точно нефть). Он остановился и спросил, на какие средства она закупает материалы. Она ответила, что большей частью просто подбирает в разных местах то, что плохо лежит… вот посмотрите повнимательнее на все эти штуки – пластмассовые волчки, цветы из газа, – и увидите, что они помятые, неновые, выбросили их, короче… однако если их отдельно не разглядывать, в составе инсталляции они смотрятся что надо. Все равно, сказал Дамиан, я поговорю, чтобы вам компенсировали расходы.

– Я и так получаю удовольствие от этой работы, – ответила она. – Мне особенно нравится пристраивать все самое цветное и яркое… там… где палата скорби.

– Палата скорби?..

– Ну, я так называю закуток для безнадежных. У кого младенцы мертвыми родились… или у кого с трубами полные кранты… Невезуха там лежать, слушать, как у других младенцы всю ночь пищат, а у тебя сна ни в одном глазу. Жестокие люди эти врачи, что ни говори…

– Тихих коек у нас не хватает, – спокойно отозвался Дамиан.

– Знаю я это все, знаю как облупленное, – вдруг заговорила она с ядом, внезапно прорвавшимся сквозь ее бледную, забавно-чудаковатую наружность. – Консультирующие врачи перегружены выше крыши. Чтоб им было легче совершать обход, всех пациенток кладут вместе, удачную маточную беременность с неудачной и с удаленной маткой сюда же до кучи. Все это я слышала…

– Простите, у меня дела, – сказал Дамиан, направляясь далее по своему маршруту; спорить было не в его правилах.

Старшая медицинская сестра тут же сообщила ему с готовностью:

– Она, между прочим, лежала у нас в прошлом году. Аборт с осложнениями. Оперировал доктор Кутбертсон.

Доктор Кутбертсон уже не работал; как оказалось, сразу несколько его пациенток прооперированы не лучшим образом. Дамиан вопросительно поднял бровь, сестра четко отрапортовала:

– Цветущая инфекция маточных труб. Один яичник пришлось удалить.

Ему не хотелось казаться излишне любопытным, он не стал расспрашивать подробнее. Всегда можно посмотреть записи в медицинской карте. Но какая ему нужда знать историю гинекологических заболеваний Маргариты Уимпл, которая протягивает гирлянды из пластмассовых подсолнечников и перьев фазана под потолком, над изголовьями кроватей безнадежных?..

Рождественский ребенок оказался черненькой двойней: крупные, здоровые младенцы на свет появлялись медленно. На роды вызвали Дамиана, поскольку роды осложненные; он, кстати, любил работать по церковным праздникам и в каникулы. Благополучную роженицу закатили обратно на каталке в покой, который был почти пуст. На шкафчиках матерей и пока еще не матерей красовались рождественские открытки. Украшения Маргариты Уимпл развевались под потолком на сквозняке, пробравшемся через двустворчатые двери. Маргарита собственной персоной почему-то восседала за столом медсестры, поедая клубничный йогурт ложечкой из пластикового кувшинчика.

– Что это вы здесь делаете? – спросил Дамиан с некоторым удивлением. – Украсили вы, надо сказать, на славу. Но я думал… на праздники вы отправитесь домой?..

– Домой? Зачем бы это? – смерила она его слегка неприязненным взглядом. – Вот и вы, кстати, тоже не дома…

– Меня вызвали…

– Да и я вроде слегка при деле, – ответила Маргаритка, вопросительно взглядывая на старшую медсестру. – Правда?

– Правда, – подтвердила та. – Получилось славно, нарядно.

– Да я не против, что вы здесь, – сказал Дамиан. – Просто спросил.

Он почти ожидал услышать: «Ну спросили, а теперь валите дальше». Но она промолчала, склонив над йогуртом свою хрупкую шею.

Когда Маргаритка ушла, он спросил старшую медсестру: на какие средства, по ее мнению, живет эта студентка? Она получает стипендию? Старшая медсестра сказала, что не знает. Кажется, эта девушка приходит сюда, чтобы погреться. «Она обнимает батареи отопления, стоит мне отвернуться, – сообщила другая медсестра, Огунбийи. – Тащит остатки съестного из шкафчиков и с подносов, когда их везут обратно на кухню. Йогурт я ей сама отдала. Речь у нее хорошая, приветливая, рассказывает то да се, однако ж не обмолвилась, где именно живет и на какие деньги».

Раз или два, уже после рождественских каникул, Дамиан вроде как снова видел ее в дальнем конце коридора, мелькнула и пропала, кажется вошла в лифт. Но может, ему почудилось? Он, как всегда, чувствовал усталость; да и какое вообще ему до нее дело? Его дело – заботиться о плоти, чинить плоть, растить плоть, удалять плоть…

В канун Крещения бригада уборщиц демонтировала украшения в больничном покое.

О Маргарите Уимпл он вновь вспомнил во время заседания комитета по искусству, которое проходило в комнате попечительского совета, под любимым голландским полотном сэра Илая Петтифера, изображавшим урок анатомии[130]. В центре стоял врач, педантически оттянувший двумя пальцами упругую пуповину. Перед ним лежал мертвый младенец, его вскрытый живот напоминал цветок, младенец еще был прикреплен к бугорку плоти, похожему на медузу, имевшему множество кровяных прожилок и незадолго до этого бывшему частью матери. Вокруг стояли другие голландские врачи в черных камзолах и торжественно смотрели на художника. И вот странность, между ними почему-то затесался мальчик, лет, верно, десяти, тоже в черном камзоле, в руках он держал детский скелет примерно того же размера, что и мирный трупик, подвергшийся вскрытию. Череп скелета, как это всегда бывает, улыбался, и, пожалуй, на полотне это была единственная улыбка. Марта Шарпин, которая, как и Дамиан, пришла на заседание раньше назначенного часа, поинтересовалась у него: с исторической точки зрения детский скелет на картине – это религиозная аллегория – memento mori – или же просто анатомическое наглядное пособие? По ее мнению, все же религиозная аллегория, исходя из странного возраста мальчика в черном. Дамиан не преминул заметить, что, как бывший католик, он предпочитает думать, что это просто изящный способ представить дополнительные анатомические сведения. В него вселяет ужас, прибавил он, затхлый мир мощей, фрагментов кожи и костей, которые явно не обладают никаким смыслом, поскольку сущности, прежде их населявшие, давно на небесах. Марта Шарпин на это возразила: позвольте, а как же быть с воскрешением мертвых? Не говоря уж о том, что мертворожденные младенцы не на небесах находятся, а в чистилище младенцев, поскольку умерли до крещения.

– Вы католичка?

– Нет, – отвечала Марта, – я историк-искусствовед.

В больничном комитете по искусству Марта представляла культурный попечительский фонд Гильдии торговцев пряностями. В фонде она была вновь назначенным координатором по искусству, сменив на этом посту Летицию Хольм, престарелую эстетку из второго поколения Блумсберийского кружка[131]. Почтенные попечители взирали на Марту с одобрением – свежая кровь, хорошо, – но и с некой подозрительностью, мол, слишком молода, не маловато ли у нее серьезности и авторитета. Она защитила докторскую диссертацию в Институте Курто[132], на тему мрачноватых аллегорических натюрмортов XVII века, а потом получила еще и диплом менеджера в области искусства. Ей было за тридцать, у нее была гладкая, модная стрижка темных волос, костистое лицо с резко обозначенными чертами. Кожа золотистая, заставляет подумать о Востоке. Густые черные брови и ресницы, шоколадно-карие глаза. Макияжа не использовала, да он ей, кажется, и ни к чему. На ней прекрасно пошитый черный брючный костюм и шейный платок из неведомого мерцающего материала, с перманентной плиссировкой, в серебристо-голубых тонах, заколотый некой крупной мозаичной брошкой таким образом, что имел форму, напоминавшую шейные платки и галстухи людей на полотне. Дамиану пришлась по нраву внешность Марты. Это была вторая их встреча, второе заседание комитета, на котором присутствовали оба. Марта определила для себя, что Дамиан – главный пассионарий в этом собрании, с ним стоит познакомиться поближе. Марта сказала:

– Должна заметить, инсталляция в вестибюле просто превосходна. Глядя на нее, хочется петь, для больницы это чувство небывалое. Летиция говорила, что все идеи здесь исходят от вас.

– Летиция мне давала прекрасные советы, где прикупить всякие хорошие вещи. Я покупаю авторские отпечатки современных художников. Первое мое приобретение – трафаретный оттиск Берта Ирвина под названием «Магдалина». Для нашего второго больничного этажа мы купили еще один, точно такой же. Стремительные яркие формы на сером фоне. Мне, как бывшему католику, стало интересно, почему такое название – «Магдалина». Оказалось, Ирвин называет свои работы достаточно произвольно, например в честь улиц, окружающих мастерскую. Проезд Магдалины, вот что имелось в виду. Мне это по душе: серый асфальт, стремительные цвета…

– Так вы собираете, у вас коллекция?

– Ну, это громко сказано. Покупаю отпечатки. Не могли бы вы мне рассказать о Йозефе Бойсе?..

Этот переход показался Марте немного странным, она удивленно подняла свои густые брови и открыла рот, готовясь что-то сказать, но тут вошли прочие члены комитета. Больничный соцработник, руководительница сестринского подразделения, больничный казначей, представитель Колледжа искусств, младший юрист гильдии торговцев пряностями. Представитель колледжа был художник-акционист, чье присутствие на заседаниях и участие в работе комитета были непредсказуемы. Когда он брал слово, что случалось нечасто, то говорил так, словно распускал вязаную вещь: бесконечно тянул мысль за кончик, образовывалась жеваная зависимая фраза, ворошок из слов, за ней другая, третья, четвертая… в конце же не оказывалось ничего – лакуна, зияние, заикание. Летиция Хольм недолюбливала и презирала акциониста. Она говорила, что речь его напоминает его творчество, а творчество это состояло в том, чтобы безнадежно свешиваться на канате с разных сооружений – уличных фонарных столбов, железнодорожных мостов, мостов через реки – закутанным в мешки и перевязанным веревками всевозможной толщины, со множеством узлов, на манер Гарри Гудини. Дамиан не знал, какого мнения об акционисте Марта Шарпин, можно будет как-нибудь потом спросить.

Заседание пошло своим чередом. Дамиан сообщил о приобретении полотна Терезы Олтон, о передаче неизвестным дарителем авторских отпечатков Тома Филлипса. Руководительница сестринского подразделения доложила об украшении больницы студентами-добровольцами из Колледжа искусств. Между прочим, кое-кто из этих студентов попытался пронести в инкубаторное отделение предметы, не отвечающие санитарным требованиям. А кое-кто начал работу в хирургическом отделении, потом ушел и не вернулся, оставив после себя ветви омелы, апельсины и дольки чеснока, пришлось убирать. Дамиан Беккет сказал, что в гинекологическом корпусе работа по украшению прошла очень успешно, весьма творческие и необычные композиции; вероятно, следует как-то поблагодарить за это мисс Уимпл. Вы знакомы с мисс Уимпл? – отнесся он к акционисту, Джо Блаунту. Лично нет, ответил тот, а кто она такая?..

В конце, как всегда, затронули нерешенный больной вопрос (переходивший из заседания в заседание) – судьбу коллекции Илая Петтифера. Условие этого завещания – и прочих щедрых даров сэра Петтифера – гласило, что коллекция должна заботливо сохраняться и выставляться на обозрение публики. И что же, коллекция продолжает лежать нераспакованная в ящиках, частично пылиться в старых стеклянных шкафах, говорил казначей, между шкафами даже не протиснешься. Вот задачка так задачка. Помните, однажды мы пригласили каталогизатора, профессиональную сотрудницу? Она проработала в подвале полгода… по ее словам, пыль и темнота плохо подействовали на ее психику. После ее ухода оказалось, что она успела составить научную опись одного-единственного ящика, причем по системе, которую другие люди вообще не могут взять в толк. К тому же у нее развилось загадочное вирусное заболевание, она пригрозила подать на больницу в суд: мол, зачем в этих ящиках живут вирусы?

Марта осведомилась: а есть ли вообще на экспонатах какие-то опознавательные надписи? Да, ответил казначей, на большинстве вещей – такие маленькие бирочки-таблички, написанные от руки. Но знать бы хоть, с чего начать, прибавил он мрачно. Марта заявила, что желает осмотреть коллекцию. О, промолвил казначей, Летиция никогда б не вызвалась спуститься в подвалы, Летиция дама щепетильная. Марта сказала: что за вздор, очень даже интересно посмотреть, что же там такое. Дамиан вызвался быть провожатым.

И вот в полязгивающей стальной клетке Дамиан Беккет и Марта Шарпин спустились в больничную утробу. Дверь в помещения, где хранилась коллекция, имела кодовый замок, Дамиан проворно вбил шифр, дверь распахнулась. Масштаб коллекции потряс Марту. Заполнены были несколько помещений, включая главное, от которого отходили прочие комнаты. В главное просачивалась толика дневного света, но как-то исподтишка, в забранное толстым стеклом оконце, чья верхняя часть глядела поверх мостовой – мимо шастали подошвы прохожих. Внутри комнат – своего рода подкомнаты, выгороженные огромными фанерными ящиками и коробками твердого картона. Вдоль стен в застекленных шкафах – всякого рода медицинские инструменты и орудия, диковины, полка за полкой. Марта направилась вдоль шкафов, заглядывая с любопытством внутрь, Дамиан выступал следом. Несколько шкафов занято шприцами: карпульные шприцы, ларингальные шприцы, шприцы для варикозных вен, геморройные, лакримальные, шприцы из слоновой кости и черного дерева, латуни и стали – для отсасывания различных жидкостей. Из другого шкафа с каждой полки, из ящичков с аккуратными перегородками – ни дать ни взять собрание камней и стеклянных шариков для детской игры, – пристально смотрели на них то прямо, то искоса, то вообще как попало стеклянные глаза. А вот иные стеклянные изделия: старинные слезницы, декоративные аптечные склянки (бледно-розовые с золотыми буквами), банки для хранения веществ и препаратов. Шкафы с хирургическими и гинекологическими инструментами и приспособлениями, причем повторявшимися во множестве экземпляров. Пилы и зажимы, щипцы и пинцеты, стетоскопы, молокоотсосы и склянки для сбора мочи… Искусственные соски, свинцовые и серебряные, резиновые и бакелитовые… Всевозможные протезы – носов, ушей, грудей, пенисов, деревянные руки, механические руки, проволочные ступни, ступни, обутые в ботинок, искусственные ягодицы, нескончаемые образцы волос (моточками, пучками, в конвертах с именами давно опочивших мужчин и женщин, с которых они срезаны). Были и препараты. Человеческий мозг и мужские яички в банках с формальдегидом. Целые полки зародышей – обезьян, броненосцев, крыс, свиней, мальчиков, девочек и даже слона. Имелись и уродцы, как люди, так и прочие создания, родившиеся без головы или с двумя головами, с недоразвившимися руками или лишними пальцами, сросшиеся близнецы и сморщенные непонятные волосатые существа. В одном из ящиков, оформленном с некоторым эстетическим изыском, содержался ряд украшенных узорами, прозрачных стеклянных колпаков, судя по всему XIX века – возможно, музейного уровня, – под колпаками же были скелетики зародышей, игравшие с венками сухих цветов и сухими листьями, восковыми гроздями винограда, веточками мертвых белых кораллов. А вот ящики с восковыми человеками, поделенными по вертикали, так что левая половина имеет на себе плоть и одежду, а правая представляет собой полированный скелет и череп; Марта в задумчивости остановилась: она где-то уже видела подобный экспонат-пособие, но зачем тут их так много, создается какое-то странное впечатление. Дамиан открыл большой продолговатый ящик, из которого торчали стружки, внутри оказалась статуя – какая-то богиня? – да нет же, просто молодая женщина с закрытыми глазами, невероятно обрюзгшая в области талии, плоть прямо-таки складками сползает в бока. Потом осознал: она ведь лежит на спине – и, следовательно, полна сверх всякой меры, женщина на последнем сроке беременности. Наклонился, прочел бирку: гипсовая отливка с тела некой Мерси Паркер; вспомнил – такие отливки делались в старину для учебных целей. Разросшаяся плоть – противоположность трупному окоченению, когда тело съеживается…

Он прикрыл крышку ящика и вернулся к Марте, которая с пристальным вниманием разглядывала собрание миниатюрных женщин из слоновой кости: западного и восточного типа, с палец длиною, лежат в разных позах, одни свернулись калачиком во сне, другие, наоборот, вытянулись. У всех – съемные, с наперсточек размером, пупастые животы, груди с сосками, а внутри, вероятно, обнаруживается… да, крошечное сердце, легкие и внутренности или же плод в утробе. Марта спросила Дамиана: занятно, это пособия по диагностике или вотивные предметы? Не знаю, сказал Дамиан и прибавил, думая о накладных свинцовых сосках (отравлявших то, что по идее должно обеззараживаться): данная коллекция – собрание попыток сохранить и продлить жизнь, однако на что ни взгляни – налицо признаки человеческого вмешательства в естественные процессы, в результате жизнь только укорачивается. Он указал на старинные акушерские щипцы:

– В свое время предмет гордости медицины. Но кто подсчитывал количество случаев послеродового сепсиса от их применения?.. Итак, что же прикажете делать со всем этим богатством, доктор Шарпин?

– Называйте меня просто Мартой. Нужен кто-нибудь, кто помог бы с советом по хранению и заодно начал бы составлять каталог. Тут требуется известная решительность, не запутываться в мелочах, но и без научного тщания не обойтись.

– Вы знаете такого доброхота?

– Нет. Но может быть, я сама могла бы здесь поработать – скажем, раз в неделю – половину дня. Хотя бы навести первоначальный порядок. А потом уже можно передать настоящему куратору.

Дамиан заявил, что лучшего решения не найти. Но вот хорошо бы еще, сказала Марта, найти какого-нибудь помощника или помощницу, переносить предметы с места на место, вытирать пыль, подписывать таблички…

Умственному взору Дамиана, довольно неожиданно, представилась Маргарита Уимпл.

– Я знаю одну студентку Колледжа искусств. Она довольно удачно украсила к Рождеству гинекологический корпус…

– Главное, чтоб она дружила с орфографией. Художники, они ведь такие…

Дамиан понятия не имел, грамотна Маргарита или нет. Да и когда он стал спрашивать у своих медсестер ее адрес, никто не знал, где она живет. Более того, когда со странной для усталого человека настойчивостью он дозвонился в Колледж искусств, там тоже ни сном ни духом не ведали; впрочем, пообещали спросить у нее самой, если она, конечно, придет на занятия, что всегда под большим вопросом. Это уже потом Дамиан дивился на себя: почему, собственно, он не попросил подыскать другую грамотную девочку или мальчика?

Марта Шарпин начала между тем свое тихое наступление на подвальную коллекцию. С Дамианом она виделась исключительно редко. Однажды как бы нечаянно случай свел их вместе в грузовом лифте, Марта спросила, какой график работы у Дамиана, нельзя ли пригласить его как-нибудь поужинать, чтобы обсудить нечто. Речь идет о проекте, связанном с устройством в больницах выездной мастерской того или иного художника. Может быть, Дамиан, будучи врачом, оценит идею, даст дельный совет. Дамиану польстило, что его приглашает побеседовать эта симпатичная разумная женщина, она знает очень много, но совершенно этим не чванится, а ведь благодаря ей жизнь многих людей становится интереснее. Он вообще находил Марту привлекательной. Ему нравилось смотреть на женщин хорошо одетых. На работе доводилось видеть в огромных количествах нагую женскую плоть – скользкую и потную, – притом что некоторые ее обладательницы даже тут норовили строить губки бантиком и принимать манерно-соблазнительные позы. Ему по душе было видеть, как свитеры Марты свободно и прекрасно обтекают ее талию – верный признак женщины, умеющей властвовать собой… Ресторан, где они ужинали, находился в модном реконструированном районе, у причала, откуда открывался вид на Темзу в подвижных клочьях седого тумана и на полицейские катера с их змеящимся светом прожекторов. Дамиан вновь с восхищением отметил брючный костюм Марты, на сей раз цвета бордо, из струящейся ткани, прекрасно пошитый. Жакетку украшала еще одна стеклянная брошь, в виде восточного огурчика, мозаичная, с привешенной чуть вызывающей розовой жемчужиной. Дамиан сказал броши комплимент. «Штучка от самого Эндрю Логана[133], называется „Богиня“. Тут еще встроены крошечные перышки. В целом все это символизирует космическое плодородие», – объяснила Марта.

Ужин проходил приятно. Марта рассказала о трудностях, с которыми столкнулась при организации выездных мастерских. Пригласили одного художника-фотографа, он пожелал фотографировать различные случаи рака молочной железы, увеличить изображения и развесить их в фойе, где пациентки ждут своей очереди на прием. «Снимки были бесподобные, но неподобающие. Они присваивали себе предмет. Таково свойство фотографии как искусства. Мне кажется, если это не твоя собственная раковая опухоль – значит негоже ее выставлять напоказ».

Дамиан заметил, что точно так же вряд ли стоит вешать в отделениях или зонах ожидания абстрактно-колористические работы. Марта спросила, не удалось ли ему разыскать студентку художественного колледжа, помочь с коллекцией Петтифера? А в каком вообще жанре, кстати, она работает?

– У нас в корпусе она создала некую композицию. Яркую, изобретательную. У меня сложилось впечатление, что она ни работой, ни деньгами не избалована. Говорила, что занимается инсталляциями. Мол, Бойс на нее повлиял.

– Так вот почему вы тогда внезапно спросили меня о Бойсе…

– Я и правда о нем очень мало знаю.

Марта объяснила, что Бойс был великий художник, который затрагивал мрачные темы и при этом использовал самые простые, обычные материалы.

– Жир и войлок?

– Ага. Обычно его работы масштабны по мысли. Прозрачные стеклянные клетки, не то кроличьи садки, не то реликварии неведомой религии. Искусство, заставляющее думать о войне, о лагерях военнопленных. Пожалуй, Бойс – единственный кумир сегодняшних молодых художников. Но они создают какие-то личные версии его стиля – ломтик рыбы, которую моя девушка не убрала со стола… трусики, которые были на мне, когда я впервые поцеловала Джо Блоггса… коллекция дисков, которую я тиснула у моего бывшего возлюбленного, – все это слишком узкий, сугубо личный акционизм. Мол, раз я художник, то и все следы моей деятельности являются произведениями искусства. Я не хочу сказать, что ваша студентка так думает. Может, она как раз понимает Бойса.

Дамиан сказал, что плохо представляет ее образ мыслей, зато готов поручиться, что она элементарно хочет есть. Но как ее отыщешь? Лучше уж искать другого подсобного студента. Тем более нет гарантии, что она вообще годится для этой работы.

На следующий день он краешком глаза, однако, уловил промельк знакомой белой головы и летящих одежд в коридоре – ага, шмыгнула куда-то, даже ясно куда. Он прошел чуть вперед как ни в чем не бывало, потом внезапно развернулся и открыл дверь чулана: там она и стояла.

– Здравствуйте. Что вы здесь делаете?

По острому личику побежали быстрые тени мыслей, но вопрос остался без ответа.

– А я-то вас разыскиваю. Есть работа с частичной занятостью, думал, вас заинтересует.

– Что за работа? – спросила она с подозрением, вот-вот сорвется и побежит.

– Как у вас обстоит с правописанием?

– Вообще-то, хорошо! Да, я всегда писала грамотно. Это ведь как: либо ты грамотный, либо нет. Я – да. Всегда набирала максимальное количество баллов на разных соревнованиях по правописанию: все эти слова типа «аббревиатура», «аккомпанемент», «перпендикуляр», «вперемежку» и «вперемешку». Честное слово, я не хвастаюсь. Это как уметь от природы сгибать пальцы в обратную сторону.

– Так нужна вам работа или нет?

– Я художник!

– Знаю. Это работа на неполный день, которая может заинтересовать художника.

Он чуть было не прибавил с улыбкой – «художника без куска хлеба», но вовремя себя одернул. Он видит в ней голодного ребенка. Она же видит себя женщиной-художником, и больше никем.

Маргарита и Марта прочно обосновались в подвале. Облачившись в белые больничные халаты и белые стерильные хлопчатобумажные перчатки, пустились исследовать чудеса и ужасы коллекции. Работали они по пятницам после обеда. Когда Дамиан в этот день не работал, он порой заходил проведать, как подвигается дело. Все втроем вскрикивали изумленно при виде зародыша в банке, у которого на шее, запястьях и лодыжках ожерелья; или откроют большую картонную коробку, а там восковые руки и головы нескольких убийц, живших в XIX веке, причем вид у них вполне жизнерадостный. Дамиан ответно пригласил Марту поужинать, продолжить разговор о прикрепленных к больнице художниках. Вполне естественно, зашла речь и о Маргарите – вообще и в частности.

Дамиан спросил: а не будет ли Маргарита, по мнению Марты, хорошей кандидаткой в штатные больничные художники? Марта ответила, что не знакома с ее работами, неясно, в каком они ключе, Маргарита даже ни разу о них не упоминала. Маргарита хорошо справляется с ролью музейного смотрителя – расторопна, сообразительна, хорошая память.

– Она смешно говорит про разные ужасные вещи. Но я чувствую, что в душе она печальна, – стала рассказывать Марта. – Никогда не скажет ничего личного. Я не знаю, где она живет, с кем общается. В больнице она стала вроде как своя, наподобие домашнего привидения.

– Мне кажется, она живет подачками, объедками. Недоедает. У нее есть парень. Она сказала, что живет у него в мастерской, ночует на полу.

– Она вас прямо-таки заинтриговала.

– В прошлом году она, оказывается, лежала у нас в корпусе. Ей сильно не повезло. Я посмотрел медицинскую карту. Не повезло, не сумели помочь, сделали хуже…

Марта сказала: наверное, каждая женщина задавалась вопросом, каково быть мужчиной-врачом, которому приходится видеть стольких женщин… в чрезвычайных ситуациях.

Дамиан ответил, что благодаря своей профессии обрел почти неестественную отстраненность. Для меня, пояснил он Марте, это по большей части не женские личности, а некие случаи – трудные и опасные, чреватые жизнью или смертью, а порой и радостью: знаете, как ликуешь, когда смерть победишь?! Так что мне не очень-то есть дело до психологии, сказал он веско.

Марта улыбнулась ему при свете ресторанных свечей; на реке плавились, качались огоньки.

– Для человека отстраненного вы слишком добры.

– Потому и добр, что психологически отстранился. Быть добрым легко и приятно, надо просто ввести это в привычку. К тому же я вырос в религиозной семье… – Он замялся, поглядел на темную воду, потом заговорил снова: – Если проанализировать, что́ в итоге остается от религиозного воспитания, получается интересная штука. Я не верю в Бога, Он мне не нужен. Не скучаю по церкви, по запаху ладана, по пению хора. Но по неведомой причине до сих пор считаю себя женатым на своей жене, притом что мы не виделись вот уже четыре года… пять лет. Надеюсь, вообще больше никогда не увидимся…

Марта явственно почувствовала, что ей доверились. Задумчиво сведя брови, она ответила:

– Никогда не была религиозным человеком, да и замужем не была – могу только попытаться вообразить себе подобную ситуацию… А ваша жена… она считает себя замужней?

– Она актриса и католичка… ну и ответ, идиотский. Хотя откуда мне знать, что она считает?..

Как-то раз вечером, в поисках Марты, он спустился в подвал; помещения коллекции погружены в темноту, ни Марты, ни Маргаритки. Он стал задумчиво, бесцельно бродить между полок, и вдруг что-то скользко чиркнуло у него под ногой. Ломтик жареного картофеля, теплый. Приглядевшись, он обнаружил на некотором расстоянии еще два ломтика, нагнулся, потрогал, тоже теплые. Дамиан прислушался. Поначалу услышал лишь собственный свой дых да странные, призрачные звуки – скорее всего, просто чудится – от мириад неживых вещей, старинных экспонатов, что словно стараются поудобнее улечься в своих ящиках и коробках. Но когда затаил дыхание, то различил еще чье-то – легкое, притаившееся. Принялся осторожно рыскать по комнатам, прислушиваясь к малейшему шороху, но слышал пока только это постороннее дыхание – вот оно смолкло, вот опять раздалось еле внятно, тишина, приглушенный вдох, тишина. Чуть ли не на цыпочках он стал методично осматривать помещение; между длинными рядами поставленных на попа коробок он заметил еще один ломтик картошки, рядом был ход вбок, как будто в нору. Зорко вглядевшись в темноту, он достал свой непременный карманный фонарик и повел тонким острым лучом вглубь. В другом конце картонного тоннеля смутно что-то белело.

– Не бойтесь, – сказал Дамиан мягко. – Выходите.

Дыхание стало громче, белое зашевелилось. Скрючившись, Дамиан протиснулся в темный проход, и его фонарик выхватил гнездо из белых сетчатых одеял машинной вязки, какие постилают на больничные каталки, и старых подушек. Маргаритка сидела посередине, в весьма странным облачении – белой куртке медсестры и стерильных хлопчатобумажных перчатках. В складках одеял – пластиковая коробочка с картошкой. Дамиан сказал:

– Если есть картошку в перчатках, то они перестанут быть стерильными. Как пить дать.

Маргаритка фыркнула.

– Вы тут живете?

– Временно. Меня выгнали из мастерской.

– Когда?

– Уж несколько… месяцев назад. Ночую где придется. Сюда прихожу, только если другого ночлега не найду. Никакого вреда от меня нет.

– А ну-ка, выбирайтесь. А то арестуют еще вас.

Она стала карабкаться наружу в своем диковатом ворохе одежды – сверху белое больничное, снизу что-то свое, слегка восточное.

– Холодно тут, – пожаловалась она. – Трудно согреться.

– Температура специально поддерживается. Помещение для хранения коллекции, а не для незаконных постояльцев.

Маргаритка выпрямилась, посмотрела на него.

– Ну, я пошла?.. – спросила она оптимистично.

– Куда? Куда это вы пойдете?

– Да уж найду.

– Пойдемте лучше со мной. Поспите на настоящей кровати, в спальне. Если, конечно, еще не разучились.

– Зачем вы насмешничаете?

– Да какое там… Господи боже мой. Пойдемте…

Дамиан принялся готовить блюдо из макарон, а Маргаритка беззвучно сновала по квартире, изучала со слегка вызывающим, оценивающим видом его коллекцию авторских оттисков. И для него оказалось затруднительно спросить ее мнение о них. Если честно, ему не хотелось знать, что она думает про потоки цвета и нежно-кругловатые формы, напоминающие укромную гавань, на работах Патрика Херона, про его красный цвет, напоминающий запекшуюся глазурь, про золото и оранжевый кадмий, про странную, словно текучую, умбру… Поставив на стол еду, он поддерживал разговор, задавая ей разные вопросы. И сознавал при этом, с нелегким чувством, что подобные беседы бывают при врачебном осмотре. А на вопросы она отвечает лишь потому, что чувствует себя обязанной – за еду, за кров, за то, что не выгнал ее с работы, да и вообще из больницы. Так, он узнал, что она поссорилась со своим парнем, после – а может, из-за – аборта с осложнениями. Спросил: не жалеет ли она, что потеряла ребенка? Она ответила резковато: никакой он был еще не ребенок, непонятно, о чем вообще речь. Спросил: хорошо ли она питается? Бросила: а вы как думаете? Потом, словно вспомнив о хороших манерах, поведала вежливо и обстоятельно, что больница – настоящий рай, если питаться объедками, вы не поверите, сколько добротной еды выбрасывают на помойку. А получает ли она хоть какую-то стипендию, есть ли у нее источник дохода, кроме работы с коллекцией Петтифера? Нет, других источников нет. Время от времени она моет посуду в ресторанах да убирается в разных конторах. Потом она сообщила, скупо и словно нехотя, мол, когда она получит свой диплом, если, конечно, вообще получит, то, может быть, попробует заняться преподаванием, хотя преподавание, надо сказать, отнимает время, которое художник мог бы потратить – и должен тратить – на собственное творчество.

Он спросил: а в каком вообще стиле вы работаете? Трудно объяснить, ответила она, трудно объяснить так, чтоб вы поняли, представили себе наглядно… Вообще замолчала. Дамиан включил телевизор – на экране вдруг замелькала бывшая жена, играли пьесу другого Беккета, Самюэля, он поспешно переключил канал; в результате посмотрели футбольный матч «Ливерпуль» – «Арсенал» и выпили на двоих бутылку красного вина.

Перед рассветом он вдруг услышал, как отворилась дверь его спальни и по полу тихо прошуршали шаги. Спал он, как аскет, на одинарной, узкой кровати. Маргаритка пересекла комнату в темноте точно привидение. На ней не было ничего, кроме белых хлопчатобумажных трусиков, – у него не нашлось для нее, право слово, ничего похожего на пижаму. Она встала у кровати, посмотрела на него сверху вниз – он же сквозь полусмеженные веки смотрел, кажется, на трусики. Потом она приподняла уголок пухового одеяла и молча скользнула в постель, сразу прижалась своим холодным телом к его теплому боку. Многое пронеслось в полудремлющем сознании Дамиана Беккета. Не причинить ей боли и вреда. Не обидеть. А она уже положила холодные пальцы сперва на его губы – молчи, – затем на его естество, которое мгновенно ожило. Он прикоснулся к ее животу – пальцами гинеколога, – бережно, и узнал шрамы от овариоэктомии, но оказалось, что имеется еще и пирсинг – в пупок продето кольцо, – и еще два колечка в левом соске маленькой груди. Пирсинг – какая гадость! Непонятно почему он подумал о проколотых гвоздями запястьях ширпотребного человека на кресте. Между тем она принялась, причем довольно умело, его ласкать. Его охватила волна жаркого чувства, как бы точнее назвать? – горячей жалости. Он обнял ее, прижал к себе, стал делать все остальное. Она было напряглась, задеревенела – слава богу, не оказалось никаких дальнейших интимных проколок, колечек, – в конце же не то проскулила, не то простонала как-то радостно и положила голову к нему на грудь. Он погладил бесцветный, непокорный пух волос в темноте:

– Вы не маргаритка, а одуванчик.

