Александр Стесин

Путем чая. Путевые заметки в строчку и в столбик

Часть I

Лесные люди

«Югра же людье есть язык нем, и соседять с самоядью на полунощных странах. Югра же рекоша отроку моему дивьно мы находихом чюдо, его же несмы слышали преже сих лет, се же третье лето поча быти: суть горы заидуче в луку море, им же высота ако до небесе, и в горах тех кличь велик и говор, и секуть гору, хотяще высечися; и в горе той просечено оконце мало, и туде молвять, и есть не разумети языку их… Есть же путь до гор тех непроходим пропастьми, снегом и лесом, тем же не доходим их всегда; есть же и подаль на полунощии».

Рассказ Гюряты Роговича из «Повести временных лет», 1096 г.

Легенды: Пелымское княжество

Последними исчезают имена – не те, которыми называли людей, а те, которыми люди называли свое пространство. Вишера, Лозьва, Вижай – названия рек, унаследованные от племен, населявших территорию Северного Урала задолго до прихода угров; единственные слова, оставшиеся от давно вымерших, давно безымянных народов. Топонимы долговечней этнонимов. Имя рек – имя рода.

Летом 1483 года по этим рекам прошли судовые рати Федора Курбского-Черного и Ивана Салтыка-Травина, посланные Иваном III в военный поход на Пелымское княжество, которое в ту пору (правление Асыки и его сына Юмшана) достигло своего расцвета. В Никоновской и Устюжной летописях подробно описан тот поход, продлившийся шесть месяцев: горный волок через перевалы Среднего Урала, сплав по обмелевшим притокам Лозьвы. Ушкуи и пушки тянули бечевой; ядра, пищали, весла и тюки с провизией несли на плечах… В отличие от всех предыдущих кампаний (начиная с 1032 года новгородские дружины неоднократно «ходили на Югру» и каждый раз терпели поражение) предприятие Курбского-Черного и Салтыка-Травина увенчалось успехом: 1 октября 1483 года вогулы были разбиты, князь Юмшан бежал с поля боя. Как известно, историю пишут победители.

Сведений о прошлом манси сравнительно мало. Известно, что в XI–XII веках мансийские юрты и паули начали объединяться в княжества. К середине XIV века Пелымское, Кондинское и Табаринское княжества объединились в Пелымское государство; малые князцы подчинились большому князю. Власть большого князя в свою очередь ограничивалась Народным собранием, Советом старейшин и главным шаманом (памом). Помимо народного ополчения в княжестве существовала постоянная армия – дружина богатырей (отыров); во время сражений отыры первыми шли в атаку на боевых лосях.

В отличие от оленеводов тундры – ненцев и ямальских хантов, – чьи земли граничили с Пелымским княжеством на севере, манси были таежными охотниками. Там, где путь «непроходим пропастьми, снегом и лесом», располагалось их таежное государство. На сегодняшний день узнать об этом народе можно не только из русских летописей и записок этнографов, но и из рассказов стариков, в том числе и последнего потомка пелымских князей Константина Шешкина.

Семидесятишестилетний охотник дед Костя, младший брат художника Петра Шешкина, живет один в полузаброшенном поселке Бурмантово. С виду он похож на старичка-боровичка: низкорослый старик с белой окладистой бородой и полупьяными-полусмеющимися глазами. В молодости Шешкин служил в войсках МВД, потом сидел за убийство. По слухам, он хранитель тайны местонахождения Сарни-Эквы (легендарной Золотой Бабы, за которой охотились все кому не лень: новгородские ушкуйники во времена Асыки и Юмшана, миссионер Григорий Новицкий в XVIII веке, отряды НКВД в конце 30-х годов). Он готов говорить часами; в его репертуаре – многочисленные предания о богатырях, князьях и войнах. Кажется, он действительно многое помнит, но бóльшая часть из того, что он с таким упоением рассказывает пришельцам, – выдумка. Правду нельзя рассказывать чужим, а из своих давным-давно никого не осталось.

Предварительные данные

По переписи населения 2002 года, в Ханты-Мансийском автономном округе (ХМАО) Тюменской области проживает около 11 000 манси. В последние годы много внимания уделяется «возрождению мансийской культуры и развитию этнотуризма»: в восстановленных деревнях строят туристические комплексы, то и дело устраивают всевозможные выставки, фестивали и показательные выступления. Паломников, стекающихся отовсюду в поисках настоящего северного колорита, приветствуют аборигены в национальных костюмах; любителям острых ощущений предлагают различные виды «экстрима»: переночевать в юрте, попасти оленей, побывать на Медвежьем празднике или даже поохотиться вместе с манси. Словом, нормальное «сафари для белых людей». Вряд ли кого-нибудь удивит тот факт, что традиционной культуры манси в этой стране пятизвездочных чумов и пластмассовых шаманов осталось крайне мало: около половины мансийского населения Тюменской области – горожане; подавляющее большинство считает родным русский язык.

Между тем традиционные быт и культура «лесных людей» во многом сохранились среди тех немногочисленных представителей народа, что живут в соседнем регионе, на севере Свердловской области, там, где в XV веке располагалось Пелымское княжество, а в XX – один из самых «строгих» лагерей архипелага ГУЛАГ. Считается, что в Ивдельском районе и на Пелыме осталось около 140 манси. Именно к ним приезжают исследователи из ХМАО, собирающие этнографические материалы и экспонаты для музеев. Здесь до сих пор существуют оторванные от цивилизации родовые селения (паули) основных фамилий: Самбиндаловы, Куриковы, Анямовы, Бахтияровы, Хандыбины, Пеликовы, Тасмановы, Пакины… Кстати, при всей своей русифицированности это исконно мансийские фамилии: Анямов – от «аням» (нарядный), Самбиндалов – от «сампинтал» (слепой), Тасманов – заносчивый, Пакин – тот, у кого есть шишки.

В здешних лесах находятся также два уцелевших многосемейных поселка – Тресколье и Лепля, – чуть ли не единственные места, где до сих пор говорят на чистом мансийском языке. До этих поселков, затерявшихся в тайге и не обозначенных на картах, уже который год пытаются добраться наши знакомые этнографы, специалисты по культуре и генеалогии пелымских и лозьвинских манси. Они любезно согласились взять нас в одну из своих экспедиций.

Прибытие

По сравнению с шестимесячным путешествием Курбского-Черного все не так уж плохо: за 15 часов поезд дальнего следования покрывает расстояние от Екатеринбурга до Североуральска; от Североуральска до Ивделя (последнего крупного населенного пункта на нашем пути) – час на машине; от Ивделя – еще четыре-пять часов езды по «земле незнаемой».

Наша команда состоит из пяти человек: три профессиональных путешественника-этнографа (Наташа, Влад и Сергей Султанович) и два энтузиаста-неофита (то есть мы с Аллой).

Наутро, высадившись в Североуральске, мы долго ищем водителя – того, который провез бы нас по тайге на своем «Урале» или гусеничном вездеходе. К полудню, договорившись о транспорте и дожидаясь оного, идем гулять по городу. По существу, это не город, а спальный район любого из больших городов предыдущей эпохи. Тут можно вспомнить многое из советского детства. Спальный район или спальный вагон, несколько десятилетий назад отцепленный от состава.

Через восемь часов, потребовавшихся для починки огромного грузовика «Егерь», экспедиция погрузится в кабину и водитель Олег, который за немалые деньги согласился оставить нас в пункт назначения, хрипло буркнет: «Поехали!»

Участок пути до Ивделя сравнительно легкий: большей частью асфальтированная дорога, местами – грунт. Дальше начинается бездорожье, тряска по узкоколейкам, переезды «вброд» через речки Питим и Вижай. Бесконечная таежная глушь, изредка перемежающаяся с полузаброшенными селениями и покосившимися знаками «Режимная территория». Угрюмые темно-серые скалы. На одной из них безымянными зэками вырублены профили Ленина и Сталина. Поселок Ушма, с которого должна начаться экспедиция, уже где-то рядом.

На протяжении всего маршрута от Ивделя до Ушмы с пассажирами «Егеря» происходит примерно то же, что с бельем в барабане стиральной машины. Трудно представить себе, как пробирались через эти чащобы «коренные» жители, колонизаторы двух мастей: угорские кочевники, две тысячи лет назад пришедшие с юга, в ту пору еще не оседлавшие своих боевых лосей, и отряды заключенных, прибывавшие сюда всего несколько десятилетий назад.

Для последних здесь были предусмотрены четыре режима и поселения. Это ИвдельЛаг, система из семи лагерей, учрежденная по приказу Сталина в 30-х годах. Поселок Ушма – первое в Советском Союзе поселение-колония, где заключенные и расконвоированные работали на лесоповале. Как известно, «лесные лагеря» строили сами зэки, живя в балаганах из жердей и лапника, отапливаемых кострами. Кажется, в одну из таких колоний был отправлен мой дед, выходец из Румынии («перемещенное лицо с западных территорий»). Те, кто возвращался из таких мест, давали расписку о неразглашении условий содержания; за всю жизнь дед не обмолвился ни словом.

С конца семидесятых лагерь пустует, и до недавнего времени население Ушмы исчислялось одним жителем – манси Степаном Анямовым. Два года назад администрация Ивдельского района приняла решение построить на месте бывшего ГУЛАГа поселок для мансийских семей. Наняли строителей – бригаду из одиннадцати человек.

В вечер нашего прибытия строители, оказавшиеся шестнадцатилетними пацанами с щербатыми улыбками и «знаковыми» наколками, пришли знакомиться, не успели мы развести костер. Впечатление они производили скорее приятное: не лезли с излишними вопросами, а просто, как могли, поддерживали светскую беседу, терпеливо дожидаясь, когда нальют. Рассказывали о своей работе, о том, что строят поселок «для мансей, только манся тут жить не станет, по лесу разбегутся»… Наконец терпение подрядчиков было вознаграждено: их угостили, но – во избежание эксцессов – наливали не спирт, а доселе неведомый им глинтвейн, только что сваренный на костре. Когда глинтвейн закончился, так и не оказав ожидаемого действия, энтузиазм быстро угас, и наши новые знакомые поспешили откланяться, внезапно вспомнив, что их давно ждет бригадир.

В ту ночь мы решили не ставить палаток, а заночевать в свежевыстроенной мансийской бане. Кое-как расположились на полу и на скамейках, одолеваемые несметным полчищем комаров. Примостившись в углу, я поставил рядом с собой «противокомарную» свечку. Свечка подействовала: комары перестали кусать. Но и подыхать не спешили. Летая где-то над головой, они зловеще гудели своими авиационными моторчиками. Затем в ход пошла тяжелая артиллерия – со стены на меня посыпались какие-то вогульские тараканы. Единственный выход – забраться в спальник с головой и застегнуть молнию. Не продохнуть, зато без насекомых. Под утро полубред бессонницы оформился в жутковатый короткометражный фильм. В фильме фигурировали гигантские комары-истребители, деревянные идолы с фотографий из Североуральского музея, башкирский егерь Сергей Султанович в костюме шамана. Первый сон на мансийской земле.

Ушма. Дядя Рома

Степана Анямова не оказалось дома: как раз накануне нашего приезда он ушел в горы за золотым корнем. Об этом сообщил нам один из вчерашних гостей, решивший проведать нас с утра («От работы отлынивает, вот и пришел проведать», – пояснил Султаныч). Максим – так звали отлынивающего работника – неторопливо брел по берегу Лозьвы в компании коренастой, низкорослой девушки с русыми волосами, сильно выдающимися скулами и раскосыми голубыми глазами.

– А вас как звать? – обратилась Наташа к спутнице Максима.

– Таня.

– А по фамилии как?

– Анямова.

– Вы-то нам и нужны… Мы тут вчера в Североуральском музее как раз запись слушали. Там кто-то из Анямовых пел и на санквылтапе играл. Это не ваши родственники были?

– А это, может, мамка моя была. Она у нас песни поет.

– А можно будет попозже к вам в гости заглянуть?

– Ага, можно, ага. Мы вон там вот живем. Только там нет никого. Все в Тресколье. А тут только мы с сестрой, и дядя Рома вот погостить пришел. Я тут поваром работаю для строителей.

– А в Тресколье дорогу вы нам не покажете?

– Ага, покажем, да. Если дядя Рома отпустит.

Когда они отошли чуть подальше, Наташа объяснила, что Тресколье находится где-то совсем недалеко от Ушмы, но надеяться на визит не стоит: манси никогда не показывают посторонним дорогу в свой главный поселок. Как свидетельствуют многие этнографы, это один из самых «закрытых» народов Русского Севера.

– Так ведь она же вроде согласилась показать?

– Да нет, это просто у них присказка такая: «ага, да, ага…»! – засмеялась Наташа. – Вот, например, спрашиваю я как-то раз у дяди Пети Хандыбина, много ли осталось Хандыбиных в их родовом селении. Он мне: «Ага, ага». – «Много?» – переспрашиваю. «Ага, да…» – «Ну сколько?» Он на меня смотрит недоумевающе: «Чего-чего? Так ведь… никого не осталось-то».

Мы шли друг за другом по узкой тропинке, протоптанной между заросшим лугом и неглубоким оврагом, за которым начинался лес. Лозьва – одна из священных рек манси – разделяла поселок на две части. Попасть на другой берег (туда, где находится жилище Степана Анямова) можно было лишь по подвесному бревенчатому мосту. Половина бревен была выбита, и все сооружение было настолько шатким, что казалось, любой переход через этот рубикон легко может стать последним. Впереди виднелись полуразрушенные постройки, кое-где еще огороженные колючей проволокой.

КПП, бараки, казармы, лагерный ларек. Все постройки в зоне деревянные, кроме БУРа. Внутри БУРа всё как после бомбежки: обвалившиеся стены, входы-выходы завалены балками и кирпичами. В общей камере до сих пор стоят нары и оцинкованная параша, но нет пола – просто голая земля, поросшая щетинистыми сорняками, какой-то хищной инопланетной флорой. В карцерах же есть и пол, и бетонные стены, есть маленькие зарешеченные окошки, через которые почти не проникает свет. Особенно впечатлила одна из этих одиночек. Стены в ней сплошь утыканы гвоздями, чтобы узник не мог прислониться, а пол весь в шипах – долго на нем не просидишь. Таким образом, если нары пристегнуть к стене, заключенному остается либо стоять, либо сидеть на корточках.

Местные жители постепенно разбирали бараки по доскам. Лишь несколько «предметов быта» не успели еще найти своих хозяев: среди груды досок и металлолома попадались то непарный сапог, то ржавое ведро.

На полу одного из офицерских домиков валялась книга, вернее, то, что когда-то было книгой, – ворох пожелтевших заляпанных страниц печатного текста. «В прошлый раз мы еще находили детские игрушки, – прокомментировал Влад, – но, видимо, манси их уже оприходовали… Вообще-то в Ушме было сразу всё: и лагерь особого режима с рабочей зоной, и поселения… Мне один манси рассказывал – он тогда здесь работал на лесобирже, – так вот он говорил, что на вышках в основном женщины стояли. Считалось, что они более бдительные, что ли, ну и пьют меньше… Здесь от самой тюрьмы, как видишь, мало что осталось. А вот в Хорпии – там всё в целости и сохранности. В общем, сам всё увидишь…»

У Анямовых нас встретил тот самый бригадир, на которого вчера ссылались ребята, не удовлетворенные нашим глинтвейном. Это был высокий мужик лет сорока, с глубоким шрамом от ножевого ранения, проходящим через всю грудь. Он смотрел на собеседника немигающим взглядом; лицо не меняло выражения, даже когда он смеялся.

«Этот – из сидевших», – предположил Влад. Впрочем, так же можно было охарактеризовать и остальных местных жителей. Народ, видавший виды. С ними стараешься «правильно контактировать», не говорить лишнего и все время чувствуешь, как тебя «прощупывают».

Во дворе анямовского дома стояла кирпичная печь; рядом была подвешена сетка с вяленой лосятиной. В стену сарая было вбито несколько гвоздей, на которых висели медвежьи и лосиные челюсти. Из двухкассетного магнитофона, установленного на ступеньках и включенного на полную громкость, лился лагерный шансон.

Как известно, один из самых испытанных способов войти в контакт с аборигенами – продемонстрировать рудиментарное владение их языком или хотя бы знание нескольких фраз. Я уже держал наготове свое «Пася рума, ам намум Саша», но в последний момент, к счастью, одумался. Наташа, человек куда более опытный и осведомленный, пошла другим путем. Поздоровавшись с сестрами Анямовыми, она сразу завела разговор об общих знакомых: справилась о здоровье тети Ани Хандыбиной, вспомнила, что у кого-то из Пакиных недавно родился мальчик… «Так нет больше мальчика, – отозвалась Таня. – Простудился он как-то, мамка стала его солью лечить, горло ему грела. А потом заснула, не уследила – соль-то горло пережгла – и всё…»

Разговор явно не клеился. В критический момент обоюдного дискомфорта Таня вдруг спохватилась: «Так вы ж в Тресколье хотели, да? Сейчас позову дядю Рому». Зайдя в избу, она обратилась к кому-то по-мансийски. В ответ послышалось кряхтенье, затем – пятиминутная тирада на угорском наречии, пересыпаемая русским матом. Наконец говорящий замолчал, а через минуту резюмировал по-русски: «Всю ночь спать не дают».

На крыльцо вышел маленький человечек с большой головой. Больше всего он походил на гномика из мультфильмов, разве что без бороды, и одежда не совсем подходящая: треники, футболка, старая бейсбольная кепка с надписью «New York». Мы представились. «Ага, будем знакомы, да, – затараторил человечек, – я дядя Рома. Ну это меня все так зовут, потому что мне уже за пятьдесят. Я у них, получается, за старшего, ну? А вы сами откуда будете? Этнографы, да? Пойдемте, я вам все покажу. Мансийский поселок, ага. Тут, знаете, бывает, дорогу не показывают. В тайне держат, ну. А чего таить, все равно уже скоро ничего не будет. А так вы всё запишете, пофотографируете, хоть память какая о нас останется… Ну пойдем, тут недалеко».

По Наташиным наблюдениям, большинство манси выбирают одну из двух стратегий общения: одни не рассказывают ровным счетом ничего, другие рассказывают всё – легенды, обычаи, обряды, – но ничего не показывают, и, как выясняется позже, всё рассказанное ими было придумано на ходу. Дядя Рома не принадлежал ни к одной из этих категорий. В Тресколье о нем говорили то как о юродивом, то как о местном философе. Жена его умерла родами двадцать с лишним лет назад, оставив сына Колю. Растить Колю помогал брат дяди Ромы, Василий. Несколько лет назад Коля перебрался в Ивдель (теперь он работает там на спиртзаводе). Примерно тогда же от дяди Ромы «ушел» и брат Вася: пьяный охотник из другого селения якобы принял его за лося… «Так что теперь вот живу один», – заключил повествование наш новый знакомый. По-русски он говорил с сильным акцентом (мансийский акцент слегка напоминает эстонский), но в первые же пять минут общения его речь обнаружила довольно обширный словарный запас.

Когда дядя Рома говорил про «недалеко», он имел в виду: по мансийским меркам. 40 километров здесь считаются расстоянием, которое нетрудно осилить пешком. До Тресколья было всего километров десять, но идти нужно было через тайгу и болота, и, хотя наш проводник все время советовал нам идти «по тропинке» («Идем лучше здесь, здесь тропинка»), никаких тропинок никто, кроме него, не видел. Он шел напролом. Казалось, он вовсе не замечал комаров и мошки, облепляющих все тело (вспоминались истории об излюбленной лагерной пытке, когда заключенного в голом виде «выставляли на комариков»).

Через полтора часа мы вышли к реке. «Манси никог-та не блу-дит, просто толго хо-дит», – нараспев и с подчеркнутым акцентом произнес дядя Рома. Пошарив в тальнике, он извлек оттуда пару охотничьих сапог: «Я их всегда здесь храню. В них легче вброд переходить». За неимением сапог (знали бы, захватили бы бахилы из лагеря!) мы решили идти босиком: сняли обувь, закатали штаны и последовали за проводником. Это была быстротечная река. Вода оказалась высокой (по пояс), дно – каменистым. Где-то на середине Алла попала в стремнину. Я бросился к ней, поскользнулся, и один из моих ботинок выпал из рук. Течение унесло его, прежде чем я успел до него дотянуться. «Как же ты дальше пойдешь?» – «Как, как, босиком, как же еще!» Выкарабкавшись на берег, мы побежали догонять остальных. Через несколько метров мои ступни уже были в крови.

– Дядя Рома, подождите, Саша потерял ботинок, ему не в чем дальше идти! – закричали Алла и Наташа.

– О-па, ух ты, о-па, как же вы так, ой-ой-ой… Ну пускай мои сапоги наденет… Как же вас угораздило, у-у? – забормотал дядя Рома, заметно теряя интерес к нам и ко всему происходящему.