– Ага, скоро облечу. Вышло времечко.

Он представил, как разлетаются белые семена – грустно, и тут же подумал: это не имеет к нему и к ней касательства, с ее-то загубленными трубами.

– Знаете, что я вам скажу… Все эти проколки, колечки… в мягких тканях… где гарантия, что они не канцерогенные?

– Нельзя волноваться обо всем на свете, – сказала Маргаритка. – Нашли что сказать, долго думали?

– Что думаю, то и сказал.

– Ну и держали бы про себя, до более подходящего момента.

– Простите, пожалуйста.

– Ладно, чего уж там…

Он лежал на спине, она – поверх него калачиком. Он ждал, когда она уйдет, она, видно, это почувствовала и спустя некоторое время удалилась.

Она осталась на неделю у него в квартире. Приходила каждую ночь. Каждую ночь он ласкал проколотое и поврежденное тело, сливался с ней в одно целое. В конце недели она сказала, что подыскала себе другое место для ночлега, у подруги свободная софа. Поцеловала его первый раз при дневном свете, одетая. Холодный металл продетого в губу колечка…

– Думаю, вас не огорчит, что я от вас прочь наладилась. Вам с самим собой веселее, судя по всему. Но хоть утешила я вас, утешила немножко?..

– Это было прекрасно.

– С вами никогда не поймешь, что стоит за словами…

Следствием краткого проживания Маргаритки явилось то, что Дамиан сознался самому себе – он желает Марту. С некоторым беспокойством он спросил себя: не могла ли Маргаритка все как есть рассказать Марте – и заключил по здравом размышлении, что это крайне маловероятно. В одиночку он отправился в подвальное хранилище, убрал оттуда одеяла, подушки, коробочки и пакетики от еды. Постановил: примерно через неделю, когда постельное белье вернется из прачечной и привычный дух одиночества воцарится в его увешанных цветными авторскими репродукциями стенах, он, пожалуй, пригласит Марту в гости. Марта – человек замысловатый, с ней нельзя торопиться, любой шаг должен быть медленным-медленным, так рассуждал он, не зная точно, к чему вообще подобные мысли. Да ему и самому лучше двигаться дальше неспешно, тщательно продумывая поступки, говорил себе он, оставляя позади зрелище белых трусиков, память о металлическом вкусе продетого в сосок колечка.

Марта держалась так, что невозможно было заподозрить, будто она знает о ночлегах Маргаритки в коллекции или о событиях в квартире Дамиана. Дамиан ни в каком разговоре не упоминал даже имени. Как-то Марта обмолвилась, что, кажется, подыскала хорошего кандидата на должность прикрепленного к больнице художника – молодую концептуалистку по имени Сью Басуто.

– Вам придутся по душе ее работы, изящные, яркие и довольно абстрактные. Ей будет интересно, я думаю, поработать в больничном окружении. Чем-то оно перекликается с ее произведениями. Прозрачные коробки и трубочки, капающая вода, импульсы света. Сейчас она принимает участие в коллективной выставке в галерее Святой Екатерины в Уоппинге. Как у вас со временем, не хотите выбраться туда – сегодня открытие – взглянуть на Басуто? А потом мы сходили бы куда-нибудь поужинать или просто выпить, если не возражаете.

– Возражений не имею, – весело и любезно отозвался Дамиан.

Они достигли в общении той фазы, когда при встрече и прощании благопристойно обнимались, прислоняя щеку к щеке.

Галерея Святой Екатерины оказалась огромной, на пещеру похожей викторианской церковью из красного кирпича, выведенной из церковной собственности. Пожалуй, лет на десять старше викторианских зданий больницы Святого Пантелеимона. Большинство людей на открытии – студенты-художники, в обтягивающей черной одежде, с розовыми или еще более вызывающими лазурными волосами. Под высокими сводами голоса раздавались тонко и резко. Всем вручили по прозрачному пластиковому стаканчику, куда плеснули красного австралийского вина из большого картонного пакета с крантиком, и по тарелке картофельных чипсов.

Работа Сью Басуто располагалась у самого входа. Благодаря маленькому гудящему электромоторчику создавалось нечто, что можно описать как гравюру в духе Эшера, но ожившую и в цвете: небывалые жидкости текли небывалым образом: зеленые потоки сбегали в розовые воронки по сверкающим желобам, которые, впрочем, вдруг тонко меняли свой уклон на противоположный, и струи начинали стремиться в обратную сторону. Дамиану понравилась изобретательность автора, но в то же время он не мог отделаться от мысли, что это просто игрушка. Большинство находившихся в церкви людей столпились вокруг работы, которая размещалась на бывших алтарных ступенях, перед завесой с распятием. Издали было не разглядеть, что это такое, – тем более из-за толпы, – но формой произведение чем-то напоминало термитник или художественно скомпонованную груду мусора.

Дамиан и Марта некоторое время оставались близ входа, потягивали вино, право же неплохое, и говорили о том, содержит ли композиция Сью Басуто отсылку к циркуляции крови и лимфы в человеческом организме. Пожалуй, за ужином в ресторане можно обсудить это поподробнее. Ведя беседу, они постепенно смещались все ближе к центру всеобщего притяжения, почему бы не взглянуть перед уходом?..

То было объемное изображение многорукой богини Кали, которое, подобно портретам кисти Арчимбольдо, состояло из множества элементов. Восседала богиня на престранном кресле – не родильное ли это кресло XVII века, да, так и есть! Под отверстием, откуда исторгается ребенок, стоит прозрачный пластиковый ящик, наполненный новыми и потертыми гипсовыми фигурками Матери и Младенца из наборов рождественского вертепа. Черное тело Кали – скульптура из папье-маше, человеческое тело без кожи, с нарисованными венами, артериями, мелкими кровеносными сосудами. Восковая голова – мрачная аллегория в стиле ванитас: левая половина – улыбающаяся женщина, правая – оскаленный череп в натуральную величину, увенчанный спутанными прядями как будто бы даже человеческих волос. Четыре ее руки – медицинские протезы, деревянные или сверкающие механические артефакты, с грубыми деревянными или острыми стальными пальцами на конце; на одном из протезов крюк, с которого свисает за волосы настоящая засушенная человеческая голова. Огромные серьги богини – стеклянные банки в изящных краснодеревных футлярах – песочные часы? – однако в банках – эмбрионы с ожерельями на шее! В одной руке у многорукой богини – грозно занесенная хирургическая пила. Две руки заняты вязаньем – крючками плетут что-то несусветное из вороха тонких розовых проводов. Но эти крючки, если вглядеться повнимательнее, – инструменты акушеров, повивальных бабок, врачей, делавших аборты в девятнадцатом веке. А вязанье – бесформенная куча жилок – переливается словно свежей кровью. В полном соответствии с традиционными изображениями богини на шее у нее – ожерелье из крошечных черепов, вполне настоящих – обезьянок, крыс, младенцев, а пояс увешан человеческими руками, причем сочетаются они весьма причудливо: восковая рука сжимает парижскую гипсовую, а та, в свою очередь, стискивает скелет ладони с костяными пальцами, в которых зажата, по-видимому, настоящая мумифицированная рука. Ноги составлены из щипцов и зондов. Ступни – протезы, одна в ботинке, другая – затейливое плетение блестящей проволоки. У самых ног (под произведением?) имеется и подпись: цветок – маргаритка! – лепестки выложены из крошечных женщин слоновой кости, расположенных вокруг сердцевинки-подушечки, которая, если присмотреться, есть не что иное, как желтая контрацептивная губка, старая, как сама эта церковь.

От ярости Дамиан побелел, чуть не задымился.

– Какой ужас, – сказала Марта. – Но какая прелесть!

– Надо вызвать полицию!

– Постойте… не спешите…

К ним подошла распорядительница галереи, одна из тощих женщин, одетых в черное:

– Здравствуйте. Что случилось?

Из-за спины Кали робко появилась Маргаритка, но Дамиан уже зарычал, пока еще – но с трудом – контролируя себя: эти предметы – ценные музейные экспонаты, к тому же части человеческих тел! останки, к которым надо относиться с уважением! частная собственность! публичный показ без соответствующего разрешения – воровство! Требую, заявил Дамиан, немедленного демонтажа, а также полицию!

– Все верно, – подтвердила Марта. – Но перед тем как разбирать, ради бога, сделайте фото. Это художественное произведение.

– Это мерзость!.. – чуть не задохнулся от гнева Дамиан.

Маргаритка стояла в нерешительности – как знать, не раздумывала ли она о том, чтобы потихоньку удрать через ризницу. Дамиан подскочил к ней, крепко схватил за маленькое костлявое запястье:

– Как вы посмели? Как вы могли? А мы-то вам доверяли…

– Я не воровка. Я одолжила экспонаты на время.

– Чушь собачья. Если б нашелся покупатель – вы бы не растерялись. Видеть вас больше не желаю!

– Может быть… обсудим спокойно? – вступила в разговор Марта.

– Вызовите полицию! – завопил Дамиан.

Любопытные отхлынули. Маргаритка освободила руку из клешни Дамиана и принялась разбирать свою конструкцию. Дамиан возгремел: нельзя трогать эти вещи без перчаток! Неужели вы так ничему и не научились, юная тупая идиотка, обманщица, лицемерка, отвратительная девица…

Марта заключила Маргаритку в объятия, та несколько минут стояла, беззвучно дрожа, потом вырвалась – и выбежала из церкви.

Ужин Дамиана и Марты пошел не по его плану. С раздражением он увидел, что Марта намерена хвалить «художественное произведение» Маргаритки. Марта заявила, что в нем живет настоящая боль, увечность, чувство угрозы женскому телу. Дамиан возразил: тут нет никакой заслуги Маргариты, все дело в самих вещах из коллекции, Маргарита лишь ловко и бессовестно ими воспользовалась – в сущности, как паразитка. Дамиан принялся кричать – словно перед ним не Марта, а Маргаритка: нельзя осквернять чужих мертвых детей, части человеческого тела, память о страдании! Марта возразила: вы ведь, кажется, сами говорили, что она потеряла ребенка… а это, как вы знаете, влияет на психику. Дамиан: потеряла намеренно, и, по моему скромному мнению, не в этом причина ее… художеств. Тогда почему она так прикипела к больнице, никуда не уходит? – неумолимо вопрошала Марта. Как почему? Здесь можно поживиться объедками, я же вам говорил; непонятно другое – почему вы так заступаетесь за воровку, которая сама над собой не властна? Потому что я женщина, ответила Марта печально и неопределенно. Больше всего в этот вечер ей хотелось, чтоб он заметил, как тщательно и изящно она оделась, какая у нее новая стрижка.

Журналисты – к счастью, только местные – прознали о случившемся в галерее. «Художница-авангардистка расчленила старинную анатомическую коллекцию» – так называлась одна из статей. Телефон в канцелярии больницы не умолкал, усталый секретарь объяснял снова и снова, что это недоразумение; все хорошо, что хорошо кончается; вот когда коллекция Петтифера будет выставлена в полном составе на обозрение публики, люди действительно поймут огромную историческую, познавательную ценность экспонатов.

Возможно, как раз-то из-за этих статей одна из коллег Дамиана, доктор Нанджувейни, решила к нему обратиться. Она сама была молодая женщина, любила своих пациентов, правда в трудных случаях чувствовала себя не совсем уверенно.

– Помните, вы тут опекали одну молодую женщину…

– В каком смысле?

– Ту, которая украла экспонаты из коллекции. Она была у меня недавно на приеме.

Дамиан приготовился слушать, вежливо и невозмутимо.

– Она хочет сделать аборт. Я посмотрела записи в ее карте. Она уже обращалась к нам раньше по аналогичному поводу. Тогда установили внематочную беременность. Покромсали ее у нас изрядно, удалили яичник, бо́льшую часть труб. По ее словам, ей сказали, что больше ей никогда не забеременеть, вот она и не предохранялась. У нас ведь и правда могли такое сказать?.. Но меня больше беспокоит ее душевное состояние. Она не желает общаться с психологом. У меня сомнения по поводу аборта… ее беременность – почти чудо…

– Хорошо, я с ней поговорю. У вас есть адрес?

– Увы, нет. Пробовали связаться по старому – указала, когда заполняла первичную анкету. Там сказали, что она давно съехала, уже почти год. Где она сейчас, неизвестно…

– Когда у нее в следующий раз назначено? Я бы поучаствовал в консультации.

Даже если доктор Нанджувейни была удивлена, она ничем этого не выказала. Просто сказала спасибо, будто и не ждала другой реакции от доктора Беккета.

Дамиан подкрался к Маргаритке, сидевшей в укромном уголке, в длинной раскидистой очереди предродового отделения.

– Можно вас на пару слов? – с перекошенным от ярости лицом обратился он к ней.

Она сидела, поникнув одуванчиковой головкой, уставясь в колени, и прямо-таки побледнела от страха, услышав его голос и подняв глаза.

– Ой, спасибо, не надо.

– Ой спасибо, ой пожалуйста! Не будем играть в любезности. Встаем и идем за мной. Сейчас же!

– Не вздумайте меня ударить.

– Глупая. Я хочу помочь.

– Вы бы посмотрели на свое лицо.

– Я тоже живой человек. Волнуюсь не меньше вашего. Пойдемте в мой кабинет, поговорим наедине.

Он сидел, как обычно, за столом, она сбоку на стуле, как все пациентки. Она сказала:

– Я не сделала ничего дурного.

– Действительно. Не считая воровства и незаконного проникновения. Но давайте лучше поговорим о ребенке.

– Каком еще ребенке? Это не ребенок, а напасть. Нет у него будущего. Вам это прекрасно известно. Так что не надо ля-ля.

– Чей это ребенок?

– Я же говорю, это не ребенок. И в прошлый раз был не ребенок, а беремя. Маленький демонок, из-за которого я чуть концы не отдала.

– Чей это ребенок?

– А вы как думаете? Все вы, мужчины, одинаковые, вам бы только сперму свою метнуть, а последствия…

– Маргарита, молчать! Ребенок, как говорится, налицо, и если он мой, то я не могу вам позволить просто так, бездумно, от него избавиться.

– Бездумно… Откуда вам вообще знать, о чем я думаю? Вы и про меня-то ничего толком не знаете. Это и отношениями-то нельзя назвать. Зачем притворяться? Ну потешились вместе, а тут сюрприз… Я пытаюсь справиться с этой напастью сама, как взрослый человек. Как «ответственный человек», это я уже по-вашему, по докторо-беккетовски выражаюсь. Тело мое вам не принадлежит, чего с ним теперь хочу, то и делаю. Нечего лезть в мою жизнь!

– Это мой ребенок. Мое тело. Внутри вас превращается в мою плоть и кровь. Убить его вам – не позволю!

– Прекрасно. А кто будет об этом ребенке заботиться, когда он родится? Если, конечно, прежде не убьет и себя, и меня.

– Как – кто, я буду заботиться, это же очевидно. Обеспечу вас средствами к существованию, пока вы находитесь в положении, потом возьму этого ребенка… найду способ о нем позаботиться. О нем или о ней.

– Знаем мы эти сказочки. Подберу достойную семью, передам на усыновление. Буду следить за тем, как ребенок развивается…

– Это мой ребенок. И он будет со мной. Отцы любят детей.

– Как вообще можно любить нероженое? Я не понимаю. Вот у меня отца вообще нет… Не знаю, как он ко мне до рождения относился.

– Нерожденных детей трудно полюбить только потому, что их трудно вообразить. Но я-то все время детей принимаю… особенно если роды сложные… так что у меня воображение отлично работает.

И тут же сквозь его мысли услужливо проплыл типичный, красненький, орущий новорожденный.

– Жалко, что у вас нет отца. Он умер?

– Я не знаю даже, кто он был. Я в коммуне выросла, в ашраме, в восточном Лондоне. Мать увлекалась индийской эзотерикой. Все мужчины в ашраме считались отцами для всех детей. Правда, недолго это дело продолжалось. Через пару-другую лет они все поразъехались, каждый завел обычную семью.

– Значит, вы жили с матерью?

– Нет, она умерла вскоре. Я у бабушки пожила, но она немного свихнулась, и ее забрали – туда, где сумасшедших пасут. Я погостила короткое время у одной женщины из общины, но она в Индию уехала. Ну и мне назначили до совершеннолетия одну из моих учительниц приемной матерью-опекуншей – такая, значит, у меня была семья… Но потом я с ней связь потеряла… Это что у нас, допрос?

– Нет. Я просто хотел узнать. Я не собираюсь на вас кричать. Я просто хочу, чтобы мой ребенок родился. Если вы, конечно, сумеете его выносить.

– Все-таки вы, наверное, шутите?

– Какие уж тут шутки. Я могу и буду о вас заботиться…

– Зачем это? Я хочу жить собственной жизнью, все делать по-своему…

– Маргаритка, ну пожалуйста. Другой возможности у вас может и не быть.

– По-вашему, я этого не знаю, да?

Врачи-консультанты умеют добиваться своей цели. Маргаритка извивалась и спорила. Дамиан выслушивал ее и вновь, раз за разом, гнул свое. В конце концов, собираясь уходить, она обещала на прощание: «Ладно, подумаю, когда на меня кричать перестанут». Дамиан сказал, что выпишет ей чек на покупку продуктов. Маргаритка усмехнулась: какая в том польза, если у нее нет счета в банке? Тогда Дамиан выудил всю наличность из бумажника и карманов и сунул ей в карманы. Она сидела насупясь, молчала, потом бросила:

– В этом есть что-то гадкое.

– Вам нужно питаться. За двоих.

– Это еще неизвестно.

– Где вы хоть живете?

– В разных местах. Все равно не отыщете.

– Обещайте мне, пожалуйста, что не будете терять связь. Вам понадобится забота. Настоящая.

– Хорошо, обещаю, – сказала она усталым шепотом.

Обо всем этом он ни слова не сказал Марте Шарпин. Он ведь врач, давал клятву Гиппократа, промолчать было легко. Но невысказанное мешало его общению с Мартой, он совсем перестал ей звонить. Тогда Марта, как до этого доктор Нанджувейни, сама постучалась в дверь его кабинета. Они поцеловались, холодная щека к холодной щеке.

– Дамиан, у меня странная гостья. Маргарита.

Дамиан сделал круглые глаза.

– Явилась довольно поздно вчера вечером и спросила, не пущу ли я ее переночевать, на полу. Я сказала, ладно. А она вошла и давай плакать – я никогда еще не слышала таких громких рыданий… а потом все мне и рассказала. Что вы не велите ей делать аборт, а она хочет сделать и не может с вами справиться в споре, потому что вы такой… повелительный. И я подумала: и впрямь, в ее ли интересах этот ребенок – не слишком ли ноша для нее тяжела? Она советуется со мной, прямо как маму меня воспринимает. И вот я решила, пойду к вам и спрошу напрямую… она ведь лежит на моей софе… и уходить даже не думает…

– Ребенок – в моих интересах, – сказал Дамиан.

– Но вы ведь бывший католик, не настоящий.

– Видите ли, это мой ребенок.

По выражению лица Марты он понял, что Маргаритка по неведомой причине оказалась более скрытной, более себе на уме, чем можно было предположить.

– Вот как… – сказала Марта.

– Я просто боялся ее обидеть. Боялся обидеть ее.

Выражения лица Марты не разгадать. Удивление, осуждение, разочарование, недоумение?..

– Я нашел ее в подвале, в коллекции, вовсю там ночлежничала. Взял к себе домой. А она ко мне в постель. И жестоко было… дать ей от ворот поворот. Вы ведь понимаете. Нет, не понимаете…

– Как же, как же, все мы когда-то оказывались с кем-то в постели, чтоб кого-то жестоко не обидеть. – И уже более легким тоном, пожалуй слишком легким: – Что же теперь будет?

– То и будет. Заберу ребенка себе. Ей его и видеть незачем. Она ведь совсем его не хочет. Но ребенка надо прежде выносить и родить. На мне ответственность. Ну и положеньице.

Они уставились друг на друга. Дамиан, такой властный с Маргариткой, перед Мартой ощущал себя жалко.

– Она и правда такая несчастная, – сказала Марта. – Дергается, как осьминожка на рыбацком крючке. А что у нее там… по медицинской части? Все будет просто и благополучно? Она до ужаса боится.

– Вряд ли. Вряд ли просто и благополучно. Заранее не узнаешь. Хотя с моральной точки зрения совершенно ясно, как нужно поступить.

– Кажется, ясно это только вам.

– А вы не согласны? Вы будто не понимаете, что́ я думаю, чувствую…

– Понимаю, но лишь отчасти. Я смотрю со стороны. Вижу, чего хочет она и чего хотите вы. Пока это не очень согласуется.

До самой Марты, до ее желаний – недавних и нынешних, – по-видимому, вообще никому нет дела…

– Надо снять для нее угол – где можно жить по-человечески, ну или почти по-человечески. Не у вас же на софе.

– Да уж. Я не святая, у меня есть собственная жизнь. Хорошо, постараюсь найти ей какое-нибудь жилье.

– Я заплачу.

– Конечно, – сказала Марта. – Еще бы.

Подыскали комнату в приличной гостинице с полупансионом, неподалеку от Марты, в Лондонских полях[134]. Марта участвовала в поиске и даже поставила букетик фрезий в стакане на туалетный столик. Она же помогла Маргаритке с переездом, без Дамиана. После чего доложила Дамиану: Маргаритка большей частью молчит и вообще не слишком хорошо выглядит. Кажется побитой, побежденной. Подумав немного, Марта прибавила неумолимо: вконец запуганной. Дамиан ответил, не слишком учтиво, что напрасно Марта волнуется, это его забота, его решение; мол, спасибо за помощь, но дальше я сам, вы уж не беспокойтесь. С грустью они посмотрели друг на друга. Маргаритка в их сознании раздулась до чрезвычайности; она превратила их в родителей, которыми ее обделила судьба, более того, по канону, настроила добрую «мать» против властного «отца» и сама противостояла им обоим. Жизнь умудряется бежать в узеньких стереотипных каналах, пока не выведет ее на свободу случай (порой неприятный) или откровение. Маргаритка помешала Дамиану и Марте стать любовниками, подобно тому как ребенок мешает ночным объятиям родителей. Сумрачная мысль об этом посетила Дамиана в машине по пути в больницу. И еще одно ответвление той же мысли: настоящий ребенок Маргаритки – его ребенок – станет, родившись, еще большей преградой для отношений с Мартой…

За беременностью Маргаритки он наблюдал хитроумным и вместе драконовским методом. В ее частную – или художественную? – жизнь не вторгался – было бы глупо, – но зато четко отслеживал то, в чем силен. Напоминал ей всякий раз об очередной консультации у доктора Нанджувейни, просматривал в регистратуре все новые записи в карте ведения беременности, проверял, те ли выписаны лекарства, выспрашивал у доктора Нанджувейни малейшие новости. Кроме того, он начал всерьез раздумывать, что же делать с ребенком. Ни у Марты, ни у доктора Нанджувейни совета спрашивать не стал. Зато попытался узнать у больничного соцработника, какие предусмотрены законом действия по отцовскому усыновлению или удочерению, если мать отказывается от ребенка. Перспективы выглядели довольно сложными и туманными. Соцработник рассказал о правах матери и об отсутствии прав у внебрачного отца и еще о всяких юридических закавыках, возникающих, когда отказного ребенка желает усыновить или удочерить предполагаемый отец. Проще все-таки оформить отношения, мудро заметил соцработник. Увы, это невозможно, сказал Дамиан… Будучи от природы законопослушным, он заранее волновался о том, чтобы его пока еще не рожденный ребенок был законным, законным! Ничего загодя так и не придумав, он решил, что поступит каким-нибудь лучшим образом, исходя из положения и обстоятельств де-факто. Пока же лучше найти няню.

В оставшиеся месяцы беременности он сделался своего рода мучеником пересудов, за его спиной постоянно шептались. Все «знали» суть, но, поскольку ни Дамиан, ни Маргаритка не сделали никому доверительных признаний, расцветали махровым цветом всевозможные гадательные намеки и домыслы. Маргаритка, правда, с каменным выражением лица заявила во всеуслышание: ей вообще не нужен этот ребенок, ей все равно, как он там развивается, все равно она откажется от него, пусть другие люди этим интересуются. Когда на мониторе возникли первые ультразвуковые изображения плода, как он там потихонечку барахтается в своей жидкой ванне, Дамиан случился поблизости. Маргаритка отвернулась от экрана. Доктор Нанджувейни спросила:

– Вас интересует пол младенца? Некоторые предпочитают не знать заранее.

– Это девочка! – тут же провозгласил Дамиан. – Отлично видно. И чувствует она себя неплохо.

– Доктор Беккет, прошу вас… – сказала Маргаритка, – шли бы вы куда подальше…

Дамиан устраивал няням собеседование. Они приходили, садились на софу в его элегантной квартире, пялились на картины. Он сообщал кандидаткам, что через три месяца сюда прибудет новорожденная, его собственная дочь, просто мать не сможет ее нянчить. С профессиональным сочувствием они смотрели на маркие обои и обивку мебели. Одну из нянь – дружелюбную и самую старшую из семи («Я с детства, почитай что с одиннадцати лет при детках, все их повадки знаю») – он отверг, поскольку она ирландка, к тому же религиозная (на шее медальон с соответствующим изображением). Другая кандидатка, самого высшего разряда, имела вид слегка чокнутый и заторможенный, она заявила, что Доклендс – не самый подходящий район для детей. Им… нужен… свежий… воздух, процедила она брезгливо, словно выговорить даже эти слова для нее огромное усилие. Дамиану не понравилось ощущение, что он вот-вот сделается зависим от няни, должен будет задабривать какую-то незнакомую женщину. В конце концов он остановился на датчанке по имени Астрид, в первую очередь потому, что она понимала в живописи, искренне обрадовалась знакомым полотнам Патрика Херона и Терри Фроста и сказала спокойно, без пафоса, что для ребенка очень хорошо расти в окружении цвета.

На седьмом месяце Маргаритка чуть было не потеряла малышку. Пролежала неделю в больнице с симптомами преэклампсии. Странные подушечки надутой плоти вдруг образовались вокруг ее тоненьких как спички щиколоток. Дамиан приходил каждый день. Проверял состояние ее тела и тела своего ребенка, жившего в ее теле. А она с ним больше и не разговаривала. Строптивость из нее вышла, на смену явилась пугающая смесь обреченности и страха. Когда Дамиан говорил, что положение плода – удачное или что давление у нее стало получше, она отвечала безразлично: «Ну и хорошо», как будто не ждала ни хороших, ни плохих новостей.

Если Марта и навещала Маргаритку, то с Дамианом как-то разминывалась. Однажды он увидал, как Марта садится в машину и отъезжает от больницы вместе с мужчиной – прическа довольно длинная, одет в отличный костюм из ангоры, оживленно разговаривает. Да, у Марты собственная жизнь. А у него жена в Ирландии и пока еще не родившийся ребенок в больничном отделении, которое называется «Пондишерри» в честь славного индийского города…

И все же Маргаритка прибежала к Марте, когда у нее, неожиданно рано, стали отходить воды. Марта, не доверяя каретам «скорой помощи», усадила Маргаритку к себе в авто и примчала в больницу Святого Пантелеимона. Маргаритка, чье тело вздымалось и опадало, чье лицо было иссиня-белым, все твердила, вцепившись Марте в рукав: «Только не уходите. Только, пожалуйста, не уходите». Сотрудники приемного покоя срочно вызвали доктора Нанджувейни, а та в свою очередь лично призвала Дамиана. Он явился и увидел, как Маргаритка впилась в Марту: «Только, пожалуйста, не уходите!» Марта смотрела на Дамиана. Может быть, существует какое-то этическое препятствие для его участия в том, что вот-вот начнется? Ей показалось, что нервы его на самом последнем пределе, он лишь каким-то чудесным, противоестественным образом властвует над собой.

– Хорошо-хорошо, я останусь, – сказала Марта Маргаритке. – Хочу посмотреть ребеночка.

– Не будет никакого ребеночка… – заголосила та. – Все пойдет неправильно, я знаю. С самого начала я это знала… – И завыла совсем в голос, на волне схватки и боли: – Помрет дитя, помрет, и я тоже сдохну, сдохну… Он-то, кто сделал, знает, что так и будет! Знает!..

Ее увезли на каталке. Марта обратилась к Дамиану:

– Ей больно. Она сама не понимает, что говорит…

– Очень даже понимает.

– Я слышала, женщины во время родов еще не то кричат…

– Конечно. Это не беда. Любой акушер такое слышит. Худо то, что она и впрямь думает, что умрет. Это я теперь только разглядел. Раньше мне невдомек было. Вот ведь человек… я ее совершенно не чувствую… не понимаю, что у нее на уме и на сердце… не понимаю абсолютно.

– Можно мне остаться?

– Вроде как незачем.

– Но она же ко мне пришла.

Он чуть не закричал: вот именно! Она к вам пришла, она, а не я! А мне к вам из-за нее теперь заказано, навсегда заказано! Усилием воли переключился на дела акушерские:

– Пойду посмотрю, как там она.

Роды у Маргаритки были долгие и ужасные. И сама она усугубляла все тем, что принялась испускать из себя наружу весь страх и ярость, накопившиеся за девять месяцев: стонала, кричала, вопила – и тужилась, тужилась без перерыва, понапрасну. Анестезия была не показана – как бы не повредить малышке, сердечко бьется неровно… И пошел-то ребенок неудачно, как бы не с подвывихом плеча?.. Доктор Нанджувейни запаниковала не на шутку и, совершенно забыв про этику, про какие-то там причины, почему нельзя привлекать Дамиана, так к нему и припала. Кончилось все тем, что он сам – медленно, осмотрительно и умело – принял живого младенца. Принял не потому, что был отец, а просто потому, что в этот час во всей больнице он оказался единственным врачом, которому трудные роды по уму. Он зашил опасный разрыв шейки, отвел бледные пряди с покрытого испариной лба Маргаритки, сосчитал пульс и подумал: где-то теперь, после долгожданного укола, странствует душа этой девочки, разрешившейся наконец от бремени, упавшей в мирное забытье?.. А ведь он и вправду – чуть ее не убил…

Пошел взглянуть на дочь.

Ее уже обмыли, запеленали, дышала она легко и ровно. У нее были мягкие темные волосики. На лбу родовой синячок. Она открыла туманные глаза, желто-зелено-карие, как речная жемчужница, и воззрилась на него, как ему почудилось, с вниманием. Он посмотрел в ответ – даже не с гордостью (хоть и спасены, как любят говорить в таких случаях, человеческие жизни – и ее, и Маргариткина). Посмотрел с невозможной любовью и счастливой грустью, вдруг душу его исполнившими. Она была человек, личность! Только что ее не было, а теперь вот взяла и появилась и сразу стала самым дорогим для него на свете. Вот так, проще не бывает. Началась новая жизнь. Глаза жгло от слез. Шуршала и шепталась, за его плечом, вся больница…

Когда на следующий день он отправился в родильное отделение, то обнаружил, что сердце его стеснено страхом. Он увидит дочь, это главное. В мыслях он уже дал ей имя – Кейт. Но ведь ему предстоит увидеть и Маргаритку, которая ни знать, ни видеть Кейт не желает.

Не в его правилах откладывать на потом… начать следует с самого трудного, то есть с Маргаритки.

Маргаритка помещалась в собственном, занавеской отгороженном закутке, на тумбочке – ваза с фруктами. Она сидела на постели в больничной ночной рубашке, ее волосы, чисто вымытые, пребывали как бы в состоянии невесомости. А в руках – на руках – у груди! – она держала ребенка. Малышка сосала грудь. От этого шевелилась, смешно морщилась тоненькая кожа у нее на голове сзади, пониже макушки. Она сосала грудь с колечком. Личико Маргаритки было влажным от слез. Ее ладони, в кружевных татуированных митенках, сомкнулись, крепко и бережно, вокруг Кейт. На Дамиана смотрела она так, словно тот хочет выхватить младенца у нее из рук. Нижняя губка, в глупых проколках, дрожала.

Дамиан тяжело уселся на стул для посетителей. Маргаритка заговорила – еле слышным, сорванным, но зато совершенно взрослым голосом:

– Я просто не понимала. Не знала. А она такая… чудесная, волшебная. Дело, конечно, не в этом, все примерно это говорят. Она личность, человечек. Мой человечек. Потому что ей нужна я, а не кто-то еще. То есть она этого не говорила, говорить пока не умеет, но мне кажется именно так. Я с этим ничего не могу поделать, и она не может поделать, просто я ей… принадлежу. Я – ее… мать! – Слово «мать», очевидно, далось Маргаритке с трудом. – Я просто не понимала. Не знала…

– Да, все верно, все так, – сказал Дамиан. – Но она ведь и моя тоже. – Он мог бы прибавить: «И я ей тоже принадлежу», но это выходило бы слишком кругло.

– Вот все говорят про любовь: любовь то, любовь се. Ты и я, я и ты. В смысле, не мы конкретно, а вообще люди. Всякие там песни сочиняют. А вот про детей разве есть такие песни? Но когда я ее в первый раз увидала, это и была любовь, настоящая любовь. Самая что ни на есть…

– Да. Я почувствовал то же. С первого взгляда.

Малышка икнула. Маргаритка неловко, но бережно вскинула ее к плечу, потрепала по спинке. Потом с какой-то опаской протянула ее Дамиану, тот взял девочку на руки, заглянул в прелестное, незабываемое лицо.

– И что же, черт подери, мы будем теперь делать? – спросил Дамиан.

В эту минуту Марта, с букетиком маргариток и анемон, стала протискиваться в тесный закуток и увидала, что оба смотрят на девочку, которая лежит на пеленке между ними, в кровати. На лице Дамиана, как и на лице Маргаритки, написано преклонение, да, озадаченное преклонение. Маргаритка к тому же и плачет, легкие, радостные слезы струятся у нее из глаз. Марта сразу поняла, что произошло. Она хотела было быстро удалиться. Но Дамиан повторил, теперь уже и к Марте обращая вопрос:

– И что же, черт подери, мы теперь будем делать?

Маргаритка тут же затараторила свое, ухватившись взглядом за Марту, словно за мать:

– Я просто не понимала… не знала…

– Не плачьте, – сказала Марта, проникая-таки в импровизированное помещение. В глазах у Дамиана она тоже заметила слезы.

Малышка заплакала – Дамиан с Маргариткой как по команде протянули к ней руки – взять и успокоить – и так же разом отдернули.

Марта не умилялась, не испытывала преклонения, но пока что решительно не знала выхода из создавшегося положения, которое к тому же не должно ее касаться.

– Что-нибудь придумаем, – молвила она. – Придется придумать!

Двое других кивнули, как-то неопределенно.

Все втроем продолжали смотреть на девочку.

Каменная женщина

Посвящается Торфи Тулиниусу

Сначала о камнях даже мысли не было. От горя она чувствовала себя почти развоплотившейся и неслышно порхала по сумеречной квартире из комнаты в комнату, точно моль. Казалось, сумерки так и поселились в квартире, хотя, конечно, во все дни и недели, прошедшие с тех пор, как умерла мать, солнце и тень сменяли друг друга заведенным порядком. Мать – сильная женщина с ясным умом – любила, чтобы ее окружали цвета кротовьей шкурки и голубиного оперения. Волосы ее отливали серебром и слоновой костью. Глаза выцвели, из васильковых сделались цвета незабудки. Однажды утром Инес нашла ее мертвой, бескровные пальцы покоились на страницах раскрытой книги, пергаментные веки опущены, словно она задремала, тонкие губы чуть кривились, будто она отведала чего-то не очень вкусного. Облик быстро обезжизнел, черты сделались восковыми и заострились. Инес, из них двоих младшая, в минуту оказалась старшей.

Она принялась возиться со своим словарем и прятать неприкаянную любовь. Она убирала ее подальше от глаз вместе с пластиковыми сумками, бледно-желтым шелком и невесомым батистом, бархатом и муслином, сиреневым крепдешином, жемчужными и гранатовыми бусами. Знакомые всегда считали, что она хорошо исполняет дочерний долг. Мало кому приходит в голову, думала она, что они с матерью просто две умные женщины, которые легко понимают и любят друг друга. Свет резал глаза, она задернула шторы. Перед внутренним взором снова и снова проходило то, что она больше не увидит. Белое лицо среди белых волос на белой подушке. Бесцветная кожа безжизненных пальцев. Плоть ее – ее и моя. Деловито ярое всепоглощающее пламя, пригоршни изжелта-бурого пепла, который она, как обещала, развеяла над стремительной пеной йоркширской речушки.

Она попыталась ввести жизнь в привычную колею, надеясь привыкнуть к безмолвию и одиночеству. Но как-то утром в кишечник словно вонзился острый клюв. Перехватило дыхание, она села на кровати, ожидая, когда боль уляжется. Но вместо этого боль усиливалась, клюв долбил и долбил. Взлохмаченная, вся в поту, она каталась по кровати. Раздался стон бессловесного существа. Она схватила телефонную трубку, хотела вызвать врача, но существо издало надсадный вопль и тем спасло ей жизнь: немедленно примчалась «скорая помощь» и увезла ее в больницу – с вежливой старой женщиной не стали бы действовать так быстро и четко. После ей рассказали, что еще часа четыре – и все было бы кончено. У нее нашли заворот кишок, некроз. Перебинтованная, она тихо лежала в больничной палате с задернутыми шторами. Голова была как в тумане, время от времени накатывал блаженный сон.

Хирург приходил, уходил, сдвигал повязку, осматривал швы, сильными пальцами ощупывал ей живот, отчего глубоко внутри кольцами закручивалась мутная боль, отдававшаяся ближе к поверхности тела трепыханием мотылька. Инес была женщиной благовоспитанной и стыдливой. Видеть свою исполосованную кожу и мышечные ткани она не хотела.

Она поблагодарила хирурга за спасение ее жизни, но теплоты в голосе не получилось. Что такое теперь ее жизнь, чтобы благодарить за ее спасение? Когда он ушел, она соврала медсестрам, что ей очень больно, и они принесли лекарства, а с ними забытье в мягкой дымке, и она почти наслаждалась.

Рана заживала, и заживала, как говорили все, очень благополучно. Анестезиолог, который зашел в палату обсудить, какие болеутоляющие ей стоит захватить домой, сказал:

– Вы, наверно, заметили, что вокруг раны все как будто онемело. Так всегда бывает. Нервы срастаются не сразу, некоторые, может, вообще не срастутся.

Он потрогал стянутые нитью края раны, и она почувствовала, что ничего не чувствует, а потом под кожей, словно по тонким проводкам, пробежала дрожь. На шов она по-прежнему не смотрела.

– Я вижу, он вам даже что-то вроде пупка соорудил, – сказал анестезиолог. – Мы заметили: без пупка людям как-то неуютно.

Она что-то пробормотала.

– Да вы взгляните. Прямо произведение искусства.

И она посмотрела: все равно скоро выписываться, а дома придется самой за собой ухаживать.

Синюшный бугорчатый шов тянулся от подреберья до укромного места ниже паха. Там, где тело было прежде гладким, белым, мягким, образовались выпуклости и ложбинки, как на старой подушке. Где был пупок, теперь, словно пуговица, попавшая в шов, косо торчала завитушка неправильной формы с пухлым кожаным ободком. Инес вспомнила утраченный пупок, остаток пуповины, соединявшей ее с матерью. От горя лицо ее сморщилось, навернулись жгучие слезы. Анестезиолог понял их по-своему и утешил: месяц-другой – и шов будет не такой лиловый, выпуклости сгладятся, а если что – хороший пластический хирург все легко поправит.

Инес поблагодарила и закрыла глаза. Как она выглядит – не важно, сказала она, смотреть все равно некому. Анестезиолог – он и профессию себе такую выбрал, потому что всякие чувства были ему неприятны, а словам он предпочитал молчание, – предложил ей то, что и правда было ей необходимо: болеутоляющее. Она погрузилась в сгущающееся облако, а он закрыл за собой дверь.

Их квартира – теперь ее квартира – находилась на третьем этаже дома девятнадцатого века на маленькой площади. Подниматься приходилось по крутой лестнице. Таксист высадил ее с сумкой возле подъезда и уехал. Она медленно взбиралась по лестнице, то и дело опуская сумку на ступени, приваливаясь к перилам, ощущая каждую косточку в коленях, в лодыжках, в запястьях и парадоксальное сочетание боли в кишечнике и онемения кожи над этим местом. Спешить некуда. Времени впереди много и даже больше.

В квартире время и пыль стали ее главной заботой. Когда-то она недурно стряпала – все мысли о себе сопровождаются у нее этим «когда-то», – нет-нет да и готовила для себя и матери что-нибудь вкусное: легкие гороховые супы, морской язык с грибами, ванильные суфле. Теперь и стряпала, и ела она урывками: неинтересно. Усидеть за столом она не могла и, расхаживая по своей комнате, как бережливая мышка, перекусывала кусочком сыра, корочкой хлеба. Квартира, вещи, которые ее окружают, – жизнь из них ушла. Полировка потускнела, но заниматься ею Инес не стала; постель не убиралась: ложась спать, она просто натягивала на себя скомканное одеяло. Казалось, все вокруг покрыто густеющим слоем пыли.

Повседневную работу она выполняла добросовестно. Беда в том, что такой работы оказалось недостаточно. Она участвовала в составлении большого этимологического словаря и успела показать себя как исследователь усидчивый, с творческой жилкой: предлагала новые словарные статьи, ставила новые задачи. Она и сейчас отвечала на вопросы, которые ей присылали, но эти справки не могли заполнить ту бездну времени и пространства, в которой она плавала и тонула. Утром она вставала и старательно одевалась, как «на работу». Она понимала: главное не распускаться – все, что угодно, только не это. Походив по квартире в облаке кружащейся пыли, она замирала и несколько минут, тянувшихся как часы, или часов, бегущих как минуты, смотрела в окно. Ей нравилось наблюдать, как площадь погружается в сумрак: значит, скоро в постель.

Наступил день, когда можно и нужно было снять повязку. Все время после операции она чуралась своего тела, разве что вытирала лицо и подмышки мокрым полотенцем. В этот день она решила принять ванну. Ванна у них была старая, глубокая, узкая, с массивными кранами и тяжелым душевым шлангом. Поперек ванны лежала широкая деревянная полочка-подставка, на которой, как обнаружила Инес, все еще были разложены туалетные принадлежности матери: люфа, губка, пемза. Мать всегда мылась без посторонней помощи. Она добавляла в ванну розовой воды из синего флакона, и в ванной разливался теплый аромат; тело она присыпала детским тальком с запахом гамамелиса. Предметы на полочке как-то избежали посмертной чистки. Сейчас Инес хотела было и их убрать подальше, но подумала: какая разница? Она напустила полную ванну теплой воды. Старые трубы дрожали и грохотали. Она повесила на дверь свой старый халат – серый, фланелевый – и осторожно-осторожно, испытывая головокружение и опираясь на края ванны, погрузила свою изрезанную плоть в воду.

Славное тепло. Напряженные мышцы кое-где расслабились. Время, как порой бывало, замедлило бег. Она сидела и разглядывала предметы на полочке. Люфа, губка, пемза. Волокнистая трубка, мягкий пористый комок, обточенный серый камень. Она задумалась о том, чем они друг от друга отличаются, эти три, в сущности, плотных ноздреватых предмета. Люфа – сплетение жестких волокон, губка – мохнатая легковесная масса, пемза словно истыкана бесчисленными иголками. Она смотрела, смотрела, а голова все кружилась, и эти предметы, как и она сама, казались невесомыми, плыли, увеличивались в размерах. Блекло-бежевое, линялый цвет хаки, мутно-серое. Бесцветные цвета, бесформенные формы. Она взяла губку и выжала на грудь освежающую влагу, наблюдая за беспорядочными траекториями струек и капель. Прикосновение губки ей не понравилось: дряблая плоть. Люфа, губка – высушенные тела, остовы живых существ. Взяла пемзу, легкую каменную слезу, обточенную так, что приятно держать в руке, – взяла, ощутила ее парадоксальную легкость, бросила в ванну, и пемза осталась на поверхности. Сколько времени Инес так сидит, она не знала. Вода успела остыть. С губкой она решила расстаться. Когда она неуклюже поднималась из воды, пемза звонко чиркнула по ее телу. Странный такой звук, тихий, словно бы металлический. Она положила пемзу на полочку и с тревогой ощупала все еще опухший шов. Уж не зашили ли в нее что-нибудь по оплошности? Зажим, щипцы, иглу. Стараясь не смотреть на реставрированный пупок, она потрогала его кончиком пальца. Тело вокруг заживающей раны ничего не ощущало, но палец наткнулся на что-то твердое и гладкое. Она очень осторожно постучала по твердому ногтем. Раздалось – или ей так показалось – позвякивание.

Потом она заметила еще кое-что: в складках халата и ношеного нижнего белья посверкивали красные крупинки то ли песка, то ли толченого стекла. Цветом они напоминали кровь, когда она запекается, бурую, тусклую. Со временем их становилось не меньше, а больше. У плинтусов, по углам персидских ковров стали появляться кучки этих крупинок, крошечные холмики с приплюснутыми верхушками, вроде игрушечных муравейников или вулканов в миниатюре. А еще она обнаружила, что нижнее белье то там, то сям цепляется за протянувшиеся по всему животу шершавые онемевшие швы, да так, что из ткани выдергиваются нитки. Рассматривать свое бугристое тело с пупком-протезом было как-то страшно и стыдно. Но странное явление напоминало о себе все больше, и она осторожно, кончиками пальцев, прощупывала тело сквозь хлопчатобумажные трусики. Живот все так же ничего не чувствовал. Пальцы осязали завитки и борозды, даже острые края. Под пальцами отшелушивалась та самая стеклянистая крошка, которая попадала в одежду и блестела в ее складках. День ото дня бугры и острые кряжи выпирали все больше, и беспокойство росло. Наконец как-то вечером она собралась с духом, не зажигая света, разделась и, упершись в грудь подбородком, оглядела себя. Она увидела выпуклую фигуру вроде морской звезды или космической туманности с извилистыми щупальцами. Фигура была цвета живого мяса – одного из оттенков этого цвета, – как след от удара хлыста или ножевая рана. Она подрагивала – потому что дрожала сама Инес, – на ощупь она была холодная, холодная и твердая, как стекло или камень. С лучей-щупалец роскошно осыпались красные крупинки. Инес поспешила прикрыться, как будто то, чего не видно, и правда исчезает.

На другой день фигура, если судить на ощупь, увеличилась. На третий день Инес в полумраке опять осмотрела тело и обнаружила, что пятно ширится. Тянущиеся от него алые жилки вторгались в усталую белую плоть: губка, пронизанная нитями минералов. Пятно мигало. В нем сошлись все оттенки красного: от охряного до багрового, от вишневого до киноварного. Инес подумывала поддеть жилки ногтем и отколупнуть, но духу не хватило.

Она для себя решила, что это «такое пятно». Мысли о нем приходили все чаще, даже тогда, когда оно было скрыто от глаз. Пятно разрасталось – не равномерно, а порывами, – тянулось длинными волокнистыми пальцами к паху, островки зернистого блеска и пузыри подбирались все ближе к лобковым волосам. Там, где камень врезался в плоть – ведь это, кажется, камень, – вздувались рубцы. Что такое камень? И что это, если не камень?

Однажды она обнаружила под мышкой скопления бледно-зеленых кристаллов. Попыталась выковырять – не получилось. Они сидели слишком глубоко, и, если их потревожить, чувствовалось, как под кожей каменные корни цепляются за мышцы. Острые куски кремнезема и вспучины базальта подпирали груди, множились под кровом плоти, отчего платье стало заметно шуршать. Медленно-медленно, день за стремительным днем торс ее обрастал каменной корой, словно одевался в кирасу. Но облаченные камнем внутренности, чувствовала она, оставались мягкими и вязкими, способными испытывать стеснение и боль.

Ей самой было странно, что она так легко смирилась с происходящим и безропотно, с ужасом наблюдает за своим превращением. Душа и рассудок, безучастные и немотствующие, большей частью словно бы жили медленной жизнью камня. Все чаще бывали дни, когда пробуждалось любопытство, которое превозмогало ужас. Как-то раз синяя жила на внутренней стороне бедра лопнула, и наружу выступил рядок рубиновых шпинелей, и первая ее мысль была не о нагноении, а о самоцветах. Каменная ее оболочка, как выяснилось, меняла состав: сквозь стеклянистую поверхность базальта пробивались острые кристаллики каменной соли и молочного кварца, между пластинами роговой обманки, как слезы, выступали пузырьки шлака. Когда любопытство совсем взяло верх над страхом, она выучила названия некоторых камней. В ее квартире – квартире лексикографа – было полным-полно всяких энциклопедий. Вечерами при свете настольной лампы она вычитывала восхитительные слова: пиролюзит, игнимбрит, омфацит, уваровит, глаукофан, эпидот, альбит, гнейс, туф.

Теперь, когда она ходила, ляжки звонко чиркали друг о друга. Места, не скрытые под одеждой, начали обрастать каменной корой странно и прекрасно. Она заметила это однажды утром, когда причесывалась перед зеркалом: над ключицами высыпало ожерелье из бугорков, которые лопнули, медленно раскрылись, точно глаза, и превратились в опалы, сияющие жидким огнем, – огненный опал, черный опал, водный, натечный. Она поймала себя на том, что любуется собой. Обреченно и отрешенно она задавалась вопросом: что будет, когда она совсем окаменеет: сможет она двигаться, видеть, дышать? Пока что каменный панцирь стеснял ее не больше, чем личинку ручейника ее домик. Суставы ее слушались, сетчатка посылала световые сигналы в мозг, вкусовые луковицы языка различали, что именно она ест, – есть она продолжала.

Мысль о том, чтобы обратиться к хирургу или еще какому-нибудь врачу, она отмела без колебаний. Хотя ясность ума она утрачивала, но привыкла рассуждать здраво и прекрасно понимала, что вызовет ужас и воспаленное любопытство, что ее запрут, подвергнут экспериментам. Теоретически, конечно, не исключено, что все это лишь ее фантазия, что мигающие самоцветы и кучки осыпающихся с ее панциря чешуек – лихорадочные вспышки воображения, следствие анестезии и душевной боли. Но она думала иначе. Подобные подозрения она опровергла так же, как доктор Джонсон опроверг идеи епископа Беркли[135]: постучала по камню и услышала, как камень ответил ей звуком. Нет, это, кажется, и правда небывалая метаморфоза. И закончится она полным окаменением с утратой всех жизненных функций. Настанет минута, когда она больше не сможет ни видеть, ни двигаться, ни есть (может, и нужды в этом не будет). Матери не пришлось дожидаться смерти – она все твердила себе, что умрет еще не скоро, еще не сейчас, еще поживет. Ей же предстоит испытать приближение смерти необычным, фантастическим образом. Она подумывала вести хронику своих превращений: появление метаморфических складок, илистых отложений, раковистых изломов. После, когда они ее найдут, у них на руках окажется описание того, как она стала такой. Она будет мужественно вести наблюдения.

Но она все откладывала и откладывала – отчасти потому, что писать надо за столом, а она предпочитала стоять, отчасти из-за того, что порядок изменений запечатлелся в ее сознании не совсем ясно и она не могла его внятно изложить. По утрам и вечерам до сумерек она стояла у окна с геологическим справочником в руках и вычитывала каменные слова. Глядясь в зеркало в ванной, пыталась определить, из каких пород состоит ее панцирь. Она почти не сомневалась: породы меняются каждую минуту. В справочниках она нашла описание пемзы: «Бледно-серое пористое стекло вулканического происхождения, часть пирокластического потока, образованная раскаленными частицами; линзовидные обособления пемзы получили название „фьямме“». Она представила, как ее легкие – пузырчатые, как пористый камень, – в самом деле обратятся в камень. На боках и ляжках обнаружились натеки горячей массы. Она перешла в спальню матери, где имелось единственное в доме зеркало, в котором она отражалась в полный рост.

Целый день она разглядывала себя в зеркале и в конце концов нашла кое-что новое: мерцающий ромбообразный лабрадорит дюймов шесть длиной, украдкой выросший почти что между ягодицами – там, куда не достигал ее взгляд.

На внутренней стороне предплечья теперь выступали одно над другим ребра пластов долерита. Спустя несколько недель терпеливых наблюдений ей удалось выловить взглядом пробившиеся сквозь жилу плавикового шпата пластинки розоватого барита, сросшиеся в фигуру, которую называют «роза пустыни», в одном букете с подобными цветами из того же плавикового шпата. Метаморфозы не подчинялись никаким законам физики и химии: вслед за черными ультрамафитическими минералами на том же месте появлялся призрачно прозрачный ирландский шпат, так что обе породы красовались бок о бок.

Время шло, а терпеливые стоические ожидания, что она вот-вот окончательно оцепенеет, все не сбывались. Камней прибавлялось, но у нее появилось желание двигаться, выйти на улицу. Стоя у окна, она все смотрела, какая там погода. Оказалось, на улицу ее тянет и в ясные дни, и в ненастные – в ненастные даже больше. Как-то в воскресный полдень, когда в затученном, сером, как гранит, небе угрюмо рокотал гром, а молния сверкала так неожиданно, что подкатывало под ложечку, желание прогуляться в ненастье сделалось неудержимым. Инес надела широкие брюки, блузку и мешковатый плащ с капюшоном. Она затолкала кряжистые ноги в меховые сапоги, натянула на бледно-глинистые руки с жилками азурмалахита варежки из овчины, спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Ей давно хотелось узнать, действуют ли еще мышцы и сухожилия. Теперь, покачивая бедрами, сгибая колени, размахивая отвердевшей рукой, она чувствовала, словно внутри в каменных чашечках вращаются отшлифованные каменные шарики. Двигаться было легко и приятно – полная неожиданность, если вспомнить привычные ухищрения, к которым она прибегала, чтобы восполнить нехватку кальция в пораженных артритом суставах. Сначала она, держась подальше от прохожих, шла куда глаза глядят. Она заметила, что обоняние у нее значительно обострилось. Она различала запах дождя в обложных тучах. Ловила запах углерода в автомобильных выхлопах и запах минералов, радугой расплывшихся в бензиновых лужицах. Этими запахами она наслаждалась. Но когда она набрела на место, где недавно располагалась уличная ярмарка, в нос ударил смрад органических отбросов – раскисшей фруктовой мякоти, гнилой капусты, горелого масла, пропитавшего замызганные газеты, растоптанных рыбьих костей. Ее начало мутить, и она поспешила прочь, чувствуя, как в желудке – из чего теперь у нее желудок? – вскипает едкая желчь.

Она пришла в парк – ухоженный городской парк с клумбами роз и урнами для мусора, туалетами для собачек и бетонным фонтаном. Шум бьющейся о цемент воды звучал в ее ушах как необычная, изысканная музыка. Свежесть предгрозового ветра прогнала теплый душок собачьего дерьма. Она подняла голову и откинула капюшон. На щеках выступали чешуйки кремния и волокна дендрита, но, может, так ее примут за обычную старуху с бугристым лицом. В поседевших волосах, словно каменные гниды какой-то мифической вши, появились пузырьки алебастра и сросшиеся кристаллики хризолита – впрочем, их почти не разглядеть, разве что вблизи. Помотав головой, она разметала волосы и взглянула вверх, на ветви деревьев и тучи. Брызнул дождь. Капли упали на острый нос, скатились по лицу, и она, разжав зубы-кристаллы, все еще подвижным кончиком языка слизнула их с цепенеющих губ. У воды из поднебесья оказался славный минеральный вкус. Она стояла под дождем, а ручейки влаги струились по телу, пробирались под тонкое белье, бежали по сердоликовым соскам и алмазным запястьям. Небо озарялось металлическими сполохами молний. Грохотал гром, и оболочка стоящей под дождем женщины понимающе похрустывала и поскрипывала в ответ.

Надо будет, думала она, надо будет к тому времени, как я совсем застыну, выбрать место, где мне стоять – стоять в любую погоду, под открытым небом.

Когда она, если можно так выразиться, умрет? Когда пухлое сердце из плоти перестанет гнать голубую кровь по венам и артериям ее меняющегося тела? Когда серое вязкое вещество, образующее мозг, переродится в известняк или графит? Когда ствол мозга превратится в столбик из рутилового кварца? Когда глаза станут… чем? Она склонялась к мысли, что глаза изменятся в последнюю очередь, хотя тончайшие обонятельные волокна у нее в носу тоже еще доносят до простейших долей мозга запахи меди и угля. Ей вспомнилась фраза: «Два перла там, где взор сиял»[136]. Песня о горестной утрате, ставшей, благодаря превращению в морские сокровища, сказкой. Может, и ее глаза подернутся матовым налетом и обратятся в жемчужины? Жемчуг – штука занятная. В нем органическое соприкасается с неорганическим, как у мохового агата. Жемчуг – это крупица камня, припрятанная живым моллюском и отделанная перламутром, тканью его скелета, чтобы уберечь мягкую внутреннюю плоть от раздражения. Она подошла к материнской шкатулке с драгоценностями: где-то там лежит длинная нить пресноводного жемчуга, которую она подарила матери на семидесятилетие. В шкатулке действительно сияли жемчужины; она обмотала нить вокруг шеи, уже сверкавшей гагатами, опалами и гиацинтами.

Прежде ей казалось, что царство минералов – это мир совершенных, безжизненных форм, где за отростками, ответвлениями и потеками стоит неизменный математический порядок кристаллов и молекул. Когда она впервые задумалась о своем превращении, оно представлялось чем-то в корне противоестественным: мир теплой текучести и разложения начал жить по законам мира холодного постоянства. Но, обращаясь в минерал и постоянно обращаясь мыслью к минералам, она обнаружила, что эти два мира взаимодействуют – и материально, и образно. Множество пород и камней так же, как и жемчуг, образовались из некогда живых существ. Мертвым оболочкам обязаны своим происхождением не только уголь и ископаемые окаменелости, окаменевшие леса и биогермный известняк – оолитовый и пизолитовый, – но и тот же мел, состоящий большей частью из микроорганизмов, или кремень и кремнистый сланец, напластования скелетов радиолярий и диатомовых водорослей. Когда-то и они были живыми камнями, живыми морскими организмами, вьющимися вокруг скелетов из опала.

Любители камней так обволокли их своими представлениями, что те обжились на них, как золотистые или серо-зеленые лишайники с яркими пежинами. В сознании человека мир камней заточен в органические метафоры, как муха в кусочек янтаря. Материалом для образов становится плоть, шерсть, растения. Жила, кровавик, волосистая соль, пальчиковый уголь. Слово «сердолик» восходит к греческому «сардиос литос», камень из Сард, но народная этимология соединила в нем «сердце» и «лик». Змеевик и черепаший камень – прямо названия окаменевших пресмыкающихся, лиственит получил название за ярко-зеленую окраску, напоминающую о древесных листьях. Сама земля состоит большей частью из костей, панцирей и диатомей. Инес возвращается в нее – но не как мать, не раскаленным пеплом и костной мукой. В новом своем теле она больше ценила не сродный костям мел, а вулканическое стекло. Хабазит, чье название происходит от греческого слова, означающего «град», обсидиан, который, как анальцит и гранат, представляет собой правильный двадцатичетырехгранник.

Станет она неодушевленным предметом, нет ли, но, пока есть возможность двигаться, надо подобрать место, где можно оцепенеть и стоять при любой погоде. Она обошла площади города, постояла для пробы возле разных фонтанов и гротов. Вспомнив описания заброшенных кладбищ девятнадцатого века, она подумала, что там, среди плачущих ангелов и скорбных херувимов, она и найдет себе тихое место упокоения. Натянув сапоги и плащ с капюшоном, она своей новой ладной походкой – шарики в суставах вращались исправно, без устали – отправилась в путь. Дело было на исходе зимы, стоял серый день, порывистый ветер швырял в лицо то ли дождь, то ли снег. Она приблизилась к высокой стене и вошла в кованые ворота.

Перед ней раскинулся приземистый каменный город, где каждый дом упрятан под холмик и обозначен каменной плитой – плиты эти стояли по всей поверхности зыблющейся холмиками равнины: камни с барельефами и скошенными краями, камни повалившиеся, крошащиеся от времени, камни, замаранные сажей, грязью, птичьим пометом, камни, камни, камни… Она шла по тихим дорожкам мимо роняющих капли тисов, мимо безлистых берез, мимо крапчатых лавров – шла и искала каменных женщин. Каменные женщины там и правда стояли, а иные опрокинулись и лежали на тучной земле. Их было много, но все походили друг на друга, и это было не просто фамильное сходство. Были тут грациозно удрученные ангелицы, одной рукой указующие в небеса, другой, опущенной, рассыпающие каменные цветы, застывшие в полете. Были тут пупсы-ангелята в незамысловатых расшитых туниках, не закрывавших пухлые коленки; ангелята тоже держали поникшие цветы. Чувствовался почерк какого-то трудяги-ваятеля, который, набив руку на губках бантиком и упитанных щеках, по заказу мастерил одну фигуру за другой. Вокруг не было ни души, но органическая жизнь била через край: из щелей между камнями тянулись к свету длинные змеистые стебли куманики, надгробья и ангелы оделись в косматые шубы из цепкого плюща, по которым от дрожания влажных листьев под ветром пробегал зыбкий блеск. Инес шла и рассматривала многократно повторенных каменных людей. Кое-кто лишился рук и воздевал к серому небу бессмысленные култышки. Но это еще ничего по сравнению с теми, кто возвращался к исходной безликости: их кулаки словно изъела проказа. Некоторым херувимам кто-то отсек головы, совсем недавно: камень на обрубке еще не успел потемнеть. При виде каменных изображений всего летящего – крыльев, цветов, лепестков – Инес почти мутило: все это было неподвижно, казалось грузным, устремлялось вниз, к земле и тому, что под ней. Раз-другой на глаза попадалось что-то напоминающее Инес о ее нынешнем состоянии. Проблески позолоты на мозаичном тротуаре поверх подземного жилища, письменные сведения о котором безнадежно скрыты от глаз растительностью. Покоящийся на столбиках, выложенный изнутри свинцом открытый саркофаг в человеческий рост, в котором торчали цветочные луковицы, – саркофаг, решила она, наверняка древний, языческих времен, потому что резные бока его украшала компания безглазых старцев в этрусских одеждах, каждый в своем сводчатом алькове. Лица их стерлись, но безликий теперь камень – какая-то разновидность розового мрамора? – посверкивал гранями и чешуйками, как поверхность ее тела.

С ними бы ей и остаться, но смущали соседи: христианские добродетели Вера, Надежда и Любовь, безжизненные, жеманно улыбающиеся женщины, одна из которых сжимала в руках каменный крест, другая – каменный якорь, третья – беспомощного каменного бутуза. Какое отношение они имеют к женщине из вулканического стекла и полудрагоценных камней, ищущей, где бы закончить свои дни? Впрочем – неправда, отношение есть: она их боится. Стоять полуживой, ничем не отличаясь от них, но глядеть на мир живыми глазами… Она ускорила шаг.

Вокруг просторного поля, уставленного камнями, тянулась стена, поверху утыканная шипами, а перед ней разросся кустарник, сквозь который были проложены узкие тропы; рядом виднелось несколько каменных скамеек и компостная куча. Углубившись в заросли, она услышала стук молотка о камень. Она остановилась. Похоже, она застала на месте преступления осквернителя памятников. Она повернула за куст и увидела несколько грубых деревянных построек и груду каменных обломков. Одна постройка представляла собой длинный черепичный навес с тремя деревянными стенами. Внутри за столом на козлах, орудуя бучардой и долотом, работал какой-то человек. Это был дюжий мускулистый мужчина, с дубленым лицом, курчавой золотистой бородой и крупными руками. Позади него сгрудились каменные женщины, требующие разнообразного ремонта: безгубые, беспалые, в зеленых потеках, потемневшие от золы. Тут же были кучей навалены надгробные урны и стояла пара декоративных каменных глыб, на которых прежде красовались разные символические предметы. Мужчина сделал такое движение, как будто хочет скрыть свою работу, – судя по млечному блеску мрамора, занимался он не реставрацией, а ваял что-то свое.

Инес нерешительно подошла ближе. Она давно ни с кем не разговаривала: голос из каменеющей гортани звучал странно – будто что-то скребется и присвистывает. В магазине она объяснялась жестами, точь-в-точь закутанная с ног до головы восточная женщина, молчащая то ли от робости, то ли от незнания языка. Каменотес взглянул на нее, перевел взгляд на свою работу и раз-другой сосредоточенно пристукнул бучардой. Удары болью отозвались в теле Инес. Он вновь поднял на нее глаза. Тогда она шепотом – шептать она могла, шепот был самый обычный – попросила показать, чем он занимается. Он пожал плечами и отошел в сторону. Инес увидела на большой, высеченной из камня подушке разметавшееся тело ребенка: руки были раскинуты, ноги неловко согнуты, на гладкий лоб падала прядь, глаза смежил сон. Нет, не сон, поняла Инес. Ребенок мертв: расслабленная поза – поза умершего. И эта мертвенная поза особенно остро напоминала, что когда-то он был жив. Очертания были пока смутны, кое-что предстояло подточить и обтесать. У ребенка не было пупка, животик его оставался еще не обработанным. Инес сказала первое, что пришло в ее каменную голову:

– Такой памятник никому не захочется. Это же мертвец.

Каменотес промолчал.

– На надгробьях пишут: «Спи спокойно…», «Здесь спит вечным сном…», – продолжала она. – А это же не сон.

– Это я для себя, – сказал он. – Я здесь памятники подновляю, для заработка. Но кое-что делаю и для души.

Голос у него был крепкий, теплый.

– Ищете чью-то могилу? – спросил он. – Или просто посмотреть?

Инес засмеялась. Словно галька зашуршала.

– Нет, – ответила она. – Ищу, где упокоиться навсегда. У меня неприятности.

Он предложил ей сесть, от чего она отказалась, и налил из термоса в пластиковый стаканчик кофе – кофе она взяла: пить не хотелось, но надо поправить голос и найти повод задержаться подольше. Шепотом она попросила его показать другие свои работы – те, что для души.

– Я работой по камню интересуюсь, – пояснила она. – Может, и мне памятник изготовите.

Вместо ответа он стал доставать из-под скамьи обернутые тканью предметы: увесистый шар, пирамиду, мешок, в котором гремели какие-то изделия поменьше. Спокойно, неторопливо он развернул ткань и положил пред ней голову каменного ангела, вытесанный из камня надгробный курган, целое собрание рук и ног, больших и маленьких. Все – обломки обычных скульптур, украшающих надгробия. Но его резец поселил в них чужеродные им и непричастные друг другу существа. Пальцы рук и ног превратились в призмы и змей, между ними просовывались крохотные личики; миниатюрные мыши и мартышки вцепились в ногти или узором обвились вокруг запястий наподобие кельтских драконов. Могильный курган – издалека такой же незамысловатый, как и все остальное, – оказался живым клубком морских тварей, в брюхах у них помещались другие твари, не люди и не нелюди, которые выглядывали из устричных раковин и грудных клеток. А мертвая каменная голова ангела превратилась в шар со множеством лиц: одно наслаивалось на другое, у некоторых оба глаза и профили совпадали, некоторые, глядя на мир двумя парами глаз, могли получать пищу лишь в один рот, и над всем этим клубились волосы-змеи.