Прилив мужской гордости смешался с обидчивостью избалованного ребенка: я не слабак, пойду дальше как есть. Идти еще далеко, и уже больно. Надо как-то отвлечься, сосредоточиться на чем-нибудь другом. Например, на флоре и фауне. Вот птица на ветке сидит; а теперь спорхнула. Как ее звать?

– Дядя Рома, а что это там за птица?

– А это кулик, куличок лесной, – отозвался дядя Рома, снова оживляясь, – а там вот у воды бобер сидел, видел, Саш? Знаешь, как на бобра охотиться надо?

– Не-а.

– Главное – одно правило помнить. В бобра можно стрелять, только когда он сидит к тебе спиной. Если он обернулся и на тебя посмотрел, ни в коем случае нельзя его убивать: убьешь – он души твоих близких с собой утащит… Я вот, перед тем как брат мой погиб, на бобра охотился… До сих пор думаю, может, он на меня посмотрел тогда, а я и не заметил…

Тресколье

Родовые угодья Анямовых, Пакиных, Бахтияровых – остатки страны Манчи-Ма. По их словам, «Ханты-Мансийский округ – это округ, а здесь – страна». Последняя столица этой «страны» – Тресколье. Если верить Google Earth, такого места не существует. Если не верить и идти за дядей Ромой, в какой-то момент тайга расступится и откроется вид на поселок из семи домов, судя по всему, несильно отличающийся от вогульских паулей времен Пелымского княжества. Здесь стоят типичные для манси «избушки на курьих ножках» – деревянные домики на высоких пнях-опорах. Это лабазы (сумьях) и жилища духов-покровителей (ура-сумьях). Рубленые избы с пологими берестяными крышами. Возле каждого жилого дома – каменная печь для выпечки хлеба (нянь варны кур), навес для сушки мяса и рыбы (савок), конура-шалашик для лаек (котюв-кол). Нарты, чирканы[1], оленьи шкуры. Перевязанные оленьими жилами люльки, берестяные подсумки, рыболовные сети, сотканные из ягеля. На краю поселка – баня и «мань-кол», отдельный сруб, где во время родов и менструации живут женщины. Электричества в Тресколье нет. Нет и огородов: манси никогда не занимались земледелием. Зато есть пустующий загон для оленей. Последнего оленя продали десять лет назад.

Каждый дом разделен на две половины – мужскую и женскую. Над кроватями на мужской половине – задернутые занавесками божницы. На деревянных полках стоят куколки «иттермы» – вместилища для душ усопших. В отдельных домах рядом с куклами попадаются православные иконки. Как мне объяснили, после крещения в XVIII веке пантеон манси пополнился новыми персонажами: Христом, который отождествлялся с богатырем Мир-Сусне-Хумом («человеком, осматривающим мир»), и Богородицей, которую считали одной из жен верховного бога Нуми-Торума. На Пасху («Паскин день») каждую иконку здесь угощают хлебом и водкой.

Мужчин в поселке не оказалось: все ушли в лес, обещали вернуться через несколько дней. Женщины возились на участках: пекли хлеб, стирали в ведрах, скорее всего найденных на территории бывшего ГУЛАГа, развешивали белье на веревках. Увидев нас, они быстро ныряли в дом, а через несколько минут выходили во двор в широких пестрых платьях в крупный цветок и платках с кистями. Первой вышла тетя Шура, женщина лет шестидесяти, попечительница Тресколья. «С тех пор как я один, тетя Шура мне как мама, – объяснил дядя Рома. – По-русски она понимает, но не очень. Вы, что хотите сказать, мне говорите, а я ей переведу». У тети Шуры было широкое морщинистое лицо и длинные, черные с проседью волосы, заплетенные в косы. «Можно я вас сфотографирую?» – спросил я и потянулся за фотоаппаратом. «Не на-то, – замахала она, – я старый, пессубый…»

Тетя Шура вынесла свежевыпеченный хлеб и вяленое мясо, заварила чай из таволги и жестами пригласила всех к столу, стоявшему на участке. Рядом со столом она поставила ведро, в котором дымились ветки лиственницы – мансийское средство от комаров. Пока мы обедали, из окошка дома то и дело выглядывал мальчишка лет пяти. Это Тимоша, внук тети Шуры. «Тимоша, иди к нам обедать», – позвал дядя Рома. Но Тимоша не шел – он прятался в доме, смотрел на меня из окошка и снова прятался. Я закрыл лицо руками, делая вид, что тоже «прячусь», и его рожица тотчас мелькнула в окошке. В этот момент на мою ладонь села большая оранжевая бабочка. Осторожно подняв руку, я показал ее Тимоше. «Лапынтэ!» – засмеялась тетя Шура. «Алка, быстро щелкни меня с бабочкой, пока она не улетела». Но лапынтэ и не думала улетать. Я пересадил ее на другую руку, потом на стол. На столе бабочке не понравилось: мгновенно взлетев, она села мне на нос. Тимоша выбежал из дома, подбежал к нам – ручную бабочку передали ему. Тетя Шура опять засмеялась, сказала что-то по-мансийски. «Пойдемте в дом», – перевел дядя Рома.

В избе у тети Шуры светло и чисто. Кровати на женской половине застелены вышивными покрывалами, на мужской – оленьими шкурами и белыми простынями: здесь раньше спал покойный муж тети Шуры Николай Анямов, последний шаман Тресколья. Когда-то у него был преемник – мальчик Коля, родившийся шестипалым. Колю с детства готовили в шаманы, заплетали ему косы, водили в лес «слушать язык зверей». Но в восемнадцать лет Коля, как сын Тараса Бульбы, переметнулся на вражескую сторону: влюбившись в русскую девушку Валю, будущий шаман сбежал от манси.

В правом переднем углу стоит большая печь. Вместо обоев – вырезки из глянцевых журналов, невесть как попавшие сюда, фотографии каких-то полуобнаженных топ-моделей и советских певцов, реклама иномарок и англоязычные надписи – все что угодно, главное, чтоб покрасочнее и поэкзотичнее.

Рассадив всех по местам (мужчины – на кроватях на мужской половине, женщины – на полу), дядя Рома вынес музыкальные инструменты – однострунную скрипку и санквылтап. Санквылтап – пятиструнные гусли с резонаторным ящиком, которые выдалбливаются из ствола кедра. Струны делаются из оленьих кишок. Во время игры музыкант наматывает на палец ниточку, к которой привязана куколка йиквне-хум («танцующий человечек»). «На санквылтапе я не очень умею, это я вам посмотреть принес. А вот на скрипке могу немножко». Он взял в руки осиновый смычок и заиграл песню о реке Ушма. Тетя Шура молча сидела на женской половине. «Обычно она мне подпевает, но для этого маленько налить надо…» Песни о реках, песни об охотниках, песни о деревьях. Деревья, как выяснилось, делятся на две категории. Лиственные – это русские, потому что «быстро растут и размножаются», а хвойные – это манси, потому что «растут медленно, как богатыри». Вообще тут всё – о богатырях. «Когда враги убивали наших богатырей, богатыри становились присматривающими духами, теперь у каждого пауля свой пупыг». «Торум ёт, ор ёт!» («Вместе с богом, вместе с богатырями!»). Если учесть, что средний рост манси – метр с кепкой, это «богатырство» кажется несколько смешным. Но ведь были Асыка и Юмшан, были вогульские рати. Когда видишь, как крошечный манси идет по непроходимой тайге, или узнаёшь, что седая старуха до сих пор ходит на лося (в молодости ходила и на медведя), легенды начинают казаться более правдоподобными…

Легенды: Куриковы, Холат-Сяхыл

Никиту Курикова называют «гордым манси». Лучше, говорят, его не злить. Вспоминают следующую историю. Как-то раз Никита пошел на медведя с двумя русскими охотниками из соседнего поселка. Долго блуждали по лесу, пока наконец не столкнулись с тем, кого искали. Манси выстрелил в медведя, но выстрел был неудачным. Когда разъяренный хозяин тайги набросился на незадачливого охотника, испуганные товарищи дали стрекача. На следующее утро они вернулись за трупом Курикова. Но нашли не труп, а живого Никиту, «переодевшегося в медведя»: убив зверя ножом, охотник вспорол ему брюхо, выпотрошил внутренности и забрался внутрь (таким образом он грелся всю ночь). Сидя в таком «убежище», раненый Никита пил медвежью кровь, чтобы восстановить силы.

С родом Куриковых связаны и другие легенды, которые любят пересказывать местные жители. Говорят, например, что шаман из их рода был «задействован» в загадочной истории, известной под названием «гибель группы Дятлова» (эта история вот уже полвека не дает покоя любителям конспирологии). На самом деле задействованность шамана Степана Курикова заключалась в том, что именно он «почуял неладное», забил тревогу и помог команде спасателей найти девятерых туристов, разбросанных по склону горы Холат-Сяхыл. Впрочем, спасатели пришли слишком поздно. Причина смерти «дятловцев» до сих пор не установлена. С медицинской точки зрения всё и впрямь звучит довольно странно: при обилии внутренних переломов и кровоизлияний количество внешних повреждений было минимальным, тогда как кожа погибших туристов, по словам Степана и сопровождавших его поисковиков, имела «неестественный фиолетовый или оранжевый цвет». Существует версия о секретных военных испытаниях, проводившихся в тех местах в 1959 году (год «дятловской» трагедии). Два года спустя, в феврале 1961-го, на том же перевале погибла еще одна группа, пытавшаяся повторить маршрут дятловцев и «провести расследование». Во всяком случае, вряд ли их убил Куриков или кто-нибудь еще из аборигенов: манси никогда не бывают здесь, так как считают Холат-Сяхыл (в переводе «Гора мертвецов») проклятым местом. По преданию, во время Всемирного потопа на этой горе искали убежище и погибли от голода девять манси.

Нынешние селения Куриковых разбросаны по Пелыму. В каждом селении – одна-две семьи. В одном из таких паулей до недавнего времени жили братья Семен и Василий Куриковы. У младшего брата была жена Полина. Случилось так, что со временем и старший брат, одноглазый Семен, тоже стал жить с ней как муж с женой. Узнав об этом, Василий выколол брату второй глаз. Жена все же стала общей, а Василию во сне начали являться менквы. Согласно одной «научной» версии, подобные сновидения суть не что иное, как странное проявление депрессии, распространенное среди манси. Как бы то ни было, преследуемый кошмарами Куриков покончил с собой.

Менквы – лесные черти, великаны с заостренными головами и длинными ногтями, сотворенные Нуми-Торумом из лиственницы. По другим легендам, это духи погибших в лесу людей.

У Альбины. Савонкан

Когда песни закончились, тетя Шура проводила гостей, сказала всем: «Ос эмос улум», – и нас повели в следующий дом. В тесной избе живет Альбина Анямова с дочерьми Верой и Настей, сыном Андреем, невесткой Галей Тасмановой и пятью внуками. Таня и Лена, с которыми мы познакомились в Ушме, тоже дочери Альбины. Короче говоря, нас снова пригласили к столу. На сей раз угощали капитально: суп из сосьвинской сельди и глухаря, каша из вареной рыбы с черникой.

Кажется, гостеприимство свойственно всем жителям этих мест, как русским, так и манси. Как говорил один мой знакомый, которому довелось пожить у эвенов, на севере человек человеку скорее брат, чем волк; гостю всегда искренне рады. Что никак не отменяет крайней настороженности и постоянного недоговаривания, четкого разделения на своих и чужих: тебя угощают чем бог послал, отдают последнее, но притом в любой момент готовы схватиться за ружье.

В молодости Альбина считалась первой красавицей среди ивдельских манси. Сейчас ей сорок с небольшим, но выглядит как минимум на десять лет старше своего возраста. Муж Альбины, Владимир, умер от туберкулеза несколько лет назад. Лена и Таня – тоже матери-одиночки. Единственный мужчина в доме – сын Андрей, но о нем говорили мало; создалось впечатление, что его здесь практически не бывает.

Сидя на женской кровати, Альбина рассматривала собранные Наташей фотографии из семейных архивов. «А это Володя, Володя, да. По отчеству не помню… Он из Пакиных был…» Наташа старательно записывала. «Он еще историю любил рассказывать про то, как волков перехитрил. Стая волков за ним как-то погналась. Он от них на дерево залез. Волки вокруг дерева бегают, уходить не хотят. Тогда он, раз, палец себе надрезал. Кровь с пальца капать стала. На одного из волков, ага. Ну так, другие волки кровь почуяли – того, на которого капало, загрызли и убежали… Вот так рассказывал». Когда дошли до фотографии, на которой среди прочих был изображен этнограф Матвеев, ездивший в экспедиции к манси в 60 – 70-х годах, к разговору подключился дядя Рома: «А, так это ж Яны Пуки!» – «Какой такой Яны Пуки?» – «Ну, Яны Пуки, так его звали все… Это значит “Большой Живот”. Если увидите его там у себя, передайте: манси его помнят».

Тем временем Вера, семнадцатилетняя красавица в «морошковом» платье, стараясь развлечь гостей, расспрашивала про городскую жизнь, показывала свои школьные грамоты. Ее, как и сестер, посылали учиться в интернат для мансийских детей, который находится в поселке Полуночное. Его мы видели по дороге в Ушму: свалки, разрушенные избы, тощие чумазые дети, сидящие по краям единственной дороги, провожающие проезжающий грузовик недобрыми взглядами и бросающие в него мелкие камешки. Трудно поверить в существование каких-либо социальных институтов в этом не слишком населенном пункте. Однако они существуют: кроме интерната, в Полуночном имеется также дом престарелых – последнее пристанище последнего пелымского князя деда Кости.

После обеда, пока мы с Владом и Сергеем Султановичем гуляли по поселку, фотографируя предметы быта, Вера предложила Наташе и Алле «заняться модой»: они удалились в избу, долго там что-то примеряли и наконец предстали перед нами в малицах и традиционных мансийских платках.

– Саш, а как там твой левый ботинок, еще жив? – Переодевшийся, причесанный дядя Рома выглянул из соседней избы.

– Да вроде да. Ношу его с собой, как идиот.

– А я вот тут поискал, нашел тебе кой-чего. На, примерь, авось подойдет. – Он протянул мне слегка износившийся, но еще вполне пригодный к употреблению правый ботинок.

– Ой, дядь Ром, спасибо… Так это же ваш ботинок, как же вы будете?

– Та не-е, это лишний, у меня еще пара есть. Ты примерь, попробуй…

Учитывая габариты дяди Ромы, я был уверен, что ботинок не налезет, но, как ни странно, он оказался мне в самый раз.

– Ух ты, подходит!

– Ага, конечно, подходит, ну. Носи на здоровье. А тот, который ты потерял, это правильно, что потерял. Мы ж через священную речку переходили! Надо было ей подарок сделать, иначе бы, у-у, до поселка не добрались бы, это точно.

Кладбище (савонкан) принято посещать вечером, когда начнет темнеть. Оно находится в лесу, недалеко от Тресколья. Идти пришлось окольными путями. Дядя Рома пояснил: «Напрямую вам нельзя – у нас там… ну, в общем, мы там собираемся, поклоняемся речке… Так что в обход пойдем, да?» Он был готов показать нам все, кроме святилища. Святилище – это то, что манси обязаны скрывать от посторонних глаз. Вообще-то на савонкан нам тоже нельзя, но здесь дядя Рома почему-то решил отступить от традиции.

Говорят, что скрытность изначально была частью культуры манси. Возможно, это правда, но, думается, разграбление святилищ ушкуйниками в XV веке, насильственное поголовное крещение при Петре I и «расшаманивание» в советское время тоже сыграли определенную роль.

Издали могилу можно было принять за обычную груду мусора – деревяшки и стекляшки, сваленные в кучу в зарослях брусники. При ближайшем рассмотрении она оказалась постройкой высотой в три-четыре бревна. Сверху лежали перевернутые нарты, на нартах – пустые бутылки из-под водки и спирта. Манси, как правило, не закапывают покойников в землю, а кладут их в эту гробовидную постройку. Иногда хоронят в сидячем положении. Со стороны головы в срубе делается отверстие, через которое покойнику просовывают угощение.

Но это еще не все. Дело в том, что у каждого человека имеется несколько душ: 1) душа-тень, 2) уходящая душа, 3) сонная душа-глухарка, 4) возрождающаяся душа, 5) душа-сила. Последней наделены только мужчины (то бишь богатыри). Поэтому, угощая усопших, им кладут то количество хлебных катышей, которое соответствует количеству душ: мужчинам – пять, женщинам – четыре. К хлебу должна быть водка, поэтому дядя Рома наполнил стопку и поставил ее на землю перед могилой – дал понюхать. Выливать же водку на землю нельзя: покойникам это вредно. Ну а нам невредно – налив стакан спирта, дядя Рома пустил его по кругу. Проследил, чтобы все выпили. «Теперь надо оставить зарубки на дереве. Знак, что мы здесь были. Сначала я сделаю зарубку, потом ты, Влад. Сергей, Саша. Потом женщины. Вот так…»

Могил было много. Кто-то погиб на охоте, кто-то замерз в лесу, кого-то зарезали по пьяни; немало «забрал» туберкулез.

«А вот тут лежит моя жена… Наташ, у тебя есть какие-нибудь сладости? Положить ей надо… У нее, знаете – как это, – послед не отошел при родах. Мне тогда в больнице сказали: сына можно в детский дом определить, раз мать умерла. Я говорю: да что же это такое, только что жена умерла, если еще и мальчика заберете, значит, совсем никого у меня не останется… Ну, оставили нас в покое, слава богу… Коля у меня знаете какой – не пьет, не курит…»

У Аллы в кармане обнаружилась подтаявшая шоколадная конфета. Дядя Рома выскреб ее из обертки и положил жене. Облизав пальцы, кивнул: пора идти. Уходили с кладбища в обратном порядке: женщины, Саша, Сергей, Влад. Дядя Рома шел последним. Перед уходом он бросил через плечо ветку лиственницы – «чтобы духи за нами не увязались».

Посошок

«Деревянные идолы, деревянные идолы… Не-а, это не наши, это у хантов такие бывают. Наши пупыны все тряпичные… Вот у русских, я знаю, спасение во Христе, да, христианство. У нас этого нет – мы все свое с собой носим. Отец мой, я помню, в Тюмень ездил, так он своих богов в сундуке возил. У нас-то, у Анямовых, родовой бог – щука. То есть не рыба щука, а бог в виде щуки, вот так. Вит ялпын аки… Ему в жертву петуха приносили. А когда петуха не было, говорили, надо русского младенца украсть и в жертву принести… – Дядя Рома выжидающе посмотрел на нас. – Ну, это давно было, сейчас так не делают. Варварство. Лучше все-таки петуха… Столько традиций было, у-у… Молодежь-то этого всего уже не знает, не интересуются. Да и оленей уже нет давно, последнего десять лет назад продали, а деньги пропили… Раньше каждый год был такой праздник – вот как раз в августе, ага – там надо было оленей в жертву приносить. Все родственники собирались, съезжались кто откуда. Ну оленей нет у нас теперь, но собираться стараемся – хоть раз в год посидеть всем вместе. Вот сынишка мой Коля должен приехать… А Чехова ты, Саш, читал?» – неожиданно поинтересовался мансийский просветитель. «Читал, дядь Ром, было дело…» – «Великий писатель, ну? Вот у нас тут все по Чехову, так мне кажется. То есть я что имею в виду…»

Что он имел в виду, я так и не узнал, потому что в тот момент раздался победный клич «Баня почти готова!», и все потянулись в лес за вениками. Это был наш последний вечер в Ушме. На следующее утро мы планировали отправиться вниз по Лозьве по направлению к поселкам Бурмантово и Хорпия, в 75 километрах отсюда.

Мы развели костер и устроили прощальный ужин. Вообще рацион трескольцев состоит преимущественно из рыбы (щука, хариус) и лосятины во всех ее проявлениях (вареное мясо, вяленое мясо, пирожки с печенью лося, котлеты из лосятины с черемшой и топленым внутренним жиром, суп из лосятины с крапивой). Но на сей раз ни лося, ни рыбы в меню не оказалось. Зато были подберезовики, точнее, один большой подберезовик, найденный Султанычем накануне; его мелко нарезали и добавили в картофельное пюре вместе с тушенкой. Особое место в программе было отведено водке «на бруньках», которую, как водится, пускали по кругу. Наш проводник выступал в роли тамады и виновника торжества одновременно. Он рассказывал бесконечные мансийские страшилки и охотничьи байки; внимательно рассматривал Наташин фотоархив; вспоминал о том, как двадцать пять лет тому назад, следуя местному обычаю, похитил свою невесту (вряд ли он когда-нибудь видел «Кавказскую пленницу»)… Справедливости ради нужно заметить, что обряд похищения невесты в Тресколье уже давно не практикуется. Хотя бы в силу того, что за последние десять лет здесь не заключалось ни одного брака, так как все жители поселка состоят друг с другом в родстве.