– Мне со здешних могил брать ничего не положено, – сказал он. – Но я подбираю обломки, которые уже не к чему приставить, и ищу в них живое.

– Пигмалион.

– Ну уж и Пигмалион. Нравится?

– Слово «нравится» тут не подходит. Они живые.

Он засмеялся:

– Там, откуда я родом, все камни живые.

– Где это? – выдохнула она.

– Я из Исландии. Зимой работаю здесь, а летом возвращаюсь домой, летом у нас ночи светлые. Летом выставляю там свои работы – те, что для души.

В голове шевельнулось: где-то будет она, когда он летом уедет в Исландию?

– Хотите, кое-что подарю? – предложил он. – Вещица небольшая. Если вы живая ее примете, я вам потом могу такой памятник изготовить.

Он протянул ей резную каменную головку с изображением василиска и двух мидий. Она неловко взяла ее, и камень чиркнул о камень ее пальцев. Он расслышал этот звук и удержал ее за скрытое одеждой бугристое запястье.

– Мне пора идти, – выдохнула она.

– Нет-нет, погодите…

Она вырвала руку и поспешила сквозь сумрак к железным воротам.

В тот вечер она поняла, что, возможно, близкая развязка будет совсем не такой, как она представляла. Поставив каменную голову на письменный стол, она пошла на кухню сделать себе бутерброд с сыром. От напряжения и тревог, от страха заточения в каменной оболочке и сложных впечатлений от встречи с исландцем ее била дрожь. Стала резать мягкий батон – и вдруг нож вырвался из рук и поранил ее между большим и указательным пальцем. Сильно она порезалась или нет, она не поняла, но, к своему удивлению, почувствовала боль. По тыльной стороне руки потекла красная кровь, попала на хлеб, на стол. Струйки крови, золотисто-рдяные, тянулись, как стеклянные нити, хлеб от их прикосновения мгновенно обуглился, кровь с шипением прожгла деревянную столешницу и, поутратив яркость, закапала на пластиковый пол, отчего пластик пошел морщинами, а там, куда падали капли, расплылись янтарные круги. В ее венах течет раскаленная лава. Она затушила вспыхнувшие кое-где огоньки, выбросила горелый хлеб. Не стоять мне, обрастая мхом, под дождиком, подумала она. А то как бы не произошло извержения. Как это будет выглядеть, она не знала. Она стояла и вертела в руках хлебный нож с полосками окалины, которые оставила на лезвии ее кровь. Смятение охватило ее. Сделаться камнем – образ смерти хоть и фантастический, но понятный. Но стать вместилищем раскаленной лавы с кузнечным горном внутри…

На другой день она снова пришла на кладбище. Свернув в кустарник, она услышала стук молотка о камень, и ее гулкое сердце забилось чаще. Стоял светло-голубой зимний день, собирались пепельно-сизые тучи. Исландец держал в руке искристый каменный шар и, прищурившись, разглядывал его со всех сторон. Увидев ее, дружелюбно кивнул.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказала она.

Он поднял глаза.

– Если кто и выдержит такое зрелище, то, наверно, вы, – продолжала она.

Он снова кивнул.

Она принялась медленно расстегивать пряжки и молнии, отцепила крючок под подбородком, удерживающий капюшон, откинула его и, мотнув головой, распустила музыкально позвякивающие кристалликами волосы, потом выпростала из широких рукавов глыбистые руки. Он смотрел во все глаза. Она стянула рубашку, сняла кроссовки, комбинацию и мамины шелковые трусики. Теперь она стояла перед ним в своей сверкающей шершавинами разносоставной скорлупе; очертания тела едва проступали под обнажившимися отложениями кремнезема – их обрисовывали только фиолетовые прожилки плавикового шпата, теряющиеся между агатом и пемзой. Солонцеватые глаза глядели из пещерообразных впадин в голубые глаза, созерцающие безобразную диковину, которой она стала. Он смотрел не отрываясь.

Она проскрипела:

– Видели когда-нибудь такое?

– Ни разу, – ответил он. – Ни разу.

Горячая влага навернулась по краям глазных впадин и скатилась жемчужинами, со стуком отскакивая от бурых гематитовых щек.

Он все смотрел. Он человек, думала она, для него я чудовище – но я и правда чудовище.

– Какая красота! – произнес он. – Само выросло, никакого ремесла.

– Вы говорили, у вас на родине все камни живые. И я подумала: может, вы поймете, что со мной происходит. Памятник мне не нужен. Я сама скоро стану памятником.

– Я о таком слышал. Мы в Исландии относимся к чудесам как к вещам заурядным. Мы знаем, что в этом мире повсюду – и вокруг, и внутри нас – обитают невидимые существа. Для эльфов мы в скалах входы проделываем. Но мы знаем не только про бесплотных существ, мы знаем, что и в каждом камне заключена энергия. Исландия – земля молодая, все меняется каждую минуту, на сложение земной мантии действуют и бурлящие гейзеры, и извержения лавы, и движение ледников. Мы, как лишайник, приросли к камням – камням стоячим, камням летящим, камням гремящим, катящимся, дышащим. В наших сказаниях всюду разгуливают каменные женщины. Большинство из нас еще мечтает увидеть их въявь. Но встретить такую женщину здесь, среди мертвецов, – такого я не ожидал.

Она рассказала ему, что раньше думала, будто окаменение – это неподвижность. Я искала, где бы застыть навсегда, призналась она. Рассказала, как из раны на руке хлынула лава, показала черный шрам, вокруг которого уже выросли новые кристаллы.

– Теперь я думаю, лучше всего мне будет в Исландии. Где-нибудь там я и… оцепенею или поселюсь.

– Подождите до весны, – ответил он. – Весной я вас туда отвезу. Зимой ночи там тянутся целую вечность, метут метели, дороги заносит. А весной – она у нас короткая – целую вечность тянутся дни. Зимой я здесь, а лето провожу дома: хожу в походы, лазаю по горам.

– Дотяну ли я до весны? Может, весной я… со мной все будет кончено.

– Вряд ли. Впрочем, будем начеку. Повернитесь спиной, я хочу посмотреть… Так красиво, что дух захватывает, – причем, похоже, состав все время меняется.

– У меня такое чувство, что эта… кора становится толще и толще.

– На ней что ни дюйм, то замысел для скульптора.

Он сказал, что его зовут Торстейнн Хадльмундурссон. Он не переставал ее разглядывать, но держался с ней учтиво, предупредительно. За зиму и первые дни весны между ними образовалась осторожная дружба. Инес позволяла Торстейнну исследовать свои расселины и отроги. Он бережно, подушечками пальцев, прикасался к ее телу, и по жилам у нее пробегала электрическая дрожь. Когда у нее на теле или в его недрах появлялись новые камни, он их ей показывал. Больше всего ей полюбились лабрадорит и фантомный кварц. Лабрадорит – темно-синий, матово-черный, словно светящийся изнутри, переливающийся цветами павлиньего оперения, золотом, серебром: северное сияние, заключенное в твердый камень. Фантомный кварц – кристалл-призрак, в прозрачной глубине которого под разными углами растут другие кристаллы-призраки. Чтобы добыть из камней свет и придать им форму, Торстейнн удалял из них лишнее и шлифовал – когда в конце концов Инес совсем ему доверилась, ей даже нравилось, как он отделывает ее узловатые пальцы, обтачивает голени и полирует груди, выводя наружу скрытое сияние. Она неожиданно пристрастилась к суши, полюбила йодистый вкус морских водорослей и посоленной свежей рыбы и приносила коробочки с этим лакомством в мастерскую Торстейнна, а тот угощал ее шотландским виски «Лафройг» с торфяным привкусом из фляжки, которую держал в кармане своего просторного пальто из овечьей шерсти. Кладбище не стало ей роднее, но, познакомившись с ним ближе, она смотрела на него другими глазами.

Это было городское кладбище, два века собиравшее на своих надгробиях рассеянную в воздухе сажу. Хотя города и превратились в заповедники для животных и растений, которые на природе погибают от голода и ядовитых загрязнений, флора и фауна, обитавшая среди могильных камней, несмотря на цветущий вид, разнообразием не отличалась. Каждый день на крышу Торстейннова навеса слетались жирные голуби, и на их лоснистом оперении – сизом, цвета кротовьего меха или тюленьей шкуры, – играли бледные солнечные отсветы. Каждый день от куста к кусту деловито сновали жирные белки: серые хвосты и мордочки отдают в рыжину, крепкие лапки цепко хватаются за ветки. Прилетали сороки, важной поступью расхаживали вороны. Густой ярко-зеленый мох быстро (быстро для мха) расползался по камням, скрывая под собою высеченные имена. Торстейнн сказал, что очищать камни от мха не любит: он красивый. Инес удивилась, что вокруг почти не видно лишайников, но Торстейнн объяснил: лишайники обитают только там, где воздух чист, в загрязненном воздухе они быстро гибнут. Вот уж в Исландии он покажет ей такой мох и лишайники, какие ей и во сне не снились. В городе стояла зима, лил холодный дождь, кладбище оделось ледяной корой, она трескалась, и таяла, и расплывалась грязными лужами, а он рассказывал и рассказывал про край, где не растут деревья и где живут несоприродные людям существа: смешливые невесомые эльфы, укромчивые тролли с грузными руками и ногами. Кора у Инес все отрастала и все больше бугрилась. Ей пришлось учиться говорить по-новому: свистками, пощелкиванием, придуманными для себя жестами, которые, наверно, понимал только исландец.

Зима сменилась весной, мертвая опавшая листва потемнела от дождей, сквозь нее пробилась трава, крокусы, подснежники, за ними показались колокольчики и неистребимый чистотел, бледно-золотые цветочки с плоскими листьями: он ковром раскинулся по надгробным плитам и гравию дорожек, по бутылочно-зеленой мраморной крошке на свежих могилах, груде обломков, собранных Торстейнном. Цвел он недолго, золотые лепестки посеребрились, серебро пожухло до белизны, истончилось в призрачное кружево из тонких прожилок, растение полегло и превратилось в перегной, утыканный узловатыми корневищами, по которому потянулись напористые усики растений.

Увядание чистотела подсказало, что пора отправляться в путь. Они обсудили, как лучше добираться. Сперва Инес хотела лететь в Рейкьявик самолетом, но, поразмыслив, поняла, что это невозможно. Дело не только в том, что ей не втиснуться в полотняное кресло в салоне – и еще вопрос, выдержит ли оно такой вес. Но как пройти контроль при посадке? Как отзовется рама металлоискателя на руды и слитки, рассеянные в ее недрах? А уж если ее попросят откинуть капюшон, работники аэропорта с криком разбегутся. Или пристрелят. Может ли пуля ее убить, она и сама не знала.

Торстейнн предложил плыть морем. Из Шотландии в Норвегию, в Берген, а оттуда в Сейдисфьордур на востоке Исландии. Плыть предстояло неделю.

Они взяли билеты на небольшое торговое судно с четырьмя каютами для пассажиров и немногословным экипажем. Судно зашло в порт на Фарерских островах, потом, проплыв между вздымающимися из воды скалами, вокруг которых не было ни клочка земли и не пенился прибой, вышло в Атлантику. Оно, покачиваясь, пролагало себе путь меж зеленых валов с белыми гребнями, осыпавших его солеными брызгами. Небо не переставало меняться: опаловое и вороненое, травянисто-зеленое и багровое, серебристо-синее и бархатно-черное, исполненное мерцания звездных россыпей. Когда только позволяли обстоятельства, они с Торстейнном стояли на палубе и глядели вперед. Назад Инес не смотрела. Ощущая на языке, испещренном черными жилками, вкус соли, она размышляла о женщине из Библии, которая оглянулась и превратилась в соляной столп. Нет, она не столп. Она как море: та же безудержность, то же тяжелое дыхание. Новому ее сознанию прошлое представлялось неосязаемее паутины. Мать – развеянный в воздухе пепел и костная мука, осевшая на цветках, на миг слепившихся из пены бурной речушки. Безмятежные трапезы вдвоем, невозмутимое остроумие матери, мерцание керамических углей в газовом камине – все это едва помнится.

Она распахнула облекавшие ее одежды и подставила тело встречному ветру и брызгам. На ногах она держалась твердо и морской болезнью не страдала. Торстейнн с львиной осанкой, как бывалый моряк, стоял рядом и улыбался сквозь бороду.

Ее занимали мысли о его плоти. Зашевелилось желание впиться зубами в шею или щеку и выгрызть кусок – в этом была отчасти симпатия, отчасти любопытство: посмотреть, что получится. Подавить этот порыв было нетрудно, и все же она провела языком по зубам – острым как бритва кремневым резцам и зловещим базальтовым коренным. Теперь ей приходили и человеческие мысли, и каменные. Каменные – неповоротливые, крапчатые, шероховатые, дикие. Она не знала, как выразить их ни на своем родном языке, ни на одном известном ей иностранном: они, твердые, собирались, сталкивались, складывались в кучу, скатывались вниз.

Исландия приближалась, и Торстейнн, настоящий исландец, оживился. Он рассказывал про первых поселенцев – в том числе святого Брендана, который в пятом веке вместе с братией приплыл сюда из-за моря на коракле[137] и встретил огромного косматого злыдня, а тот прогнал монахов, бросая в них кусками раскаленного шлака, которые подхватывал кузнечными щипцами. Брендан был уверен, что достиг края вселенной, что вулкан Гекла – врата в преисподнюю. В девятом веке сюда приплыли викинги. Стоя с Инес на борту, Тонстейнн, к своему изумлению, обнаружил, что тыльная сторона ладоней у нее обросла кордиеритом, серо-синими кристаллами с вкраплениями песочного цвета: камешки неказистые, но, если смотреть на них под определенным углом, на некоторых гранях словно зыблется драконья чешуя. Викинги, рассказал он, пользовались способностью этого минерала поляризовать свет, и ночью, когда источником света были луна и Полярная звезда, камень этот служил им компасом. Он повернул ее руки ладонями вниз: кристаллы блестели и мерцали в сумерках, точно капли воды на снастях или курчавая пена за бортом.

Первое, что увидела Инес, подплывая к Исландии, – угрюмые иззубренные вершины восточных фьордов. Торстейнн усадил ее в высокий автомобиль наподобие грузовичка, и они отправились на юг, вдоль дикого берега, мимо древних долин вулканического происхождения, медленно-медленно меняющих очертания под резцами ваятелей-ледников. Особенно усердствовал ледник Ватнайокудль – самый большой в Европе, сообщил Торстейнн, играючи ведя машину. Из горных расщелин в долину врывались бурые реки, несущие в своих густых водах аллювиальную пыль. Глянцевитую поверхность ледника они мельком видели еще с горных перевалов, а когда выехали на южное плоскогорье, перед ними открылись долины, на которые спускались первые языки ледников, ярко белеющие на фоне зеленых болот под синим небом. Торстейнн то подолгу молчал, то нараспев, словно читая заклинание, принимался рассказывать об истории, географии, делах доисторических, пересказывать мифы. Поначалу его страна показалась Инес древней, первозданным хаосом, в котором смешались льды, осадочные породы, черный песок, золотая грязь. В своих рассказах Торстейнн так легко переносился в первые века нашей эры, в Средневековье, будто речь идет о вчерашних событиях, а когда в историях о междоусобицах и изгнаниях он упоминал своих предков, это выходило у него так, словно они его родственники, дядюшки какие-нибудь, с которыми он только в прошлом году обедал за одним столом. Но самое поразительное, самое главное в этом ландшафте состояло в том, что геологически он был молод. В еще не устоявшейся земной коре бродили молодые силы. Все южное побережье Исландии продолжает меняться – за какие-то десятки лет, в мгновение ока – под действием извергаемой вулканами магмы, которая то устремляется вниз с горных хребтов, то, клокоча, вырывается из-под крупноволнистого льда. Вот лавовая долина недавнего происхождения, сказал Торстейнн, когда они подъехали к Шафтахрёйну. Осталась после извержения Лакагигара в 1783-м. Вулкан извергался целый год, погибло больше половины населения и больше половины скота. Инес бесстрастно оглядела груды тонкого черного песка, но под ложечкой и в легких всколыхнулась раскаленная влага.

Дальше их путь лежал по огромной черной равнине Мюридальссандур. Это тоже работа вулкана, заметил Торстейнн. Вулкана Мюридальсьокудль. С этим вулканом связана история о тролле женского пола по имени Кетла. «Кетла» – женский род слова «кетидль», котел: по преданию, она прятала котелок с расплавленным золотом, и люди могли видеть его лишь единожды в год. Тех, кто отправлялся его искать, смущал мо́рок, странные видения – пылающие жилища, перебитый скот, – и они в ужасе поворачивали обратно. Были у Кетлы штаны-скороходы, и она могла запросто перепрыгивать со скалы на скалу, легче дыма опускаться на каменистые осыпи на склонах. Говорили, что сшиты они из человечьей кожи. Однажды их надел молодой пастух – хотел догнать сбежавшую овцу, но Кетла поймала его, убила, разрубила на части и спрятала в бочонке с молочной сывороткой. Какие-то бражники, конечно, нашли тело, а Кетла легче гонимой ветром тучи умчалась на Мюридальсьокудль, и больше ее не видели.

Она была каменная? – спросила Инес. Каменные мысли ее ворочались вокруг истории о чужой коже, от которой неуклюжие конечности делаются гибкими. Ее человечья кожа облезала, как куски выползка, которые змея или ящерица сдирают о камни и ветки, обнажая глянцевое тело. Она обрывала омертвевшую кожу кристаллами на кончиках пальцев, выковыривала из трещин на локтях, на коленках, из несуществующего пупка.

Каменная она была или нет – об этом предание не рассказывает, ответил Торстейнн. Есть в Исландии тролли, которые, как норвежские, под лучами солнца превращаются в камень. Но далеко не все они такие. Некоторые веками спят среди камней на пустынных равнинах или по берегам рек и стряхивают сон при землетрясениях и извержениях. Бывают и тролли, которые совсем похожи на человека: от обычных крестьян и рыбаков они отличаются только огромным ростом.

– По-моему, – сказал Торстейнн, – вы не тролль. С вами, по-моему, произошла метаморфоза.

Они приехали в Рейкьявик, дымную гавань. Даже в небольшом городе Инес было не по себе: Торстейнн повел ее показать гавань, и она шагала сзади, плотно укутавшись и надвинув капюшон. Что-то должно произойти – но не здесь, не среди людей. В пространстве между мраморными ушами с грохотом перекатывались непривычные мысли. Торстейнн заходил в москательные лавки, магазины, где торгуют товарами для художников, а его нелюдимая подопечная пряталась в тени и разве что шипела сквозь зубы. Она спросила, куда они поедут дальше, и он, словно удивляясь, как это она не прочитала его мысли, ответил: в его летний домик, он там будет работать.

– А я? – пророкотала она.

Торстейнн изучающе, без улыбки оглядел ее.

– Не знаю, – ответил он. – Пока и вы, и я можем только гадать. Я повезу вас туда, где, как слышно, кое-кто живет – не люди. Лучше там будет, хуже ли – я скульптор, а не пророк, оттуда мне знать? Мне только хочется, чтобы вы разрешили себя изобразить. Хочется сделать такое, из чего будет видно, какая вы. Потому что, может, больше я такого не увижу.

Она улыбнулась: в тени под капюшоном обнажились все ее зубы.

– Я согласна, – сказала она.

Из Рейкьявика они по кольцевой дороге опять отправились на запад. По пути попадались чудеса: из горных склонов валил пар, в каменных чашах в земле кипела голубая вода, они видели глыбы легкой закопченной пемзы и темные очертания пологой Геклы, увенчанной дымом, яростной. Торстейнн преспокойно сообщил, что в последний раз вулкан извергался не далее как в 1991 году и до сих пор действует в полную силу: под землей, подо льдом. Их путь лежал в долину Торсморк, «лес Тора», со всех сторон отрезанную от мира тремя ледниками, двумя глубокими реками и мрачной горной грядой. Ехали по вязкой дороге, перебирались через речные потоки. Вокруг не было ни души, зато поля пестрели дикими цветами, на березах и ивах пели птицы. Сейчас лето, сказал Торстейнн. А зимой сюда не доберешься. Через реки не переехать. Да и ветер сбивает с ног.

Летний домик Торстейнна чем-то напоминал его кладбищенское жилище – хотя, скорее всего, это оно подражало летнему домику. Он прилепился к скале и был крыт торфом. Рядом стоял сарай, тоже с торфяной кровлей, а в нем длинный рабочий стол. Обстановка дома непритязательная: две тяжелые деревянные кровати, каменная раковина, в которую из трубы в скале бежала родниковая вода, стол, стулья, деревянный буфет. И очаг с плитой. Из окна – в ясную погоду – открывался вид на широкую долину, по которой бежала бурная речка, порождение ледника, а за долиной темнели зубчатые горы и совсем вдали блестел ледник. На поросшей травой поляне возле дома не то были разбросаны в беспорядке, не то лежали недостроенным кру́гом камни разных размеров. Инес не сразу поняла, что все они – от огромных и величиной с корову до собранных в кучу голышей и гладких камешков-одиночек – несут на себе след работы мастера: что-то не закончено, что-то едва начато, что-то можно условно считать завершенным. Была тут и резьба, и другие украшения. У одного камня под необработанной вспученной верхушкой проступало лицо, одноглазое, клыкастое, ухмыляющееся. На массивном валуне бугрились две отполированные до блеска девичьи груди, обведенные кругами золотистого лишайника. Трещины, образованные льдом, проточины, оставленные водой, лабиринты, проложенные корнями, были ярко-розовыми или золотились под лучами солнца. В гнездах с яйцами из закопченной пемзы и шлифованного тулита обитали хрустальные черви и гадюки из зеленого змеевика.

Земля и погода и помогали резчику, и распоряжались его работой. На коленях у присевшей на корточки согбенной женщины разросся сказочный моховый сад, покрывающий ляжки и сбегающий вниз по ногам. Стоящий стоймя монолит был причудливо изукрашен плодовыми телами графиса письменного[138] в округлых чашечках. Рассмотрев камень поближе, Инес обнаружила, что в складки вставлены самоцветы; их удерживали приспособления вроде застежек средневековых плащей: в крохотные отверстия, проделанные в камне, вдеты острые булавки. У камня-карлика на месте ушей торчали позолоченные резные ручонки.

Торстейнн сказал, что любит – летом – украшать долговечные камни поделками, изображающими прихотливую смену погодных явлений в этих местах. Он привешивал к камням хитроумные композиции из пластиковых шнурков, пузырчатого полиэтилена, полиуретановой пленки – это был лед, проливные дожди, клокотание гейзеров, липкая грязь. Из полосок стекла он сооружал над своими творениями радуги, и на них играл синий свет, отцеженный из предгрозовой хмури, и влажная зыбь от застилающих небо облаков.

Радуги тут были не редкость. Иногда в один день весь климат сменялся другим, третьим: яркое солнце, надвигающаяся гроза, снегопад, заверти и порывы ветра – такого неистового, что человеку на ногах не устоять, но, когда Торстейнн, не выдержав, укрывался в доме, каменная женщина, подобно скользящему по волнам серфингисту, с наслаждением противоборствовала буйным воздушным потокам. В начале скоротечного лета распускались цветы: камнеломка и очиток, подмаренник и вездесущий золотистый дудник. Инес и Торстейнн гуляли по мягким серым коврам Certaria islandica: лишайника, который называют исландским мхом. Олений корм, человеческая пища, лекарство от рака, рассказывал Торстейнн.

Однажды, когда они у камина ужинали копченой ягнятиной и яичницей, он чинно спросил, не согласится ли она ему позировать. Стоял светлый северный вечер, лицо его в лучах заката пылало, борода отливала золотом и медью, вспыхивала пламенем. Инес не видела себя с самого отъезда из Англии. Зеркала она не захватила, а стены Торстейнновой хижины берегли себя от присутствия всего отражающего, разве что в мастерской стояли мешки с цветными стекляшками для мозаики. Она ответила, что не знает, так ли уж она теперь отличается от камней, которые он собрал и так красиво, так ненавязчиво отделал. Может, лучше ему заняться не портретом, а украсить ее, пустить по ее телу резьбу, когда… Когда все будет кончено, недоговорила она: представить себе конец она не могла. Острыми зубами она принялась отрывать кусочки аппетитной ягнятины. Мясо стало для нее жизненной необходимостью, хотя сама она этого не замечала. Она перемалывала ткани челюстями, как жерновами. Она будет рада помочь ему, чем только может, сказала она.

Торстейнн ответил: она – то, что рисовалось ему только в воображении. Всю жизнь я изображал метаморфозы. Метаморфозы медленные – по человеческим меркам. А по меркам земли, на которой мы живем, – быстрые, ох быстрые. Вы – воплощенная метаморфоза. Такую можно увидеть только в мечтах. Он поднял бокал. Пью за вас. Меняясь, вы и меня совсем изменили. Я хочу запечатлеть эту перемену. Она сказала, что сочтет за честь, – сказала от души.

Время в Исландии тоже оказалось причудливым. Лето – недолговечный островок света и лучезарности среди густых туманов и колючей стужи. Но на этом островке безраздельно царит день, небо не окутывается сумерками, а непрерывно меняет цвета: то оно пятнистое, как форель, то серебристое, как скумбрия, то бирюзовое, то сапфировое, то хризолитовое, то жарко-красное, прозрачное, то при первых проворных касаниях осени в нем кружатся и колышутся вуали северного сияния. Все лето Торстейнн трудился, подчиняясь собственному ритму, одновременно упрямому, от земли идущему (работа долгими-долгими часами), и стремительному, как водопад или воздушные потоки. Инес сидела на каменной скамье, время от времени принимаясь за какую-нибудь работу по хозяйству. Неуклюжими каменными пальцами она то лущила понемногу горох, то скоблила картофелину, то взбивала яйца. Пробовала читать, но в ее новых глазах пляшущие черные буквы обладали не бо́льшим смыслом, чем муравьи и пауки, которые суетились возле ее ног и взбирались на закаменевшие лодыжки. Вообще она предпочитала стоять. Нагибаться было все труднее и труднее. И она все стояла, вперившись в горный склон или в далекий краешек ледника. Иногда за работой они беседовали. А случалось, день-другой не произносили ни слова.

Он сделал множество набросков ее лица, пальцев, всего ее кряжистого тела. Лепил из глины маленькие модели. Соединяя камни и осколки стекла, сооружал модели побольше и добавлял к ним гирлянды из всякой мелочи, изображавшие погодные явления, – а потом погода с ними расправлялась. Плел венки из диких цветов, венки высыхали, и ветер разметывал их. Он приближался вплотную и бесстрастно вглядывался в хрустальные выпуклости ее глаз, в которых играл рдяный свет полуденного солнца. Она все чаще уходила побродить в одиночестве по окрестностям. Как-то раз, возвращаясь, она издали заметила стоячий камень, над которым он поработал; под шершавой поверхностью, жалким каменным рубищем, она различила очертания прекрасной женщины, сосредоточенное лицо устремляло взгляд из камня ввысь. Когда она приблизилась, все человеческое из камня ушло. Ее переполнила радость: значит, он ее видел! Собственными глазами видел, что там, внутри, она существует!

А вот ей разглядеть Торстейнна было все труднее. Облик его начал расплываться, двоиться – и не только в те минуты, когда его голубые человечьи глаза были устремлены в ее хрустальные, а борода золотым облаком пушилась вокруг лица-диска. Он развоплощался. Крепкая его фигура казалась слепившейся из водяных паров. Чтобы расслышать его звучный голос, ей приходилось подносить к уху базальтовую ладонь: его речь была ей как стрекот кузнечика. По ночам, когда он храпел на своей деревянной кровати, храп был почти неотличим от журчанья воды или шума случайно врывавшихся в дом порывов ветра.

В то же время она видела или почти видела толпы каких-то существ: они маячили и подавали знаки вне поля ее зрения, вне сознания, там, куда не достигал ее взгляд. Стоя на палубе, ей случалось наблюдать мимолетные появления морских обитателей. На миг прорезали воду лоснистые дельфины, оставляя за собой длинные полосы пены. Бугрилась над морщинистой поверхностью верхушка туши кита, лишь угадываемой под водой, мускулисто всплескивал широкий двухлопастный хвост, из пульсирующего дыхательного отверстия в невообразимой коже вырывался фонтан. В плоском небе из ниоткуда появлялись глупыши и летели вниз стремглавым мечом, и вода смыкалась над ними. И сейчас она чувствовала, как в воздухе, в струях водопадов судорожно обретают очертания пузыри земли[139] и чудища земляные. Ветром кружат над хижиной стремительные стада легконогих тварей, и она почти видит, чувствует – новым каким-то чувством, – как они гибко взмахивают тягучими руками не то с издевкой, не то в упоении. Торстейнн ваял ее снова и снова, а она наблюдала, как камни одеваются пестриной, ворочаются, словно болотные птицы, рябые, пятнистые, сидящие в гнездах на яйцах, рябых и пятнистых, в глуши, где вокруг только камни, рябые, пятнистые. Лишайники росли на глазах, ширились кольцами, шли завитками с треугольной гадючьей головкой. Отчетливей всех – почти до зримости – были пляшущие гиганты, которые выпрастываются из валунов и земли, топают, сталкиваются, манят взмахами крепких рук и щелканьем пальцев. Долго она наблюдала и видела, что эти твари – прыткие и величавые, гибкие и степенные – ползают и снуют, как блохи на спине какого-то зверя, который ворочается во сне и встряхивается при пробуждении, – зверя такого огромного, что горные цепи – все равно что складки на его беспредельной шкуре.

В одном скупом разговоре с Торстейнном она сказала:

– Тут есть какие-то существа, я их почти вижу, но – не вижу.

– Может, когда увидите, – невозмутимо сказал он, чиркая углем по бумаге, – может, тогда…

– Я почти все время без сил от усталости. А то вдруг прилив сил, и силы чудовищные.

– Вам тогда хорошо?

– Мне тревожно.

– Там посмотрим, как все обернется.

– А в Исландии, – снова заговорила она, чувствуя, что на нее что-то смотрит, слушает ее слабый голос и, кажется, не понимает, – а в Исландии бывает так, что люди превращаются в троллей?

– Тролли… – сказал Торстейнн. – Это люди их так называют. У нас есть такое слово: «трюдласт» – обезуметь, взбеситься. Как тролли. Опять-таки с точки зрения человека. Точка зрения в этих краях не совсем безупречная.

Долго молчали. Он работал, Инес смотрела ему в лицо и никак не могла разглядеть его глаза, которые так пристально ее рассматривают: они расплывались, как пыльно-зернистая растушевка углем. А между тем склон горы так и переливался глазами: они размыкали лениво мшистые ресницы, глядели из каменных впадин на нее и мимо нее и, блеснув, исчезали.

Торстейнн сказал:

– Есть такое предание: несколько бедняков отправились в горы запасать на зиму лишайник. Один вскарабкался выше других, и вдруг утес вытянул длинные каменные руки, обхватил его, поднял и оставил высоко на горе. По преданию, утесом этим была старая троллица. Остальные перепугались и бежали восвояси. Год спустя они снова пришли в это место, и он вышел навстречу по мшистому ковру, серый, как лишайник. Они спросили, хорошо ли ему, но он не ответил. Они спросили, во что он верует, христианин ли он, и он сказал нерешительно, что верует в Господа и Христа. С ними он не пошел – да они, похоже, и не слишком его уговаривали. На третий год он посерел еще больше и только стоял столбом и глядел. Они снова спросили о его вере, он шевелил губами, но не издал ни звука. А еще через год, когда они вновь пришли и спросили, во что он верует, он неистово расхохотался и ответил: «Трунт, трунт, ог трёдлин и фьёдлунум».

В ней вновь пробудился ученый-британец.

– Что это значит?

– «Трунт, трунт» – бессмыслица, чепуха, что-то вроде «эх, ох» или «тра-ля-ля». Как точно перевести, не знаю. А вместе – «Трунт, трунт, и тролли в горах».

– Славный ритм.

– Что есть, то есть.

– Торстейнн, мне страшно.

Медвежьей ручищей он обнял скопление узловатых наростов и кремнистых изломов, которое прежде было ее плечами. Рука ей показалась легче паутины.

– Они зовут меня, – прошептала она. – Ты слышишь?

– Не слышу. Но знаю: зовут.

– Они пляшут. Сначала казалось: этот их топот, рывки – это так некрасиво. А теперь я боюсь, что не смогу… встать к ним в круг и плясать вместе с ними. Я танцевать не умею. Сила в них такая бешеная.

Она старательно подбирала слова.

– Я по-прежнему их не очень-то вижу. Вижу их пляску, буйство ее.

Торстейнн ответил:

– Придет время – увидишь. Верю: увидишь.

С приближением осени ее стало одолевать возбуждение. Летом она развела на себе маленькие сады: рассадила в складках тела стелющиеся растения, печеночный мох. В растениях завелась живность, сперва насекомые: каменной расцветки бабочка, неразличимая на ее пестрой груди, запасливые муравьи, многоножка. Завелись даже червячки цвета сырого мяса, и они беспрепятственно рыли ходы. Она стала больше бродить, нося на себе всех своих обитателей. В сентябре на неделю зарядили дожди, ветер ярился, дерновая кровля индевела, ледниковые реки бурлили и рвались из берегов, несли с собой льдышки и льдины, леденели и капли на листьях растений. Торстейнн сказал: еще немного – и здесь будет небезопасно, тогда уж не выбраться. Он заметил, как сошлись ее брови над сверкающими в глубоких провалах глазами.

– Я не могу с тобой уехать.

– Можешь. Я тебя приглашаю.

– Ты же знаешь: мне надо остаться. Ты всегда это знал. Я просто собираюсь с духом.

В тот последний день налетел обычный в Исландии ветер из тех, что носятся с воем над землей, сметая все и вся, в том числе и людей, которым не за что ухватиться или нет возможности скрыться в убежище, встроенном в скалу. В такую погоду и птицы летать не могут: ветер несет их вспять, бросает на землю, увечит. Ветер гонит мечущиеся тучи, швыряет в лицо снег и лед, взвихряет их вместе с землей, и водой, и завитками пара из гейзеров. Торстейнн бросился в дом и вцепился в дверной косяк. Инес пошла было за ним, но повернула, взглянула на горную кручу и застыла на месте, легко выдерживая яростные наскоки клокочущего воздуха. Она указала громадной рукой на скалу, потом на свои глаза. За бешеным ревом ветра слов было не разобрать, но он понял: она знаками говорит, что ясно их видит. Руками он держался за дверь, поэтому в ответ лишь кивнул. И теперь он увидел то, что, конечно же, ясно видит она: над кручей кружились и кланялись в бойкой пляске фигуры на каменных грузных, но резвых ногах, манили размашисто, вскидывали приветливо дюжие руки. Женщина в его саду из камней вздохнула – он видел, как всколыхнулись ее бока, – поприплясывала неуклюже, взмахнула рукой, двумя. Ветер разнес ее хохот. Она потопталась, словно бы для разбега, и, пританцовывая, бросилась в буранную круговерть. Он услышал, как зычный каменный голос поет:

– Трунт, трунт, ог трёдлин и фьёдлунум.

Он вошел в дом, запер от непогоды дверь и стал укладывать вещи.

Литературное сырье

Вначале он всегда говорил им одно то же: «Старайтесь избегать неестественности и фальши. Пишите о том, что хорошо знаете, но смотрите свежим взглядом. Не сильтесь бегать и уж тем более летать, пока не научитесь ходить как следует. Но главное, не нужно дешевого мелодраматизма». Каждый год он смотрел на них с пристальной благожелательностью, и каждый год они приносили ему насквозь пропитанные мелодрамой опусы… Их определенно тянуло к мелодраме. Он устал повторять, что занятия художественной прозой – не способ врачевания душевных травм. Однако литературные дерзания его подопечных – воистину, от великого до смешного один шаг – сводились ровно к этому.

Литературная студия существовала уже пятнадцать лет. Первые годы занимались в здании школы, потом перебрались в церковь викторианского времени, в наши дни ставшую развлекательно-досуговым центром. Городок находился в графстве Дербишир и назывался Суфферакр (по утверждению краеведов, искаженное «sulfuris aquаe», «серные воды»; некогда здесь хотели открыть водолечебницу, но что-то не заладилось). В этом городке он и родился. В шестидесятые годы он написал свой первый роман, «Наглец», – ершистое произведение, бросавшее вызов устоям, – и устремился в Лондон за славой. Вернулся тихо, десятью годами позже, и поселился в доме-фургончике на соседском выпасе. На своем мотоцикле он колесил по ближним и дальним окрестностям – преподавал художественную прозу по пабам, школам и культурным учреждениям. Был он большой, улыбчивый, непоседливый и краснощекий, с отпущенными соломенными волосами. Звали его Джек Смоллет. Его свитеры, связанные крупными петлями, лоснились от долгой носки, но на шее всегда алел платок. Женщины в нем души не чаяли, словно был он жизнерадостным лабрадором. Почти вся женская часть студии, а студия состояла практически из одних дам, была не прочь одарить своего любимца – не ласками! – а шарлоткой или корнуэльским пирожком. Сердце подсказывало им, и не напрасно, что он неправильно питается.

Вслед за призывами писать о знакомом и близком кто-нибудь всегда отмечал, что уж о ком руководитель студии знает многое – так это о своих учениках. «Значит, вы про нас когда-нибудь напишете?» – «Ни в коем случае, – отвечал Джек, – нельзя злоупотреблять доверием, да и частную жизнь надо уважать… Руководитель литсеминара – что-то вроде врача. Хотя еще раз вам говорю: не для того вы занимаетесь художественной прозой, чтобы лечить душевные травмы».

Честно говоря, он как-то, правда безуспешно, пытался пристроить пару рассказов, которые написал на основе исповедальных творений своих учеников. Члены студии подносили ему свои души на девственно-чистых блюдах, будто влажных раскрывшихся устриц; он видел их страхи, избитые мысли, несуразные фантазии, мстительность и злопыхательство. Увы, не дано им, ученикам, писать: их литературные откровения – грубые и незрелые. Ему же, преподавателю, неизвестна технология, с помощью которой можно спрясть из их соломы золотые нити, превратить кровавые оковалки в изысканное кушанье. И все-таки он продолжал честно заниматься с ними, хотя и без особой охоты. От чего он получал удовольствие, так это от писательства. Ничто на свете не приносило ему такой радости: ни вкусная еда, ни выпивка, ни близость с женщиной, ни чистый воздух, ни теплое жилье. Целыми днями он писал и писал, исправляя написанное, у себя в фургончике. Сейчас он перерабатывал свой пятый роман. «Наглеца», первую книгу, он написал на одном дыхании, едва окончив школу. И первое же издательство с радостью сцапало его творение. А иного он и не ждал. (Точнее, это был один из двух сценариев, которые он проигрывал в юношеском воображении: либо немедленное признание, либо долгий, тернистый путь к славе. Когда грянул первый успех, в ослеплении ему показалось, что путь к славе краток.)

Он не стал учиться в университете или осваивать какое-нибудь ремесло. Ведь он уже состоялся как писатель. Однако его второй роман, «Улыбка к улыбке», разошелся лишь в шестистах экземплярах, да и то по сниженной цене. Третья и четвертая книги, в оберточной бумаге, с множеством почтовых клейм, хранились у него в жестяном сундучке, хотя периодически оттуда извлекались, для переработки… Литературного агента он не имел.

Занятия начинались в сентябре и заканчивались в марте. Летом Джек подрабатывал, где мог, – на турбазах солнечных островов, на литературных фестивалях. И осенью не без приятного чувства вновь входил к ученикам. Хотя Джек по-прежнему считал себя вольным, неприрученным, он был покорен привычке. Ему нравилось, когда все происходило в свой срок и свой черед. Больше половины учеников в каждой группе – примерно с десяток – составляли преданный костяк. Оставшаяся половина – новички, готовые рыть землю. Правда, дольше чем на полгода они обычно не задерживались, уходили – обиженные снисходительностью более опытных товарищей, утомленные домашними неурядицами, замученные собственной апатией; кое-кто перебегал в другие студии или кружки. Под высокими церковными сводами досугового центра всегда царил полумрак, в щели старинных окон и дверей пробирались сквозняки. Члены студии обзавелись масляными обогревателями и торшерами витражной расцветки. Под этот приветный свет сдвигались в круг старинные церковные стулья.

Он любил перечитывать имена своих подопечных. Он вообще любил слова… Потому что был писатель. Случалось, он рассказывал, как много выжал Набоков из списка Лолитиных одноклассниц, какая сразу предстала Америка, какого сильного образного воздействия он добился горсткой слов. Порой Джек составлял вымышленный список учеников, а ну как приглянется не меньше настоящего?.. Несбыточные мечты. Он выводил на листке бумаги косвенные смысловые соответствия. На что можно заменить Пресвитер? Допустим, на Диакони, Стерлинг – на Фунт. Но воображаемый список оказывался не самой удачной подменой подлинного. В этом году список учеников был следующий:

• Аббс, Адам

• Армитаж, Блоссом

• Веприк, Мартин

• Ковлинг, Меган

• Маклемех, Бобби

• О’Колесси, Роузи

• Пресвитер, Анита

• Пэр, Аманда

• Свинни, Джилли

• Сикретт, Лола

• Сикретт, Тамсин

• Стерлинг, Аннабел Даблью

• Фокс, Цецилия

Он рыскал и рыскал в поисках словесного или звукового сходства. Свинни и Веприк. Пресвитер и Пэр… В фамилиях много буквы «и», зато «у» – ни одной. Было время, он выбирал и записывал фамилии, происшедшие от давних, уже исчезнувших занятий: Ковлинг, Маклемех, Пресвитер, О’Колесси. Может статься, не найти их на всем свете столько, сколько в одном Дербишире.

Из их профессий он тоже составил список.

• Аббс – дьякон англиканской церкви

• Армитаж – ветеринар

• Веприк – бухгалтер

• Ковлинг – агент по торговле недвижимостью

• Маклемех – безработный банковский кассир

• О’Колесси – учится на инженера

• Пресвитер – директриса школы

• Пэр – фермер

• Свинни – медсестра

• Сикретт, Лола – вечная студентка, дочь Сикретт Тамсин

• Сикретт, Тамсин – «содержит себя и дочь на алименты» (по ее собственному выражению)

• Стерлинг – библиотекарь

• Фокс – старая дева (82 года)

Вот о чем рассказывалось в их последних произведениях (он составил и такой список):

• Адам Аббс – о том, как в Руанде истязали монашек

• Блоссом Армитаж – о том, как жестоко мучили двух силихемтерьеров

• Мартин Веприк – о казнях в правление Генриха VIII: повешение, сожжение, четвертование

• Меган Ковлинг – о том, как похитили и с особым цинизмом насиловали девушку – агента по недвижимости

• Бобби Маклемех – о том, как инструктор по вождению скончался после зверских пыток, пав от руки человека, которого срезал на экзамене

• Роузи О’Колесси – стихи, нескромно повествующие о лесбийских ласках под раскаты мотоциклетных моторов

• Анита Пресвитер – о леденящих душу нерасследованных преступлениях (надругательства над детьми, сатанинские жертвоприношения)

• Аманда Пэр – о том, как ревнивая жена зарубила своего неверного мужа топором

• Джилли Свинни – о том, как злодей-хирург незаметно убил пациента во время операции

• Лола Сикретт – о том, как красивой терпеливой девушке приходится уживаться с неуравновешенной матерью, переживающей климакс

• Тамсин Сикретт – о том, как мудрая мать безуспешно пытается воспитывать непрокую истеричную дочку

• Аннабель Стерлинг – о том, как белая женщина, угодившая в сексуальное рабство в Северной Африке, впервые участвовала в садомазохистских игрищах

• Цецилия Фокс – о том, как начищали кухонную плиту.

Он на своем горьком опыте успел убедиться, что не следует вступать с ними в близкие человеческие отношения. Когда-то давным-давно, воцарившись в фургончике, он – как, пожалуй, и многие бы на его месте – вообразил, что в теплом этом уединении будут совершаться тайные свидания, любовные игры и, наконец, близость; в душные же летние ночи можно потягивать с какой-нибудь гостьей красное винцо и разгуливать по комнатке в природном виде. Оттого-то он, особо не таясь, разглядывал своих учениц самым внимательным образом: оценивал размеры бюста, восхищался точеностью лодыжек, сопоставлял достоинства скромных розовых губок с бесстыжестью и сочностью больших красных губ и со страстной грубоватостью других губ, вовсе не знавших помады. Парочку раз посчастливилось ему найти опытных и неутомимых любовниц, несколько раз пережил он и неудачи, резкие, как пощечины. Однажды он сам стал объектом горестных воздыханий: в ночные часы дама, поеживаясь от холода, дежурила у его калитки, а иногда и дико заглядывала в его оконце.

Нечего удивляться тому, что начинающие литераторы сразу же решили сделать его персонажем своих сочинений. Время спустя в рассказах, которые разбирали на занятиях, стали появляться все более и более тщательные описания его постельного белья, плиты и шума, с каким ветер наваливался на стены фургончика. То и дело, словно соревнуясь в достоверности, появлялись из-под их пера изображения его обнаженного тела. У «бессердечного мерзавца» или у «жалкого слюнтяя» (в зависимости от воззрений авторши) на груди проступали заросли, проволочки, мягкий лисий подшерсток или щетинисто-рыжеватая, словно собачья, шерсть. Вслед за несколькими описаниями «яростного проникновения» и «лобковых соударений» наступил спад – как в личной жизни, так и в искусстве. Джек прекратил даже изредка приглашать на свой раскладной диван женщин из семинара, перестал даже время от времени разговаривать с ними по отдельности или выделять какую-то среди прочих. Тема секса в фургончике была исчерпана и больше не возникала. Девушка, дежурившая у калитки, перешла в студию керамики и, перенеся свои привязанности на другой объект, предалась изготовлению декоративных подставок в виде коренастых дорических колонн; на обжиг они уходили в потеках белесой глазури. Когда легенды о похождениях Джека выдохлись, он сделался для учеников таинственным и авторитетным, к собственному удовольствию. По воскресеньям к нему наведывалась барменша из паба «Парик и перья». Он не сумел бы изобразить в слове ее продолжительные оргазмы, в которых причудливо чередовались стаккато и легато. Эта беспомощность слова раззадоривала его, наполняла ребячьим восторгом.

Однажды вечером, накануне занятий, Джек уединился у барной стойки в «Парике и перьях», изучая отданные ему на суд «шедевры». Итак, Мартин Веприк с воодушевлением первооткрывателя описывает диковинную пытку: каратель наматывает кишки своей жертвы на жердь. Этот человек не умеет писать – может, и к лучшему? Он не скупится на слова «омерзительный», «душераздирающий» – но при этом читатель, по вполне понятной причине, не видит ни вывороченных потрохов, ни орудия пытки, ни выражений лиц карателя и жертвы. Джеку думалось: даже если Мартин получает удовольствие от описывания этих сцен (что не исключено), читатель вряд ли об этом догадается… Более благосклонно Джек отнесся к фантасмагории Бобби Маклемеха. Здесь тоже описывалась пытка. На этот раз роль жертвы была уготована инструктору по вождению. Цепь событий впечатляла: чтобы отомстить обидчику, злоумышленник пускал в ход наручники, выводил из строя тормоза, убирал дорожные знаки, предупреждавшие о зыбучих песках. Притом злодей имел железное алиби и внешне был совсем не конфликтен. Джек вспомнил, как однажды нашел у Маклемеха филигранные, ослепительные предложения – предложения, которые западали в память. Но вот незадача, первое из них он вскоре отыскал у Патриции Хайсмит, а второе, по чистой случайности, у Уилки Коллинза. Плагиат он развенчал, как ему показалось, весьма изящно. Подчеркнул заимствованные места, написал на полях ехидно: «Я всегда говорил, что надо зачитываться и проникаться хорошими авторами, чтобы хорошо писать самому. Но не надо переходить в фазу плагиата». Маклемех был педантичный человек с бледной, словно мучнистой, кожей, прятавшийся за круглыми очками. (Кстати, его излюбленный персонаж был благородно бледен, изящен и носил очки, чтоб никто не прочитал мысли по глазам!) Бобби невозмутимо заметил, что и в первом, и во втором случае плагиат отнюдь не сознательный – так, проделки памяти. К сожалению, после того случая, находя фразу чересчур элегантную, Джек всегда начинал подозревать плагиат.

Наконец очередь дошла до рассказа «Как мы начищали кухонную плиту». Автором была Цецилия Фокс, новенькая. Текст написан от руки, даже не шариковой, а перьевой ручкой. Работе предшествовала небольшая самокритичная записка.

«Вы попросили писать о том, что мы „хорошо знаем“. И я попробовала. К сожалению, со временем в памяти образовались бреши. Однако я искренне надеюсь на Ваше снисхождение. Возможно, итог моих усилий не впечатлит Вас, но упражнение оказалось для меня приятным».

Как мы начищали кухонную плиту

Как странно подумать о занятиях, что были когда-то частью нашей жизни, настолько же от нее неотъемлемыми, как ночной сон, как утреннее пробуждение. В моем теперешнем возрасте они вдруг возвращаются ко мне в своей условной метафизической сущности, эти давние-предавние движения проворных пальцев, этот легкий, без оглядки на поясницу, наклон спины над работой. Тогда как сегодняшняя данность – неподвластные пальцам пластиковые обертки, загадочные огоньки на панели управления микроволновок – начинает казаться всего лишь покровами и завесами.

Взять хотя бы, как мы начищали на кухне плиту. Эти плиты во времена детства и юности были огромные, тускло мерцавшие, теплом пышущие махины. На зеркале плиты – многочисленные тяжелые дверцы с засовами, за которыми скрывались всевозможные духовки, большие и малые, дымоходные трубки, и, наконец, была сама топка…

Не так просто найти слова, чтобы описать спор черного и ясного. Ясными были точно золото сиявшие перильца вдоль плиты, со свисающими кухонными полотенцами, да латунные кругленькие ручки на некоторых маленьких дверцах (эти ручки каждое утро нужно начищать «Латуни́цей», омерзительной желто-жидкой пастой). И ясным было гудящее пламя внутри тяжелой литой чугунины. Бывало, откроешь топочную дверцу, когда пылает вовсю, и сразу ощутишь, как жар крепок: разглядишь прозрачную желто-алую занавеску, которую то синим прошьет, то белым, то лиловым, услышишь рычание, потрескивание, пофыркивание… И тут же огонь приляжет, вожмется в ржавые уголья. Надо как можно скорей закрыть дверцу – «удержать жар». Удержать внутри, не дать ослабнуть.

Что же до черного, то вокруг плиты было много его оттенков. В отличие от своих нынешних сестриц, которых топят только мазутом или антрацитом, наша плита принимала разное топливо. Мне больше всего памятен простой каменный уголь. У него особая яркость, блеск и лоск. Возьми кусок хорошего угля – на сколе непременно заметишь стиснутые слои мертвой древесины, уж миллионы лет как мертвой. Уголь издает свечение. Сверкает черными искрами. Деревья поглощали жар солнца – топка его выпустит. Каменный уголь глянцевит. А вот кокс – тот матовый, приглушенно-черный, будто однажды уже горел, как вулканическая лава, а ведь и вправду горел. Пыль обычного угля – твердая и лучится, точно стеклянная, коксовая же пыль – мягкая, тускловатая – словно вбирает в себя свет. Часть угольного порошка слеживается в правильные плоские куски и начинает напоминать подушечки. Такие впору класть в изголовье к мертвым куклам, думала я, или угощать ими, будто мятными, чертенят. Нас самих потчевали древесным углем, когда у нас болел живот. Вероятно, поэтому мне приходило в голову, что какие-то другие существа тоже поедают уголь. И еще, даже когда я была совсем маленькой, мне чудилось, что за открытой топочной дверцей – сам зев преисподней. Туда так и затягивает. Хочется подобраться все ближе, ближе, но – чтоб в последний момент отскочить, отвернуться. В школе нам объясняли, что человек – тоже печь и внутри у него собственные процессы сгорания… Зато за другими дверцами могли скрываться ряды пышных поднявшихся хлебов или булок. И оттуда струился лучший на свете запах – запах горячего дрожжевого печева или – лишь чуточку менее восхитительный – сахарно-молочно-яичный дух, дух свежей корочки на пироге. Время от времени – старые плиты были с норовом! – партия сдобок в рифленых бумажных формочках выходила из духовки почернелой, навеки загубленной, с гарью и вонью, что опять наводило на мысли о гадких подушечках, теперь уже из золы; не отсюда ли берется зола, что в сказке вываливается изо рта у непослушных детей или попадается им в рождественском чулке?

Вся огромная плита словно купалась в облаке тонко оседающей сажи. Одно время перед нашей плитой лежал коврик отцовской работы: пестрые длинные полоски ткани – от изношенных штанов, от старых фланелевых рубашек – продернуты крючком через мешковину и закреплены узелками. Сажа проникла в самую гущу разноцветных вымпелов и флажков. Даже дерюжная основа под ними вся закоптилась, сделалась черной. Малиновые и пурпурные, зеленые в шотландскую клетку и в горчичного цвета горошек – все тряпицы были в мельчайших черных зернышках, крапинках. Иногда мне казалось, будто это не коврик, а клумба ленточных водорослей на илистом дне. Илом была сажа.

И не то чтобы мы не подметали вокруг плиты бесконечно, не сражались с черным этим прахом, который сеялся, ложился без устали. Но только взмахнешь веником, сажа легко подымется и опустится вскоре на прежнее место. При этом, пока потревожена и клубится, умудряется осесть черной пыльцой на волосах и под волосами, покрывает руки, грозя забить все поры. Что на себя соберешь, то и вся добыча. Остальная часть, полетав и повисев немного в воздухе, уляжется как ни в чем не бывало. Вот потому-то мы так долго и тщательно натирали по утрам переднюю стенку плиты «черным свинцом», или, как мы еще говорили, «черной свинкой»: от этого плита становилась само́й сажи чернее. Только так и можно было прикрыть, укротить сажу.

«Черная свинка» была на самом деле не свинцом, а смесью минерала плюмбаго-графита и железных опилок. Ее выпускали в виде довольно твердой мази; и мы должны были, стараясь, конечно, не задеть ясных медных ручек, наносить ее, втирать в черную поверхность плиты, вдавливать, выравнивать, разглаживать – с помощью щеток разной густоты и фланелевых тампонов. Втереть «свинку» в каждую бороздку литой с узорами поверхности, а потом аккуратно счистить лишнее. Если между листками или лепестками черного цветочного орнамента по сторонам или вокруг дверец застрянет хотя бы маленький сгусток мази, считай, работа не удалась. На нашей плите было клеймо с фениксом – очевидно, товарный знак. Птица восседала, свирепо уставясь вбок, в своем гнезде – замысловатом переплетении веток, охваченном жадным кольцом парящих стрельчатых языков пламени. Все на этой эмблеме – погребальный костер, занимающиеся ветки, взъерошенная птица феникс, ее сверкающий недобрый глаз и загнутый клюв – все было непроглядно-черным.

Благодаря «черной свинке» плита излучала почти невероятное сияние – прекрасное, ровное и нежное, совсем не схожее с грубым зеркальным отливом тогдашней ваксы на башмаках. Несмотря на безусловную черноту плиты, сияние имело теплый, серебристо-свинцовый оттенок из-за высокого содержания графита и вкраплений металлических опилок. Мне кажется, что графитовая мазь, придавая плите наружный лоск, смиряла и сдерживала разом и твердый нрав чугунной великанши, и неистовое пламя в ее утробе. Когда мы начищали плиту, мы выполняли ту единственно правильную, добротную полировку, какую сегодня – и, наверное, слава богу – уже никто не делает: накладывали мазь тонюсенькими слоями, один за другим, и почти полностью снимали при натирании, так что в конце концов оставалась почти незаметная оболочка из сияющего минерала.

Времена, когда тратили столько пота и крови, бережно украшая домашние предметы слоями минеральных отложений, давно миновали… Однако вслед за графитовой мазью сразу же вспоминается ее противоположность, белый камень (иногда истолченный в порошок), которым мы каждый день, а то и по несколько раз на дню, подводили по краю подоконники и ступеньки крыльца. Отчетливо вижу, как наносила на порог и на ступеньку толстые беловатые полосы с помощью куска этого камня, не могу сейчас вспомнить его названия. Кажется, мы именовали его просто «камешком»; порог и ступеньку нам приходилась натирать, только когда у нас не было служанки. Перебирая разные варианты, я подумала, что камень мог быть белой пемзой или «белильным камнем» (тоже наше словесное изобретение?). После изысканий в Оксфордском словаре мой список пополнился еще и «оселковым камнем», а также «склизь-камнем» (такого слова я раньше не знала!), который использовался в прачечных для разглаживания сырого белья. Наконец я нашла там «каминный камень, очажный камень», это уже что-то знакомое; встречается еще «каминный порошок», смесь белой трубочной глины, углекислого кальция, костного клея и медного купороса. «Очажный камень» (если это он) развозили на тележках уличные торговцы и продавали нам в «глыбках». Помню, что в воздухе висела сера от заводских труб Шеффилда и Манчестера, которая осаждалась отвратительным липким желтым налетом на окнах домов, равно как и наших губах. Не успевали мы поработать «камешком», как знатные белые ступеньки вновь покрывались гадкими пятнами. Но мы выходили и белили их, снова и снова. Первобытная химия проникала во все поры, во все трещинки нашей жизни. Я где-то потом прочла, что «черная свинка» токсична, и сразу вспомнилось, как в эпоху Возрождения придворные дамы употребляли свинцовые белила, тем самым занося яд в кровь. Как там Гамлет говорил Йорику: «Ступай в будуар к какой-нибудь даме и скажи, чтоб не накладывала белила слишком толсто, а не то почивать ей в могильных покоях». Еще я помню, зубные врачи давали нам ртуть, поиграть. Ртуть была в закупоренной пробирке, как в узком кубке. Мы вытряхивали серебряный сгусток к себе на стол и мельчили голыми пальцами, он дрожал и разбивался на великое множество шариков. А потом мы опять сгоняли их в одно целое. Это вещество было словно с иной планеты. Ни к чему не прилипало, разве что к себе. Тем не менее мы умудрялись растаскивать его повсюду. Где только не застревали жидкие бусинки – под отслоиной половицы, между нитями вязаной одежды… Ртуть, как и «свинка», токсична. Но откуда нам было про это знать?..

Очажный камень – понятие древнее, таит разные смыслы. В прежние времена «камень очага» был синекдохой. Под очагом разумели дом, уют, а иногда – даже семью, родовую общину (не хочется писать затрепанное, утерявшее ныне свое первое значение слово «сообщество»). Очаг был заветное место, из которого происходили тепло и пища, место, где жил огонь. Нашим очагом была начищенная «свинкой» плита. Имелся у нас и камин, в «гостиной». Его чугунную решетку тоже исправно натирали графитом, однако огня не разводили: люди совсем посторонние – которых впору чопорно и прохладно принимать в «гостиной» – к нам не наведывались… При этом, заметим, «очажным камешком» очерчивали не что-нибудь, а порог, то есть предел дома. Обитатели северной Англии предпочитают существовать особняком, замкнуто. Белая полоса, которую мы усердно наводили на плитняковом пороге, была нашей границей. Нам нравилось говорить, к примеру, такие речи: «Чтоб и тень твоя моего порога не касалась!», «Вот тебе пирог, а вот тебе и порог». Серебром мерцающая чернота, красно-золотое рычание оставались надежно спрятанными внутри. Выходя наружу в последний раз, мы пересекаем порог, как говаривала моя мать, «ногами вперед». Сегодня люди в большинстве своем отправляются в печь. В былые же времена – возвращались обратно в землю, из которой так любовно извлекали всякие порошки и притирки.

Джек Смоллет поймал себя на том, что его воображение впервые взбудоражено манерой письма одной из подопечных (а не жестокостью, злым надрывом, враждебностью, бесстыдством ученических опусов). На следующее занятие Джек явился, сгорая от нетерпения. В ожидании общего сбора он подсел к Цецилии Фокс. Та, как всегда, пунктуальна; по обыкновению, расположилась одна на скамье в тени, подальше от пестрого света торшеров. Ее тонкие, начинающие редеть белые волосы нетуго стянуты на затылке в узел. Как всегда, изящно одета: длинная струящаяся юбка, просторный жакет рубашечного кроя, джемпер с высоким воротом, – и все это в черных, серых и серебристых тонах. На лацкане неизменная брошь – аметист в обрамлении мелкого жемчуга. Цецилия очень худая; свободное облачение скрадывает не полноту, как обычно у дам, а костлявость. Лицо у нее узкое, с нежной, но точно бумажной кожей. Большой, строгий, тонкогубый рот. Прямой, изящный нос. Самое удивительное в ее лице – глаза. Темные, почти беспросветно черные; кажется, они нарочно запрятались в глазных впадинах и с внешним миром их связывают только хранящие их хрупкие, подвижные веки и глазничные мышцы в паутине морщин, в крохотных пятнышках коричневых, фиолетовых, синих кровоизлияний от собственных усилий. Джек завороженно подумал, что под тающим кожным покровом, под тонким нежным пергаментом проступает узкий череп и можно разглядеть то место, где крепится нижняя челюсть. А ведь она прекрасна, подумал Джек. Цецилия обладала умением сидеть очень тихо, при этом ее бледные губы всегда тронуты мягким, вежливым подобием улыбки. Рукава ее одежды слегка длинноваты, и никогда не увидишь тонких запястий, почти никогда.

Джек сказал Цецилии, что, по его мнению, она пишет просто превосходно. Пожилая женщина повернулась к нему с напряженно-непроницаемым выражением лица.

– То, что вы написали, – настоящая вещь. Можно я прочитаю сегодня всем?

– Пожалуйста, – сказала Цецилия, – как вам будет угодно.

Вероятно, она плохо слышит, подумал Джек, и задал другой вопрос:

– Надеюсь, вы работаете еще над чем-нибудь?

– Над чем, вы говорите?..

– Над чем-нибудь новым? – сказал Джек уже громче.

– Да, конечно. Сейчас я пишу про чистую неделю, в некотором роде – это терапия…

– Пишут не с целью самотерапии, – строго молвил Джек Смоллет. – По крайней мере, настоящие писатели.

– Побуждения могут быть разные, – ответила Цецилия Фокс, и голос ее был непроницаем. – Главное – результат.

Сам не зная почему, Джек почувствовал себя отвергнутым.

Рассказ «Как мы начищали кухонную плиту» был прочитан студийцам вслух. Джек имел обыкновение зачитывать рассказы сам, не называя имени автора. В этом не было необходимости, все и так угадывали. У него был красивый голос, и нередко, хотя и не всегда, произведение слушалось лучше, чем в авторском исполнении. Находясь в подобающем настроении, Джек использовал читку как способ иронического разгрома.

Представляя студийцам «Как мы начищали кухонную плиту», он испытывал удовольствие. Читал con brio, с жаром, смакуя особенно приглянувшиеся ему фразы. Возможно, поэтому студийцы яростно, чуть ли не с рычанием, как свора гончих на добычу, накинулись на стиль рассказа. Они с лету швырялись безжалостными оценками: «затянуто», «нескладно», «бесчувственно», «мелочно-подробно», «напыщенно», «вычурно», «воображалисто», «погрязло в прошлом».

Манера изложения удостоилась не менее увлеченной критики. «Нет внутренней пружины», «нет авторской позиции», «сплошное словоблудие», «сюжет размазан», «не слышен голос автора», «нет искреннего чувства», «отсутствует живой человеческий интерес», «кто это будет читать?».

У Бобби Маклемеха, который, возможно, был самым талантливым среди студийцев, рассказ Цецилии Фокс о том, как начищали плиту, вызвал смутную обиду. Сам Бобби создавал монументальный опус, с каждым днем все более разраставшийся, где в подробностях изображал свои детство и юность. Он дотошно описывал корь, свинку, походы в цирк, школьные сочинения, влюбленности. Не забывал ни единого неуклюжего приставания – у себя дома, дома у девочек, у хозяйки на квартире в студенческие годы, ни единой попытки прикосновения к девичьей ли груди, к поясу ли для чулок. Он зло насмешничал над соперниками, высвечивал нечуткость родителей и преподавателей, объяснял, почему бросал непривлекательных девчонок и не хотел дружить с кем попало. Бобби заявил, что Цецилия Фокс «замещает людей вещами». Что ее отрешенность – не достоинство и нужна ей лишь затем, чтобы скрыть собственную беспомощность перед миром. «И в конце концов, – рассердился Маклемех, – отчего меня должен волновать дурацкий метод начистки плит, да еще с помощью ядовитого вещества, которым сегодня никто, слава богу, не пользуется? Почему бы автору не рассказать, к примеру, о чувствах какой-нибудь бедняжки-служанки, которой в те времена приходилось размазывать эту дрянь?»

Тамсин Сикретт была настроена не менее сурово. В ее последнем рассказе душераздирающе описывалось, как мать вкладывает всю душу в приготовление ужина для неблагодарной дочки, которая не только не явилась, но даже и позвонить не удосужилась. «Нежные аппетитные спагетти аль-денте сдобрены пряными травами, чье благоухание навевает мысли о Южной Франции; посыпаны ароматным, тающим во рту сыром пармезан; окроплены густым оливковым маслом холодного отжима; запах блюда облагорожен тонкой ноткой трюфеля; в предвкушении слюнки так и…» Тамсин Сикретт говорила, что описание ради описания – это просто пустое упражнение, что каждое литературное произведение должно обладать для людей «злободневной значимостью», «на кону должно стоять что-то важное». Рассказ «Как мы начищали кухонную плиту» она назвала очередным образчиком «бездумного краеведческого журнализма». «Пустое бряцанье словами», – подвела итог Тамсин Сикретт. «Вот-вот, бряцанье, – поддакнула ее дочь Лола. – Привет из прошлого. Смех, и только».

Цецилия Фокс сидела совершенно прямо и наблюдала за оживлением студийцев с мягкой, непроницаемой улыбкой, как будто происходящее ее не касалось. Джек Смоллет даже не был уверен, все ли она расслышала. Поэтому, хотя это было не в его духе, сердито за нее вступился. Заговорил о том, что редко попадается вещь, которая действует сразу на нескольких уровнях, что не так-то просто сделать знакомые вещи необычными. Привел знаменитую формулу Эзры Паунда: «сотворить заново», напомнил о методе Уильяма Карлоса Уильямса: «Никаких идей, если они не воплощены в конкретном». Это означало, что он задет не на шутку. Волновала его, с одной стороны, участь Цецилии Фокс, с другой – приходится признать! – своя собственная. Враждебность студийцев и банальные слова, в которые она облеклась, обострили Джековы терзания по поводу своей писательской оригинальности. Он объявил перерыв, после чего огласил кулинарную драму Тамсин Сикретт. В целом рассказ всем понравился. Даже Сикретт-младшая назвала сюжет очень трогательным. Мать и дочь тщательно притворялись, будто не выводят друг друга в своих сочинениях. Все остальные им подыгрывали… «Противнее слипшихся, заветренных спагетти ничего не бывает», – авторитетно подвела итог Сикретт-младшая.