После ужина слегка захмелевший дядя Рома решил заняться преподавательской деятельностью. Взяв в руки уголек, он принялся рисовать катпосы на стене сарая. Катпосы – это родовые знаки; вместе с «сопрами» (ритуальными антропозооморфными пиктограммами) они составляют своеобразную письменность манси. По виду они напоминают скандинавские руны. Катпосы чертили на скалах возле святилищ или в тайге в качестве охотничьих дописей. Щитообразная эмблема, внутри которой нарисованы катпосы Анямовых и Пеликовых и проведены две диагональные черты, означает: «Здесь были Анямов и Пеликов, с ними две собаки. Убили лося». Система родовых знаков достаточно сложна: у каждого рода имелось по несколько катпосов, они использовались в разных случаях и отражали различные черты характера, присущие представителям рода, их занятия и семейные верования. «Вот это катпос Анямовых, вот это – тоже анямовский, но его рисовали только я и мой отец. Вот это – Куриковы, вот – тоже Куриковы, но означает другое, – наставлял дядя Рома и прибавлял: – Вы запишите сейчас, а то потом забудете». Затем устроил экзамен: вот это чей катпос? Вот такая допись что означает?

Как выяснилось, такая серьезность не была наигранной: катпосы были его страстью, он собирал их по всей области на протяжении многих лет. В его собрании было больше ста родовых и именных знаков. Два года назад, решив показать эту работу ученым, он повез свою драгоценную тетрадку в Тюмень. Ученые заинтересовались. Тетрадку забрали на «посмотреть», после чего поместили в музей. Между тем коллекционер надеялся на нечто совсем другое: «Я думал, теперь вместе будем работать, катпосы изучать. Лучше меня-то их никто не знает, сейчас манси все по-русски пишут… Ну ладно, не захотели вместе собирать, да, ну так хотя бы знаки мне верните, перепишите себе и верните…» Знаки не возвращали. Приехав в Тресколье, дядя Рома начал восстанавливать свою коллекцию по памяти.

Наутро меня разбудили пьяные голоса: дядя Рома, вспомнив, что вчера вечером у нас оставалось еще четверть бутылки водки «на бруньках», привел к нам в гости своего подопечного Унтю Пеликова. Унтя Пеликов – парень двадцати с чем-то лет, миниатюрный, как и большинство манси. Время от времени он подрабатывает в городе, но живет в Тресколье с братом Мишей. Их родители умерли несколько лет назад. В поселке нам рассказали, что у него золотые руки: именно Унтя когда-то умудрился смастерить генератор из случайно попавшей к трескольцам бензопилы.

Четыре дня перед тем Унтя пил в Североуральске и вот сейчас – на пятый день запоя – вернулся в родные пенаты. Он еле держался на ногах, но от еды отказался, а попросил капнуть ему водки. Выпив, сразу оживился и начал разговор по существу: «Вы не смотрите, что я такой пьяный, – говорил Унтя. – Вы лучше правду скажите: вы кто по национальности? Вот ты, – он ткнул пальцем в Султаныча, – явно китаец…» Меня он принял за грузина. Когда выяснилось, что я еврей, Унтя заключил, что евреи еще хуже, чем китайцы. Дядя Рома пытался нивелировать ситуацию.

– Унтя, попрощайся, этнографы уезжают.

– Ну и пусть себе уезжают… Уезжайте, после вас такие же будут. Вы нам все на одно лицо.

– Нет, таких, как вы, не будет, – забормотал дядя Рома, – вы Унтю не слушайте. Саша, Влад… Таких, как вы, не будет, это я вам точно говорю, да.

– Не ври, дядя Рома, не надо врать. Убирайтесь давайте, суки, вас здесь не любят.

Они обнялись и, покачиваясь, поддерживая друг друга, зашагали по направлению к дому Степана Анямова.

Хорпия

Сплав до Бурмантова занял два дня. Быстрая вода, принявшая в жертву мой ботинок по пути в Тресколье, теперь работала на нас: течение тащило, можно было не налегать на весла, а просто время от времени выравнивать катамаран, чтобы не сесть на мель или не попасть в расческу, то есть не столкнуться с наклонившимся деревом, чьи ветки, «расчесывая» воду, создают бурное течение. По отлогим берегам тянулись «мандалы», черно-белое чередование березовых и кедровых стволов. Если задрать голову и смотреть вдаль поверх деревьев, увидишь, как лес медленно поднимается в гору – туда, где на фоне зеленого и голубого виднеется снежник[2].

Странные места: кажется, окружающая действительность теряет здесь свою непрерывность и все идет полосами. По ту сторону леса существует освоенный твоим восприятием мир, жизнь, которая при всем своем разнообразии составляет как бы единое целое. Но вот, миновав Ивдель, ты углубляешься в тайгу – населенные пункты редеют, потом и вовсе кончаются. А через некоторое время выныриваешь с другой стороны и попадаешь в изнаночный мир, видишь то, для чего нет слов в твоем словаре.

Стоит отплыть от Ушмы на несколько километров, и картина опять меняется. Экспедиция на край света превращается в обычную «вылазку на природу» со всеми обязательными атрибутами: лес-речка, купание, костер, палатки. Перекат-плес-перекат – убаюкивающая регулярность речного маршрута. Мы высаживаемся на берег, карабкаемся по курумнику, фотографируемся на фоне антропоморфной коряги. Приветливая компания любителей анаши и рыбалки, приехавшая сюда из Североуральска, угощает нас присоленным хариусом. Словом, лагерно-мансийские реалии исчезают здесь так же внезапно, как и возникли. Разве что изредка на косе попадаются перевернутые колданки[3] и тянет дымом: это «вижайская манся» Бахтияровы уже который день пьют, сидя у своих костров, ожидая, что какой-нибудь сердобольный водитель «Урала» приедет за ними и отвезет их «в город за продуктами».

За Вижаем течение ускорилось, появились шиверы[4]. Нас понесло к Владимирскому перекату. Тайга сменилась скалами и перелесками. За перелеском – поле, несколько изб. Зачалившись на песчаной отмели, мы снова оказались на Марсе. На сей раз Марс назывался поселком Хорпия. «Выгружаемся, берем вещи и идем ночевать на покос, – скомандовал Влад. – Сейчас уже поздно. А завтра с утра пойдем в поселок». Услышав слово «покос», все как один полезли за накомарниками, куртками с капюшонами, перчатками – и оказались правы. Над аккуратными стогами висела черная грозовая туча. Издали даже как-то не верилось, что это облако целиком состоит из насекомых. Жужжание уже было не жужжанием, а слитным гулом, заглушающим всё, включая звуки человеческой речи. Первым делом надо развести костер. Костер – вообще главное. Летом он служит основным оружием против комаров, а зимой – основным же средством спасения от холода: ночуя в тайге, здешние охотники разводят два костра и ложатся между ними, подстелив оленью шкуру. В сухую морозную ночь искры летят только вверх, так что шансы сгореть сравнительно невелики.

Если исключить комаров, место было более чем пригодным для стоянки. Кто-то предусмотрительно оставил нам кострище и деревянный столик со скамейкой. Кто были эти заботливые люди, долго гадать не пришлось: вслед за нашим катамараном к берегу пристала длинная деревянная «бурмантовка».

Поначалу хозяева поляны – два бритоголовых парня в защитных формах, представившиеся Русланом и Максом, – держались не слишком дружелюбно, недоумевая, почему неместные столь бесцеремонно оккупировали их стан. Но когда один из оккупантов, то есть я, у которого еще утром закончилось курево, вместо объяснений и извинений попросил сигарету, хозяева неожиданно смягчились и предложили целую пачку.

– Не, пачку мне не надо. Мне бы одну сигаретку – и всё…

– Да бери пачку, чё ты, у нас еще до хрена есть. Пива выпьешь?

– Выпью. А мы тут ужин собрались готовить. Будете с нами ужинать?

Разделить с нами трапезу парни не захотели, однако достали из лодки еще пива и 0,7 коньяка «на всякий случай». А увидев, что компания смешанная, и вовсе расцвели, стали шутить и предлагать девушкам пострелять из охотничьего ружья. «А чё, мы щас быстро в поселок за ружьем сгоняем… Пойдем на ночную охоту».

Пока Макс заряжал ружье, спьяну не попадая шомполом в дуло, Руслан дегустировал фирменный глинтвейн и, клеясь к Наташе, требовал раскрыть ему тайну рецепта. «Да я серьезно, я завтра же сам это дело сварю. Как ты говоришь, яблоко добавить, сахар, чего еще?» – «Баранину, б… добавь, картошку», – издевался Макс. Когда закончилась стрельба «в молоко», было уже утро.

Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга – еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах – решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку оббитые жестью двери в общие камеры, по левую – карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: «Тюрьма не х… садись не бойся». В одной из общих камер к нарам прикреплена табличка «Mare Tenebrarum» и пояснительная приписка: «Латынь». Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи.

В отличие от Ушмы зона в Хорпии действовала до 1987 года. Когда-то последние из политзаключенных досиживали здесь свои сроки на правах «опущенных», как поведал один из «дедушек», известный в поселке по кличке Дед Махно. У Деда Махно мутные глаза и неряшливая длинная борода (через нее и кликуха); одевается по-лагерному: грязная тельняшка, поверх тельняшки – свалявшаяся фуфайка, поверх фуфайки – две спецовки. Интересно, сколько ему лет? Получив первый срок «по мелочовке» чуть ли не в подростковом возрасте, Дед Махно провел в лагерях в общей сложности тридцать девять лет. Да и теперь они со старухой живут в избе, которая по своему интерьеру, страшной грязи и общему ощущению не особенно отличается от бараков. Его любимая история, рассказываемая в духе «скажи-ка, дядя, ведь недаром», – воспоминание о лагерном бунте. «Подожгли ихний барак, а тех, которые выбегали, у входа с заточками поджидали…»

Есть в Хорпии и другие колоритные личности. Например, два Владимира. Один из них, Владимир Б., тоже седобородый дедушка-зэк, родом откуда-то с Западной Украины. Он давнишний знакомый Влада и Наташи, несколько раз помогавший им добраться до отдаленных точек (то на лодке, то на дрезине). Манси Хандыбины принимают его почти за своего. Живет он с сыном Димой, в котором, говорят, души не чает. «Да и вообще добрейшей души человек, – подытожила Наташа, – если не считать того, что на его совести два или три убийства». В то время как жилистые руки Б. прикрепляют что-то к дрезине, Дима, круглолицый рослый увалень, заботливо отгоняет от отца неотвязных слепней.

Второй Владимир – бывший начальник лагеря. Сколько убийств на его совести, никто не знает. В свободное (послелагерное) время он «порешил» как минимум двоих: собственного зятя и какого-то приезжего (возможно, этнографа), ходившего всюду с записной книжкой и тем самым навлекшего на себя подозрение со стороны Владимира Иваныча: дескать, стукачок приехал. Между тем основное занятие бывшего начлага – «охранять режимную территорию», пусть и бездействующую.

– Что же вы тут охраняете? – не понял Влад. – Ведь половину бараков уже разобрали, а вторая половина сгнила, один БУР остался.

– А это ничего, – ответил, дохнув перегаром, «гражданин начальник». – Когда новых начнут пригонять, мы тут быстро всё отстроим.

Последний день пребывания в Хорпии был отведен для «деловых» визитов. Прежде всего надо было повидаться с Плюхами. Плюхерфельд, или Плюха, числится старостой («мэром») Хорпии и Бурмантова. Тетя Валя – его жена. Оба они – уроженцы этих мест, дети спецпоселенцев. Тетю Валю мучил давний, основательно запущенный диабет. Ситуация становилась действительно опасной, и, отдавая себе в том отчет, жена мэра сама обратилась к Наташе за помощью. Вроде бы обо всем договорились, Наташа выхлопотала для нее прием в екатеринбургской клинике эндокринологии, но в назначенный день тетя Валя не приехала. А поскольку телефонной связи на севере Ивдельского района нет, Наташа пребывала в неведении относительно причины вплоть до нашего приезда в Хорпию, когда – еще до визита к Плюхам – мы узнали от местных, что тетя Валя «жива-здорова».

После Плюхов мы собирались отправиться к Петру и Анне Хандыбиным. С этой пожилой супружеской парой Наташа знакома дольше и ближе, чем с кем бы то ни было из ивдельских манси. Среди здешних аборигенов они пользуются особым уважением: он как первоклассный охотник и мастер резьбы по дереву, она как матрона, хранительница мансийского очага, самая мудрая женщина на Пелыме. Фотографии Хандыбиных и их до́ма составляют добрую половину Наташиного архива. На фотографиях – обросший щетиной, нетипично высокий манси породистой внешности, с седыми растрепанными волосами, держащий в руках оленью упряжку (только что смастерил). Хрупкая, но статная женщина с умными глазами и характерным полумонголоидным лицом, закутанная в шаль. Комната, уставленная поделками из дерева. Сосновые лодки, которые Хандыбин изготовляет в количестве четырех-пяти каждое лето.

– Ой, батюшки святы, Наташка! – заголосила тетя Валя. – Что же ты не предупредила, что приедешь? Я бы подготовилась…

– Да как же предупредишь, тетя Валя, телефона у вас нет.

– Да что телефон, у нас и электричество никак провести не могут. Наш-то дед уже третью неделю каждый день ходит, сам там работает, провода чего-то приладить они пытаются. К ночи домой приходит, с ног валится. Крынку молока выпьет и мне говорит: «Мать, – говорит, – срочно баню мне растопи». Вот и сейчас его нету. А на мне все хозяйство, четыре коровы вон, еле управляюсь. Ну вы проходите, сейчас вас парным молоком с булкой угощать буду.

– Спасибо, тетя Валя, мы ненадолго. Нам еще к Хандыбиным надо, прошлогодние фотографии им отдать, а потом в Бурмантово заглянуть, к деду Шешкину. Как у вас со здоровьем? Мы вас прошлой осенью ждали…

– Ой, плохо со здоровьем, Наташка, ты прости, осенью не успела, тут вон видишь, как… Сама коров не подою, никто за меня не подоит. А со здоровьем плохо, ноги немеют, глаза плохо видеть стали. Да еще в деревне такое творится. Слыхали, небось, нет?

– Нет, а что случилось?

– Да Васька, наш сосед, невесту свою пожег. Пять литров бензину на нее вылил. Она тоже бедовая была, дрянь всякую на почте покупала. Ну я-то знала, что так будет. Он и первую свою жену забил до смерти. А весной двух лаек у меня прямо во дворе застрелил и съел, паразит. На охоту-то лень ходить.

– А как же милиция? В милицию вы обращались?

– Обращались, конечно, обращались. Из Ивделя приезжали, повязали его. С меня характеристику потребовали. Он ко мне пришел, говорит: «Ну что, тетя Валя, плохую на меня характеристику писать будешь?» А чего же, говорю, про тебя хорошего-то писать? Что ты, дармоед, когда хорошего людям сделал? Ну забрали, увезли. А через два дня отпустили. Вот он третий день по поселку пьяный ходит, ружьем размахивает. Народ стращает. Мне говорят: «Ты бы Плюху своего послала усовестить его». А я-то не хочу вдовой остаться…

На почте в Хорпии, как позже объяснила Наташа, торгуют гидролизным спиртом и героином. Истории вроде той, о которой рассказала нам тетя Валя, случаются здесь регулярно.

– А к Хандыбиным вы лучше не ходите. Туда не надо сейчас ходить. Петра Андреича уж нет больше. От туберкулеза скончался. Он к себе в охотничий домик на Пелым ушел. Вот там и умер. Наш дед его оттуда на лодке привез две недели тому. С тех пор Анна Кирилловна запила, все время пьет, лучше к ней не ходить… Время, что ли, такое, все в запой уходят. Вон Владимир Иваныч, тот, который дежурным по лагерю прежде работал, так он тоже, дай ему Бог здоровья, нынче у нас в запое. Видели его, небось, в поселке?

До Бурмантова нас довезли на «уазике». Пока «уазик» пылил по грейдеру, водитель Юра с гордостью рассказывал нам о том, что в эти края съезжаются «геологи и геофизики со всей страны».

Легенды: Суеватпауль

Кроме всего прочего поселки Бурмантово и Хорпия примечательны еще и тем, что манси живут здесь среди русских. Снаружи жилище Хандыбиных (куда мы, последовав совету тети Вали, не стали стучаться) ничем не отличается от соседних изб. Но и обрусевшими хорпийских манси не назовешь. Даже Сергей Чернобровкин – Бахтияров по матери, то есть манси только наполовину, – поддерживает связь с общиной, живет, так сказать, «по обычаям». По-русски говорит хоть и без акцента, но с теми же интонациями и многочисленными «ага, ну, ага». Когда стало ясно, что деду Косте пора перебираться в дом престарелых, присматривать за шешкинским домом поручили именно Сергею.

Внешне Чернобровкин напомнил мне моего финского знакомого Олави, с которым в 2002 году мы бродили по Хельсинки и ездили на север поглядеть на саамские чумы. Как бы логично: смесь русского с манси дает «промежуточный» финский фенотип. Однако «общность финно-угорских народов» в глаза не бросается. Да и сами манси, похоже, этой родственности не ощущают. Как-то в разговоре дядя Рома упомянул, что его племянница вышла замуж за «коми-зыряна». Воспользовавшись случаем, я спросил, насколько, по его мнению, похожи культуры коми и манси. «Коми-зыряне на манси не похожи, они на русских больше похожи… Я их язык слушал, ага, ничего не понял. С той стороны Урала живут, там все по-другому. Говорят, мы на венгров похожи. К нам, я помню, этнографы приезжали из венгров. Их язык я тоже не понимаю».

Впрочем, дядя Рома лукавил: общие корни, разумеется, есть. Например, детское слово «ма» (вот она, любезная Мандельштаму яфетическая теория) означает «земля» как по-мансийски, так и по-саамски. «Ма» – по-мансийски «земля», а «хум» – «человек». Стало быть, люди – «махум». И, кстати, если выискивать особенности мировосприятия в речевых структурах, можно обратить внимание на своеобразное инверсионное построение «сложных существительных» в вогульском языке: «землю осматривающий человек», «хлеб выпекающая печь» – в русском переводе такая инверсия, восхождение от действия к причине, почему-то звучит торжественно, отсылая не то к стихам, не то к былинам.

Во время нашего непродолжительного визита Чернобровкин говорил в основном о своих бесконечных поисках работы, о том, что в паспорте его дочке все-таки лучше быть записанной как манси («вдруг какие льготы перепадут»). А вот три года назад, не будучи столь поглощен бытовыми заботами, он поведал руководителю «мансийского проекта» Алексею историю о своем пребывании в Суеватпауле (тот же самый рассказ о приключениях Чернобровкина мы услышали и от дяди Ромы).

Название Суеватпауль означает «Поселение северных ветров» или «Поселение Около Болота», в зависимости от диалекта. Когда-то этот поселок, состоящий из трех родовых селений и находящийся в 50 километрах от бесславной Горы мертвецов, был средоточием культуры. Накануне Нового года там устраивали Тулыглап – многодневный (точнее, многонощный) Медвежий праздник. Судя по описаниям старожилов, «настоящий Тулыглап» был мансийским вариантом всего сразу: и еврейского пасхального Седера, и японского Кабуки, и «выставки достижений народного хозяйства». В строго регламентированную «обязательную программу» входили молитвы, ритуальные песенные циклы, кукольный театр, сопровождаемый игрой на санквылтапе, пантомима и драматические диалоги, спортивные состязания (главным образом, стрельба из лука), даже брачные обряды. В общей сложности около трехсот номеров. Церемония начиналась под вечер («когда сядет хотал (солнце) и взойдет этпос (луна)»). В праздничном меню были представлены всяческие изыски мансийской кухни: строганина из рыбы и оленьей печени, вареная щучья икра с толченой голубикой, «нянь» из теста, замешенного на оленьей крови, похлебка из хариуса и глухаря с осиновой заболонью, лосиные губы с морошкой и, понятное дело, сакральная медвежатина.

Повседневная жизнь Суеватпауля тоже протекала в согласии с традициями. Как и в Тресколье, дома были разделены на две части по горизонтали (мужская и женская половины), а вдобавок еще и на три по вертикали. «Верхним миром» служил чердак, где хранились домашние идолы; к нему имели доступ только мужчины. Епархией женщин была «земная жизнь», занимавшая среднюю часть жилища. И, наконец, в «подземном царстве» подвала закапывали останки принесенных в жертву животных.

В конце пятидесятых (накануне печальных событий на Горе мертвецов) жители поселка, Куриковы и Самбиндаловы, стали ощущать неожиданно тесную связь с «иными мирами». Космос являл суеватпаульцам фантастические видения – огненные кольца, светящиеся облака… Постепенно все это сделалось привычной частью их жизни. Но безошибочная таежная интуиция подсказывала: эти дары – не от мансийских богов. Вряд ли в облисполкоме и прочих инстанциях прислушивались к рассказам местных индейцев о паранормальных явлениях, пока из рапортов дятловских спасателей не стало ясно, что «космос» вступает в контакт не только с манси. Техники-метеорологи, студенты-туристы геофака пединститута, офицеры стоящей неподалеку военной части – все видели одно и то же: огненное кольцо движется в юго-восточном направлении, в центре кольца вспыхивает звезда, звезда начинает разрастаться, превращается в большой светящийся шар, через несколько минут шар обволакивается туманом и скрывается за хребтом Отортен.

Наконец, сорочий треск привезенного в «горячую точку» счетчика Гейгера и дозиметрические замеры одежды дятловцев, проведенные в радиологической лаборатории Свердловской СЭС, подтвердили догадку о непричастности Нуми-Торума. А спустя еще некоторое время Суеватпауль прекратил свое существование. В вымершем селении по сей день продолжают стоять кумирни и амбары на курьих ножках, открытые камины из жердей, обмазанных глиной, ледник-холодильник, врытый в склон холма.

Пять лет назад манси решили вернуться в свою Припять. Нарядили делегацию в составе Чернобровкина с женой и кого-то из Бахтияровых. Прибыв под вечер, делегация расположилась в одном из пустых домов. Ночью раздался стук в дверь. Поскольку гостей не ожидалось (да и не живет никто в радиусе 50 километров), постояльцы решили не открывать. Стук повторился несколько раз. Было слышно: на крыльце проснулись собаки, но не залаяли, как обычно, а заскулили. На следующее утро, выйдя во двор, Чернобровкины увидели странно-страшное. «Кольчужная» половица у входа в избу была разрублена (или раздавлена) пополам, а в нескольких шагах от дома лежали мертвые лайки. «С тех пор, – сказал дядя Рома, – манси туда ни ногой».

Это произошло пять лет назад, то есть в 2002 году. В 2003-м в Суеватпауль наведывались представители турфирмы из Ханты-Мансийска, занимавшиеся строительством пауля-музея в ХМАО. А в июне 2004-го в заколдованный поселок приехали Алексей, Наташа и Влад. К своему удивлению, у входа в одно из жилищ они обнаружили ту самую разрубленную железную половицу. Нашлись и другие, гораздо более свежие «следы преступления»: на полу священного ура-сумьяха валялась пестрая мансийская рубашка с еще не высохшими пятнами крови.

Святилище

Мы искали древнее святилище, на существование которого неоднократно намекали трескольцы («там за Вижаем есть одна пещера…»). Найти такое место без проводника практически невозможно. Но, думали мы, должен же был кто-нибудьиз вижайских жителей (не манси) хоть раз случайно набрести на пещеру в тайге; а если набрел, то наверняка рассказал об этом другим не манси. Кто-нибудь да есть, кто бы мог показать нам дорогу.

На берегу сидели два пузатых растатуированных мужика и старуха в панаме.

– Не надо подплывать.

– Хорошо, не будем. А вы не подскажете нам, где здесь пещера?

– Пещера где? Не знаем. Мы знаем, где Шайтан-Яма.

– Шайтан-Яма?

– Она самая. Вы на ней стоите, вон видите круговорот? Мы в нее неугодных сбрасываем, ясно? Советуем плыть дальше.

Совет прозвучал убедительно. Проплыв еще пару километров, мы поравнялись с рыбацкой лодкой. На этот раз наш вопрос не был удостоен даже отрицательным ответом.

– Все не так, – забеспокоился Влад, – плутаем, плутаем, а всё без толку. Может, слышь, Наташ, зачалимся где-нибудь, разведем костер, отдохнем, а заодно и духов задобрим?

– Ага, будем камлать и в бубен шаманский бить. – Это я попытался поддержать шутку.

Но Влад говорил вполне серьезно, он уже помешивал своим рулевым веслом, направляя лодку к берегу. По лицам Султаныча и Наташи было видно, что моя шутка пришлась не к месту. Только Алла слегка улыбнулась, да и то исключительно из желания поддержать своего неостроумного друга.

– Да вы чего, ребята?

– Понимаешь, это же тебе не Москва и не Питер. Это их земля, их мир, тут другие законы действуют… Вот прошлой зимой мы ходили на Маньпупыньёр. Там у них тоже святилище. Как только стали к пещере подбираться, начался буран. Тут лишь бы ноги унести. Повернули, короче, обратно. Как повернули, метель сразу прекратилась. Мы обрадовались, решили еще раз попробовать. Не успели трех шагов пройти – опять метет… Раза четыре мы в тот день пробовали до святилища добраться – и всякий раз вот такая мистика… Это, между прочим, не первый случай. Кто с нами в экспедиции ездит, все рано или поздно о духах задумываются, даже самые прожженные скептики и циники.

Процедура оказалась несложной – развести костер, плеснуть в него спирт и сказать: «Простите нас, духи». Разумеется, я не верю ни в менквов, ни в старуху Танвар-Пекву, ткущую платье из детских жил. Но со своим уставом в чужой монастырь… Мы ведь и вправду здесь на птичьих правах – лучше эти права не качать. И хотя обряд казался сомнительным, я в свою очередь извинился перед местной нечистью.

Следующий персонаж, с которым нас свело течение Лозьвы, был как две капли похож на своих предшественников: пузатый человек в наколках, задумчиво жующий тростинку, сидя на берегу. Но, как известно, Бог избегает повторов. В ответ на наш вопрос о пещере пузатый человек процедил «ну-ну…» и удалился куда-то в ивняковые заросли. А вернувшись через три минуты, угрюмо сказал: «Прогуляемся… Вас старший видеть желает». Это двусмысленное приглашение заставило насторожиться даже бывалого Влада: «А вы кто вообще будете?» – «Мы-то? Геологи, в общем».

На поляне, куда нас привел лаконичный «геолог», мы увидели ни много ни мало настоящее стойбище сибирского хана. Богатые шатры, дымящиеся костры, разостланные оленьи шкуры и прочий хабар. За большим деревянным столом, на котором лежали самодельные карты, сидела банда «Черная кошка» – ровно такая, какой ее изобразили авторы приснопамятного фильма. Даже голос у «старшего» был точь-в-точь как у Джигарханяна.

– Пещерку, говоришь, ищешь? – Горбатый обратился на «ты» ко всем сразу. – А зачем тебе пещерка?

– Мы изучаем культуру манси, ищем мансийское святилище.

– А чего это вы мансей изучаете? – встрял в разговор Промокашка.

– Да не русских же изучать, – ответил за нас атаман. – Про русских и так все известно. А на Отортене были?

– Да, прошлым летом были, нас там Семеныч приютил, – нашелся Влад.

– Ишь ты, и Семеныча знаешь… Ну ладно. А я вас проведу к вашим мансям. Есть у них такой поселок Лепля, слыхали, может? Вот туда и проведу. Только вы сначала на меня поработаете.

– А в чем работа?

– Пробы у меня отмывать будете. Это работа мужская, по пятнадцать часов в сутки. Леночек своих тут оставите.

– А оборудование?

– Это я всё снабжу, не волнуйся.

– А ружье можно будет с собой взять? – набивал цену Султаныч.

– Это зачем?

– Я егерь, на медведя хожу.

– Медведку ты не трожь. – Горбатый смерил Султаныча недобрым взглядом. – Медведка тоже человек. Ты лучше зайчиков себе постреливай…

Последняя реплика прозвучала как сигнал: притихшие геологи один за другим встали из-за стола; мы повернулись, чтобы уходить. «Они что, Золотую Бабу, что ли, ищут?» – шепнула мне Алла.

– Ладно, телефончик я оставлю. Заинтересуешься работой – позвонишь, – сказал Горбатый, продолжая обращаться к коллективному «ты». – А пещерку твою я тебе укажу. Она на том берегу, метров триста отсюда.

Мы вышли на берег в сопровождении всей свиты. Выстроившись в ряд, они с любопытством следили за тем, как мы отвязываем катамаран, рассаживаемся по краям и готовимся грести против течения. Казалось бы, триста метров – раз плюнуть. Но – то ли мы ослабели за день, то ли присутствие зрителей давило на психику – мы никак не могли вырулить к противоположному берегу, и течение сносило нас раз за разом. «Да, ё-мое, они же на нас смотрят, мы позоримся, как салаги! – не вытерпел Влад. – А ну все налегли на весла… раз… раз… Яны Пуки, блин…» С берега уже доносились смех и радостное улюлюканье.

По дороге к святилищу мы набрели на огромный выворотень. Под болтавшимися в воздухе корнями упавшего дерева валялись кости жертвенных животных. Наташа бережно складывала кости в полиэтиленовый пакет: по приезде их передадут на экспертизу свердловским палеонтологам. Влад и Султаныч орудовали скребками. Странно говорить о палеонтологии и археологии, собирать какие-то черепки, когда те, за чьими артефактами ты охотишься, еще живы. Пора возвращаться домой. Открывать блокнот и записывать довольно очевидную мысль о том, что все эти раскопки – не воскрешение прошлого, а поторапливание настоящего, и так уже готового целиком превратиться в пересказ или в экспонат, в музейный предмет неизвестного предназначения.

Краткая хронология

Середина 1-го тысячелетия н. э. – освоение Приуралья угорскими кочевниками, смешение с уральскими племенами. Угры, участвовавшие в разграблении Рима Аларихом, привозят на Урал Золотую Бабу.

IX–XI вв. – выделение фратрий Пор-Махум и Мось-Махум. «Мифологическая» история: Терн-Сатнял-Хум-Отыр строит город-крепость Ломбовож на Сосьве. Первые новгородские походы в Каменные ворота.

XII–XIII вв. – образование вогульских княжеств. Войны с коми-зырянами и селькупами; развитие пушного промысла.

1193 – пятинедельная осада Югорского городка новгородцами.

1241 – победа вогулов над туменами хана Батыя.

XIV в. – неоднократные походы новгородцев на Югру (1323, 1329, 1364). Великий Новгород и Тюменское ханство попеременно пытаются подчинить вогулов.

1389 – миссионер Стефан Пермский уничтожает капища Золотой Бабы.

XV в. – расцвет Пелымского государства, правление «хумляльта» Асыки и его сына Юмшана, завоевание вогулами северо-восточных владений Московского государства, разорение Усть-Выма (1455) и Чердыни (1481).

1483 – поход Курбского-Черного и Салтыка-Травина, первая победа над Пелымским княжеством.

1484 – вогульские послы Юрга и Анфим ведут мирные переговоры в Москве; челобитная Ивану III от князей Юмшана и Калпака.

1496 – соглашение о выплате ясака Сибирскому ханству.

XVI в. – правление «совета князей»: Бегбелия, Кихека, Аблегирима, Тагая, Печенега, Кошука, Албергана и Патлика.

1563 – пелымские князья объявляют независимость мансийских земель от Сибирского ханства.

1572 – князь Бегбелий заключает союз с ханом Кучумом и нападает на владения Строгановых.

1580 – вторая «Строгановская война»; князь Кихек разоряет Чердынь, Соликамск и окрестные городки.

1582–1584 – войны с казачьей дружиной Ермака; казнь Албергана (1584).

1594 – победа москвичей на Конде при содействии хантов и коми.

XVII в. – искоренение Пелымской династии: Аблегирим, его сыновья Тагай и Таусей и внук Учот «изведены» в плену у московского государя. Сын Учота, Андрей Пелымский, получает разрешение вернуться на Урал в качестве наместника.

1609 – восстание под началом младшей ветви Пелымской династии: кондинские князья Агай, Колясим и Азипа; восстание подавлено в 1611 г.

1630, 1654 – второе и третье Кондинские восстания.

1680 – князь Кинча получает грамоту, утверждающую его в княжеском достоинстве.

XVIII в. – последнее «освободительное движение» под предводительством князя Сатыги и верховного шамана Нахрача.

1709 – учреждение Сибирской губернии, включающей вогульские селения.

1711 – крещение вогулов митрополитом Филофеем Лещинским.

1730–1750 – первые «спецпоселенцы»: князь Меншиков, князь Долгорукий, граф Остерман и др.

1768 – жалованье землевладельческих грамот князьям Шешкину и Тайшину.

…

XX в. – коллективизация; развитие лесозаготовочной и нефтяной промышленностей на территории ХМАО.

1930-е – учреждение Вогуло-Остяцкого АО (1930), строительство ИвдельЛага.

1959 – гибель туристической группы Дятлова на перевале Холат-Сяхыл.

1965 – основание поселка Тресколье.

Проводы пятого солнца

Давай, Команданте Же, еще раз про Пернатого змея. И про город – как он у них там назывался, Тянитолкай? Теночтитлан. Но и Тянитолкай не случайно вертится на языке: по сходству звучания с именами науатль; по ассоциации с теми проволочными фигурками мифических животных, которыми до отказа завален рынок Бальдерас. Впрочем, сувенирные тянитолкаи из Оахаки – это одно, а их пращуры, обитатели ацтекского пантеона-зоомузея, – совершенно другое. Обсидиановая бабочка Ицпапалотль с когтями ягуара; бог дождя и грома Тлалок с глазами совы и змеиными завитками перед носом; бог землетрясений Тепейоллотль с руками, похожими на надувные лодки; полурыба-полукрокодил Сипактли; принцесса Иламате-кутли с лицом, скрытым бахромой из кинжалов; пернатый змей Кецалкоатль и колибри левой стороны Вицлипуцли. Сон разума порождает сакральных чудищ. Давай, Же, про Вицлипуцли.

Же не любит про ацтеков. Любит про мексиканскую революцию, про Каррансу, Обрегона и Панчо Вилью. Про самонадеянного генерала Санта-Ану, трижды объявлявшего войну Соединенным Штатам и не выигравшего ни единого сражения кроме потешной «кондитерской» кампании 1838 года. «Дети мои, за мной!» – командует генерал, надувая обвисшие щеки. Же рассказывает в лицах, входит в образ. Мексиканскую историю он знает как свои пять пальцев. Давние знакомые, мы не общались несколько лет, с тех пор как он покинул Нью-Йорк в поисках новых рубежей. Тогда я знал Же как человека разносторонне одаренного, немало пьющего и, кажется, склонного к меланхолии на предмет собственной нереализованности. А сейчас, путешествуя с ним по Мексике, видел перед собой счастливого первопроходца, обретшего новую родину среди ушастых кактусов нопаль и котловин Сьерра-Мадре.

– Ладно, на чем мы остановились? На Теотиуакане? Теотиуакан был одной из самых продвинутых цивилизаций. Когда пришли чичимеки…

– Чучмеки?

– Сам ты чучмек. Тольтеки и чичимеки, которые подмяли под себя теотиуаканцев и, в общем, присвоили их культуру. Раньше считалось, что тольтекская цивилизация – это что-то оригинальное и значительное. А когда раскопали Теотиуакан, выяснилось, что у тольтеков не было ничего своего – все заимствованное. Просто дикие племена с севера, кажется, из Колорадо. Кстати, и ацтеки из тех же краев. Но ацтеки – это вообще не цивилизация, а черт знает что. Сплошные войны да человеческие жертвоприношения. Они и пленных брали с единственной целью принести их в жертву своему Вицлипуцли. Так что в итоге соседние племена были только рады посодействовать конкистадорам. Хотя, конечно, Кортес тоже по головке никого не гладил. Но по сравнению с Писарро и другими был вполне приличным человеком.

– Слышь, Же, а что это там за вышки торчат?

– Вот как раз туда я вас и везу. Город-призрак.

Все предыдущие дни – с того момента, как наша группа из шести человек погрузилась в салон микроавтобуса с забулдыгой-водителем, откликавшимся на нежное русское имя Люся, – Мексика представала чередой уютных колониальных городков, никак не вязавшихся с моими наивными представлениями о «диких южных соседях» цивилизованной Америки. Вместо сугробов мусора и оцинкованных кровель лачуг – фотогеничные фасады двухэтажных зданий, облицованных изразцовой плиткой или украшенных лепниной, с вазообразными балясинами балюстрад и цветниками. В Керетаро мы глазели на гонки старинных автомобилей и, замирая от ужаса, аплодировали подростку, жонглировавшему факелами в местном цирке; в Гуанахуато проталкивались через уличный бал-маскарад, посвященный творчеству Сервантеса. Окна гостиницы выходили на площадь с ратушей и фонтаном; с медленной воскресной толпой и пожилыми парами, вальсирующими под духовую музыку в парке; со шкатулочной мелодией мороженщика и продавцом воздушных шаров, издали похожим на двуногое дерево с клубящейся кроной разноцветных осенних листьев. Картины будничной жизни, будто специально созданные для изумленного взгляда туриста, наводили на мысль о том, что весь «магический реализм» латиноамериканских классиков – не более чем зарисовки с натуры.

Теперь же, наблюдая однообразный ландшафт сквозь стекло микроавтобуса, я впервые увидел ту дикую Мексику, о которой, как и большинство американцев, имел смутное, но устойчивое представление априори: сухая жара, изобилие кактусов, редкие фигуры людей в сомбреро, куда-то бредущих на фоне странных пирамидальных построек. При ближайшем рассмотрении постройки оказались заброшенными штольнями, а пустынная местность – историей государства в миниатюре.

* * *

Первыми бледнолицыми обитателями этих пустот стали иезуиты, посланные в Сан-Люис-де-ля-Пас в середине XVI века с целью усмирения индейцев-чичимеков. Последние из некогда многочисленных чичимеков то и дело нападали на повозки с рудой, идущие из Сакатекас, где в то время были обнаружены залежи серебра. Ситуация грозила обернуться еще одной кровопролитной кампанией. Однако поборники казуистики и приспособительной морали без труда справились со своей миссией, навязавшись в друзья к воинственным, но простодушным аборигенам. Тут же обнаружилось и новое месторождение: по легенде, легковерные индейцы сами привели клерикалов к серебряной жиле, после чего с евангелизацией коренного населения было покончено и иезуитская миссия полностью посвятила себя развитию горной промышленности. В 1576-м были построены первые шахты, и на карте Мексики появился новый город, получивший название Палмар-де-Вега. Так началась серебряная лихорадка, продлившаяся до 1767 года, когда иезуитский орден был изгнан из Новой Испании. Все произошло за считаные дни: многочисленные выработки опустели, плавильные печи остыли. На смену иезуитам пришли бездеятельные францисканцы.

Добыча полезных ископаемых возобновилась в середине XIX века. Оказалось, что чичимекская земля богата не только серебром, но и ртутью, на которую возлагали большие надежды. В 1871 году земля была куплена частными предпринимателями Торрес и Кобос, а в 1873-м дело перешло в руки магнатов из Великобритании. Город, переименованный в Сан-Педро-де-лос-Посос, снова ожил. Не остался в стороне и диктатор Порфирио Диас, экспроприировавший британские владения в 1895 году, после чего в город, в очередной раз сменивший хозяина и название (отныне это был Сьюдад-Порфирио-Диас), провели электричество, телеграф и железную дорогу. На рубеже веков здесь насчитывалось около пятисот горнопромышленных концернов и больше трехсот действующих шахт, а численность населения города перевалила за семьдесят тысяч.

Мексиканская революция 1910 года положила конец процветанию Серебряного города, как называли его старожилы, уставшие от нескончаемой смены имен и правителей. Рабочие шахт, вдохновленные крамолой Сапаты и Панчо Вильи, примкнули к народному восстанию; Карнеги и Морганы вывели капитал. Пока горожане воевали против диктатуры Порфирио Диаса, в регионе произошло землетрясение, а вслед за ним наводнение. Денег на осушение копей не было и не предвиделось. Оставалось одно: принять участие в следующем восстании. Волна народного гнева выплеснулась из затопленного города во время войны Кристеро. На сей раз ополченцы решили сражаться на стороне католической церкви, то есть тех, кто и заварил всю кашу четырьмя веками ранее. В конце концов, так ли важно, кто на чьей стороне? Важен сам факт действия. Осенью 1926 года жители города перебили гарнизон солдат-федералов, вчерашних революционеров, ныне провозглашенных врагами католической веры. Узнав об этой расправе, генерал Альваро Обрегон приказал расстрелять повстанцев, коих оказалось полгорода, а сам город был лишен своего статуса, вновь превратившись в безымянный населенный пункт, часть муниципалитета Сан-Люис-де-ля-Пас. К 1950 году в бывшем Серебряном городе проживало меньше двухсот человек.