В конце занятий студийцы любили порассуждать о творчестве. Всем доставляло удовольствие описывать себя за работой, как они бывают в творческом кризисе, а потом из него выбираются и как они рады, когда удается «точно выразить чувство». Джек захотел, чтобы и Цецилия Фокс высказалась. Слегка возвысив голос, он обратился прямо к ней:

– А вы, мисс Фокс, для чего пишете?

– Ну… Пишу – это громко сказано, я пока только учусь… Но все-таки мараю бумагу, потому что люблю слова. Люби я камень, вероятно, занялась бы скульптурой. А я люблю слова. Люблю читать. На некоторые слова я западаю. Они начинают вести меня за собой.

Этот не столь уж удивительный ответ вызвал почему-то у Джека удивление.

Он не раз отмечал, что ему самому становится все сложнее и сложнее описывать что-нибудь в своих произведениях. Когда на ум приходили слова, какие была бы не прочь употребить Тамсин или ее дочь Лола, злость и отвращение переполняли его до такой степени, что он был готов опустить руки в бессилии. Сплошными кляксами банальности расползались по миру слов, и он не представлял, как эти кляксы извести. Он не настолько гениален, чтобы, как Леонардо да Винчи, вписывать трещины в ткань шедевров или, как Констебль, преображать природные формы облаков в небесные письмена. Не умеет он угадывать в кляксах форму, превращать их во что-то живое.

После занятий обычно отправлялись в паб, Цецилия Фокс со всеми не ходила. Предложение подвезти ее до дому прозвучало бы абсурдно: Джек с трудом представлял на заднем сиденье мотоцикла ее хрупкую, кожа да кости, фигурку. Он замечал, что ищет предлог заговорить с ней, как если бы она была молоденькой симпатичной девушкой.

Все, что ему оставалось, – присаживаться рядом в перерывах между занятиями, когда пили кофе. Но и в такие минуты было не так уж просто разговаривать с ней, потому что прочие пытались завлечь его в свою беседу. С другой стороны, занять место по соседству с Цецилией несложно: она предпочитала держаться немного в стороне, возможно стеснялась своей тугоухости. Когда он начинал с ней говорить, ему приходилось почти кричать.

– Давно хотел у вас спросить, мисс Фокс, что вы читаете?

– Современное я не очень жалую. Вас, молодых, то, что я читаю, навряд ли заинтересует. Я еще девчонкой это любила. В основном стихи. Кажется, к романам я стала довольно равнодушна.

– А я вас записал в почитательницы Джейн Остин.

– Вот как?.. Что ж, неудивительно, – сказала она с непроницаемым видом, ничем не обнаружив, по душе ей Остин или нет.

Джеку показалось, что к нему самому относятся с пренебрежением. Он спросил:

– И что же за стихи вы читаете, мисс Фокс?

– Сейчас в основном Джорджа Герберта.

– Вы, наверное, верующая?

– Нет. Иногда я об этом жалею, как раз из-за Герберта. Откроешь его книгу и начинаешь понимать, что такое милость Господня. И еще мне нравится, когда он пишет о персти. В смысле, о пыли…

– О пыли? – Джек покопался в памяти: «Чист труд, и чист чертог слуги, / Что мел во Твой завет»

– Особенно хороши «Церковные надгробья», – продолжала Цецилия Фокс. – Помните, как там «смерть беспрестанно прах сметает»?

Или:

Плоть – это склянка часовая, в ней

Прах заключенный отмеряет время;

Но склянка тож соделается прахом.

И еще мне нравится стихотворение, где Бог «влечет из Рая в Ад пылинку праха». Или еще вот:

И не за тем ли Ты язык

Дал персти,

Чтоб ее услышать крик?

Да, он хорошо чувствовал связь между словами и вещами. «Персть» здесь самое верное слово, – закончила Цецилия.

Джек стал спрашивать, как эти строчки связаны с ее собственными произведениями, но она не ответила, будто после неожиданной словоохотливости снова ушла в глухоту.

Чистая неделя

В былые времена стирка длилась чуть не целую неделю. В понедельник кипятили, во вторник крахмалили, в среду сушили, в четверг гладили, в пятницу чинили. Притом что остальные дела-хлопоты никто не отменял.

Стирали не в главном доме, а в прачечной – отдельном флигеле, с полом, выложенным плитняком. В прачечной была каменная раковина, ручной насос и огромный медный котел, под которым горел огонь. Здесь же имелись предметы и орудия, без которых невозможно представить стирку: огромные бельевые катки, оцинкованные корыта и, конечно, толкун… Домик был сложен из тесаного камня, шиферная крыша поросла диким пореем. Из трубы валил дым, по окнам струился пар, оттого зимой они не замерзали. В этой влажной атмосфере огонь и вода спорили беспрестанно. Ребенком я любила ложиться щекой на камни: в дни стирки от них исходило тепло, порой даже – жар. И мне представлялось, что прачечная – домик ведьмы из сказки.

Сначала белье сортировали на белое и цветное. Белое кипятили в пузатом медном котле, под деревянной крышкой. Все дерево в прачечной осклизло от мыла и пошло чешуйками. И верно, совсем бы ему расслоиться, когда б не то же мыло, что сцепляло древесные волокна наподобие клея. После кипячения белого – простыней, наволочек, скатертей, полотняных салфеток, чайных полотенец – чуть остывшую воду переливали в корыта. Она служила для стирки более нежных тканей или цветных вещиц, которые в кипятке линяли. Белое белье во время кипячения нужно ворошить, на то были у нас тяжелые деревянные щипцы и длинные лопатки; пар взметывался из воды клубами, оставляя на поверхности грязновато-серую пену. После кипячения белье отправлялось на полоскание в нескольких водах. Погружается в корыто пропитанная кипятком груда, а студеная влага шипит, плещется. Тогда-то белье и «толкут», с помощью толкуна. Толкун – длинный деревянный черенок с медной насадкой, которая больше всего похожа на чайник без носика и дна, но зато со множеством отверстий в боках. С легким шорохом толкун вминается в белье, прихватывает, таскает, треплет, и после в том месте, где он присосался, камчатное полотно или хлопковая ткань получает «пузырьки» от его дырочек. Щипцами, а также голыми руками мы выхватывали тяжкую мокрую груду и переносили из корыта в корыто, а потом еще в одно корыто. Затем белье, сложив несколько раз, прогоняли через деревянные челюсти катков. По бокам катков – красные колесики; в движение их приводит деревянная, отполированная ладонями рукоятка. Катки отжимали из белья мыльную жидкость, и та сливалась либо в подставное корыто, либо на пол. В общем, за какую ручку ни возьмись, насоса или катков, в помещении прибавлялось воды, ледяной или, наоборот, горячей. Нас обдавало то холодом, то жаром. Мы стояли в прачечном мареве и дышали густым пахучим воздухом, в котором свежий пот от нашей работы мешался с выпотом грязной одежды, переходившим в воду и в пар.

Были еще особые составы, в которых вещи полагалось замачивать или прополаскивать. Например, колмановская синька. Из чего ее делали, не знаю. Мне все время кажется, что синьку получают из нашего дербиширского плавикового шпата, так называемой «синички», по-другому еще именуемой «голубожон» (от французского слова «жон» – желтый). Никакого отношения «синичка» к «синьке» не имеет, но меня не перестает сбивать с толку звуковое сходство. Крошечные круглые брусочки колмановской синьки прибывали из магазина, завернутые в белый муслин. Мешочек с синькой баруздили в воде, отчего вода принимала насыщенный кобальтовый цвет. В этой-то воде, неизменно ледяной, и синили белые вещи. Не знаю, как объяснить с точки зрения оптики, но от подсинивания белье становилось белее, я сама это неоднократно наблюдала. Синька ведь не отбеливает. С пятнами от чая, мочи, клюквенного сока ей не сладить – тут требуется настоящий хлорный отбеливатель со своим недобрым, тлетворным запахом. Расходилась в воде синька занятными облачками, завитками, отводками. Так разбредаются хитрые узоры в стеклянном шарике для детской игры. Или ниточки крови, когда кладешь пораненный палец в миску с водой. В глубоких оцинкованных корытах трудно что-нибудь разглядеть, но если работы немного и синят в белом эмалированном тазу, можно вдоволь наглядеться на облако волокнистой сини: как пронизывает оно собой прозрачную жидкость, как переплетается с ней, пока не окрасит всю.

В синей воде белье вертят, крутят, мнут, плющат, колотят, давят – покуда оно не напитается синькой, покуда не замерцает в ярко-синей воде бледной голубизной. В раннем детстве мне казалось, что белые вещи в синей влаге – как облака, пропитанные небесной синевой. Глупая мысль. Теперь-то я знаю, что это синее небо кое-где пропитывается влагой белых облаков, а не наоборот… После же – происходило обращение. В ту самую минуту, когда приподнимаешь белье, а потом и вовсе вытягиваешь из синей воды, голубое с него словно схлынет, и белье получает белизну, какой не наделены ни сливки, ни слоновая кость, ни выкрахмаленная блузка – белизну, которая, являясь через утекающую синь, не окрашенной будет, а преображенной.

Потом белье крахмалили. Крахмал сгущал воду, делал ее клейкой, тягучей, будто в тазу жидкое овсяное толокно. Хотя, если вдуматься, мучнистые частицы, разбухающие в теплой воде, и есть подобие каши. Разведенный крахмал был скользкий, напоминал разные телесные жидкости и выделения, которые нам неприятно представлять, а на самом-то деле – это растительный продукт, чистый и вполне безобидный, не в пример симпатичному душистому мылу, которое делается из прессованного бараньего жира. Ткань плавно погружалась в крахмальный раствор и одевалась прозрачным слоем. Разным вещам полагался разный крахмал: воротникам – густой и липкий, нежным ночным рубашкам и дамским панталонам – легкий, как флер. Извлеченное из крахмала, белье деревенело и покрывалось вертикальными бороздками, словно по нему прошлись резцом. Если вдруг по забывчивости оставишь полежать – застынет, и корявые складки будут напоминать местность, где наехали друг на друга подземные щиты. Накрахмаленные вещи гладят еще мокрыми. Запах пригоревшей к чугуну жижи до смешного походил на запахи с кухни. Паленый растительный белок. Так пахнут, подгорая, смазанные яйцом пирожки. Нос хорошо ловит неверные запахи…

Из недели в неделю, из стирки в стирку носильные вещи маячили перед глазами. Словно души, очистившиеся через кровь Агнца, они сделались нашими сопутствующими ангелами, напоминая о себе едва различимым благоуханием и шелестом крыл. В восемнадцатом веке стирали, кажется, раза два или три в год. В наше же время, хотя механических помощников еще не изобрели, все были просто помешаны на чистоте и опрятности. Ни на день не прерываясь, мы кипятили, толкли, хлопотали – и ощущали воочию, как присутствует вокруг нас белый сонм. Во дворе они плясали на ветру: простирали напрасные руки, показывали пустоту надутых юбок, извивались, сплетались друг с другом, как огромные черви. В доме, на кухне, с бельевой рамы, поднятой шкивом к потолку, они свисали будто одетые в саван повешенные. До и после глажения они лежали, аккуратно сложенные, с брыжами и оборками, напоминая надгробные изваяния мальчиков-певчих. Когда в четверг по ним проходились утюгом, они корчились, морщились, ежились. Огромные, бесформенные нижние юбки моей двоюродной бабушки были из вискозы, переливчато сиявшей всеми цветами радуги – от жженой охры до изголуба-серого, от красной меди до аквамарина. Под слишком жарким утюгом вискоза плавилась, получались струпья, на месте которых потом образовывались прорешки, так что вещь загублена навсегда. В утюг насыпали горячие угли из плиты. Утюг тяжелый, к тому же надо было следить, чтоб к его подошве не пристал кусочек сажи, иначе одежда осуждалась на повторную стирку. Уголья внутри утюга тлели, мигали, постреливали. В кухне висел запах паленого – болезненно-бурый запах, который казался насмешкой над золотистым духом булочек и печенья.

Эта работа была нелегка, но без работы не было жизни. Работа сплеталась с нашим дыханием, сном, трапезой, подобно тому как рукава рубашек во время стирки сплетались недружно с ленточками ночных сорочек и праздничными поясами. В старости моя мать часто сидела рядом с двухкамерной стиральной машиной, механическим исчадием всех этих первобытных сосудов и снарядов для стирки, и все теми же деревянными щипцами перекладывала свое нижнее белье и наволочки из стирки в полоскание и отжим. Она походила на сердитую чайку, у нее были легкие птичьи кости и набухшие суставы. Потом ей подарили новую машину с оконцем-иллюминатором: пусть старушка стирает и сушит понемногу раз в два-три дня, глядишь и утешится. Мать очень расстроилась, испытала настоящее потрясение. Сказала, что без чистой недели будет чувствовать себя грязной – грешной. Ей просто необходимо стоять в пару и помешивать белье, иначе жизнь – не жизнь, неправедная. Под конец запачканные простыни совсем ее одолели, можно сказать, свели в могилу, хотя умерла она не от физического истощения, а скорее от обиды, что не под силу ей больше орудовать толкуном, поднимать бельевую корзину. Ее существование стало ненужным. Одну новую ночную сорочку она выстирала, выкрахмалила, нагладила, но ни разу не надела. Этой сорочке суждено было облечь ее белую недвижную плоть; впрочем, в гробу колмановская синька белела сильнее, чем материны серовато-желтые, в морщинках и крохотных кровоподтеках веки и губы.

Этот этюд о чистоте, немного зловещий, вызвал у студийцев не больше восторга, чем предшественник. Список беспощадных замечаний пополнился словом «вычурно». Джек Смоллет наблюдал в задумчивости, и уже не впервые, как в подобных семинарах вроде бы взрослые люди оказываются ввергнуты в состояние детской вражды. Попав под власть группового инстинкта, сбиваются в стайки, выбирают себе кого-нибудь жертвой… Вот и теперь все они наперебой добивались внимания руководителя, и выказывание малейшего особого расположения не ускользало от ревнивых взглядов. Цецилию Фокс начали воспринимать как «протеже Смоллета». С ней и раньше-то в кофейных перерывах почти не разговаривали, а теперь, когда симпатия Джека стала очевидной, стали нарочито держаться от нее на расстоянии, обдавать холодком.

Джек понял, как ему надо – точнее, как было надо! – себя вести. Лучше б он утаил, насколько ему по душе работы Цецилии. Или хотя бы не показал столь явно. Он и сам не знал, почему для него так важно – внося разлад и волнение в ряды студийцев – настаивать, что сочинения Цецилии Фокс – то самое, подлинное. У него было чувство, что он, как старинный методист, последователь Джона Уэсли, всей жизнью удостоверяющий истинность учения Христа, защищает что-то чрезвычайно важное. Не Цецилию Фокс, а само писательское призвание. Когда студийцы критиковали Цецилию за выбор прилагательных или призывали ее как-нибудь оживить повествование, в ответ она только непроницаемо и доброжелательно улыбалась, слегка кивая. Много лет он вел этот мутный семинарчик, подавал ложную надежду, как врач-шарлатан, и вдруг – вот она, настоящая литература. Благодаря зарисовкам Цецилии у него снова появилось желание писать. Желание увидеть в окружающем материал для литературного произведения. Не без удовольствия он изучал гримаску на лице Лолы Сикретт, нужно найти особые слова, чтобы показать ее отличие от гримасок других женщин. Ему захотелось выразить вкус скверного кофе, описать кладбищенские надгробья, покосившиеся так по-разному. Даже брожение семинара, скверное их поведение было Джеку в радость, потому что теперь он мог воплотить это в слове.

Он попытался держаться беспристрастно. В перерыве после обсуждения «Чистой недели» не стал подсаживаться к Цецилии Фокс – так будет лучше, – а завел разговор с Бобби Маклемехом и Роузи О’Колесси. В Джеке вновь проснулась неподкупная писательская совесть, и она подсказывала ему: Бобби Маклемех не написал ни единой стоящей строчки. Что-то не так во всем этом спотыкающемся ритме, непроизвольном перепеве других писателей, пустом стуке клавиши в том месте, где должна звучать нота. Однако же Бобби Маклемех небезынтересен для Джека, небезынтересна его, маклемеховская, смесь страха и бодрячества, его невянущий интерес к подробностям собственного каждодневного существования, – в конце концов, литературы без этого не бывает.

Маклемех обмолвился, что на днях отправил кое-что на конкурс, который литературное приложение к одной воскресной газете проводит для начинающих авторов. Победителя ждет солидная премия – две тысячи фунтов, публикация в приложении и внимание со стороны издателей в будущем. По мнению Бобби, его шансы на успех были весьма высоки. «Давно собираюсь получить „писательские права“, ездить без инструктора, так сказать», – заявил он. Джек Смоллет понимающе ухмыльнулся и кивнул.

Вернувшись домой, Джек перепечатал «Как мы начищали кухонную плиту», «Чистую неделю» – и отослал на конкурс. По правилам не положено было подписывать произведения настоящим именем. Для Цецилии Фокс Джек выбрал псевдоним Джейн Герберт: Джейн Остин плюс Джордж Герберт. В должный срок пришел ответ – какой не мог не прийти. Это была судьба. Цецилия Фокс победила в конкурсе. Ей предстояло связаться с газетой, обсудить время награждения, публикацию, интервью.

Как-то Цецилия Фокс воспримет эту новость? Хотя Джека уже очень увлек образ Цецилии, у него было чувство, что по-настоящему он с ней не знаком. Он часто грезил о ней: аккуратная прическа, шея, прикрытая шарфом, хрупкая пергаментная кожа в паутинке морщин; она в его фургончике – сидит в углу, смотрит изучающе из своих впадин-глазниц, смотрит и вершит суд: отчего Джек изменил призванию, остался недоучкой?.. Он знал, что сам создал, сам заставил появиться эту музу-мучительницу. В действительности Цецилия Фокс – почтенная английская леди, пописывает себе на досуге… Очень возможно, что действия Джека она сочтет непозволительными. На занятия она ходила исправно, но отнюдь не затем, чтобы отдать себя на суд семинара или его руководителя. Она судила сама. Джек знал это, чувствовал.

Награда, которую он, как бы это сказать, для нее устроил, – искупительный дар. Он отчаянно желал видеть ее довольной, счастливой, желал, чтобы она удостоила его доверия.

Джек выписал адрес на бумажку, уселся на свой мотоцикл и впервые отправился к Цецилии Фокс. Проживала она в довольно респектабельном пригородном районе, на Примроуз-лейн. Дома здесь – в основном на две семьи, в позднем викторианском стиле – имели вид стесненный, отчасти потому, что были сложены из слишком крупного розоватого камня и заключали какую-то неправильность в своих пропорциях. Окна, в основном с раздвижными створками, помещены в черные рамы. Окна Цецилии затянуты тяжелыми кружевными шторами. «Не подсиненные, а кремово-белые», – отметил Джек, отворяя калитку. Он также отметил, что кусты роз в садике перед домом аккуратно обрезаны, а ступеньки натерты цветным «камушком». Дверь, как и рамы на окнах, была покрашена в черный цвет, но уже облупилась. Кнопка звонка сидела глубоко в латунном корпусе. Джек позвонил. Тишина. Еще раз. Опять тишина.

Джек был весь в предвкушении этой сцены: он достает из кармана куртки письмо, лицо Цецилии меняется, но вот как именно, он еще не представлял. Цецилия ведь туга на ухо… Другая калитка, из переулка, тоже открыта. Джек вошел в нее и, миновав мусорные баки, очутился за домом, в садике с крошечным газоном и растрепанными кустами буддлеи. Была еще поворотная сушилка для белья, но на ней ничего не висело. К задней двери вели несколько ступенек с белой обводкой. Он постучался. Тишина. Надавил ручку – дверь сама отворилась внутрь. Стоя на пороге, он позвал:

– Мисс Фокс! Цецилия! Мисс Фокс, вы дома? Это Джек Смоллет!..

По-прежнему тишина. (Вот тут бы и уйти, уйти бы ему восвояси, не раз думал он впоследствии.) Продолжая стоять в нерешительности, он вдруг услыхал изнутри слабый, невнятный звук: то ли птичка залетела в трубу, то ли свалилась с софы подушка. Тогда он зашел внутрь и прошагал через безотрадную кухню, которую потом вспоминал как-то смутно, – строгая, военной поры мебель, довольно неопрятная… раковина в пятнах… посудные шкафы зеленого больничного цвета… допотопная плита, под одну ножку подложен для устойчивости кусок кирпича. За кухней была большая прихожая; идя по ее линолеуму, Джек ощутил запах, чем-то смутивший и заинтересовавший его. В этом запахе – в больницах такой перебивается карболкой – сложились плесень и плоть. Карболкой здесь не пахло. В прихожей было темно. В клети, где уродливая дощатая обшивка скрывала перила, крутая лестница вела вверх, во мрак. На цыпочках, скрипя своей мотоциклетной кожей, он почти вслепую поднялся по узким ступеням, толкнул дверь и очутился в тускло освещенной гостиной. Напротив, в кресле, что-то шевелилось, груда тряпья, тихо стонущая… огромное серое лицо в старческой гречке, с пухом волос по бокам… лысая розовая макушка, над ней топорщатся еще несколько белых прядей. Глаза с желтой склерой, в кровавых прожилках, глядели на Джека без выражения, словно не видели.

В другом углу валялся перевернутый телевизор. Экран запятнан чем-то напоминающим кровь. Две босые ступни… ими заканчиваются голые, жилистые, длинные ноги… туловище скрыто за телевизором.

Кто же это? Джек пересек комнату, до последнего мгновения не веря, что это Цецилия Фокс. Она уткнулась лицом в ковер, белые волосы разметались по вытертому растительному орнаменту. Обнаженное тело – сплошные шрамы, струпья, маленькие круглые следы ожогов, свежие ранки и порезы. Самый глубокий и свежий – на горле. Незабудки и примулы коврового узора – в еще не просохших пятнах крови. Скверная картина. Цецилия Фокс без признаков жизни.

Всклокоченное существо в кресле исторгало звуки: хихикало, сглатывало, дышало с сипом. Джек Смоллет заставил себя подойти и спросить: «Что здесь случилось? Кто… Где у вас телефон?»

Губы существа невнятно лепетали; единственный ответ на все его вопросы – слабое хихиканье. Джек вспомнил про мобильный телефон. Вышел торопливо через заднюю дверь в сад, вызвал полицию; потом его стошнило.

Приехали полицейские и прилежно приступили к расследованию. Выяснилось, что имя пожилой женщины в кресле – Флосси Марш. Мисс Флоренсия Марш и мисс Цецилия Фокс проживали в этом доме с 1949 года. Мисс Марш никто не видел в течение долгих лет, не удалось даже найти кого-нибудь, с кем она раньше общалась. И несмотря на усилия врачей и полиции, она так и не заговорила, ни тогда, ни потом. Что касается мисс Фокс, та, случалось, беседовала со своими соседями, причем всегда бодро и приветливо. Но чтобы сойтись с кем-нибудь ближе, пригласить к себе в гости – такого не было. Не удалось найти сколько-нибудь разумного объяснения, в чем был смысл истязаний, которым, очевидно, уже очень долго, подвергалась Цецилия Фокс. Родственников ни у той, ни у другой женщины не отыскалось. Не нашлось и никаких следов присутствия третьего лица – если не считать Джека Смоллета. Газеты сообщили об этом деле со смаком, хотя и кратко. Следствие объявило, что имела место насильственная смерть. Вскоре дело заглохло.

Узнав о гибели Цецилии Фокс, студийцы на время присмирели. От страдальческого лица Джека им было не по себе. Они подносили ему чашечки с кофе. Были с ним ласковы.

А он утратил охоту писать. Смерть Цецилии Фокс погасила в нем творческий пыл, точно так же как рассказы о кухонной плите и о чистой неделе разожгли его. Часто он грезил, видел, как будто наяву, ее несчастную, вконец замученную кожу, кровоточащую шею и судорожно сжатые челюсти. Он знал, что случилось, видел собственными глазами, но усвоить не мог. Ему не раз приходило в голову, что, возможно, писательство служило для мисс Фокс отдушиной в ее мерзостной жизни, отчаянным средством. На теле были целые слои старых шрамов. Не только у мисс Фокс, но и у безмолвной Флосси Марш. Писать об этом он был не в силах.

Студийцы гудели как пчелиный улей. Они предвкушали, как в один прекрасный день возьмутся за этот сюжет. Совесть их очистилась. Все-таки жизнь Цецилии Фокс укладывалась в рамки их произведений, принадлежала к миру домашнего насилия, пыток, леденящего ужаса. Наконец-то они напишут о том, что знают не понаслышке, – о случае с Цецилией Фокс. И эффект будет самый что ни на есть врачебный.

Розовая лента

Левой рукой он придерживал гриву волос, длинных, жестких, серых как сталь, а правой уверенно, с нажимом, их расчесывал. Волосы были жирными на ощупь, хоть они с миссис Фэби и мыли их с превеликим усердием. Щетка у него была старомодная, с черными щетинками на мягкой, кораллового цвета резиновой подложке в лакированном черном обрамлении. Он все расчесывал – никак не мог остановиться. На черном лице миссис Фэби проскальзывала улыбка одобрения. Миссис Фэби предпочла бы, чтобы он обращался к ней по имени, Диана, да он не мог. Считал это неуважительным, а он миссис Фэби уважал и нуждался в ней. К тому же имя Диана у него имело особые ассоциации, совершенно не подобавшие мощной, обильной телом домработнице с Ямайки. Он ловко разделил волосы на три части. Какие же они сильные, по обыкновению восхитилась миссис Фэби, и какие они, наверное, были красивые, когда Мэдди была молода. «У Мэдди крыша едет», – прорычал голос из кресла с подголовником. Мэдди неотрывно смотрела в экран телевизора, неживой, серый, весь в мелкой пыли. В нем смутно отражалось ее лицо: тяжелое, тоже серое, рот злой, под глазами темные впадины. Джеймс принялся заплетать пряди, туго стягивая их в длинную змейку и, по обыкновению, приговаривая: вот ведь какая штука, волосы с возрастом становятся толще, крепче, – а сам думал: в особенности в ноздрях, на массивном подбородке, как трава в расщелинах скал…

Какими же они были тогда, какого цвета? – спросила миссис Фэби, хотя не раз уже слышала в ответ: были они тонкие, угольно-черные. Чернее ваших, ответил на сей раз Джеймс Энней, черные как ночь. Он расчесывал пряди и переплетал их. Ну и ловко же у вас получается, для мужчины, да и вообще, восхищалась миссис Фэби. Я натренировался на себе самом, отвечал Джеймс, когда служил в военно-воздушных силах, во время войны. Он три раза перетянул резинкой хвостик. Женщина в кресле вздрогнула и выгнула спину. Джеймс потрепал ее по плечу. На ней был махровый халат, воротник для надежности скреплен булавкой. Очень удобно: халат был белым, любое пятно на нем сразу бросалось в глаза, можно, если что, прокипятить, – так и приходилось делать, то из-за одного, то из-за другого.

Диана Фэби с одобрением наблюдала, как Джеймс Энней заканчивает прическу. Заколол жирные завитки, аккуратно воткнул толстые стальные шпильки. И в довершение украсил волосы бантом из капроновой ленты. Розовой ленты. Приятный цвет, свежий, по обыкновению заметила она.

– Да, – кивнул Джеймс.

– Какой же вы добрый, – сказала Диана Фэби. Женщина в кресле дернула за ленту. – Нет-нет, дорогая. Не снимайте. – Она протянула Мэдди шелковый шарф, которого та нерешительно коснулась пальцами. – Им нравится трогать мягкое. Я многим даю мягкие игрушки. Они их успокаивают. Кто-то скажет, у них второе детство, но нет. Это конец, а не начало, нечего обманывать себя. Им спокойнее, когда в руках что-то есть мягкое, можно погладить, потрогать…

В этот день миссис Фэби подменяла Джеймса, а он собирался «отлучиться» из дому – в библиотеку и за покупками в магазин. До его ухода они «пристроили» Мэдди. Джеймс включил телевизор, чтобы та отвлеклась и не слышала, как открывается и закрывается входная дверь. На экране – как будто детский рисунок, цветы и холмики с травой им под стать. Играла веселенькая музыка. Пухлые цветные создания: фиолетовое, зеленое, желтое, красное – резвились и подшучивали друг над другом. Смотри, какие феи и эльфы, сказал Джеймс почти без выражения.

– Ррр, – откликнулась Мэдди, у которой крыша едет, а затем вдруг четко, человеческим голосом добавила: – Они хотят, чтобы она танцевала, но она не будет.

– Смотри, там самокат, – не сдавался Джеймс.

Заговорила миссис Фэби:

– И где она только бродит, хотела б я знать.

– Нигде, – ответил Джеймс. – Она сидит здесь. Когда не пытается выбраться. Тогда она колотит по двери.

– Все мы восстаем в славе[140], – сказала миссис Фэби. – Когда она восстанет, ее душа будет петь. Где только она бродит сейчас?

– Ее бедный мозг забит жировыми бляшками и комочками всякой белиберды. Он как кофта, изъеденная молью. Никого там больше нет, миссис Фэби. Или почти никого.

– Они увели ее в темную-темную темноту и бросили там, – сказала Мэдди.

– Кого увели, дорогая?

– Они не знают, – неотчетливо ответила Мэдди. – Откуда им знать.

– Кто это «они»?

– Кто это они, – вяло повторила Мэдди.

– Бесполезно, – сказал Джеймс. – Она не понимает, что говорит.

– Все равно сдаваться нельзя, – сказала Диана Фэби. – Идите же, мистер Энней, она увлеклась. Я приготовлю ей обед, пока вас не будет.

Он вышел, с непременной красной сумкой для покупок в руках, и, оказавшись на улице, распрямил, по обыкновению, спину, судорожно глотая воздух, как будто только что тонул или задыхается. Он прошел по улицам с одинаковыми серыми домами до Хай-стрит, получил пенсию на почте, купил сосисок, фарша и небольшую курицу у мясника, а на углу овощи – у дружелюбного турка-зеленщика. Мясник, весь в пятнах крови, зеленщик с мягким голосом – с ними он иногда перебрасывался парой слов, но не больше, ведь нужно поскорее отпустить миссис Фэби. Они спросили, как чувствует себя жена; хорошо, ответил он, хорошо, насколько возможно. Эх, а ведь какая была веселая, всегда шутка наготове, сказал мясник, вспоминая женщину, которую сам Джеймс едва помнил и по которой печалиться не мог. Добрая была, сказал турок. Да, согласился Джеймс – так он отвечал всегда, когда не хотел спорить. Зайти бы в книжный, но времени нет, ведь еще в «Бутс»[141] за лекарствами, ей и себе. За успокоительными для двух людей, тихая жизнь которых напоминает своего рода безумие.

В былые времена по магазинам обычно отправлялась Мэделин. И в свет выходила она, ведь это у нее были друзья и знакомые; некоторых он знал, а бо́льшую часть – нет. Она предпочитала не говорить ему, да что там – просто не хотела говорить, куда идет и во сколько вернется. Он и не возражал. Ему было хорошо в одиночестве. Однажды в дверь позвонили: какой-то мужчина привел его жену, сказал, что она бродила по улицам, как будто потерялась. К этой минуте Мэделин уже опамятовалась; посмотрела на мужа, закинула голову и пронзительно засмеялась: «Только подумай, Джеймс, я настолько абстрагировалась, что пошла на Мекленбер-сквер, будто мы только что вышли посмотреть, что уцелело после… после…» – «После бомбежки», – подсказал Джеймс. «Да. Но дыма без огня не было, в этот раз». – «Ей бы, наверное, чая сейчас выпить», – дружелюбно произнес незнакомец. В тот день Джеймс мог бы что-то заподозрить, но предпочел закрыть глаза. Мэделин всегда была эксцентрична.

В рецептурный отдел была длинная очередь, его отослали на двадцать минут – на книжный не хватит, а вот Диане Фэби придется задержаться. Он побродил по аптеке, старик с копной седых волос, в мятом плаще. Рассматривать товары для ухода за больными не хотелось, и он незаметно оказался в отделе «Мама и малыш», среди детских зубных щеток в виде веселых зверушек и пачек с прокладками для кормящих. Там на высокой, сияющей стойке болтались пухлые куклы из телевизора: фиолетовая, зеленая, желтая и красная, марионеточные лица-маски улыбались черными глазами и темными ротиками. Все они были упакованы в прозрачные пакеты. Им же дышать нечем, поймал себя на мысли Джеймс, но нет, он не сошел с ума, он рассуждал очень даже здраво, прикидывая в уме, как, наверно, прикидывал бы любой в его положении, на что может сгодиться полиэтиленовый пакет: раз – и все. Куклы казались такими кроткими и глупыми. Он подошел ближе, поглядывая на часы, и прочитал, как их зовут: Тинки-Винки, Дипси, Ля-Ля и По. В круглые животики вмонтированы сероватые, блестящие экраны, на капюшончатых головах – антеннки. Симбиоз телевизора и годовалого ребенка. В оригинальности не откажешь.

Женщина за прилавком – пышногрудая, с волосами, крашенными хной, улыбчивая – сказала, что телепузики очень популярны, очень. «Детки их просто обожают». Показать поближе?

– Давайте, – сказал Джеймс.