* * *

За оградами, мало-помалу превратившимися в горы искрошившегося адоба[5], виднелись остовы заброшенных зданий. Стены без крыш, рухнувшие стропила, зияющие оконные проемы. Из-под сваленных в кучу стройматериалов прошлого века пробивались щетинистые выгоревшие стебли, точно волосы, растущие у покойника. «Вот здесь у них была школа, а там – резиденция губернатора», – показывал Же, обнаруживший эти развалины в позапрошлом году. «А вон в том здании находились почтамт и арбитражный суд…» Откуда ему известно? Отчего-то такой вопрос не приходил мне в голову. Когда тебя водят по местам археологических раскопок, ты автоматически принимаешь на веру все, что рассказывает экскурсовод. Но здесь не раскопки, не Помпеи. Скорее Припять или сталкерская Зона, постапокалиптический пейзаж, нагруженный тишиной. Руины из кирпича-сырца, кажущиеся мертвее всех некрополей Тюлы и Теночтитлана, как будто время – шестьдесят лет, прошедшие с тех пор, как Серебряный город официально прекратил свое существование, – успело уничтожить лишь признаки жизни, но не признаки смерти.

Впрочем, кое-какие признаки-призраки жизни были в сохранности. Например, гирлянды из бумажных медуз, натянутые между деревьями поперек грунтовых дорожек. Или шарнирные скелеты Катрины, мексиканской Леди Смерти, в роскошных дамских нарядах XVIII столетия, выставленные в преддверии Дня мертвых. Или традиционные пирамиды сахарных черепов, изготовленных по тому же поводу. Или, наконец, усыпанные маргаритками алтари, где помещались фотографии и любимые предметы усопших. Вся эта атрибутика смертолюбивой культуры свидетельствовала о том, что город вымер не окончательно.

– Так, значит, здесь кто-то еще живет?

– А ты как думал, – заулыбался Же, – жизнь после смерти. Не в шахтах же мы будем ночевать.

– По мне так и в шахтах нормально, если без грызунов и без насекомых.

– Тут тебе не Африка, друг дорогой, не Гана какая-нибудь, а цивилизованный город. Хоть и призрак.

«Жизнь после смерти» оказалась благоустроенной фазендой с большим участком, разбитым на несколько патио, где все цвело, тенькало и приторно благоухало. Управляющего фазендой звали Ник; Же отрекомендовал его как старого друга. Техасец Ник перебрался сюда с любовником Педро лет десять назад. Владелица, некая богатая сеньора из Мехико, никогда не бывала в этом коттедже, доставшемся ей по наследству, однако продать родовое имение американским постояльцам отказывалась. Ник и Педро сокрушались, но продолжали грандиозный проект реставрации, и за десять лет развалюха превратилась в хоромы, так что, если бы несговорчивая рантье и согласилась продать им свои владения теперь, они пришлись бы им не по карману. Педро зарабатывал дизайном садовых участков, а Ник, профессиональный фотограф в прошлой жизни, переквалифицировался в кровельщика и подвизался от случая к случаю в близлежащем городке Сан-Мигель. По вечерам стареющая чета курила анашу на веранде в компании собаки и котенка, которых назвали одним и тем же именем – Руби.

Нам отвели гостевую комнату во флигеле, украшенную многочисленными индейскими цацками и отопляемую печью-голландкой, которую мы, застигнутые врасплох ночным похолоданием, так и не сумели растопить. Утром нас разбудил заупокойный голос из репродуктора, доносившийся откуда-то со стороны главной площади.

– Это местный обычай такой, – пояснил Ник, – по утрам новости из репродуктора, а по вечерам петарды в честь какого-нибудь праздника. У наших индейцев праздники – 256 дней в году. В основном религиозные, конечно. Христианские, языческие – неважно. Но обязательно с фейерверком. А сейчас особенно: проводы Пятого солнца, как-никак. Слыхали небось про Пятое солнце? Говорят, по индейскому календарю 2012 год – последний.

– А как же Шестое солнце?

– А кто его знает. Может, взойдет, а может, и нет. Но даже если не взойдет, я думаю, пиротехнику не отменят. Таков уж обычай: петарды грохают, собаки подвывают.

И правда: в городке, где практически никто не живет, оказалось на удивление много собак. По крайней мере, так казалось. Фокус был в том, что собак этих никто не видел: за пару дней, проведенных в прогулках по городу, нам повстречались всего-то две-три дворняги. Тем не менее по ночам округа оглашалась надрывным лаем тысячи псов. Руби тревожно прислушивалась, но не подхватывала.

Одна из собак-привидений все же попалась нам на глаза, когда Ник повел нас на экскурсию в пустующий роскошный особняк, за которым присматривал в отсутствие хозяев. Хозяева, приезжавшие не чаще чем раз в полгода, оставили четвероногого друга сторожить территорию. Какое там сторожить! Несчастный пес только и ждал, чтобы кто-нибудь наконец пришел его навестить. Как только скрипнула калитка, он бросился нам навстречу и принялся отчаянно лизать незнакомых людей, скуля и виляя хвостом. Ник достал из сумки собачьи консервы. «Я стараюсь кормить его каждый день и периодически беру с собой Руби, чтобы он с ней поиграл… Я бы забрал его к нам, но хозяева против».

Вскоре выяснилось, что Ник и Педро были далеко не единственными новоприбывшими в это странное место. Были и другие гринго, от профессора изящных искусств из какого-то маленького колледжа до наследницы гигантской корпорации «Тайсон Чикен», той, что обогатила наш мир ножками и крылышками Буша. И хотя почти никто из этих людей, скупавших дешевую недвижимость у черта на куличках, не собирался перебираться сюда даже на время, виллы отстраивались по высшему разряду. «Вот увидите, лет через пять – десять здесь будут строиться дорогие дома отдыха и народ повалит со всех сторон света, – басил местный делец по имени Хайме, похожий одновременно на вышибалу и на продавца подержанных автомобилей. – Говорю вам, скоро это захолустье превратится в культурный центр. Надо покупать, покупать, пока не поздно!» Рвение, с которым он толкал эту речь, убеждало в обратном.

Для строительства нанимали индейцев, которые и составляли, по-видимому, основную часть крохотного населения бывшего шахтерского городка. Индейские дети и женщины со скарбом в руках мелькали в отдаленной перспективе безлюдных улиц и быстро сворачивали за угол. Казалось, они жили какой-то невидимой жизнью, жили и умирали в своем всегда, не имеющем отношения ни к захватывающей истории города-призрака, ни к призрачным надеждам на его возрождение.

* * *

На куске коры, прислоненном к высокому забору, было выведено: «Жилище Синего Оленя. Музыкальные инструменты доиспанской эпохи». Же толкнул калитку, обратился к кому-то по-английски и, получив односложный ответ, дал нам отмашку. Территория представляла собой многоярусный сад камней и ветвящихся дорожек-арройо. В глубине участка – каменный дом без окон, а рядом – мастерская под дощатым навесом. Коренастый индеец средних лет, весь в стружке и краске, орудовал рубанком, подпевая мелодичному «зову племени», исходившему из допотопного кассетника. «Знакомься, Луис, это мои друзья…» – «Хелло, амигос!» Беззубая улыбка из-под усов, взгляд с сумасшедшинкой. Предметы в мастерской – один другого диковинней: везде развешаны и разложены какие-то обереги, черепа животных. Наполовину ощипанная тушка ястреба валяется на верстаке в соседстве с недоеденным завтраком.

– Располагайтесь, амигос! – пригласил Синий Олень.

– Потом, Луис, вечером. Я обещал показать им шахты. Немножко полазаем, а ближе к вечеру заглянем.

– Вечером так вечером, – кивнул индеец, на удивление бегло изъяснявшийся по-английски. – Я своим скажу, чтоб темаскаль приготовили.

Пока мы слонялись по территории бывшего прииска, Же ввел в курс дела: Луис – «куикани», то бишь музыкант, слагатель песен и мастер по изготовлению музыкальных инструментов; для местных индейцев он – культовая фигура. В былые времена «куикани», с малых лет обучавшиеся в специальных школах-интернатах, занимали самое почетное место при дворе владыки. Это было задолго до прихода испанцев, в период расцвета ацтекской империи, когда аппарат государственной власти состоял из трех департаментов: судебный, финансовый и музыкальный. В XIV веке поэт-правитель Несауалькойотль основал «академию музыки и стиха» в Тешкоко. На дворцовых церемониях, где музыкальное исполнение было обязательным компонентом, неверно взятая нота каралась смертной казнью.

В обществе, верившем, что человеческая кровь – пища богов, а насильственная смерть – желанная участь для всякого благочестивого гражданина; в империи, где войны велись не с целью обогащения, а как часть религиозного культа; где любое событие, будь то строительство храма или сбор урожая, сопровождалось массовыми жертвоприношениями и жрецы надевали кожу, заживо содранную с пленников, а сердца, вырезанные обсидиановым ножом, складывались в каменную чашу «чак-моол»; в мире ацтеков, снискавших славу самой жестокой цивилизации за всю историю человечества, музыка и поэзия почитались как нигде. Произведения пятнадцати «великих бардов» с их сложной просодией и изобилием метафор передавались из поколения в поколение. При этом выше всего ценились не хвалебные песни, не героический эпос и не любовная лирика, а ламентации о бесцельности и быстротечности жизни. Классик ацтекской поэзии Несауалькойотль – сущий Экклезиаст.

Испанские переводы песен Несауалькойотля я нашел во вкладыше в самопальный компакт-диск, приобретенный у Луиса. Там же была дана историческая справка, в которой говорилось о том, что область Сьерра-Горде издревле населялась племенами памес и хонас, собирательно именуемыми «чичимекас», и что потомки этих первых поселенцев по сей день обитают в населенных пунктах региона. Точнее, это, видимо, подразумевалось, а написано было другое: человек, составлявший справку, перепутал слова «потомок» и «предок», отчего весь текст приобрел неожиданно мистический смысл.

Налазавшись по пещерному лабиринту заброшенных копей, подкрепившись традиционным индейским блюдом из муравьиных яиц, напоминавших пересоленную перловку, и запив это дело не менее традиционной агавовой брагой, мы побрели в направлении «жилища Синего Оленя». Же торопил, приговаривая, что темаскаль – долгая затея, лучше прийти пораньше, и вообще не могли бы мы для разнообразия, что ли, хоть раз не тормозить.

– Хорошо, хорошо, Же, мы идем. А темаскаль – это что?

– Индейская баня. Я в прошлый раз в ней парился с Луисом и еще одним чуваком. Мало не покажется.

У калитки мы встретили двух женщин в длинных юбках и серапе в черно-белую полосу. Женщины подметали дорожку, пританцовывая в такт барабанному бою, доносившемуся из глубины участка. Увидев нас, они быстро переглянулись и бросились врассыпную. Справа по борту показался парень с длинными косами, металлическими кольцами в мочках ушей и ореховыми погремушками на ногах. «Это один из родственников Луиса. Они тут всем кланом живут. Я пойду узнаю насчет бани, а вы идите с Луисом, он вам покажет свои инструменты». Мы пошли на звук барабана. Парень с погремушками выкрикнул что-то по-чичимекски, видимо, извещая хозяина о приходе гостей. Высунувшись из дверей бункероподобной постройки, Луис поприветствовал нас так, будто с момента нашей встречи прошло не три часа, а три года: «А, амигос! Как же, как же, я вас помню!»

Музыкальная коллекция была поистине замечательна: огромные барабаны, выдолбленные из целого ствола дерева и украшенные замысловатой резьбой; барабаны с водяным резервуаром, накрытые высушенной тыквой; барабаны из черепашьих панцирей; трещотки и погремушки из орехов гуиро; деревянные гонги, костяные трубы, дождевые палочки, тростниковые дудочки, морские раковины-окарины, двойные и тройные флейты, цимбалы и металлофоны. Трудно было поверить, что все это богатство изготовлено и расписано одним человеком. Человек-оркестр Луис поочередно демонстрировал звучание каждого инструмента и, войдя в раж, самозабвенно приплясывал в такт собственной игре. Загипнотизировав слушателей звуками глиняной флейты, удовлетворенно выдохнул: «Пентатоника!»

– Где же вы всему этому научились?

– Давно научился, еще в восьмидесятых. Пошел на концерт одной группы, а после концерта стал у них расспрашивать. Они говорят: «Мы свои инструменты сами делаем». И я тоже стал делать. Съездил к одному навахо в Аризону, купил у него кое-что, он мне про флейты рассказал. А теперь это они у меня покупают!.. На вот, бери на память. – Луис снял со стены расписную дощечку. – Я недавно новый барабан делал, эта дощечка от него отвалилась. Я тогда ее и раскрасил. По-моему, красиво.

* * *

В задней части двора мы скинули с себя одежду и, оставшись в одних плавках, выстроились в неловкую, зябнущую шеренгу, как на уроке физкультуры в начальной школе. «Не стойте так, – приказал Луис, – встаньте полукругом. Вот так». Помощница в пестром серапе поднесла ему дымящуюся чугунную угольницу. Запахло тлеющей хвоей. «Теперь закройте глаза. Мне надо совершить небольшой обряд». Напевая что-то колыбельное, Луис окурил каждого из присутствующих магическими благовониями. «Вот и все. Спасибо, амигос. Теперь можете открывать глаза и забираться внутрь по одному. Только не трогайте камни, они очень горячие. Я пойду первым». Луис отодвинул могильную плиту, заслонявшую низкий проход, и мы поползли друг за другом в темноту каменного склепа. Земля внутри темаскаля была выстлана какой-то душистой листвой; в центре – аккуратно сложенная горка раскаленных камней. Жаркий воздух с запахами тимьяна, розмарина и древесины окоте. Мастер церемонии сел у входа и задвинул плиту, оставив узкий проем.

«О’кей, амигос, можно начинать. Вы не бойтесь, ничего плохого здесь не случится. Я буду петь и немножко играть, а вы мне, пожалуйста, подпевайте. Темаскаль – это наша древность, поэтому песни, которые мы поем, – это молитвы о наших близких и тех, кого с нами уже нет. Пока будете петь, постарайтесь думать о них. О солнце, которое мы провожаем, и об очищении, которое нам предстоит. Все, что нас держит внизу, должно превратиться в дым. Так делали наши предки, ацтеки и чичимеки. Да, и вот что еще: хоть здесь и темно, я прошу вас все время держать глаза закрытыми. Не бойтесь, плохого не будет…»

С этими словами Луис ударил в бубен и начал напевать – сначала тихо, потом все громче, пока соборная акустика пространства не наполнилась хором голосов, оголтело повторяющих заклинательную тарабарщину: «Хен-да-не-на, хен-да-не-на, хен-да-не-ще-ща-уа…» Меня прошиб пот, и я услышал собственный отдаляющийся голос. «Эй-да-хейо-хей, эй-да-хейо-хей…» Голос, зовущий кого-то на непонятном языке, обращающийся то ли к тем, кого нет, то ли к нам, которых не будет, то ли к самому времени, текущему по встречной полосе из будущего в никогда не бывшее, мимо всевмещающей точки сейчас. «Еще немножко посидим, амигос, я попрошу, чтобы нам принесли еще пару камешков».

Дружные распевки на пределе голосовых связок чередовались с сольным горловым пением куикани, одна мантрическая фраза переходила в другую. В какой-то момент мне показалось, что к нашему хору прибавилось еще несколько голосов – судя по тембру, индейских. Я открыл глаза, но увидел только узкую полоску вечернего света в проеме, оставленном для связи с внешним миром. Время от времени проем увеличивался и в него просовывали музыкальные инструменты в церемониальном порядке: барабан, окарину, длинную трубку – местный аналог австралийского диджериду. После звука диджериду кто-то, сопя, передвинул плиту; связь с окружающим миром оборвалась. Я почувствовал, что погружаюсь в сон.

Сон был экранизацией чужого воспоминания: люди в колясках, слезящиеся старческие глаза, глядящие в небо над Мексиканским заливом. Это два года назад, вернувшись из Флориды, Алка рассказывала про дом престарелых, расположенный в двух шагах от пляжа и сплошь заселенный «нашими» бабушками и дедушками. По вечерам испаноязычные сиделки вывозили русских стариков на променад, и те растроганно аплодировали заходящему солнцу. Проваливаясь в амнезию, я отчетливо видел этих стариков, этот закат…

«Препара эль агуа»[6], – скомандовал Луис. Через несколько минут плиту отодвинули. Снаружи было так же темно, как и внутри. На выходящих из темаскаля опрокидывали по три ушата ледяной воды. Помощницы в серапе, добродушно посмеиваясь, закутывали дрожащих гринго в банные полотенца. «Вот и всё, амигос. Вот такую баню я себе устраиваю где-то раз в две недели. А теперь мне пора репетировать с группой. Если хотите послушать, милости просим».

Группа, состоявшая из пяти человек, репетировала на чердаке, привычно заваленном музыкальными инструментами и черепами животных. Накрапывающая перкуссия и протяжный звук флейты хопи сливались с лаем тысячи псов, которых никто не видел. Щуплый индеец в рваной футболке с логотипом нью-йоркской бейсбольной команды затянул «дорожную песню».

* * *

Через несколько дней, гуляя по колониальному городку в другой части Мексики, я чуть было не угодил под колеса грузовика. Водитель, едва успевший затормозить в последний момент, высунулся из окошка, чтобы обматерить разиню-пешехода. Я поднял глаза на водителя. Беззубый, усатый рот, диковатый взгляд. Рядом сидел парень с длинными косами и металлическими кольцами в ушах. Ребята, это же Луис! Луис! Какими судьбами?.. «А, амигос, вот и вы», – поприветствовал нас Луис, как если бы в этой встрече за тридевять земель от «жилища Синего Оленя» не было ничего неожиданного. И, дружелюбно улыбнувшись, поехал своей дорогой.

В день нашего отъезда из Серебряного города армия черных джипов проехала по пустынным улицам и остановилась у заброшенных шахт. Из джипов выгрузились люди с аппаратурой для фотосъемок, а вслед за ними – выводок топ-моделей в вечерних платьях. На вопросы шестерых любопытных очевидцев люди с аппаратурой удивленно вскидывали брови: «Разве вы ничего не слышали? Ваша деревня получила статус пуэбло махико[7]. Мы устраиваем эксклюзивную фотосессию». Возрождение города-призрака шло полным ходом.

Дальний, дикий, крайний

1

В 2005 году Юрий Рытхэу приехал в Нью-Йорк на презентацию английского перевода книги «Сон в начале тумана». Мой приятель устроил ему чтение в Bowery Poetry Club[8]. Увы, официальная часть вечера не задалась: народу пришло совсем мало, разочарованный гастролер провел на сцене меньше десяти минут. Со вторым отделением, кулуарно-питейным, дело обстояло не в пример лучше. Сойдя со сцены, певец Чукотки обхватил обеими руками бокал, наполненный красным вином, и залпом осушил. Мы решили не отставать. Когда разлили по третьему кругу, Рытхэу поднял неожиданный тост за японского писателя Кэндзабуро Оэ: «У него в романе главный герой называет себя поверенным китов. Это мне созвучно. Когда я был маленький, мне рассказывали, что человек произошел от кита. А потом учительница в школе огорошила нас теорией Дарвина. Все, мол, от обезьян. Я, помню, плакал. Прихожу домой, спрашиваю у бабушки. А она мне: “Ну, люди-то разные бывают. Англичане вот – от обезьян. А мы, чукчи, – от китов”. Вот Кэндзабуро Оэ, значит, нас понял».

Хоть сентенция и общеизвестная («одни люди – от Бога, другие – от обезьяны»), тост, связывающий японского классика с бабушкой из Уэлена, мне понравился. Впрочем, что бы ни изрек в тот вечер Рытхэу, мне бы все показалось остроумным и оригинальным. В детстве я зачитывался его книгой «Время таяния снегов»; она входила в число любимых и занимала почетное место на книжной полке – между Василием Яном и Валентином Катаевым. С тех пор прошло почти тридцать лет, и советский школьник, читавший роман о чукотском мальчике Ринтыне, давно стал таким же вымышленным лицом, как сам Ринтын. И все же мог ли я представить себе, что когда-нибудь окажусь за одним столом с автором любимой арктической саги? И не где-нибудь, а в подвале нью-йоркского клуба, жарко натопленном и тускло освещенном, словно яранга, где светильники принято заправлять нерпичьим жиром. Береговые охотники сидят на китовых позвонках, пьют «дурную веселящую воду» и слушают сказки – о вороне Куркыле, о прародительнице Нау или о Романе Абрамовиче. Из чоттагина тянет пронизывающим полярным ветром… У каждого из малочисленных народов Сибири в советское время был свой «пишущий человек», наместник соцреализма в тайге и тундре; но из всех этих народных писателей один Рытхэу оказался настоящим. Он дал голос чукотской йокнапатофе.

В ответ на тост за «поверенного китов» кто-то из присутствующих принялся развивать тему культурного параллелизма. Сообщил, что читал книгу Владимира Тана-Богораза и тоже заметил, что у чукчей много общего с японцами. Попадаются похожие обычаи, ритуалы. «Верно я говорю, Юрий Сергеевич?» Рытхэу раздумчиво посмотрел на новоявленного этнографа. «Видите ли, у японцев члены якудза рубят себе мизинцы в доказательство верности боссу. А у нас все проще. Человек отморозил себе палец, у него началась гангрена. Он палец или сам отрубит, или попросит друга это сделать. Вот тебе и весь ритуал».

И все-таки определенное родство культур прослеживается, потому что Азия, как традиционный японский текст, читается сверху вниз, с севера на юг. Север – всему голова. Хорошо бы отправиться, как Басё, «по тропинкам севера». Совершить путешествие из Заполярья в Японию через Сахалин и Курилы, где мой отец, в молодости заядлый походник, провел два стройотрядовских лета. От тех студенческих поездок у папы остались рассказы на всю жизнь: зоны гигантизма, гейзеры, черный вулканический песок. Местные нравы, колоритные персонажи, обмен красной икры на спирт, встреча с бандитским авторитетом («Высыпали из какой-то подворотни, преградили нам дорогу. Человек десять. Я думал: конец. Ан нет, выходит дядечка в пиджачке, спрашивает: ребята, вы москвичи? Тогда позвольте с вами выпить. Тут же появляются стаканы. Разлили, выпили. Все, говорит, спасибо. Можете идти дальше»). Еще были истории про общение с косматыми айнами, с непримиримыми нивхами из поселка Некрасовка, про их лодки-амурки и долбленки из тымского тополя, халаты из сушеной рыбьей кожи. Нивхи верили, что Сахалин – огромный морской зверь, а тайга – его шерсть. Когда я болел, папа ставил мне банки и рассказывал про свои приключения. Потом я читал Чехова, но там про нивхов было мало, Антона Павловича больше интересовали каторжники. В младшем школьном возрасте сказки Владимира Санги или романы Юрия Рытхэу кажутся куда более увлекательными, чем путевые заметки Чехова. Из всего «Острова Сахалина» меня заинтересовала лишь одна часто повторявшаяся загадочная фраза: такой-то «отравился борцом». Тогда, как и сейчас, мои познания в ботанике оставляли желать лучшего.

– Пап, что это значит: «отравился борцом»?

– Ну как… вот ты видел когда-нибудь борцов сумо? Видел, какие они огромные? Представляешь, что будет, если такого съесть?

Я пытался представить себе сцену поедания сумоиста, и от этой босховской картинки по спине бежали мурашки, подгоняемые приятным чпоканьем банок.

* * *

Знатоки утверждают, что попасть на Чукотку из Нью-Йорка проще, чем из Москвы. В теплое время года рейсы на Аляску вылетают чуть ли не ежечасно: северные круизы на пятизвездочных лайнерах, стартующие из Анкориджа, пользуются большим спросом среди американских пенсионеров. Из Анкориджа или Фэрбенкса самолет доставляет вас в Ном, а оттуда через Берингов пролив вы запросто добираетесь до мыса Дежнева. Этот маршрут давно освоен туристами, на них и рассчитан. Стало быть, путешествие будет приятным и безопасным. Так я уговаривал сперва самого себя, а затем Аллу и наших друзей, Мишу с Викой. Никто из них мне не верил. Но в назначенный день мы все-таки вылетели в Анкоридж вместе с толпой обладателей билетов на круиз «Северные красоты», рыболовов, возмечтавших об аляскинской нельме, и походников, желающих разбить палатки в национальном парке Денали.

Есть две Аляски. Одна (южная) – цивилизованная, бледнолицая, заповедно-прекрасная, притягивающая посетителей со всего света. Парк Денали, фьорды Кенай, остров Кадьяк, Анкоридж, Сьюард, Уасилла. Вотчина Сары Пэйлин. От этой Аляски у меня остался на память один-единственный снимок, сделанный из самолета: снежные пики Чугачских гор, вид на землю с той высоты, где великие водоемы расстаются со своей безбрежностью, а горные массивы похожи на измятые тетрадные листы. Скомканная земля под сугробами облаков. Пилот, как водитель экскурсионного автобуса, объявлял достопримечательности. Справа по курсу – двуглавая гора Мак-Кинли, самая высокая в Северной Америке. Скоро мы приземлимся в Анкоридже. Купим сувенирную футболку с каким-нибудь бессмысленным изречением губернатора Сары и полетим дальше. Бывайте, попутчики-рыболовы, удачной вам нельмы.

– Они-то хоть едут туда, где красиво и много рыбы, – вздохнула Алла, – а мы, как всегда, черт знает куда.

– Они – туда, где красиво, а мы – туда, где интересно, – возразил я без уверенности, но с расстановкой.

– Я же говорю: черт знает куда. И, главное, зачем? Чтобы по возвращении ты мог сочинить стихи на тему «как я провел лето»? «На Аляске живут эскимосы, / нет ни Канта у них, ни Спинозы». Что-нибудь в этом духе. Но при чем тут я? Почему я должна тратить каждый отпуск на добычу литературного материала для Саши Стесина? Разве нельзя хоть раз отдохнуть, как нормальные люди?

Миша с Викой решили не встревать в наши семейные прения. Но потом, когда последние отчетливые воспоминания о «полярной экспедиции» уже затянутся пленкой смутного вымысла, друг Миша припомнит этот разговор, возьмет в руки гитару и воспоет мою придурь в капустническом варианте бардовской песни: «Люди едут за деньгами, люди едут за рогами, / добывают кто руду, кто бледный кварц… / А я еду, а я еду за стихами / и тяну с собою силой Аллу Шварц». За какими такими рогами? За пантами, понятное дело. Об этом дальневосточном промысле писал еще Чехов. Кстати, рога привезли и мы. Настоящие рога, сброшенные по весне северным оленем. Мы нашли их в тундре, и теперь они висят у нас в прихожей, служат вешалкой.

Но речь не о рогах, а о том, что Мишкино зубоскальство попало в точку. Я и сам все прекрасно знаю. Меня всю жизнь восхищали и пугали люди, у которых путешествия обязательно сопряжены с каким-нибудь важным делом. Люди бизнеса. А еще больше – те, кто ездит на край света, чтобы исследовать местную геоботанику или выявлять палеоазиатские маркеры гаплогруппы Y-хромосомы. Люди науки. Не то чтобы они были вовсе чужды праздного юношеского любопытства. Отнюдь нет. По возвращении они охотно делятся байками и курьезами, рассказывают о странной еде, которую им пришлось попробовать через не могу, или о неожиданных деталях местного быта. Но все это подается таким образом, что у слушателя не возникает сомнений: делу время, потехе час. У меня же никакого такого дела нет, и единственная цель моих неэкспедиций – поглазеть. Ничего, кроме праздного любопытства и еще, возможно, графоманской потребности в записывании любого личного опыта, особенно если этот опыт сдобрен какой-нибудь экзотикой. Стыдно в таком признаваться. Курам на смех. Но, утешаю я себя, ведь и другие поводы для сочинительства не менее смехотворны.

Итак, первая Аляска – это Америка со всеми удобствами, а вторая (Северо-Западная) – уже почти Чукотка. Ном, Коцебу, Барроу. Вечная мерзлота, стада карибу, охота на моржей и китов, эскимосские села, где когда-то стояли кажимы[9], а теперь – разноцветные бараки на сваях. Белых людей здесь мало, а приезжих и того меньше. В основном приезжают нефтяники, но эти в тундре не задерживаются, спешат добраться до залива Прадхо. Изредка встречаются и другие: опоздавшие на столетие старатели, сумасшедшие миссионеры, дремучие отшельники с оружием в руках и конспирологией в голове. И уж совсем редко – туристы вроде нас, возомнившие себя новыми покорителями севера. «Люди едут за деньгами, люди едут за рогами…» Впрочем, раз в году сюда съезжаются гости со всей Аляски и Чукотки: в конце июня начинается сезон китового промысла. По этому случаю люди моря («тариурмиут») приглашают своих тундровых братьев («нунамиут») на большой китовый праздник, он же заодно и отборочный тур Всемирных эскимосско-индейских олимпийских игр. Сами Олимпийские игры проходят в середине июля в Фэрбенксе. Именно с них началась наша полярная одиссея.

* * *

В свое время я лечил вождя индейского племени шинекок и был приглашен в качестве почетного гостя на пау-вау, который проводится каждый год в поселке Саутгемптон, в двух с половиной часах езды от Нью-Йорка. Шинекокский пау-вау считается одним из главных индейских праздников на Восточном побережье; количество участников и зрителей доходит до шести тысяч. Само же племя по последней переписи насчитывает около пятисот человек, из которых чистокровные индейцы составляют лишь малую часть. В эпоху массового переселения американских негров шинекоки основательно перемешались с чернокожими, а еще раньше – с белыми поселенцами. В результате индейский фенотип растворился почти без остатка, а вслед за ним исчез и язык. Нынче в резервации говорят только по-английски. И хотя пау-вау, на который меня пригласили, был проведен в полном согласии с канонами жанра (барабаны, пляски, костер), процессия участников на Большом выходе производила странное впечатление. Казалось, эти люди собрались поиграть в индейцев так же, как любители военно-исторических реконструкций собираются по выходным на поле брани, а завзятые ролевики гоняются друг за дружкой по лесу, изображая вампиров и драконов. Белые, негры, латиносы – все, кто обнаружил в своей родословной сколь угодно незначительную примесь шинекокской крови или просто почувствовал себя шинекоком, – оголились по пояс, нахлобучили головные уборы из орлиных перьев и, выстроившись в шеренгу, грузно топтались под незатейливый ритм священного барабана.

Здесь же, в Фэрбенксе, все было по-другому: в очереди за билетами на Арктическую олимпиаду нас окружала настоящая эскимосская речь с ее странной, гортанно-хлюпающей фонетикой. Смуглолицые аборигены Аляски говорили на своем языке, занесенном в Книгу рекордов Гиннесса как один из самых сложных языков мира, и, приветствуя друг друга, взаправду целовались носами. Кое-где слышалось и чукотское «Еттык!» Дебелая эскимоска с бейджиком «Prascovya Sage», выполнявшая роль капельдинера, сразу выделила нас из толпы и наметанным глазом определила, что мы заблудились:

– Это очередь на вход. Очередь за билетами – в другом месте. Я вас провожу.

– А откуда вы знаете, что у нас нет билетов?

– А разве я не права? – ухмыльнулась Prascovya.

Олимпийский стадион оказался обычным спортзалом, какой можно увидеть в любой американской школе: баскетбольная площадка, окруженная беговой дорожкой, выдвижные трибуны. Указав нам на свободные места (их было вдосталь), провожатая Прасковья села рядом. Видимо, решила, что за нами нужен глаз да глаз. Сразу пояснила: «Вы не смотрите, что так мало народу. Это просто бензин на прошлой неделе подорожал, вот люди и не смогли приехать. А в предыдущие-то годы было не протолкнуться…»

Действительно, зал полупустой. Неужели все настолько зависит от цен на бензин? Да, кивнула Прасковья, от нефти зависит все. О нефтедобыче у нее в поселке разговоров больше, чем о планах на охоту. Эскимосы живут на субсидии, получают проценты от нефтяных денег. Но проценты – минимальные; если дополнительных заработков нет, концы с концами свести трудно. Особенно теперь, когда у всех повышенные потребности. Каждый хочет мотонарты, машину, телевизор. А ведь это все денег стоит. Запретили продажу спиртного, и теперь торгуют из-под полы, сбывают втридорога. Купишь бутылку, на бензин уже не хватит. И то хорошо: пьяных за рулем меньше. Хотя аварии все равно сплошь и рядом. Молодежь. Водить не умеют, а туда же – носятся, как очумелые. А вообще с нефтью что получается: цены падают – местным жителям плохо, поднимаются – тоже плохо. Надо найти золотую середину. Вот тогда тут зрителей полный зал будет…

Спортивные события предваряла обязательная культурная программа. Сначала на середину зала вышли девушки из группы поддержки. Знакомый обычай – с той разницей, что эти чирлидеры были одеты в кухлянки, керкеры и торбаза. За ними последовали мужчины в камлейках[10], сотканных, кажется, из моржовых кишок. У каждого в руках был бубен. Застучали слаженно и однообразно. В центре круга танцор гарпунил невидимого моржа, изображал ворона. Наша провожатая тараторила, как спортивный комментатор, стараясь растолковать нам скрытый смысл пантомимы, но основная часть ее сбивчивых объяснений тонула в перкуссионном грохоте и улюлюканье.

Через некоторое время бубен сменила электрогитара: вышла местная рок-группа с непроизносимым названием. Насколько мне известно, жители Арктики не славятся своей музыкальностью. Но все, что я слышал из чукотской и эскимосской эстрады (от знаменитого ансамбля «Эргырон» до этой безвестной рок-группы), мне понравилось. Допускаю, что тут сказывается и моя всеядность. Однако вот мое невостребованное мнение: жители севера знают толк в музыке. И когда рок-н-ролл сочетается с варганом и яраром, а женский вокал а-ля Гвен Стефани – с горловым пением, камланием, звериным рыком, чаячьими кликами, лисьим тявканьем и другими звуками тундры и ледовитого берега, получается здорово.

Наконец очередь дошла до самих соревнований. Тут было много легкой атлетики, но не той, которую знает житель-телезритель умеренных широт. В Арктике все по-другому. Вот некоторые из представленных дисциплин. Высокий удар ногами: Спортсмены подпрыгивают, стараясь ударить обеими ногами мяч, закрепленный на высоте от двух до трех метров. Прыжки на кулаках: Соревнующиеся становятся в позу для отжиманий, касаясь пола пальцами ног и костяшками кулаков. По стартовому свистку начинают прыгать наперегонки, причем руки и ноги у прыгающего должны отрываться от пола одновременно. Достань мяч одной рукой: В этом соревновании требуется, стоя на одной руке, другой рукой дотянуться до подвешенного мяча. С каждым раундом высота, на которой висит мяч, увеличивается на три сантиметра. Пронеси троих: Это уже тяжелая атлетика. На атлета вешаются трое соплеменников. Требуется пронести их как можно дальше. Как известно, эскимосы в большинстве своем корпулентны, так что вес ноши нередко доходит до 300 килограммов. Прыжки на китовом батуте: В этом событии поучаствовали и мы с Мишкой – не в качестве прыгающих, а в качестве подбрасывающих. Сто человек (и мы среди них) держат огромный батут из китовой кожи и по команде подбрасывают к небесам спортсмена, чья главная задача – приземлиться на ноги. Задача не из легких, но некоторые мастера еще умудряются сделать двойное сальто. Разделка тюленей: Перед каждым из участников кладут тюленью тушу. Разделывать разрешается только голыми руками, без помощи пекуля[11]. Кто быстрее. Эскимосская борьба: Спортсмены по-братски обнимают друг друга, стоя бок о бок. Выглядит так, будто они выпили лишнего и теперь общими усилиями удерживают равновесие. Но вот каждый из них, скрючив указательный палец обнимающей руки, запускает его сопернику за щеку и пытается «порвать пасть». Зрелище не для слабонервных. Перетягивание ушами: Соперники садятся друг напротив друга, на уши им надевают общую петлю. После сигнала каждый тянет веревку в свою сторону. Ушная тяжелая атлетика: Теперь к петле, надеваемой на ухо спортсмена, привешивают камни общим весом до 10 килограммов. Этот груз нужно пронести как можно дальше.

В памяти всплыли кадры из детства: классная руководительница Лариса Ивановна ходит по рядам во время контрольной, заглядывает в тетради. Особенно пристально следит она за успехами наших двоечников, Васи и Юры. Поминутно читает то, что они у себя нацарапали, и со словами «Ах ты, бестолочь» принимается выкручивать им уши. Вася сидит за соседней партой, и мне все видно: к середине урока его ухо становится ярко-пунцовым, а к концу – белым, как вата. Возможно, из него получился бы хороший эскимосский атлет… Пока я предавался воспоминаниям, один из спортсменов-ухогрузоносов, дойдя до финишной линии, потерял сознание. Никакого переполоха, однако, не случилось; двое санитаров с носилками на изготовку оперативно унесли жертву болевого шока. Было видно, что им не привыкать.

Прасковья Сэйдж старательно комментировала происходящее. Оказалось, все эти изуверства находят практическое применение в традиционном быту эскимосов: так в старину тренировали молодых охотников. Прыжки на батуте использовались для высматривания китов или добычи в тундре; прыжок в высоту с ударом обеими ногами служил сигналом, который один тундровый охотник посылал другому. Умение прыгать на кулаках нужно тому, кто охотится на тюленей, и, подбираясь к их лежбищу, должен двигаться определенным образом (по-тюленьи), чтобы не распугать зверя. К слову, еще один испытанный способ усыпить тюленью бдительность – легонько царапать лед каменным скребком (от этого звука ластоногие млеют и становятся доверчивы). Утилитарность таких видов спорта, как «разделка тюленей» и «пронеси четверых», самоочевидна. А вот с «ушными» соревнованиями интереснее: дело в том, что аборигены Заполярья, хоть и носили малахаи и меховые капюшоны, нередко отмораживали себе уши. Когда это происходило на охоте или во время каслания[12], человеку ничего не оставалось, кроме как терпеть боль. Устойчивость к боли вырабатывалась с помощью упражнений вроде «перетягивания ушами». Педагогический подход не менее суров, чем климат. И как тут не вспомнить разглагольствования на вечере Рытхэу? Ведь действительно что-то есть: жесткость, если не сказать жестокость обучения, – вполне в духе японской системы иэмото. Каратисты, разрубающие рукой кирпичи, наверняка прониклись бы уважением к эскимосским олимпийцам.

Экстремальные условия требуют экстремальных способов выживания. От иных местных ухищрений волосы встают дыбом не меньше, чем в детстве – от папиных шуток про поедание сумоиста. Так, например, в алютикских общинах до недавнего времени было распространено использование топленого человечьего жира в охоте на кита. В начале китобойного сезона проводились эксгумации умерших в предыдущую зиму. От захороненных в леднике и потому неразложившихся трупов отрезали по нескольку филейных кусков. Жир вытапливали (как известно, у представителей арктической расы бурая жировая ткань сохраняется во взрослом возрасте – в значительно больших количествах, чем у прочих рас). Считалось, что запах человечьего жира отпугивает кита. Привада наоборот. Когда морской великан заплывал в бухту, охотник спешил разлить у входа топленый жир, отрезая жертве путь к отступлению. Засим выводил каяк, бросал гарпун… Если охота была удачной, покойника, пожертвовавшего часть своего тела ради общего блага, обряжали в белые камусовые штаны[13] и заново хоронили с почестями. Спи спокойно, дорогой товарищ, теперь твои земляки будут сыты.

Другая, малопонятная жизнь, диковинные обычаи. Но зряшная подозрительность туриста уже тут как тут: что, если эти кухлянки, бубны и «ушная борьба» для аляскинских аборигенов – такая же невидаль, как и для нас? Такой же спектакль, как для шинекоков – осенний пау-вау? Что, если и здесь люди съезжаются раз в год, чтобы поиграть в традиции? Чем пристальнее вглядываешься, тем сильнее подозрения. С какой, спрашивается, стати? Допустим даже, что ты прав и все это – липовый лубок. Ну и что с того? Ровным счетом ничего. Так что же тогда вызывает в тебе такое негодование? То, что «пластмассовый мир победил» даже на этом относительно незатронутом участке? Или то, что тебя, зрителя, одурачили? Но ведь каждый дурачит себя сам.

В завершение вечера Прасковья потянула нас к лотку, где ее приятельница угощала двумя северными лакомствами – мактаком и акутаком. Мактак – подмороженная китовая кожа с затвердевшим подкожным салом; акутак – брусника, приправленная тюленьей ворванью и сахаром. Вопреки ожиданиям, ворвань оказалась достаточно приятной на вкус (по сравнению с рыбьим жиром – просто вкусной), а мактак напоминал сашими.

2

Всякий текст требует редактуры, всякий замысел нуждается в поправках. Вот и мой план (из Фэрбенкса – в Ном, из Нома – прямиком на Чукотку) единодушно забраковали. Раз мы на Аляске, урезонивали попутчики, не лучше ли осмотреться сначала здесь, а уж потом, была не была, махнуть через Берингов пролив или куда там еще? Будь по-вашему, соглашался я, но только пусть это будет «вторая» Аляска, та самая арктическая пустыня, где последних туристов съели, приняв за лахтаков, полвека тому назад. Для Загоскина, Шелихова и Хлебникова эта часть суши была самым дальним востоком; для первопроходцев с другой стороны Атлантики – самым диким западом; для тех и других – крайним севером. Так пускай же и перед нами замаячит последний рубеж, где три стороны света сливаются воедино. Никаких парков Денали, никаких круизов по фьордам, никакой нельмы. Наша дорога – в тундру. Еще немного, и я разразился бы шлягером Кола Бельды, но тут мне пришлось заткнуть фонтан, ибо план мой неожиданно оказался осуществимым: «В тундру так в тундру, – отозвался Мишка, – мне ребята рассказывали про одного мужика, который водит людей в походы за Полярный круг. Специально для любителей экстрима. Хочешь, выясню, как с ним связаться?»