Она вытащила Тинки-Винки и По из мерцающей упаковки, ловко нажала им на животики – и они бессмысленно защебетали-запели.

– Знаете, у них ведь у каждого своя особая песенка, простенькая, как раз для малышей. Жми себе, слушай да повторяй – и так без конца. Им нравится.

– Вот оно что… – пробормотал Джеймс.

– Да-да. А еще смотрите, какие они мягкие, приятные на ощупь. К тому же их запросто можно постирать в машинке, если что. Долго прослужат.

Он представил себе, как в стиральной машине крутятся тряпочные тельца. Вместо кругов Рая, Чистилища и Ада – тряпичные куклы во вращающемся барабане.

– Ладно, возьму, пожалуй.

– Какую? Девочке или мальчику? Внуку? Тинки-Винки – мальчик, хоть у него и есть сумочка, и Дипси – мальчик. А Ля-Ля и По – девочки. Но по ним, конечно, этого не понять. У вас внук или внучка?

– Ни то ни другое, – ответил Джеймс и добавил: – У меня нет детей. Мне не для ребенка. Давайте зеленого. Цвет такой… вырви глаз, да и имя как раз подходит, чудаковатое[142].

Дипси был снят с крючка, на котором висела его тушка, и на его место тут же соскользнул такой же из вереницы оставшихся.

– Упаковать как подарок?

– Да, – сказал Джеймс. На это уйдет как раз минут двадцать.

Они не хотели заводить ребенка, пока не кончится война. А потом, после войны, когда Джеймс демобилизовался и стал снова преподавать античную литературу мальчикам, желанный, загаданный ребенок отказался входить в круг. Они звали по имени: Камилла, Юлий, когда были в романтическом настроении; Капелька и Крошка Тим, когда были расстроены или раздражены. Ребенок не откликнулся ни на одно, просто отказался быть. Гитлер забрал, говорила Мэделин. Джеймс бережно потряс сверток – на подарочной бумаге нарисованы кудрявые ягнята на синем фоне – и обратился к несмышленышу: «Дипси, Дипси ты и есть… Чудак чудаком, нам под стать». А не говорю ли я вслух, подумал Джеймс и оглянулся. На него никто не смотрел. Ну и хорошо.

С всегдашней неохотой, себя преодолевая, Джеймс открывал собственную входную дверь. Но он умел совладать с собой: хорошим учителем и хорошим летным офицером он как раз потому и был, что привык держать себя в руках. Наподобие древних греков, он верил в самообладание и разум. Он сознавал, что в нем бурлит гнев: на судьбу, на старость, да и – Господи помоги (хоть Бога нет) – на саму Мэдди, у которой крыша едет. Конечно, Мэдди не виновата ни в своих бедах, ни в его. Время от времени она, однако, чувствует свою ненормальность и готова по старой памяти срываться на нем. Как же ему не хотелось назад в этот плен, в эти комнаты с их духом болезни – и неуловимым духом буйного помешательства. Но по обыкновению, он достал ключи и твердой рукой отворил дверь. И даже, взглянув на Диану Фэби, выдавил из себя мрачноватую улыбку.

Миссис Фэби уже покормила Мэдди обедом: суп с ложечки, полоски тостов, сладкий заварной крем в пластиковой баночке. Мэделин упиралась, но в желудок попало достаточно, сообщила миссис Фэби. До появления в доме помощницы по хозяйству он оставлял жене в холодильнике готовую еду, уже разложенную по тарелкам. Пока однажды, придя домой, не увидел на столе то, что она собралась есть. Горка молотого кофе и мучная жижа, которую она пыталась черпать высохшей косточкой из авокадо. На том этапе ему, как человеку мыслящему, было еще любопытно, вызывала ли форма косточки простейшее воспоминание о ложке.

«Нет-нет, дорогая, – сказал он тогда. – Так не пойдет, так нельзя». В ответ она ударила его острым концом косточки так, что на щеке остался синяк, смахнула кофе, муку и тарелку на ковер. Тем же вечером, рассказывая об этом другу в пабе, он списал ее выходку на эксцентричность: в ужасном поступке Мэдди и впрямь было что-то забавно-эстетское. Однако с тех пор в нем давно остыло малейшее желание делиться с кем бы то ни было своими невзгодами.

– Как она себя вела? – спросил он Диану Фэби.

– Ничего. Пожаловалась слегка, что посетителей слишком много.

– Ясно… – сказал Джеймс и попытался пошутить: – Жаль вот, я с ними не знаком. Может, побеседовал бы с кем-нибудь.

– Она говорит, это шпионы. Говорит, что послала их на задание, а они притворились, что их убили, но сами незаметно вернулись.

– Шпионы… – грустно повторил Джеймс.

– Удивительно, сколько пожилых людей говорит о шпионах и секретных службах… – Лицо Дианы Фэби живо выражало жалость и участие. – Наверное, они к старости становятся подозрительными.

– Она действительно посылала разведчиков на задания во время войны, – сказал Джеймс. – Она состояла в секретной службе. Отправляла разведчиков во Францию, в Норвегию, в Голландию, на кораблях и с парашютом. Большинство не вернулось.

– Они прячутся, – громко сказала Мэдди. – И злятся, от них исходит плохое, опасность, они хотят…

– Чего хотят? – спросила Диана.

– Баранью отбивную, – ответила Мэдди, у которой крыша едет. – Холодную. Очень холодную. С подливкой.

– Она имеет в виду месть, – сказал Джеймс. – Блюдо, которое лучше всего подавать холодным. Хорошо, когда есть хоть какой-то смысл. Почему бы им не жаждать мести.

Диана Фэби смотрела с сомнением: может, пословицы не знала, а может, не верила, что Мэдди способна устанавливать такие сложные связи. Однажды она отчитала Джеймса, когда тот назвал обитательницу кресла зомби. «Вы не понимаете, что говорите, – сказала она тогда. – Не понимаете, что это за слово. Она просто бедное создание, неприкаянная душа. А не одна из этих».

Миссис Фэби натянула шерстяную шапку на пружинистые волосы и отправилась помогать другим ветшающим душам и телам.

Когда Джеймс остался один – один, то есть с Мэдди, у которой крыша едет, – он развернул Дипси и протянул ей молча. Она схватила игрушку и уставилась в спокойное личико, потом усадила себе на колено, потрогала ткань и сказала:

– Они ждут нас. Мы опаздываем. Нам нужно в больницу. А может, к башмачнику. Саша опять не пришла. Они полдня стояли за кусочком бекона.

Сильными пальцами она мяла игрушку.

– Они наверху понаставили жучков. Лежат там, и слушают, и отпускают грязные шутки. Саша думает, что это смешно.

Когда она только начала заговариваться, внезапное присутствие невидимых людей казалось ему и абсурдным, и занятным одновременно. Они познакомились в университете в 1939-м, она и тогда любила поговорить, вещала складно и выразительно, как диктор на радио, о чем угодно, кроме своей семьи. Они поженились быстро – он собирался на фронт, в любой момент их могло отрезать друг от друга; близкой родни у меня нет, сказала она, я сама по себе, сирота, давай возьмем в свидетели двух сокурсников и с ними же отметим. Теперь, когда ее ум блуждал, лестницы и чуланы наполнялись людьми, которых нужно обвинять и ругать, упрашивать и переманивать на свою сторону, людьми, которых нужно бояться. С кем-то из невидимок она говорила по-детски, но громко-пронзительно и с выговором кокни: «Не бей меня больше, мам, я буду слушаться, я хорошо себя вела, мама, не надо». О матери она вообще ему никогда ничего не рассказывала. Однажды он спросил ее о родителях, и Мэделин ответила: «Я сирота, я же говорила». Потом была еще Саша, ненадежная подруга, о которой ни раньше, ни теперь он ничего не знал, кроме того, что они с Мэдди были «сестры по крови, ну знаешь, как это бывает, мы порезали запястья и потерлись-потерлись ранами, и кровь смешалась, кроме Саши, теперь уже никого нет, и она все еще прячется…». А потом были другие призраки, которые словно возвращались с войны. Знакомые, которых разбомбили во сне, убитые в Германии друзья, отправленные на задания мужчины и женщины. «Акела, прием, как слышите? Прием…» – скрипя, взывал старческий голос. Да и сам Джеймс кем только не перебывал. Даже Робином Бинсоном – с ним у нее в 1942-м была связь, Джеймс всегда об этом догадывался. Робин, дорогой, дай сигарету, давай постараемся все забыть. И это она сказала ему, своему мужу, лежа обнаженной на стеганом покрывале во время бомбежки. Давай постараемся все забыть. Вот она все и забыла, все распалось на нити и фрагменты.

До людей-невидимок были приступы страха, связанные с темными или зловещими сторонами всего видимого. То заметит, через дверной проем, в зеркале собственное лицо – кто это такая, пусть уйдет, от нее ничего хорошего. То вдруг съежится при виде своей или его тени на стенах или в витринах магазинов, когда они еще выходили на улицу. И без конца что-то озабоченно бормочет про «секреты». Это слово, размышлял он наедине с собой – точнее, наедине с отсутствующей Мэдди, – всегда много значило для нее. Еще в университете она оценивала людей через призму «секретов». «Она много чего знает, старается, но до конца так во всем и не разобралась, не дано ей понять, в чем секрет». Или «Мне нравится Дезмонд. Быстро соображает. До всего докопается, поймет, в чем секрет», как будто это то же самое, что сказать: «А он парень хоть куда!» Может быть, она мужчин и оценивала по быстроте ума, по проницательности? Они оба собирались стать учителями, но тут началась война. Он занимался античной литературой, она слушала лекции по французской и немецкой. Когда они поженились, ей пришлось отказаться от мыслей о преподавании: в годы Великой депрессии замужним женщинам преподавать не разрешалось, чтобы не отбивали хлеб у мужчин-кормильцев. Потом, когда мужчины ушли добровольцами на фронт или были призваны, женщинам разрешили работать вместо них, даже в школах для мальчиков. Она неплохо устроилась в одной из средних школ Лондона. Они оба этому радовались, да и было от чего: ни тому ни другому не нравилось, когда из-за отсутствия умственного труда она погружалась в уныние. Он ревновал ее к мужчинам-учителям, сидя на военных базах и в казармах и потом, когда кружил над Средиземноморьем. Но в школе ей все как будто бы чего-то не хватало. Наконец она поступила на настоящую оборонную работу в министерство информации[143] и погрузилась в это дело с головой; вместе с ней служили утонченные поэты, мрачные иностранцы и эксперты-лингвисты. Лондон горел, а у нее на работе дни мешались с ночью. Когда все закончилось, Джеймс уговаривал ее вернуться к преподаванию, как сам это сделал. Но сугубая секретность пришлась ей по вкусу. Она осталась служить в своем ведомстве или в каком-то другом и никогда не рассказывала, чем же на самом деле занимается; зарабатывала больше его, на что он старался не обращать внимания.

Медленно тянулся серый день. Он покормил ее ужином, все ей было не по вкусу. После они пошли в ванную. Еще один памятный момент: однажды, много-много лет назад, он сказал: «Ты иди в ванную, а я пока разберу кровать». А она ответила, глядя на него со своей теперешней подозрительностью: «А где это?» – «Что?» – переспросил он. «Куда ты меня послал. Где это?» Он взял ее под руку. «Не тащи. Подожди Сашу. У нее панталоны перекрутились. Давай подождем Сашу».

Он и теперь пытался иногда с ней разговаривать, когда она была в спокойном настроении. Она отзывалась очень редко. И неясно было: понимает ли она, хоть иногда, кто он такой.

Раз или два, когда Джеймс помогал ей в ванной или выходил из ее спальни, подоткнув ей одеяло, все в голове у него вдруг начинало вертеться, ему казалось, что он сам не понимает, кто он и где. Однажды на мгновенье, ужасное мгновенье, он и сам задумался, где ванная, и хмурые комнаты завертелись вокруг него как карусель. Будь ему двадцать, он бы знал, что это от усталости, и посмеялся бы. А сейчас он спрашивал себя – как спрашивал всякий раз: ключи и кошелек на месте? – не начало ли это?

Уложив жену, Джеймс взялся за Вергилия. Пытаясь вспомнить грамматику и метрику, он надеялся в каком-то смысле потренировать клетки своего мозга, сохранить живость ума. O pater, anne aliquas ad caelum hinc ire putandum est animas[144]. Несколько лет назад он хотел записаться на вечерние курсы или даже поучиться в магистратуре или аспирантуре, но ничего не вышло, ведь отлучаться из дому он не мог. Если вдруг он забывал строку, которую прежде помнил наизусть, которая раньше выпевалась в его душе, от страха у него мороз пробегал по коже. Неужели начинается? Ведь я же знал форму плюсквамперфекта от vago[145]. Из ее спальни послышалось недовольное ворчание, и он пошел расправить сбившуюся простынь. Сам он не любил ложиться спать, оттого что боялся пробуждения.

В итоге Джеймс задремал над шестой книгой «Энеиды» и проснулся от собственного храпа. Он подобрал Дипси, валявшегося перед телевизором, а с ним розовую ленту и пару стальных шпилек, которые принялся безотчетно вонзать в серебряный экран Дипси, украшавший его зеленый махровый живот. Тыкал и тыкал без остановки.

Улица была тиха в эту глухую ночь. Кое-где еще мерцали квадратами окна. Музыка почти нигде не играла, а если и играла, то негромко, в рамках приличия. Припозднившихся соседей не было, никто не болтал под окном. Поэтому он удивился, когда услышал снаружи дробный, быстрый топот – словно кто-то от кого-то убегает. Потом взвыл внизу дверной звонок (жили они на втором этаже, но с отдельным входом). Открывать в такое время небезопасно, подумал он. Звонок все не унимался. В дверь уже колотили ладонями или кулаками.

Придется идти, ведь он не хотел, чтобы шум разбудил Мэдди.

Внизу он приоткрыл дверь, оставив ее на цепочке.

– Впустите меня! Пожалуйста! Там негр, огромный, у него нож, он хочет меня убить, впустите!

– А вы сами не грабительница? – спросил Джеймс.

– Какая разница. Если не впустите, он убьет меня. Ну же, быстрее!

На улице раздались другие, более тяжелые шаги. Джеймс снял цепочку, приоткрыл дверь шире. Худая, она проскользнула внутрь как угорь и прижалась к стене, пока он поспешно вдевал обратно цепочку и поворачивал замок. Они прислушались, стоя в тишине на лестнице. Шаги снаружи замедлились, преследователь остановился. Затем побежал дальше, уже не так быстро.

В полумраке было слышно, как она тяжело дышит.

– Пойдемте, – сказал он. – Я вам дам воды.

Он повел ее в гостиную. Грациозно она опустилась в кресло и спрятала смуглое лицо в ладонях, так что он не успел его разглядеть.

Она была в черных блестящих босоножках на очень высоком, тонком каблуке. Ногти на ногах накрашены ярко-красным. Ноги молодые, длинные. На ней было что-то вроде тонкой ярко-красной шелковой сорочки с разрезами до бедра, с узкими лямками. Такое одеяние Джеймс в прежние годы назвал бы вульгарным, но он обращал внимание на современных дам и знал, что теперь у всех наряды, в его допотопном понимании, вульгарные, однако же все рассчитывают, что к ним будут относиться как к порядочным. Ладони ее, скрывавшие лицо, были изящные, худые, как и ступни; ногти на руках тоже накрашены красным. Тонкие черные волосы, выбившиеся из узла на макушке, падали на лицо. Как же она бежала в такой-то обуви, с удивлением подумал он. Плечи ее вздымались, от тяжелого дыхания колыхался шелк. Он неслышно прошел на кухню, налил стакан воды, вернулся, протянул ей.

У нее были острые, прелестные черты лица, красные губы, широкий рот, длинные черные ресницы под веками, накрашенными в синевато-лиловый цвет. Не вызвать ли полицию, спросил он, но она помотала головой, молча потягивая воду, усевшись в его кресле уже более непринужденно.

– Не ожидала, что вы откроете, – произнесла она наконец. – Думала, все, догонит, мне конец. Теперь я перед вами в долгу.

– Как было не открыть…

– Не всякий откроет. Я ваша должница.

Джеймс не знал, что еще сказать. Расспрашивать ее казалось невежливым, а она сидела, все еще немного дрожа, и, судя по всему, не хотела вдаваться в подробности. Обычно в это время он принимает на ночь чего-нибудь немного покрепче, чем вода, сказал он смущенно. Не составит ли она компанию? Виски, например, хорошо успокаивает.

В незапамятные годы он легко нравился женщинам, по крайней мере во время летной службы, когда носил золотистые, пшеничного цвета усы. Когда-то он сказал себе: наступит день, поймешь, что ждать тебе больше нечего, и главное тогда – смириться достойно. Этот день давно уж минул. Будь она некрасивой, или толстой, или с кривыми зубами, предложить ей выпить было бы куда проще…

– А-а, виски как раз то, что мне нужно, – ответила она беспечно. – Со льдом, если вы не сочтете за дурной тон.

– Какая разница, как пить, – сказал Джеймс, который, впрочем, никогда не добавлял лед в хороший виски.

Когда он вернулся из кухни со стаканами, она ходила по комнате, разглядывая полки с книгами, фотографии на столе, корзину для белья, в которую были на ночь свалены вещи Мэдди, кресло с подголовником, на спинке которого аккуратно висела розовая лента – на завтра, – а на сиденье разлегся Дипси, зеленый, цвета лайма, с мягкой улыбкой. Джеймс подошел к ней и протянул бряцающий стакан. Они выпили, обменявшись кивком. Завитки волос на ее слегка изогнутой шее были еще влажными от бега. Она махнула красным ногтем в сторону Дипси и вопросительно посмотрела на Джеймса. Он отвел взгляд, думая, что бы ответить, и тут из комнаты Мэдди раздался грохот и стон. Он помчался туда по коридору.

Мэдди стояла в дверях своей спальни, обмотанная простынями, как в тоге или погребальных пеленах. Зубы у нее стучали. Седые волосы растрепались по лицу и плечам.

– Ты прокрался в мою комнату, – сказала она, – и не откликался, ты хотел мне навредить, я знаю, ты плохой, я живу с плохим человеком, мне конец…

– Тише-тише, давай ложись обратно, – прошептал Джеймс.

Но Мэдди как будто обезумела, она пыталась заглянуть Джеймсу через плечо, дико жестикулировала и яростно отмахивалась от чего-то, ежилась и бессвязно тараторила. Позади него, в отдалении, мерцало красное платье. Он произнес:

– Моя жена больна. Я приду через пару минут.

– Убери ее отсюда, – сказала Мэдди. – Это злая ведьма, от нее всем будет плохо…

– Извините, – сказал Джеймс девушке.

– Ничего, – ответила та, уходя в гостиную.

Бывало, что Мэдди не успокаивалась часами или даже всю ночь, но в этот раз силы и желание бороться покинули ее, как только другая женщина отступила; после непременного визита в туалет она легко позволила отвести себя обратно в спальню. Перестелив простыни и поправив подушки, Джеймс снова ее уложил. Он вернулся в гостиную, сгорая от стыда, хоть на то и не было причины, и чувствуя, что из респектабельного хозяина дома превратился в ее глазах в жалкого чудака.

– Извините, – произнес он, имея в виду сразу все: жизнь, спертый воздух в доме, Мэдди, старость, неумолимое угасание. – Извините, пожалуйста.

– За что? Вам не за что извиняться. Вы с ней добры, я вижу, как это непросто. Давно это у нее?

Она говорила так непринужденно, что Джеймс невольно вздохнул с облегчением.

– Пять лет назад она еще знала, кто я, – сказал он. – Я делаю все, что могу. Но этого мало. Нам обоим невесело, но нужно жить дальше.

– У вас есть друзья?

– Их все меньше и меньше: я теперь их не выношу, да и они нами тяготятся.

– А есть еще виски?

Гостья вернулась в кресло, он принес бутылку. Она задавала незначительные вопросы, он отвечал – рассказал о косточке из авокадо, о «секретах», она слушала с улыбкой, но не смеялась. На ее внимательном, подвижном лице было написано: да, хотя во всем этом есть толика от комедии абсурда, но куда больше – настоящей, неодолимой человеческой беды.

– Извините, – все повторял он. – Извините. Я ведь ни с кем об этом не разговариваю.

– Ничего, – отвечала она. – Я все понимаю.

Отпив виски из стакана, она опять начала расхаживать по комнате, красный шелк струился вокруг ее бедер. Один комплимент вряд ли будет неправильно истолкован, подумал он и сказал, что платье у нее очень красивое. Она откинула голову назад и засмеялась, свободно, непринужденно, так что оба они замерли и прислушались, не проснулась ли Мэдди. Потом она подошла к креслу с подголовником, взяла розовую ленту и принялась рассматривать ее, пропуская меж длинных пальцев.

– Она розовый не любит, – сказала она Джеймсу.

– Да, – согласился он. – Ненавидит. И всегда ненавидела. Называла детским. Ни за что не надела бы розовые трусы или комбинацию. Она предпочитала цвет слоновой кости или такой, ледянисто-голубой. И красный.

– Красный ей нравился, – сказала гостья, поднимая Дипси. – Лучше бы вы вместо этого, ядовито-зеленого, взяли красную По.

– Я его себе купил, – сказал он. – Чтобы над ним измываться. Никому никакого вреда.

Девушка отшагнула от кресла, оставив в нем игрушку и ленту.

– Дурацкое имя – Дипси, – сказала она.

– А «по»? Это что вообще? – парировал он. – Предлог?

– По – это река Эридан, которая течет в преисподнюю. Магическая река. Нужно было брать По.

– А как зовут вас? – зачарованно спросил Джеймс, как будто на этот вопрос ему полагался особый, все объясняющий ответ. Он уже немного опьянел и невольно следил за красным шелком, колыхавшимся от ее движений.

– Дидди, Дидона. Так я себя называю, по крайней мере. Я сирота. Распрощалась с семьей и со своими остальными именами. А Дидона мне нравится. Ну, мне пора.

– Я спущусь с вами, удостоверюсь, что путь свободен.

– Спасибо, – сказала она. – До скорого.

Хотелось бы, но он знал, что никакого «скорого» не будет.

После он стал сомневаться, приходила ли она вообще. Взять хотя бы имя, которым она назвалась, Дидди, Дидона – он как раз про нее читал[146]. Хотя она могла просто взять книгу, пока он ходил к Мэдди, и подсмотреть в ней имя страстной правительницы. Она знала, что По – это Эридан, а он-то сам и не вспомнил, подумал Джеймс, вновь устрашившись того, что подзабыл известный факт. Ей кое-что известно из античной литературы – это странно. Хотя почему бы и нет, разве красивая женщина в красном шелковом наряде не может знать какие-то имена из античных произведений, названия рек и прочее? Она сказала, что Мэдди ненавидит розовый, вот этого она знать не могла, этого даже миссис Фэби не ведает, этого он не говорил никому. Но возможно, ту часть разговора он додумал или неточно помнит. А что, если она существовала всего-навсего – ни много ни мало – как Саша, воображаемая кровная сестра?.. Когда Дидди ушла, его охватило дикое чувство утраты: как будто, убегая от смерти и темноты, она принесла в комнату жизнь, а потом забрала ее, уходя. Но влекло его к ней не как мужчину. Он ясно видел себя со стороны, как есть: старик стариком – куда уж яснее. Морщинистое лицо, артритные пальцы, леченые-перелеченые зубы, от него, без сомнения, веяло смертью; она же – молодое прелестное создание. Глядя на Дидону, он скорее испытывал некое удовольствие от созерцания молодой жизни. Да, у нее впереди жизнь, а у него – смерть. И не вернется она больше никогда.

Этой ночью во сне его посетило, как бывало с ним все чаще, воспоминание, столь яркое, что ему даже показалось, что все происходит наяву, здесь и сейчас. Такое случалось теперь с завидной регулярностью, когда он то проваливался в сон, то просыпался. Как будто от прошлой жизни его отделяла лишь пленка, подобно тому как лишь околоплодный пузырь отделял его от воздуха в момент рождения. Почти всегда он снова оказывался мальчиком, бродил по полям своего детства, где пахло лошадьми, где пестрели маргаритки, плавал среди форелей, слышал, как родители говорят о нем приглушенными голосами, или катался на ослике по влажному песчаному берегу… Но сегодня он вновь пережил первую ночь с Мэделин.

Они были студентами, оба девственники. Он и боялся, и смутно надеялся, что она более опытна; он хотел быть первым, но переживал, что окажется недостаточно умел или вообще не сумеет. Спросить он решился, только когда они уже раздевались в нанятом им номере. Она засмеялась из-под черных волос, из которых вытаскивала шпильки, в точности разгадав оба его страха.

– Нет, других не было, так что тебе действительно придется проторять дорожку самому, но ведь люди всегда с этим справлялись, чем мы хуже. До сих пор у нас неплохо получалось, – сказала она, лукаво поглядывая на него из-под ресниц, напоминая, что они выделывали, все виртуознее, все сильнее раззадоривая друг друга, в машинах, аудиториях в колледже, в реке у ивовых корней.

В ней всегда было стойкое, даже немного пугающее отсутствие обычной женской стыдливости или застенчивости, да и просто робости. Она любила свое тело, а он ему поклонялся. И все тогда случилось у них как надо; как она позже скажет: клык и коготь[147], перо и бархат, кровь и мед…

В эту ночь он вновь пережил мгновения близости, которые медленно-медленно забывались за годы войны, и последующие обрывки блаженного буйства, и то, что стало истершейся привычкой. Однажды давным-давно ему пришла в голову мысль, поначалу нечеткая: никто другой еще не познал, каково это на самом деле, никто другой ничего в этом не понял, иначе человеческая раса изменилась бы навсегда. И когда он сказал об этом ей, она засмеялась, как всегда, едким смехом и заявила, что он слишком самонадеян – как будто не знаешь, Джеймс, что все этим занимаются или почти все, – а потом разрыдалась и расцеловала его везде, глаза ее были горячи от слез, слезы бежали, как пытливые насекомые, по его животу, и приглушенным голосом она говорила: не верь мне, ты прав, никто другой так ничего и не понял…

А сегодня ночью он не знал – он все подымался из сна, как форель выныривает на поверхность воды, и погружался опять, – был ли он духом райским[148], или стискивали его кольца мучений? Руки его были чутки и смелы и одновременно – неловки, как будто слепы. Женщина скакала на нем, изгибаясь от наслаждения, и одновременно растекалась по нему, как мастика.

И глаза его наполнились влагой, но слезы так и не покатились по щекам.

На следующий день он решил, что, наверно, вызвал ее из лабиринта бессознательного. Но, прибираясь на кухне, Диана Фэби нашла следы алой помады на стакане – он-то думал, что сполоснул его, – потерла стекло и посмотрела вопросительно.

– Вчера на улице кто-то гнался за девушкой. Я впустил ее.

– Вам бы надо поосторожнее, мистер Энней. Люди не всегда такие, какими кажутся.

– Нужно снова перестелить ей простыни, – перевел он разговор.

Однако что-то изменилось. Изменился он сам. Он боялся, что начнет все забывать, но теперь его мучило то, что он все помнит, причем с живой точностью. Люди и предметы из прошлого вскользнули в реальность, заслонив собой пятна на ковре и кресло с подголовником, в котором Мэдди болтала с Сашей или крутила в неловких пальцах зеленую, цвета лайма, игрушку. Как будто я тону, сказал он себе, и перед глазами проносится вся жизнь, и задумался, как это все-таки бывает, встают ли и правда живые и мертвые перед выпученными под водой глазами, или они наматываются на ускоренную пленку в темном кинотеатре затопленной головы? С ним теперь было вот что: когда он просыпался после того, как задремлет над книгой, или ковылял к себе в комнату, на боковую, по пути расстегивая пуговицы на рубашке, его посещали видения, он слышал звуки, чувствовал запахи, которые давно исчезли, но вдруг вернулись, если можно так сказать, на сверку. Мертвые немцы в североафриканской пустыне, их каски, фляжки. Пожилая женщина, которую в самую страшную ночь бомбежек Лондона они с Мэделин запихнули под стол и, когда у нее случилось что-то вроде сердечного приступа, возвратили к жизни, влив ей в рот виски. Она была в одной красной войлочной тапке с помпоном, вторая нога – босая. Он увидел ее искривленные пальцы на дрожащих ногах и надел ей тапочки Мэделин из овчины. Часами он вдыхал запах тлеющего Лондона – они ходили смотреть, что уцелело… Каменная пыль в носу, в глотке, каменная пыль в легких, пыль от камней и взрывчатки и пепел от плоти и костей. Они выходили на улицу и утром десятого мая и видели, как пострадало Вестминстерское аббатство и разрушенную, точно выпотрошенную, палату общин; прошлись по паркам, смотрели на огороженные неразорвавшиеся бомбы и на детей, пускающих кораблики на Круглом пруду в Кенсингтонских садах. Перед глазами – теперь! – снова были ограждения, шезлонги за ограждениями, кучки щебня – и дети.

Джеймс вспоминал, как ему было страшно, но как при этом мчалась по жилам молодая кровь, подгоняемая чувством – выжил! – и самой памятью об остром желании выжить. Тогда страх действительно был велик: стонали сирены, завывали и взрывались большие бомбы, с неистовым скрежетом гудели вражеские бомбардировщики, а Мэделин дико смеялась, когда грохот раздавался где-то еще. Смерть ходила по пятам. Друзья, с которыми собирался ужинать, которых, покидая дом, ты еще считал живыми, не приходили, потому что превратились в искореженное мясо под грудой кирпичей и бревен. Другие знакомые, которые уже отпечатались в мозгу мертвыми – как и положено мертвым, но память еще не потускнела, – вдруг появлялись на пороге во плоти – израненные, в синяках, грязные, но живые, с тем, что уцелело, в руках и за спиною, и просились на ночлег, на чашку чая. Усталость затуманивала зрение, обостряла чувства. Он вспоминал женщину и ребенка, лежавших под скамейкой в обнимку, и как он боялся дотронуться до них, вдруг они мертвы. А это были просто бездомные, спавшие непробудным сном.

Когда война открыла двери в мир утраченных жизней, Мэделин не перешагнула порог, но тот ее смех… чудилось в нем, чудилось безумие.

Когда же, спустя годы, у нее «это» действительно началось, он понял, что наступило самое трудное: вставать каждый день и наблюдать за блуждающим рассудком и неуклюжим телом Мэдди. Где взять столько мужества? Раньше было проще, хотя ему не раз приходилось справляться и с ее, и с собственными бедами. И он собрался с силами, как исправный солдат, чтобы выполнить свой долг; это в интересах их обоих, чтоб он больше не думал о прошлом, о Мэделин. Его долг здесь и теперь – перед Мэдди, которая без него совершенно беспомощна.

Его новое душевное неспокойствие передалось и Мэдди – она стала «капризной», хотя Джеймс и Диана старались избегать этого слова, ведь оно намекало на невозможное второе детство. «Дикая» – так называл ее состояние Джеймс. «Неугомонная» – это слово предпочитала Диана Фэби. Мэдди начала прятать и ломать все подряд. Он застал ее, когда она выкидывала доставшееся в наследство от его родителей столовое серебро: ложки, ножи, вилки, лежавшие в обитом бархатом черном футляре, летели один за другим в окно, и она с увлечением слушала, как звенит, ударяясь о тротуар, металл. В телевизоре телепузики ели странный розовый не то крем, не то йогурт, который выбулькивал им в мисочки бледно-лиловый автомат, и «тосты» с улыбающимися рожицами – эти тосты то и дело подкидывал им тостер; недоеденное же заглатывал заводной пылесос по имени Ну-Ну. От вида разбрызганного крема-йогурта Мэдди (розовый цвет она ненавидела) на мгновенье вспыхнула – и, всем назло, на ковре тут же оказались молоко и мед, детский крем и заправка для салата. А его «Гленфиддик» она вылила на коврик перед камином. Джеймс вдыхал аромат виски и вспоминал о Дидди, но разве от такого возлияния есть толк? И он купил еще бутылку. Запах не выветривался, мешаясь с призрачным дымом и пеплом горевшего в 1941-м Лондона.

Однажды ночью, уже после того, как он вроде бы угомонил ее, она встала с кровати, и все выходила из своей комнаты, и подвывала у него под дверью, а он пытался толковать шестую книгу «Энеиды». «Не могу, – говорила Мэдди. – Не понимаю!» Но что именно не могла и не понимала, ей было невдомек. Джеймс, о ужас, замахнулся было, хотел шлепнуть или даже ударить кулаком это постанывающее существо, но Мэдди отступила, что-то бормоча. А он веселеньким голосом произнес: телепузики, спать пора, и подтолкнул ее нежно в ее комнату, сунув в руки ей Дипси. Она бросила в него игрушку и, зло фыркая, отвернулась к стене. Он поднял Дипси за ногу и вернулся в Преисподнюю, в свои вечные сумерки. И, почти сам того не замечая, все терзал Дипси, выкручивая маленькое запястье, снова втыкая шпильки в махровый пухлый живот. От этого тихого выхода злобы никому нет вреда, говорил его разум, пусть лучше страдает игрушка.

Раздался звонок в дверь. Он выжидал, услышит ли Мэдди; если она проснется, он не откроет, это будет невыносимо. Но в квартире тишина. Еще один звонок. Третий. Он пошел вниз. Она стояла в дверях: темная женщина в красном шелковом платье – точно мак.

– Я пришла с дарами, – сказала она. – В знак благодарности. Разрешите войти?

– Извольте, – ответил он, слишком уж церемонясь. – И даже виски могу предложить, если пожелаете.

Он представил, как изящный носик морщится от запаха в комнатах.