Нашего Сталкера звали Джей. Голубоглазый обветренный человек лет сорока, совершенно седой. Белая борода, белые длинные волосы, забранные в пучок. Ни дать ни взять полярный волк (кстати, ведь эскимосы и называли белых пришельцев волками). Высадившись из внедорожника, полярный волк сразу перешел к делу. Первым долгом сообщил стоимость путешествия. Недешево, но терпимо. Далее – продолжительность: две недели. Передвигаться будем на машине, ночевать в палатках, питаться – эскимосской пищей. Он к этому рациону привык, предпочитает любому другому; надеется, что и мы не откажемся. Во время поездки Джей будет кое-что рассказывать, но он – не экскурсовод, а проводник. Его основная функция – доставить нас туда, куда мы бы сами, вероятно, не добрались. А для краеведческой информации есть Википедия. Употребление спиртного в походе не возбраняется, но блевать в тундре нельзя, от блевотины гибнут лемминги. Разводить костры разрешается только ему, Джею. На фотосъемки машина не останавливается, фотографировать можно и на привале. Если у кого-то из нас имеются диетические ограничения, не позволяющие питаться по-эскимосски (оленина, моржатина, рыба), Джей советует запастись гранолой[14] прежде, чем мы покинем Фэрбенкс. Другой возможности купить себе провиант у нас не будет. Вот, пожалуй, и все, что он хотел нам сказать. Ну что, поехали?

И мы поехали – по малоезженой, но довольно гладкой дороге, ведущей к горячим источникам Чена. Оказалось, эти источники настолько популярны среди коренного населения, что какой-то остроумец окрестил их «эскимосским рёканом». Однако от японских геотермальных курортов Чена отличается примерно так же, как море Лаптевых от Черного моря. Дорога к источникам лежит через тайгу, начинающуюся почти тотчас после выезда из города. Темные лиственницы купаются в подлеске из ивы, ольхи и кустарниковой березы. На горизонте виднеются зеленые сопки и отроги, поросшие рыжим лишайником.

Эта лиственничная тайга напомнила мне о давнем походе в Якутии, где другой, более свойский гид объяснял нам разницу между улусом и наслегом (наслег – поселок, улус – волость, а алас, который некоторые почему-то путают с улусом, – это поляна, прогалина в тайге). Мы сплавлялись тогда по порожистой реке, одному из притоков Лены, с большим количеством шиверов и перекатов; прыгали в ледяной поток с шестиметрового кекура (от резкого перепада давления и температуры шибало в нос, как после глотка сильногазированного напитка). Ловили хариуса и раскладывали улов на пожелтевших страницах завалявшейся советско-якутской газеты. С тех пор прошло много времени, новпечатления, связанные с природой, держатся дольше прочих, а те, что почти ушли из памяти, возвращаются по первому зову. Здесь, на Аляске, был такой же липкий запах хвои. Те же лосиные тропы, бобровые хатки у застойной озерной воды, ивовая подпушь, разнотравье короткого лета. И то же кромешное безлюдье, которое сквозит в героических сказаниях олонхо. Якутский эпос гласит, что кроме самих якутов Землю населяют только абаасы и прочие духи. Неужели никого, кроме духов? До самого южного края, завихряющегося в бездну небес, – никого! Все-таки поразительно: половина Азии – от Лахора до Шанхая – живет впритирку, человек на человеке, а другая половина – от Урала до Аляски – пустует. Та же Республика Саха по площади может сравниться с Индийским субконтинентом, но по населению она меньше любезного моему сердцу города Баффало. При такой малолюдности неудивительно, что соседей приходилось выдумывать. Чем меньше вокруг людей, тем больше леших, водяных и прочих духов. Так ребенок, у которого нет братьев-сестер, обзаводится воображаемым другом.

Если и ездить в такие места «за стихами», то – за хокку, не иначе. Лучшим стихам, написанным в этом жанре, свойственна та внимающая растворенность в пейзаже, которая в наше время уже и не мнится возможной. Искусство, унаследованное нынешним веком от предыдущего, антропоцентрично. Сядешь писать пейзаж – получится портрет. Так в перенаселенном Китае, согласно расхожей байке, невозможно сделать ни одного фотоснимка без того, чтобы в кадр не попал какой-нибудь прохожий или соглядатай. Чтобы по-настоящему продолжать традицию «пейзажной лирики», нужно углубиться в лес, а еще лучше – родиться в нем. Нужно впитать мелодию. Ты пристукиваешь в такт, и к твоему горлу подбирается комок – тот самый, который стоял в нем, пока за окном машины мелькали километры тайги. Сопки, ельники, перелески. Едва различимая вдалеке человеческая фигура как бы уточняет пейзаж, подобно фигурке одинокого рыбака в древнекитайской (еще не перенаселенной) живописи… Но вот водитель нажал на газ, и заоконное мелькание набирает темп. Пространство как центрифуга, перекошенная гравитацией. По мере того как она раскручивается, бесприметный поселок на фоне шоссе Далтон вбирает в себя и арктические фьорды, и живучие ростки мезозоя, и последний Рим – весь кишащий космос как таковой.

Давнее путешествие по Сибири (Байкал, Бурятия, Якутия) с другом Энрике, мексиканцем из Техаса, стоит отдельного рассказа. А сейчас вспомнился тамошний гид – по контрасту с аляскинским волком. Якутского проводника звали Нюргуном; он был младше нас, но, по-видимому, уже успел повидать и натворить всякого. В нашем присутствии он изо всех сил старался говорить «по-культурному». Но его выдавали паузы, зияющие там, где в другое время обязательно вплетались бы матерные связки. При этом речь Нюргуна, хоть и выхолощенная самоцензурой, все же сохраняла некоторую живость, время от времени озаряясь каким-нибудь неожиданным афоризмом или каламбуром. Самого себя он охарактеризовал как «саха, но не от сохи». А когда заговорили о глобальном потеплении, воскликнул: «Да у нас вообще тут скоро будет не Саха, а Сахара!» Подозреваю, что эти бонмо придумал не он. Но ведь для того, чтобы запомнить и употребить их к месту, тоже нужна определенная языковая чуткость. Кроме того, он знал массу якутских пословиц, которые в плохом переводе приобретали неожиданную поэтичность – взамен утраченного смысла.

Джей был другого сорта: никакой куражливой веселости, никаких словесных кульбитов. Он тоже жил Робинзоном в северной глуши, тоже подрабатывал Сталкером (Дерсу Узалой? Сусаниным? – ненужное зачеркнуть), но, в отличие от Нюргуна, он был белым человеком. И не просто белым, а пришлым. Родом из Нью-Джерси, учился в Сиракузском университете. После третьего курса бросил учебу и отправился «по тропинкам севера», исколесил на велосипеде заповедный остров Хоккайдо. Обошел пешком пол-Патагонии. На Аляску приехал двадцать лет назад. Подвизался каюром в ежегодных гонках на собачьих упряжках, работал на рыболовной шхуне, жил в эскимосской деревне. Последние шесть лет расклад таков: летом – постой в Фэрбенксе, а зимой, то есть девять месяцев в году, Джей служит метеоточкой. Что значит «служит метеоточкой»? Очень просто: метеоданные собираются повсюду. Но есть места, где никто не бывает, особенно зимой. На Аляске таких мест много. И если кто-нибудь там поселится, ему будут платить только за то, чтобы он каждый день сообщал по рации погоду. Сегодня такое-то число. Температура такая-то. Толщина снежного покрова – столько-то футов. Вот тебе и вся работа. В радиусе 50 миль – ни души. Только он да пять собак-маламутов. Девять месяцев кряду. Собственно, о такой жизни он всегда и мечтал. Чтобы можно было как следует отдохнуть от людей.

Когда он произнес фразу «отдохнуть от людей», я ощутил неловкость, как будто поймал его на вранье. Не потому, что он врал, а потому, что это – клише, которое ожидаешь услышать от тинейджера, приверженца субкультуры готов или эмо. Как и любое клише, такая фраза не могла отражать истинной жизненной позиции. Она – общее место, пустой звук. Но его биография свидетельствовала об обратном: у него всё всерьез. Так что же тогда? Говорил ли он так, потому что не считал нужным делиться с нами настоящими причинами своего затворничества? Или же он сам не понимал настоящих причин, никогда не формулировал их для себя, отделавшись этим штампом? Трудно поверить.

«Между прочим, у эскимосов метеорологами всегда были шаманы. Так что я, выходит, тоже немножко шаман». Джей был помешан на шаманстве, штудировал всяких этнографов, Кастанеду и так далее. Похоже, это увлечение занимало в его жизни место, расчищенное для веры. Его вариант духовного поиска. Вечером, во время купания в горячем, пахнущем серой бассейне он прочитал нам целую лекцию о шаманизме у арктических народов. Начал с развенчания мифа: шаман – это не шарлатан, не сумасшедший и не наркоман, который сначала закинется мухомором-вапаком, а потом бьется в эпилептическом приступе и кричит беременной выпью, якобы призывая духов. Все совсем не так, включая само слово «дух». Ведь у арктических народов «дух» и «душа» означают нечто совершенно иное, настолько отличное от известных нам понятий, что ни о каких эквивалентах не может быть и речи. Вот простой пример: в представлении инуитов у человека имеются две основных души, дыхательная и детская. Детская душа – очень хрупкая субстанция, и ей для существования в мире необходим защитник в виде души-тезки, принадлежавшей, как правило, кому-то из умерших предков. С этими душами-тезками получается генеалогическая путаница, в которой разобраться под силу только эскимосу. Например, тут можно услышать, как старуха, обращаясь к внучке, называет ее «маленькая мать», а та в свою очередь называет бабушку «моя маленькая дочь». Стало быть, прародительница, чья душа покровительствует теперь детской душе внучки, в своей телесной жизни приходилась матерью той, чья душа ныне опекает детскую душу старухи.

Да, конечно, некоторые шаманские практики для нас выглядят дико. Но нужно понимать и научную подоплеку: шаман – это в первую очередь лекарь, его отличительная черта – наблюдательность. Он разбирается в целебных травах, может зашить рану оленьими жилами, может провести и более сложную операцию. Кстати, по представлениям инуитов, сложившимся задолго до контакта с европейцами, источник большинства болезней – это не злые духи, а микроскопические существа, кочующие по тундре и разносящие хворь. Считалось, что у этих существ нет злых намерений по отношению к человеку, но болезнетворность – часть их природы. Если их убивать, будет только хуже. Надо просто помочь им откочевать подальше от людского жилища. Вполне современная теория. Однако у эскимосов она бытует уже много веков. Есть и другие удивительные вещи: например, у эскимосских шаманов-лекарей испокон веков имелся свой кодекс, что-то вроде клятвы Гиппократа. Отступника предавали смерти другие шаманы. Таков обычай. Каждый должен следовать своему предназначению. А предназначение шамана – врачевать. Он – целитель, поэт и, как уже упоминалось, метеоролог.

Все это звучало вполне убедительно, хотя, если расспросить самих шаманов (существует ли еще в природе хоть один представитель этого вида?), они наверняка объяснили бы свое дело совсем иначе. При всей его благожелательности к коренным жителям Аляски и осведомленности об их образе жизни, мне показалось, что Джей судит о них с позиции колонизатора. По-видимому, с той же позиции сужу и я. Может ли быть иначе? В словаре Ожегова слово «колонизатор» имеет два значения: 1. Тот, кто осуществляет политику колониализма. 2. Человек, который осуществляет освоение незаселенных, пустующих земель. Стало быть, колонизатором можно назвать как захватчика, так и просто путешественника-первопроходца. Но путешественник – всегда в некотором смысле захватчик. Для любого пришельца, в том числе и для туриста, Аляска – последний рубеж. В лучшем случае его действия и высказывания продиктованы искренним желанием уберечь этот рубеж, оставить его аборигенам. Однако для аборигенов никакого рубежа не существует и само появление этого понятия уже представляет угрозу. У того же Рытхэу читаем: «Есть два вида национального высокомерия. Первый – это презрение к другим народам, людям других рас. Это более или менее открытое, сознательное высокомерие… Но есть и другой вид, подчас неосознанный. Человек считает себя другом всех народов, а любуется не тем, чем сильны малые народы, а тем, чем они слабы, или даже тем, что о них выдумали…» Вот чего хотелось бы избежать – неосознанного высокомерия, очарования экзотикой. А ведь я ради экзотики и приехал.

Рано или поздно все разговоры непременно сворачивают на тему нефти («главный герой нового производственного романа – не человек, а нефтепровод»).

– Нефтедобыча – это катастрофа для тундровых охотников, – сокрушался Джей.

– Нефтедобыча нам не мешает, – возражала тундровая охотница Адларток, с которой мы разговорились во время водных процедур в «эскимосском рёкане».

– А что же тогда мешает?

И Адларток рассказала о своих злоключениях. Сама она – из поселка в окрестностях Нома. Два года назад в их районе случилось наводнение. Случилось – и случилось. Для жителей тех мест потоп – дело привычное. Но администрация штата объявила чрезвычайное положение. Всех в принудительном порядке эвакуировали. Когда же стихийное бедствие миновало, Адларток и ее соплеменников осчастливили еще одним проявлением правительственной заботы: их охотничьи угодья теперь включены в территорию нового национального парка. Как известно, такие парки создаются с целью охраны окружающей среды. Проект нешуточный. Разумеется, на его осуществление потребуется масса времени и ресурсов. Власти рассчитывают на поддержку и со стороны коренного населения. «Когда же мы сможем вернуться к себе домой?» – вопрошали жители поселка. «К сожалению, в ближайшее время это не представляется возможным», – ответили власти.

Я качал головой, вальяжно сочувствуя Адларток и ее землякам. Истома от купания в горячем источнике делала абстрактное сочувствие легкодоступным, а настоящее – невозможным. Suave mari magno… Но ведь и сама Адларток, пока рассказывала, нежилась в той же теплой ванне. Так что горе ее в тот момент было таким же умозрительным, как мое сострадание. И слава богу. Хорошо, когда есть тепло, убаюкивающий жар и молочный пар, всепрощающая летаргия воды.

* * *

Потом мы гуляли вдвоем с Алкой, лениво обменивались впечатлениями, добрели до огромного водопада. Абразионный выступ взбивал пенные лавины воды, низвергавшиеся в бездну, из которой поднимался молочно-бирюзовый туман. Вспомнилась концовка одного из любимых стихотворений Михаила Айзенберга: «Не крути, вода! Не темни, водица! Хоть с тобой о чем-то договориться». Дальше, в 500 метрах от водопада, был гейзер. Мы смотрели, как вода вспухает, понемногу доходит, словно тесто; как поднимается голубая чаша фонтана, а через несколько секунд взрывается, обдавая теплыми брызгами и горячим паром. Этого взрыва ждешь, как в детстве – салюта.

Вот, папа, теперь и я знаю, что такое настоящий гейзер. И я вижу – неважно, во сне или наяву – то, что видел ты, читавший мне на ночь чукотские сказки про охотника, унесенного на льдине в море и ставшего тюленем-оборотнем; про жену охотника, которая год за годом ждала мужа на морском берегу, пока не превратилась в скалу; про пеночку, вызволившую солнце, и про великана Пичвучина. Вижу то, чего не бывает.

3

Не только эскимосов, но и остальных аляскинцев тянет на экстремальные виды спорта. Парашют, параплан, банджи-джампинг, паркур, хели-ски, спелеотуризм, скалолазание, рафтинг… Скалолазанием в свое время увлекались и мы с Аллой. Несколько раз отваживались и на рафтинг. А однажды друг Игорек подарил мне на день рождения поездку на дропзону. Помню, как меня «выбросили» в предзакатное небо. Оказалось, на высоте 4000 метров пропадает страх, ибо высоты как таковой уже не существует. Минимальный инструктаж: прыгаем «коробочкой». Следующий, пошел. Подползаешь к люку и даже не прыгаешь, а как бы ложишься на воздух… Первые несколько секунд помню плохо. Кажется, меня перевернуло и швырнуло куда-то вбок. Секунд через десять восприятие стало отчетливым. Когда снизились до высоты 1500 метров, инструктор показал на альтометр. Я дернул «медузу», меня тряхнуло, и наступила полная тишина. Дальше все было уже плавно-медитативно. Помню еще, как удивился тому, что во время свободного полета не возникло рефлекторной потребности драть глотку. Попробовал было крикнуть для проформы, но ведь все равно ничего не слышно, даже собственного голоса, так что можно и помолчать. Ты открываешь рот, и ветер рвет тебе щеки, растягивает их, как в эскимосском единоборстве. Ты летишь. Пока тебя, тюфяка, окончательно не сковал ревматизм, надо от случая к случаю расшевеливать себя таким образом, решаться на безрассудство. А уж здесь, на Аляске, – сам Господь велел. Ведь у нас тут не КСП, не толстобрюхо-ностальгическое «сяду на пенек – съем пирожок – выпью водки да сбацаю Визбора». Надо двигаться дальше.

В международной команде альпинистов, как в анекдоте, присутствуют американец, француз и русский. Точнее сказать, двое американцев, двое французов и двое русских. Каждой твари по паре. Русские – это мы. Я и Алла. Наши друзья Миша с Викой остались спать в палатке. Мишке, в отличие от меня, ничего доказывать себе не нужно: он в прекрасной форме. А вот я на фоне американцев и французов выгляжу не ахти. Выделяюсь в этом наборе, как буква, которую случайно напечатали жирным шрифтом. До спортсмена мне далеко. И то сказать, француз Антуан – полупрофессиональный боксер, чемпион Марселя в легком весе; американец Эндрю – бывший десантник, ветеран войны в Ираке, а его подруга Алексис – фитнес-тренер. Куда я, спрашивается, лезу? Туда же, куда и они: на глетчер. Высота – 2110 метров. Старт – в пять утра. Восхождение длится восемь часов, спуск – шесть. Сам ледник начинается на высоте 1050 метров. Мы надеваем ремни и кошки, берем альпенштоки, впрягаемся в связку. Поднимаемся над облаками, среди снежной пустыни. И вот уже началось: я не могу идти дальше. У меня болят ноги и поясница. Где вы, друзья КСПшники, солнышки лесные? Сяду на пенек – получу пинок. Следующий, пошел! Двигаться дальше. «That’s a nice workout, man», – скалится неутомимый десантник Эндрю. «Bah oui, c’est bien ça», – соглашается чемпион по боксу. Им хоть бы хны. Раз в час мы останавливаемся на пятиминутный отдых. Откусить от размокшего бутерброда, попить воды. Нужно заставлять себя пить эту ледяную воду. Горло саднит, пить совершенно не хочется. Непонятно, что лучше – продолжать идти (ноги готовы отвалиться, спина – согнуться и больше не разогнуться) или сделать передышку (как только останавливаешься, сразу начинаешь мерзнуть, чувствуешь, как тебя пронизывает полярный ветер). Вот она, экспедиция Нансена. SOS! Наш бриг затерло льдами! Внизу – облака, как из иллюминатора в самолете, а над головой – ослепительно-синее небо, палящее солнце. Холодно и жарко одновременно. Последний отрезок пути – фирновое поле, за ним крутой подъем, почти отвесный ледник. Я то соскальзываю, то проваливаюсь в зернистый снег, бессмысленно тычу в него своим альпенштоком. «Вот из такого фирна эскимосы и строят себе иглу. Между прочим, это самые прочные жилища в мире», – восторженно произносит десантник. «Правда?» – подхватывает Алла, но, поймав мой взгляд, осекается и поспешно скраивает страдальческую мину.

И все же на самом подступе к вершине у меня открылось второе дыхание. Растянув обмороженные щеки в улыбку а-ля Джек Николсон, я тоже подключился к обсуждению инуитской снежной архитектуры и на групповой фотографии («Покорители полюса») выглядел молодцом. Но мое «второе дыхание» было началом делирия (так на двадцать пятом бессонном часу полуторасуточного больничного дежурства неожиданно ощущаешь прилив маниакальной бодрости). Я понял это на обратном пути, когда мы спустились до уровня облаков. Все сошлось: нулевая видимость, моя усталость и горная нехватка кислорода. В глазах потемнело, и, свыкаясь с этой белесой темнотой, я испытал то, к чему, должно быть, стремятся любители мухоморов и аяваски: увидел сон в начале тумана. Одна часть моего мозга еще знала, что за густой пеленой нет ничего, кроме глетчерного льда. Но другая уже рисовала улицы, магазины – что-то из прожитого, только вот не вспомнить, где и когда. Боковое зрение ощупывало кирпичную стену жилого дома – то ли нашего, то ли соседнего (где это было? В Москве? В Нью-Йорке?). Сейчас завернешь за угол и попадешь в какое-то родное пространство. В эту галлюцинацию хотелось погрузиться, как в теплую воду источника Чена. Завернуться в свой бред, как в пуховое одеяло. Из безоблачной поры студенчества, когда мне чуть ли не еженощно приходилось спасать от психоделической «измены» бедового соседа по общаге, я вынес одно золотое правило: с человеком, которого глючит, нужно все время разговаривать, чтобы не дать ему утонуть в собственных мыслях. И я обратился к моему не вяжущему лыка сознанию: ну что, слабак, трипуешь? Ничего, ничего, скоро отпустит. Ты только не останавливайся, не поворачивай головы, не сбивайся с курса. Смотри вперед – туда, где ничего не видно.