– Вот, – сказала она, протягивая ему коробку шоколадных конфет «Черная магия», перевязанную тоненькой алой ленточкой. Конфеты из фильмов его молодости, которые каким-то образом сохранились до сих пор. – А это, – добавила она, поднимая другую руку, – ей. Я знаю, ей бы больше понравилась красная, По. Держите.

Он вдруг осознал, что Дипси и шпилька все еще у него в руке. По была завернута в целлофан, вот красивое слово, подумал он, тоже из прошлого, сродни диафану[149], хотя на самом деле знал, что улыбается кукла из полиэтиленового пакета, перевязанного также алой лентой. Он отложил Дипси, принял оба подарка, оставил их на столе и ушел налить виски, помногу, со льдом и без.

– Не думал, что вы снова придете.

– За мной был должок. И у вас такая печальная жизнь, я подумала, вам будет приятно меня снова увидеть.

– Еще бы! Хоть я не надеялся.

Они сели и принялись говорить. Она то скрещивала свои длинные ноги, то ставила прямо, а Джеймс смотрел на ее лодыжки с большим удовольствием, но без вожделения. Он вспомнил, как Мэделин убегала от него среди вереска: все время оглядывалась, проверяла, что он не сильно отстал. Дидди вежливо расспрашивала Джеймса о нем самом и ловко обходила встречные вопросы о себе, а торфяной дух виски все щекотал его ноздри, и он рассказывал и рассказывал ей о своей жизни, о возвращенцах, которые населяли его жилище вперемешку с теми людьми и с теми предметами, что навыдумывала Мэдди, у которой крыша едет. Нас тут такая прорва, сказал он, столько неугомонных духов, как рой осенних листьев[150], все заодно, но только мы двое из плоти и крови. Я вдруг мысленно переношусь в самое неожиданное время, в самые неожиданные места, которые уже давно не всплывали в памяти, а теперь вот всплыли.

– Например?

– Сегодня я вспоминал Алжир, как складывал в фанерный ящик апельсины и лимоны. Они были такие красивые – желтые, золотистые, блестящие, – и мы их тщательно отобрали, мы с арабом, положили в ящик со стружкой и забили крышку. А мой друг, он был пилот, привез их ей – такой сюрприз, в войну ведь невозможно было найти цитрусовые, а очень хотелось.

– И, открыв ящик, – продолжила Дидона, – она вдохнула полузабытый запах сока и масла, когда надорвешь на апельсине кожицу. И стала шарить рукой в стружке – так в аттракционе «Тяни на счастье» на деревенском празднике роются в коробке, пытаясь вытянуть что-то ценное. И когда она вытащила руку, все пальцы были в темно-зеленой пыли, цвет лишайника и плесени, хотя сам по себе и неплохой цвет. И она достала заплесневелый лимон в гнездышке из фольги, а под ним лежал апельсин, он просто рассыпался в красивую бледно-зеленую пыль, как гриб-дождевик. Она все доставала их, друг за другом, – пыль вилась кругами, – складывала их на газету, но ни одного хорошего так и не нашлось.

– Неправда. Она сказала, что это был сундук с сокровищами – ларец наслаждений. Она сказала, что они были невероятно вкусные. Что берегла и смаковала каждый.

– Она всегда умела врать. А вы это всегда знали. Задумка была прекрасная. Но фрукты испортились, пока самолет стоял на аэродромах и в летных ангарах. Просто заплесневели. Но сам подарок… она его оценила.

– Откуда вы это знаете?

– А вы не догадываетесь?

– Я старый человек. Я схожу с ума. Вы призрак.

– Дотроньтесь до меня.

– Я не смею.

– Дотроньтесь же.

Он встал, пошатываясь, и пересек пространство, бурлящее между ними. Кончиками пальцев он коснулся шелковистых волос, а затем, с целомудренным ужасом, теплой молодой кожи на ее руке.

– Осязательно, – сказал он, выцепив из гудящей головы странное, мало кому внятное слово.

– Ну вот видите.

– Я не вижу. Я лишь верю, что верю в то, что вы есть, – сказал он. – Что еще вам известно? Из того, что я мог бы знать, но не знаю.

– Садитесь и слушайте.

– Она часто говорила, что Гитлер загубил дни ее юности и спокойные дни замужества, что из-за войны она так и не завела ребенка. И вообще, у нее было столько тревог, всегда что-то было не так, она вечно металась – с чего ей было быть довольной своей жизнью? Она мучила и мучила себя этими мыслями, в особенности когда выдавались спокойные дни, которые спокойными ей просто казались, ей ведь чудились беды и муки. Вот если представить, что тарелка макарон с сыром на кухонном столе – это иллюзия, то волнующих эмоций она, наверно, вызовет больше, чем когда она просто стоит перед тобой настоящая, этаким воплощением неизменного и унылого твоего бытия.

– Так оно и есть, – сказал он. И подумал о заварном креме на полу.

– Тяжелее всего – и в это сложнее всего поверить – было, когда ему, вам, дали отпуск перед уходом на фронт. До отъезда вы не могли сказать, куда отправляетесь, что отправляетесь туда, где цветут рощи апельсинов и лимонов. Вы сидели вдвоем, день за днем, две недели, и она смотрела, как тикают часы, и чинила воротничок вашей рубашки, как восковая кукла-домохозяйка, что согнула голову над грибком для штопки, на котором натянуты пыльные синие пятки носков. И время от времени вы вместе ходили смотреть, что уцелело: страшные, вверх разверстые церкви, магазины с разбитыми витринами, чьи осколки блестели на тротуарах по всей Оксфорд-стрит и Найтсбридж, и вы осторожно говорили ни о чем, как будто соревнуясь в банальности. А когда вы уезжали, она знала, что не беременна, и чмокнула вас в щеку, строя из себя английскую жену, никаких поцелуев в духе Ромео и Джульетты, и вот вы ушли, с вещевым мешком, в темноту, до поры или навсегда.

– Верно, – ответил Джеймс.

– Да, верно, – повторила Дидона. – А она потом повалилась на пол и выла, как зверь, и каталась по полу, точно в страшной муке. После поднялась, приняла ванну, накрасила ногти на руках и ногах остатками лака, подвила немного волосы, включила успокаивающую музыку и… себе во спасение сделалась другой. А потом вдруг – звонок в дверь. И вы – он – на пороге, со своей улыбающейся физиономией. Она подумала – призрак. В то время в мире было полно ходячих мертвецов.

– Погрузку отменили, – резонно (и тогда и сейчас) объяснил Джеймс.

– И она стала хлестать вас что есть мочи, наотмашь, по щекам.

– Да, кровь так и полилась, обручальное кольцо – штука твердая.

– И она целовала кровь, целовала и целовала эту ссадину, которую сама же…

– Но мы выжили, – сказал Джеймс. – Да, возвращаться с того света – дело опасное. Помню, я приехал ночью, в сорок третьем, когда на город запускали Фау-один. Да, точно, была ночь, меня подвезли на солдатском грузовике и высадили около депо на вокзале Ватерлоо. Ни такси, ни автобусы, конечно, не ходили, а звуки, которые во время затемнения можно принять за шум транспорта, на самом деле были эти проклятые самолеты-снаряды – как будто тикает гигантский часовой механизм, потикает и затихнет. А потом взрыв. Звездное небо озарялось пламенем и дымом, таких цветов больше не увидишь, потому что сейчас небо над Лондоном постоянно красное, звезд не разглядеть. И вот я иду, новолуние. Эти летучие снаряды, в отличие от бомбардировщиков, летали и без луны. Бомбардировщики-то уже не летали, а все равно от луны страшно. И вот я шел, за спиной набитый рюкзак, проваливался в выбоины, слушал свист этих снарядов. Через час или два понял, что иду на самый настоящий пожар. Пляшет вдалеке, прямо по курсу, зарево, светятся языки пламени, в воздухе кирпичная пыль, жара кругом нестерпимая, стены раскалены, не дотронуться. Чем ближе я подбираюсь к дому, тем больше разрушений, тем страшнее. Смотрю – заграждение, цепи людей с ведрами, одинокая пожарная машина поливает вяло из брандспойта. Ринулся в сторону дома, прямо через заслон. Меня пытаются остановить, а я кричу, это мой дом, там моя жена! Чуть не сшиб кого-то, бегу, бегу… прах под ногами… Смотрю, а от дома остались только стены. Крыша и спальни рухнули на первый этаж. Ее могло накрыть чем-нибудь, думаю я, и давай оттаскивать кирпичи и обгоревшие балки, обжег руки. А они тянут меня сзади, кричат. Передо мной яма в полу гостиной, кто-то дергает меня за воротник. Поднимаю глаза и вижу – она, в куртке пожарного поверх ночной сорочки, раскромсанной на полоски стеклом, волосы обгорели, растрепались, лицо – черное как ночь, бровей не видно… руки горячие, в саже, с обломанными ногтями…

– Ничего в мире не осталось, – сказала Дидди. – Кроме друг друга. И вы ей сказали, что, как Эней, искали Креусу в горящей Трое[151]. А она ответила: «Я не призрак, я плоть и кровь»… И губы их встретились, на языках сажа, а в легких – пылающий город. Да, плоть и кровь.

Джеймс задрожал. Он ужасно устал, запутался и был отчего-то почти уверен: все это предвещает ему смерть или как минимум сумасшествие, а если он сойдет с ума или умрет, что станется с Мэдди, у которой крыша едет?

– Кто вы? – спросил он надтреснуто. – Зачем пришли?

– А сами не догадываетесь? – мягко спросила она. – Я фетч[152].

– Вещий призрак?

Она сидела в его кресле, улыбалась и тянула время, такая гладкая, темная, в красном шелке.

– Двойник Мэделин? – переспросил Джеймс.

– Можно и так сказать. Ты никогда не хотел ничего слышать о сверхъестественном. Отшучивался, когда разговор касался астрологии, или ясновидения, или потустороннего мира.

– Астрономия – это тайна, – по обыкновению, ответил Джеймс. – Большая тайна. Мы летали под звездами, пестревшими в небе, как маргаритки на лугу. Теперь таких не увидишь.

– В небе и на земле, Джеймс, есть многое, чего ты не видишь. Эфирное тело может отделиться от… от плоти. И бродить по церковному кладбищу. Оно жаждет освободиться. Она – тоже.

– Но ведь и я сам… – сказал Джеймс. – И тебе ли не знать, что я думал об этом.

– Ты не делаешь этого, потому что считаешь: это эгоистично – освободиться самому. А о ней ты совсем не думаешь, иначе бы знал, чего хочет она. Чего хочу я.

– Дидона, – сказал Джеймс, впервые назвав ее настоящим именем, – она не ведает, чего хочет, она не может даже хотеть или не хотеть в полном смысле. У нее в голове полно бляшек и комочков…

– Не зли меня, – произнесла Дидона голосом Мэделин. – А как же те молодые немцы в войну? У них перед глазами проносились их жизни, их любимые, их родители, их было можно… А твои же молодые пилоты на заданиях, с отличными мозгами, в которых пел ум, надежда, мудрый, спасающий страх, – их, значит, тоже можно. А жалкую тушу с розовой лентой…

– Вечно ты передергиваешь.

– Просто хочу докопаться до сути, понять, в чем секрет.

Она поднялась и направилась к двери. Джеймс встал проводить. Он хотел промолчать, быть сильным, но услышал собственный голос:

– Ты придешь еще?

Черные шелковистые волосы, красное шелковое платье, старомодные шелковые чулки: идеально прямые стрелки поднимаются вверх по безупречным стройным ногам.

– Не знаю. Посмотрим, – ответила Дидди. – Сам понимаешь. Посмотрим.

Утром он уже не сомневался, что она приходила: доказательства налицо. Помада на стакане, украшенная ленточкой коробка конфет. Маленькая красная По улыбается из полиэтилена. Ему показалось, что Диана Фэби странно на него смотрит. Предложил конфету – отказалась. Крепкими черными пальцами взяла По:

– Достать?

– Нет. Пусть пока остается в пакете.

– Вижу, к вам опять приходили, – сказала Диана Фэби.

– Да, – ответил Джеймс.

Диана Фэби пожала плечами. В тот день она ушла довольно рано.

В телевизоре, в ярком дневном свете, телепузики сидели на краях своих люлек-гробиков, закутанные в мерцающие одеяльца, похожие на парашютный шелк или на такие серебристые покрывала, которыми отогревают тех, кто переохладился или кого вытащили из воды. Вот они упали в кроватки, как сбитые кегли, и захрапели каждый на свой лад, особенным храпом. Из-под пола высунулся «перископ» и заговорил так ласково, певуче, с полуамериканским акцентом: Телепузики, ночь настала. Ночь, отозвалась Мэдди, у которой крыша едет, и снова, сквозь зубы, все более сердито: ночь, ночь, ночь, ночь.

– Пойдем-ка в кровать, – позвал Джеймс очень мягко, поправляя розовую ленту.

– Ночь, – повторила Мэдди.

– Отдохнешь, – сказал Джеймс. – До поры.

Примечания

1

«Come live with me, and be my love» – первая строка пасторального стихотворения Кристофера Марло «Страстный пастух – своей возлюбленной» (1592), ставшего поводом для поэтических ответов современников, в том числе Дж. Донна (стихотворение «Приманка»). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Мехмет II (1432–1481) – турецкий султан, проводил завоевательную политику в Малой Азии и на Балканах. В 1453 г. захватил Константинополь и сделал его столицей Османской империи, положив конец существованию Византии.

3

Намек на памфлет Джеффри Чосера (1340?–1400) «Птичий парламент».

4

Золотой Рог – бухта у европейских берегов южного входа в Босфор; на обоих берегах – город и порт Стамбул.

5

Джон Мильтон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель. Имеется в виду его поэма «Потерянный рай» (1667).

6

Саскачеван – провинция на юге центральной части Канады.

7

Сан-Паулу – крупнейший город и экономический центр Бразилии.

8

Примроуз-Хилл – небольшая возвышенность в Лондоне, в северной части Риджентс-парка; букв. «холм примул».

9

«Кентерберийские рассказы» (1386–1400) – крупнейшее и самое знаменитое произведение Джеффри Чосера.

10

Персефона (рим. Прозерпина) – дочь Деметры и Зевса, жена Аида; в греческой мифологии богиня плодородия и подземного царства.

11

Деметра (рим. Церера) – греческая богиня плодородия и земледелия, дочь Кроноса и Реи, сестра и супруга Зевса. Когда Аид похищает ее дочь Персефону, Деметра предается такому горю, что на земле наступает голод, гибнут люди, и Зевс приказывает вернуть Персефону матери. Персефона возвращается, и земля вновь расцветает, однако треть года Персефона посвящает своему мужу Аиду и проводит в подземном царстве.

12

В известной трагедии Шекспира Макбету на пиру является окровавленный призрак его друга Банко, полководца шотландского короля Дункана; Банко был убит по приказу Макбета.

13

Иов – в иудаических и христианских преданиях страдающий праведник, испытываемый Сатаной с дозволения Яхве; главный герой ветхозаветной Книги Иова; основное кредо его: «Господь дал, Господь и взял – благословенно имя Господне!»

14

Джованни Беллини (1430–1516) – итальянский художник из знаменитой семьи живописцев венецианской школы.

15

Новалис (Фридрих фон Харденберг; 1772–1801) – немецкий поэт и философ, представитель йенской школы романтизма.

16

Сулейман (Сулайман, Соломон) – сын Дауда, соответствует библейскому царю Соломону. Один из любимых героев исламского фольклора. На перстне Сулеймана, по преданию, было вырезано так называемое величайшее из 99 имен Аллаха, знание которого будто бы давало ему власть над джиннами, птицами и ветрами. Перстень Сулеймана с печатью, имевший форму шестиконечной звезды, считался у мусульман сильнейшим талисманом.

17

Иблис – в мусульманской мифологии дьявол.

18

Ифрит – неверующий джинн; слуга Иблиса.

19

Мореход – главный персонаж поэмы С. Т. Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе» (1798), стремящийся каждому встречному рассказать свою историю.

20

Гильгамеш – шумерский и аккадский мифоэпический герой. Возможно, реальная историческая личность – пятый правитель 1-й династии города Урука в Шумере (конец XXVII – начало XXVI в. до н. э.). Очевидно, после смерти был обожествлен.

21

Иштар – в аккадской мифологии центральное женское божество, соответствует шумерской Инанне. Богиня плодородия и любви; богиня войны; астральное божество.

22

Кибела – греческая богиня, Великая мать богов. Символизирует неиссякаемое плодородие гор, лесов и зверей. Всегда пребывает в окружении безумствующих львов и пантер.

23

Астарта – в западносемитской мифологии богиня любви и плодородия, а также богиня-воительница; олицетворение планеты Венера.

24

Диана – римская богиня растительности, родовспоможения, отождествляемая с Артемидой и Гекатой; олицетворение Луны.

25

Таммуз – бог плодородия в Передней Азии; у шумеров Думузи, супруг Инанны (см. Иштар); полгода проводит под землей; умирающий и воскресающий бог, отождествляемый с греческим Адонисом и египетским Осирисом.

26

Небесный бык создан по просьбе Иштар ее отцом Ана (Ану), богом неба или «отцом богов», центральным божеством города Урука.

27

Старый солдат не совсем точен, ибо существуют различные точки зрения на этих духов. В аккадской мифологии ламассу (ламашту) – львиноголовая женщина-демон, поднимающаяся из подземного мира и насылающая на людей болезни, а также похищающая детей. Шеду (аккад.) – злые демоны, которым приносили в жертву животных и даже детей; имели зооморфный облик: косматые или с птичьими лапами.

28

Эдимму – души мертвых, ставшие пернатыми людьми-птицами; души тех мертвых, которые не получили погребения, становятся злыми утукку. Араллу – злые демоны подземного мира.

29

Сидури (Сидури Сабиту) – богиня, «хозяйка гостиницы», живущая на берегу моря.

30

Ур-Шанаби – перевозчик через «воды смерти» в царство мертвых.

31

Карагёз (букв. «черноглазый») и Хадживат – персонажи турецкого народного театра кукол; Карагёз – маска «простачка»; Хадживат – маска «грамотея».

32

Смирна – древнегреческое название Измира.

33

По некоторым преданиям, у царицы Савской были козлиные (ослиные) ноги; чтобы проверить, так ли это, Соломон заставил ее пройти по хрустальному полу, который она приняла за озеро.

34

Иные времена, иные нравы (фр.).

35

Пчела – символ Кибелы и Артемиды; до эллинистической эпохи жрецов Кибелы называли «пчелы» (как и жрецов Артемиды Эфесской). Артемида звалась «священная Пчела», ее жрицы – «пчелы», жрецы-евнухи – «трутни». Пчелами назывались и жрицы Деметры и Персефоны. Родоначальницей пчел считается нимфа Мелисса.

36

Аттис – в греческой мифологии бог фригийского происхождения, связанный с оргиастическим культом Кибелы. Аттис нарушает обет безбрачия, увлекшись нимфой, и Кибела губит нимфу, а Аттис сходит с ума, оскопляет себя и умирает.

37

Строка из поэмы С. Т. Кольриджа «Кубла Хан» (Перев. К. Бальмонта).

38

Еврипид (ок. 480–406 до н. э.) – древнегреческий поэт, драматург.

39

У. Шекспир. Гамлет. Перев. Б. Пастернака.

40

Святой Павел – в христианской традиции «апостол язычников», не знавший Иисуса Христа во время Его земной жизни и не входивший в число двенадцати апостолов, но в силу особого призвания и чрезвычайных миссионерских и богословских заслуг почитаемый как «первопрестольный апостол», сразу после Петра и вместе с ним. Был воспитан в строгой фарисейской традиции; преданность консервативному иудаизму внушила ему ненависть к первым христианам, однако же после чудесного ослепления Божественным светом и чудесного исцеления (явления ему Христа) начинает проповедовать христианство в Аравии, Дамаске, Антиохии, на Кипре, в Македонии, Афинах, Эфесе, Коринфе, пытаясь отвратить народ «от богов ложных» и обратить «к богу живому». Его встречают враждебно. Казнен в Риме вместе с апостолом Петром.

41

Мурад III – турецкий султан, правил в 1574–1595 гг.

42

Айя-София – храм Святой Софии в Стамбуле, наиболее значительный памятник византийского зодчества. Сооружен в 532–537 гг. Анфилием из Тралл и Исидором из Милета.

43

Герберт Маркузе (1898–1979) – немецко-американский философ и социолог. С 1934 г. жил в США. В 60-х гг. выдвинул идею о том, что рабочий класс якобы утратил революционную роль, которая перешла к «аутсайдерам» и радикальным слоям студенчества и интеллигенции. Теории Маркузе во многом определили идеологию левоэкстремистских движений на Западе.

44

Ататюрк (букв. «отец турок») Мустафа Кемаль (1881–1938) – руководитель национально-освободительной революции в Турции 1918–1923 гг. Первый президент (1923–1938) Турецкой Республики.

45

«Тристрам Шенди» («Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена») – роман Лоренса Стерна (1713–1768), английского священника и писателя, зачинателя литературы сентиментализма.

46

Ковры с коротким ворсом, паласы (перс.).

47

Я говорю по-французски (фр.). По-итальянски тоже. Бывал в Венеции (ит.).

48

Я предпочитаю французский (фр.).

49

Английский (фр.).

50

Сулейман I Кануни (Законодатель), в европейской литературе «Великолепный» (1495–1566) – турецкий султан, при котором Османская империя достигла высшего политического могущества.

51

Теннис на траве (фр.).

52

Шесть – шесть, первая партия. Решающая игра. Подает Беккер (англ., фр.).

53

Договорились (фр.).

54

Дерьмо собачье. Что это со мной? (нем.)

55

Дерьмо. Почему я не могу… (нем.)

56

Профессиональная оговорка (фр.).

57

Международное религиозно-светское общество «Гидеонс интернешнл», созданное в 1898 г., снабжает Библиями отели и гостиницы.

58

Песнь песней Соломона, 6: 10.

59

Там же, 8: 8.

60

Не англы, но ангелы (лат.).

61

Царица Савская – легендарная царица Сабейского царства (Сабы) в Южной Аравии. Услышав о славе царя Соломона, она (по одной из версий) прибыла в Иерусалим, чтобы испытать его загадками, и изумилась его мудрости. В мусульманской традиции носит имя Билкис.

62

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский лексикограф, издатель, критик, поэт, драматург, биограф.

63

Джордж Беркли (1685–1753) – английский философ, представитель субъективного идеализма.

64

Томас Гоббс (1588–1679) – английский философ, создатель первой законченной системы механистического материализма.

65

Феромоны – химические вещества, вырабатываемые эндокринными железами животных. К феромонам относятся половые аттрактанты, вещества тревоги, сбора и т. п.

66

Засахаренные каштаны (фр.).

67

Яблочный торт (фр.).

68

Тахмасп I Персидский (1513–1576) – шах из династии Сефевидов.

69

Бурса (Бруса) – город на северо-западе Турции. Основан во II в. до н. э. (Пруса). В 1326 г. завоеван турками и стал первой столицей Османского государства.

70

Селим II (1524–1574) – единственный оставшийся в живых сын Сулеймана Великолепного; правил в 1566–1574 гг.

71

Синаи (1489/90–1588) – знаменитый турецкий архитектор и инженер. Им построена, в частности, мечеть Сулеймание в Стамбуле (1550–1557).

72

Мурад III (1546–1595) – сын Селима II.

73

Мехмед III (1566–1603) – сын Мурада III.

74

Мустафа I (1590–1617) – сын Мехмеда III; свергнут с престола.

75

Осман II (1603–1622) – сын Ахмеда I и внук Мехмеда III; зверски задушен.

76

Мурад IV (1612–1640) – сын Ахмеда I, брат Османа II.

77

Ибрагим (1615–1648) – сын Ахмеда I, брат Мурада IV; известен своим безумием и экстравагантными выходками; убит.

78

Кай Кавус – в иранской мифологии второй царь из династии Кейянидов, богоборец. В «Шахнаме» Кай Кавус, желая уничтожить зло, отправляется в поход против царства дэвов, но, ослепленный, призывает на помощь богатыря Рустема, который освобождает его и возвращает ему зрение с помощью печени дэва. Рустем спасает Кай Кавуса и тогда, когда тот, соблазненный Иблисом, хочет подняться в небеса с помощью орлов, но вместе с обессилевшими птицами падает на землю.

79

Чимборасо – потухший вулкан в Эквадоре, в Андах; высота 6262 м.

80

Котопахи – вулкан в Эквадоре, в Андах; самый высокий действующий вулкан в мире; высота около 6000 м.

81

Попокатепетль – действующий вулкан в Мексике; высота 5452 м.

82

Эндрю Марвелл (1621–1678) – английский поэт и сатирик. Имеется в виду его знаменитое стихотворение «Застенчивой возлюбленной».

83

Кири Те Канава (р. 1944) – английская оперная певица.

84

Волшебная лоза – прут из ивы или орешника, который якобы указывает, где находятся грунтовые воды или металлы.

85

Самарра – город в Ираке на реке Тигр.

86

Джордж Элиот (Мэри Анн Эванс; 1819–1880) – английская писательница. Лидгейт – герой романа Дж. Элиот «Мидлмарч».

87

Томас Гейнсборо (1727–1788) – английский живописец.

88

Тысячелистник (ит.).

89

Старинное британское лакомство, известное со времен Тюдоров.

90

«Сад фонтанов» – устоявшийся русский перевод французского сочетания, буквально означающего «сад источника». Вообще, повторяющееся в рассказе слово «фонтан» (fountain) имеет в английском второе значение «источник».

91

Здесь и далее цитаты из трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра».

92

Квадратный дом – хорошо сохранившийся античный храм, построенный на рубеже эр.

93

Квадрат искусств – музей современного искусства, построенный в 1993 г.

94

«Троянской войны не будет» (1935) – пьеса Ж. Жироду.

95

Простите, мадам. Могу я вам чем-нибудь помочь? (фр.)

96

Источник Немауса (лат.). Имеется в виду источник, бивший в древности из холма посреди города. Сегодня это украшенный скульптурами пруд в Саду фонтанов.

97

Брандад из трески, мелко рубленная запеченная треска (фр.).

98

«Речи Гримнира» – одна из поэм Старшей Эдды.

99

Ну и пусть (фр.).

100

Ганадерия – ферма, где разводят боевых быков.

101

Крокодил, священное животное древних жрецов, был набальзамирован после смерти. Таких крокодилов во множестве находят в гробницах (фр.).

102

Человек, толкователь и слуга природы, не может познать ее иначе как наблюдением (фр.).

103

Тессера – каменный элемент мозаики.

104

Цитата из трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра».

105

Здесь: фантом, видение (ит.).

106

Норны – богини судьбы в скандинавской мифологии.

107

Башня, построенная в III в. до н. э. как часть городских укреплений. Находится на территории Сада фонтанов.

108

Здесь: товарищ, спутник, компаньон (норв., фр.).

109

Автор, возможно, намекает на сходство современной скульптуры и древней египетской статуи Мемнона Младшего – фараона Рамзеса II (не путать с колоссами Мемнона).

110

Фаэна – последняя часть корриды, когда матадор должен убить быка.

111

Здесь: умерщвление, предание смерти (фр.).

112

Цитата из трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра».

113

Пьер Ронсар, из «Первой книги любви» (пер. с фр. В. Кормана). Рисунок А. Матисса, ставший в оригинале заставкой к этому рассказу, создан под впечатлением сонета Ронсара.

114

Неказисто (фр.).

115

Дэвид Хокни (р. 1937) – английский художник, график и дизайнер, один из основоположников поп-арта в живописи.

116

Сладострастие (фр.). «Luxe, calme et volupté» – название картины А. Матисса (1904). В традиционном русском переводе – «Роскошь, покой и наслаждение». Названием картины послужила строка из стихотворения Ш. Бодлера «Приглашение к путешествию». В переводе И. Озеровой это сочетание в стихотворении Бодлера читается так: «Сладострастье, роскошь и покой».

117

Ну и ладно (фр.).

118

Фасциола, шистосома – разновидности червей, паразитирующих на человеческом организме.

119

Ламия – в греческой мифологии дочь Посейдона, возлюбленная Зевса, из ревности превращенная супругой Зевса Герой в чудовище. Образ перешел в фольклор народов Европы, где ламиями стали называть злых духов с головой женщины и телом змеи.

120

Имеется в виду поэма Дж. Китса «Ламия» (1819) на сюжет, заимствованный из «Жизни Аполлония Тианского» Флавия Филострата. В поэме змееподобная Ламия, влюбленная в коринфского юношу Ликия, просит Гермеса придать ей человеческий облик. Гермес выполняет ее просьбу. На свадьбе Ликия и Ламии старый философ, учитель Ликия, уличает Ламию в том, что она перевоплощенная змея. Ламия исчезает, и убитый горем Ликий умирает.

121

Мэри Дуглас (1921–2007) – английский антрополог структуралистского направления, специалист по сопоставительному религиоведению.

122

У каждого свои заморочки (фр.). Буквально: «У каждого своя грязь».

123

Перев. С. Сухарева.

124

Руперт Хенцау – негодяй-аристократ из приключенческих романов английского писателя Энтони Хоупа («Узник замка Зенда» и др.) и поставленных по ним фильмов.

125

«Волчата» – отряды скаутов, в которые входят мальчики, «брауни» – отряды скаутов для девочек.

126

У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сц. 2. Перев. М. Лозинского.

127

Серия книг английской художницы Сисели Мэри Баркер.

128

Персонажи детских сказок писательниц Беатрикс Поттер и Элисон Аттли.

129

Здесь и далее упоминаются современные английские художники-абстракционисты экспрессионистского направления, которых автор любит, о которых писала статьи, а с некоторыми была хорошо знакома.

130

Судя по всему, описана известная картина «Урок анатомии доктора Фредерика Рюйша» (1670) кисти Яна ван Нека; в действительности мальчик был сыном доктора.

131

Группа английских интеллектуалов, писателей и художников, выпускников Кембриджа, объединенных сложными семейными, дружескими, творческими отношениями, существовала в различных видах с начала XX в. вплоть до 1960-х гг., когда пережила своего рода второе рождение.

132

Институт истории искусства в составе Лондонского университета на правах самоуправляемого колледжа, располагающий собственным богатым художественным собранием.

133

Эндрю Логан (р. 1945) – современный эксцентричный английский скульптор, художник, ювелир, соединивший в творчестве поп-арт и неоромантизм.

134

Лондонские поля – парк и район на северо-востоке Лондона.

135

В разговоре с известным писателем, эссеистом и лексикографом Сэмюэлем Джонсоном его будущий биограф Джеймс Босуэлл заметил, что идеи епископа Беркли (отрицание существования материального мира) опровергнуть невозможно. В ответ на это Джонсон пнул оказавшийся поблизости огромный камень и ответил: «Я опровергаю это так».

136

Строка из песни Ариэля (У. Шекспир. Буря. Акт I, сц. 2):

Отец твой спит на дне морском.

Кораллом стали кости в нем.

Два перла там, где взор сиял.

Он не исчез и не пропал,

Но пышно, чудно превращен

В сокровища морские он.

Вот похоронный слышен звон:

Звонят наяды: динь-динь-дон!

(Перев. Т. Щепкиной-Куперник)

137

Коракль – лодка, представляющая собой каркас из дерева или ивовых прутьев, обтянутый кожами животных.

138

Графис письменный – разновидность лишайника. Его поверхность покрыта извилистыми черными штрихами, напоминающими древние арабские письмена.

139

Слова Банко о ведьмах (У. Шекспир. Макбет. Акт I, сц. 3):

Земля, как и вода, содержит газы —

И это были пузыри земли.

(Перев. А. Кронеберга)

140

«Сеется в уничижении, восстает в славе» (1 Кор. 15:43).

141

«Бутс» – сеть аптек в Англии.

142

Dipsy – пьяный, хмельной (сленг).

143

Министерство, созданное на короткое время в конце Первой мировой войны и возрожденное во время Второй мировой, занимавшееся пропагандой и цензурой.

144

«O pater, anne aliquas ad caelum hinc ire putandum est sublimis animas iterumque ad tarda reverti corpora?» – «Мыслимо ль это, отец, чтоб отсюда души стремились снова подняться на свет и облечься тягостной плотью?» (лат.) – Энеида. Книга VI. Перев. С. Ошерова.

145

Блуждать, бродить (лат.).

146

Дидона (лат. Dido) – имя легендарной основательницы Карфагена (конец IX в. до н. э.), возлюбленной Энея. В VI книге «Энеиды» Эней встречает тень погибшей Дидоны.

147

А. Теннисон. In Memoriam A. H. H.

148

«Ты – райский дух, а я приговорен» (У. Шекспир. Король Лир. Акт IV, сц. 7. Перев. Б. Пастернака).

149

Диафан (от лат. diaphanus – прозрачный) – тонкая беленая ткань с прозрачным рисунком.

150

У Вергилия в «Энеиде» (Книга VI) Харон сравнивает души умерших с листьями в лесу, которые в «холод осенний / падают наземь с дерев» (Перев. С. Ошерова).

151

Вергилий. Энеида. Книга II.

152

В ирландском фольклоре призрак-двойник живого человека; являясь ночью, предвещает смерть.

Content

А. С. Байетт
Чудеса и фантазии

Джинн в бутылке из стекла «соловьиный глаз» Пять сказок

Стеклянный гроб

История Годэ

История старшей принцессы

Драконий дух

Джинн в бутылке из стекла «соловьиный глаз»

Духи стихий Рассказы про пламя и лед

Крокодиловы слезы

Ламия в Севеннах

Холод и зной

Побирушка

Иаиль

Христос в доме Марфы и Марии

Черная книжка рассказов

Лесная тварь

Телесный художник

Каменная женщина

Литературное сырье

Розовая лента

Примечания