* * *

И правда: через некоторое время отпустило. Скоро уже дойдем, вернемся в лагерь, где Мишка с Викой ждут насу костра. Жаль только, что на ужин опять будет какая-нибудь юкола[15] или оленья колбаса. Джей не шутил, когда говорил насчет эскимосского пайка. Тюленья ворвань уже не кажется такой вкусной, потому что она – везде. Ею заправляют салат, в нее макают сушеное мясо. Жарят тоже на ней, поскольку наш гид не признает подсолнечного масла. Человек одинаково быстро привыкает к тому, что прежде казалось несъедобным, и пресыщается тем, что поначалу нравилось. Но нам еще предстоит основательно ознакомиться с местным ассортиментом во время постоя в эскимосской деревне. Там тоже не брезгуют ворванью, и это далеко не самое странное, что у них есть. Дорогих гостей угощают жареной китятиной, похожей одновременно на бифштекс и на тунца (мясной вкус, рыбное послевкусие). Дают попробовать и квашеную моржатину, почти черную из-за повышенного содержания железа, и отдающее рыбой мясо чистика, и грудинку гагары, неотличимую на вкус от говяжьей печенки, и традиционный суп из оленьей крови с черемшой и диким щавелем… На завтрак варят чаячьи яйца – бюрюзовая в бурую крапинку скорлупа, оранжево-красный желток. Как гласит эскимосская народная мудрость, «главная опасность для нашего существования заключается в том, что наша еда полностью состоит из душ». Впрочем, в традиционном арктическом рационе присутствует и растительная пища. Много ягод – морошки и костяники; много морской капусты вперемешку с вездесущим нерпичьим жиром. И опять замечаешь сходство с японцами: у тех ведь тоже сплошное сыроедение (здесь – строганина из рыбы и оленьей печенки, там – сашими из рыбы и печенки говяжьей), тоже салаты из водорослей, тоже китятина (говорят, в некоторых районах Японии китовое мясо до недавнего времени считалось обязательной частью школьного ланчбокса). Но японцы, в отличие от жителей севера, знают цену грибам – собирают свои мейтаке, эноки и симедзи. На Аляске же коренное население испокон веков считает грибы непригодными в пищу. Для эскимосов, как и для чукчей, это «олений корм». То, что станешь есть только с очень большой голодухи. Между тем тундра и тайга усеяны отборными подосиновиками, подберезовиками и боровиками.

Море грибов, и ни одного грибника. Подивившись чуду, мы решили взять дело в свои руки. Собирали мешками и ведрами. Варили, жарили, сушили, пока не обрушился на нас праведный гнев гида (чуть было не написал «Гидеона»). «Не разрешаю!» – рычал рассвирепевший Джей и тянулся к мешку, дабы искрошить грибные запасы. «Не потерплю!» – повторял он с настойчивостью градоначальника Органчика из «Истории одного города». На наши попытки объяснить отвечал категорично: ему насрать, что у русских эта дрянь считается большим лакомством, мы, слава те, еще не в России, до Берингова пролива отсюда далеко, и, пока мы на этой земле, на его земле, он требует, чтобы мы вели себя как нормальные люди, а не как дикари, которые в нарушение всех человеческих правил жрут грибную отраву, глушат водку и отрыгивают свои нечистоты прямо в норы беззащитных леммингов. «У нас в Америке ваши русские штучки не пройдут». Странно слышать такое от человека, с готовностью принявшего чужую культуру во всех ее проявлениях – от шаманства до квашеного тюленьего мяса. Странно сталкиваться с ксенофобией в этих краях. Ведь ледовитый берег вроде бы тем и славится, что человек человеку здесь не волк, а брат. Или это только в рекламном памфлете? Справедливости ради надо сказать, что мы и водкой-то не особенно злоупотребляли. Так что все обвинения Джея были беспочвенны, благоденствию леммингов ничто не угрожало.

Выговорившись, наш проводник ретировался в свою палатку и не выходил из нее до следующего утра. Это была первая из многочисленных вспышек, которые нам пришлось наблюдать за время путешествия. Невозможно было предсказать, из-за чего и когда он снова взорвется, но зато причины его аляскинского затворничества теперь вырисовывались яснее: вероятно, человеку с такой тонкой душевной организацией и вправду лучше жить с маламутами.

* * *

Наутро Джей проснулся в прекрасном расположении духа; о своей вчерашней инвективе против русских обычаев он не вспоминал. Порезав оленью колбасу и заварив растворимый кофе, пригласил нас «к столу», но попросил не рассусоливать, так как нам сегодня предстоит дальняя дорога. Прежде чем приступить к трапезе, Вика проверила сохранность грибов. Прошлым вечером мы выложили их на брезентовый полог и оставили сушиться под открытым небом на безопасном расстоянии от лагеря. Как ни странно, за ночь с ними ничего не случилось. Ни медведи, ни Джей не покусились на наш урожай. Не пострадали и норы полярных полевок – Джей в свою очередь счел необходимым удостовериться, что никто не разорил их, пока он спал. Таким образом, нам с гидом удалось отчасти восстановить пошатнувшееся благорасположение и доверие друг к другу.

Уже после того как мы вернулись в Нью-Йорк, я выудил из Интернета статью этнографов Афанасьевой и Симченко, до известной степени объясняющую пиетет Джея к мышиным норам. Оказалось, чукчи и эскимосы издревле претворяли в жизнь лирическую мечту Алексея Цветкова: «Я пытался мышам навязаться в друзья, / Я к ним в гости как равный ходил без ружья…» К полярным мышам «ходили в гости», чтобы одолжить еды. Вот что говорилось об этом в статье:

«Процедура сбора растений, запасенных на зиму мышами, была строго уставной. Женщины брали растения только у тех мышей, которые жили на их традиционных участках сбора трав. Обычно старшие женщины каждую осень берут молодых жен своих сыновей и собственных потомков женского пола, не состоящих в браке, и ведут их в тундру на традиционные угодья. Там им показывают мышиные норы, которые не ищут каждый раз наново, и вскрывают давно известные норы. Объясняют это тем, что сохраняется преемственность между конкретными чукотскими семьями и мышиными семьями. <…> Есть несколько непреложных правил эксплуатации мышиных запасов, нарушение которых автоматически влечет за собой суровую кару.

Сюда относится запрет трогать “чужие” мышиные норы. Считается, что если женщина потревожит мышей не на своем участке, то ее “собственные” мыши покинут традиционные угодья из солидарности со своими сородичами. Другое обязательное правило – оставление мышам на зиму юколы или сушеного мяса в сообразном количестве за взятые запасы.

Каждая женщина несет с собой связку сушеной рыбы, которую и распределяет между мышиными кладовыми. Третье установление – категорически нельзя брать количество запасов мышей, равное его половине или даже больше половины. За нарушение этого правила должна была расплачиваться разными несчастьями не только сама нарушительница, но и ее семейство. Четвертое правило – срезать и отворачивать дерновый пласт над норой нужно аккуратно. Забрав запасенные растения, нужно так же аккуратно положить пласт сверху, как он и лежал. Приходилось видеть норы, которые были многократно посещаемы людьми, и мыши их не покидали.

Последнее важное правило: следует строго соблюдать время сбора растений из мышиных нор – достаточно долгий срок до выпадения снега. Это требовалось по чукотским установлениям делать для того, чтобы мыши успевали пополнить запасы нужных им растений…»

* * *

Мы ехали на север по шоссе Далтон, ославленному в репортажах National Geographic как одна из самых удаленных и опасных дорог в мире. В чем именно заключается опасность, я так и не понял. Разве что в самой длине трассы: 666 километров. Дьявольское число, зловещее. Но в конце пути нас ждет не апокалиптическое видение четырех всадников, а всего лишь дохлая лошадь: Дедхорс (Deadhorse) – название последнего из трех населенных пунктов, расположенных вдоль этой бесконечной и абсолютно пустой дороги. Население Дедхорса – двадцать пять человек. Остальные поселки – это Уайзмен (двадцать два человека) и Колдфут (десять человек). На официальном флаге Колдфут изображен дырявый ботинок с торчащими из него синими пальцами. На трухлявой сторожке – вывеска «Ратуша». Вот тебе и весь муниципалитет. Расстояние между Колдфутом и Дедхорсом – 387 километров.

«No sense in beating a dead horse». Нет смысла бить мертвую лошадь. Так говорят американцы о том, что самоочевидно. Не стоит повторять то, что уже сказано другими. Например, юкагирским писателем Тэки Одулоком. В своем очерке «На Крайнем Севере», последовательно описывая географию Анадыро-Колымского бассейна, он сообщает следующее: «Вопрос о населенных пунктах является одним из важнейших вопросов географии. Вопрос этот на старых картах никак не разрешен, наоборот – запутан. Так, например, на реке Индигирке, на реке Колыме и т. д. ставятся кружки, а рядом надпись: “город Зашиверск”, “город Верхнеколымск”, “город Коркодон”, “город Бургачан” и т. д. Должен разъяснить читателю, что “город” Зашиверск на реке Индигирке в настоящее время представляет собой всего лишь одну полуразвалившуюся часовенку, обросшую мхом и грибами-поганками. Во время гражданской войны абыйские кулаки Ефимовы прятали в часовенке награбленную пушнину. “Город” Верхнеколымск, правда, обитаем. Там живет одноглазый старик Мочокун со своей 60-летней женой да две старые девы, дочери бывшего священника Стефана Попова, причем младшей из них, Агафье, около 60 лет. Вот и все. Что касается “города” Коркодона, то это вовсе не город, а река, на устье которой живет одул[16] Шадрин с женой и дочерью, а “город” Бургачан – это один восьмидесятилетний старик… Когда-то на реке Поповке проживала семья одулов, но она вся вымерла, и теперь там на территории в тысячу километров нет ни одного человека…»

Это бесстрастное описание надолго врезалось мне в память. Но одно дело прочитать, а другое – увидеть самому эти «населенные пункты» и их обитателей, чьи ближайшие соседи живут за 400 километров. Смотреть, как однообразно тянется бескрайняя пустошь и вдруг – всего за какие-то полчаса пути – кончается тайга и начинается лесотундра. Чернолесье сменяется разнотравьем. Серые елки – все ниже; скоро покажется холм, на котором растет самая северная ель. Рядом с ней принято фотографироваться. На открытках, продающихся в Фэрбенксе, так и написано: «Самая северная ельтм». Куцая, как будто кем-то обглоданная хвоя. Дальше пойдут одни кустарники: полярная ива, карликовая береза. Кочки, покрытые ягелем и пушицей. Всюду ягоды, садишься и видишь: подмороженная с прошлого года брусника, красновато охряная морошка. На карте эту местность стоило бы отметить изображением ягоды или гриба. Все вернее, чем «город Зашиверск».

Хребет Брукс за ним – Северный тундровый склон. Дальний, дикий, крайний… Островки летнего снега белеют, точно клочья заячьей шерсти. Евражка, выпрыгнув из норы, застывает столбиком на обочине, пока его (ее?) напарник (напарница?) трусит по мякоти тундры в поисках корма. Багажник, прикрепленный к крыше джипа, отбрасывает тень, похожую на рога карибу. От Чукотки Аляску отличают две вещи, вернее отсутствие двух вещей – кедрового стланика и оленеводства. За оленями здесь никто не присматривает, никто не загоняет их в кораль. И беспризорное стадо шарахается от неведомой опасности прямо под колеса автомобиля. Тормози, тормози. Дорога забегает вперед, перелистывает пейзажи, карабкается по крутому взлобку, чтобы узнать, что дальше. Дальше, как водится, тишина. Но где-то в стороне от магистрали еще шумит Юкон, одна из великих северных рек. По ее берегам цветет иван-чай, чье английское имя (fireweed) ассоциируется с другим летним счастьем – светлячками (fireflies). Огненный сорняк, растение-светлячок.

Шумит Юкон, цветет иван-чай. Розовое море до горизонта. Там, за форпостом под названием Russian Mission, пролегла граница между эскимосской землей и угодьями атабасков. Два народа живут бок о бок, но общего между ними мало. Эскимосская культура во многом похожа на чукотскую (недаром здешняя устная традиция сплошь состоит из преданий о чукотско-эскимосских войнах). А индейцы-атабаски (самоназвание «на-дене») по мнению некоторых этнографов приходятся дальними родственниками кетам (самоназвание «дянь»), живущим на Енисее. Стало быть, предки этих индейцев и были первыми русскими освоителями Америки. Только – не русскими и не Америки. Речь о доисторической Берингии, о культурах Дорсет и Туле. Ни России, ни Америки тогда не было и в помине. Если же кто непременно хочет напасть на русский след, далеко ходить не надо: есть потомки русских миссионеров и крещенных ими эскимосов с русскими именами. Есть деревня староверов, попавших сюда через Харбин с заездом в Парагвай. Есть мужики в зипунах и девки в сарафанах, изъясняющиеся на каком-то странном, архаичном диалекте русского языка с примесью местных наречий – вроде чуванцев из Марково. Все это есть, но только не в поселке Русская Миссия. Тут земля атабасков. На участках вокруг домов валяются лосиные рога, сушатся рыболовные сети, стоят мотонарты. Всюду резные тотемные столбики с изображением священного ворона. Дымокуры, засольные чаны, вешала для юколы, инструменты для выделки шкур. В отличие от континентальных индейцев атабасков не выселяли на резервации, где жизнь вращается вокруг казино и беспошлинных сигарет. Они остались на своей земле и, если верить трапперу, к которому привел нас в гости Джей, живут, как жили всегда. Летом рыбачат, охотятся, собирают ягоды, а зимой пьют самогон, смотрят телевизор, играют в лото. «Все-таки последние три вряд ли можно назвать традиционными занятиями», – возразил было Мишка, но траппер Том смерил его недобрым взглядом. «Нет, у нас это традиция».

Хижина этого дяди Тома – двухэтажный сруб, страшно захламленный; в прихожей развешаны рысьи, волчьи и заячьи шкуры, на комоде стоят бутылки с заспиртованными зародышами, добытыми из брюха беременной волчицы (особо ценный трофей!). Сам Том – долговязый малый с бегающими глазами и гнусавым голоском. Один из нескольких бледнолицых в этом индейском поселке. Джей отрекомендовал его как исключительно интересного собеседника. «Настоящий писатель!» Но тут, похоже, все писатели. Каждый второй пишет «большую книгу об Аляске». Возможно, это тоже традиция. Как самогон и лото. Если писать, только большую книгу, а если произносить, то не реплику, а целый монолог. Здесь, на краю света, достаточно пространства и времени, чтобы мысли человека могли уложиться в длинную обкатанную речь. Северный климат позволяет слову выкристаллизоваться. Монолог Тома о том, как лучше промышлять пушного зверя, мне малоинтересен, но Джей не хочет уходить, слушает завороженно. Видно, что траппер вызывает у него уважение, если не сказать восхищение.

* * *

Как и было обещано, в конце Панамериканской магистрали нас ждал поселок с постоянным населением в двадцать пять человек, но выглядел он иначе, чем «соседние» Уайзмен и Колдфут. Вместо воспетого Джеком Лондоном белого безмолвия мы увидели заполярный Лас-Вегас – памятник алчному духу предпринимательства и всемогуществу денег. Дивное диво, выросшее не просто на пустом месте, а на линзе вечной мерзлоты. Город-сад, но с перегоревшей лампочкой в букве «с». Короче, Прадхо-Бэй, эпицентр аляскинской нефтяной лихорадки. Помимо двадцати пяти постоянных жителей здесь обитают двадцать тысяч сезонщиков из нижних сорока восьми штатов. В 1968 году в окрестностях поселка Дедхорс открыли газонефтяное месторождение, и с тех пор газлифты и насосные станции не прекращают свою работу. Для приезжающих сюда по контракту (кто на три недели, кто на два месяца) возведен целый вавилон временных построек, несколько смахивающий на театральную выгородку. Тут есть и рестораны, и кинотеатр, и спортивный комплекс, и библиотека. Зимой, когда море Бофорта промерзает настолько, чтобы выдерживать вес тяжелых конструкций, полярную ночь освещают красочные эмблемы нефтяных компаний. Но при свете полярного дня Прадхо-Бэй напоминает не столько Лас-Вегас, сколько городской пейзаж из фильма Антониони «Красная пустыня». И пускай местный экскурсовод, один из двадцати пяти коренных жителей, бубнит свое «жить стало лучше, жить стало веселее». Нас греет другая мысль: Прадхо-Бэй – это значит, что мы добрались до самого северного из океанов. «Вот ты доехал доUltimaThule со своим самоваром» (кстати, ведь ранняя эскимосская цивилизация называлась именно Туле).

Итак, море Бофорта. Окраинное море Северного Ледовитого океана. В день нашего приезда там было солнечно, температура воды поднялась до тридцати восьми градусов по Фаренгейту (пять градусов по Цельсию), так что купаться – по словам бодряка-экскурсовода – было в самый раз. Мы и искупались: с радостным визгом полезли в воду, проплыли саженками ровно полтора метра и поняли, что пора на берег – согреваться необъяснимо популярной в этих краях водкой «Магаданская» (уменьшительно-ласкательное: «Мэгги»). За купание в Ледовитом нам выдали сертификаты (дипломы? почетные грамоты?), свидетельствующие о том, что отныне мы – действительные члены клуба моржей штата Аляски. Нам, моржам, все нипочем, мы выбираем «Мэгги». Далее – везде.

На следующий день меня разбил радикулит, а Мишка слег с температурой.

4

Барроу, самый северный населенный пункт в США, представлялся мне чем-то вроде чукотского поселка Энурмино, запечатленного в документальном фильме Алексея Вахрушева. Богом забытое место на краю света. Полное отсутствие инфраструктуры за исключением одного-единственного магазина, где за баснословные цены продаются гнилые яблоки и другие «продукты с материка». Повальный алкоголизм, безработица, рекордный уровень суицида. Раз в неделю в село приплывает небольшая баржа, и шкипер-цыган разворачивает торговлю залежалым секонд-хендом. Раз в год прилетает вертолет, и детей в принудительном порядке забирают в интернат. Словом, мое воображение рисовало знакомую картину безысходности.

Оказалось: так, да не так. Сходство есть, но до него нужно докопаться. На первый же взгляд, Барроу – образец процветания по сравнению с Энурмино. И то сказать, эти две точки несравнимы даже по численности населения: в Энурмино живет около трехсот человек, а в Барроу – четыре тысячи. Так что, хотя люди с Большой земли и называют Барроу поселком, на самом деле это город, причем город древний. Возможно, один из самых древних на Северо-Американском континенте. Археологические исследования показали, что он существует примерно с VI века нашей эры. Правда, памятников древнеберингоморской культуры здесь немного. Есть арка из китовых костей, есть кожаный, подбитый китовой костью умиак[17], есть какие-то насыпи, свидетельствующие о существовании доисторической бирниркской культуры. В начале шестидесятых под этими насыпями обнаружили останки многокамерных полуподземных жилищ, а в них – сланцевые орудия, наконечники гарпунов из моржового клыка, собачьи упряжки; вскоре все эти экспонаты перевезли в Фэрбенкс. Куда больше в Барроу достопримечательностей современных: столб-указатель с названиями городов и расстояний до них (Лондон – 3865 миль, Мехико – 4996 миль, Сингапур – 7302 мили), полярная станция, гараж-музей таксидермиста Джо, однокомнатный Центр инупиатского культурного наследия, магазин промтоваров, фургоны-рестораны Pepe’s Mexican food, Sam and Lee’s Chinese Restaurant, Osaka Sushi, Arctic Pizza. Библиотека, почтамт, пожарная часть, полицейский участок. Словом, цивилизация. Радует и то, что ни в какие интернаты здешних детей не увозят: в городе имеется не только среднеобразовательная школа, но и вуз – Илисагвикский колледж. Короче, это вам не Энурмино. Кстати, про Барроу в свое время тоже сняли фильм, только художественный. Фильм ужасов «Тридцать дней ночи». У американцев из нижних сорока восьми штатов город Барроу, если они вообще о нем слышали, ассоциируется в первую очередь с этим ужастиком. Так нам сказал местный житель по имени Эдвин Дональдсон. Узнав, что я никогда не смотрел «Тридцать дней ночи», он сильно удивился, но, опомнившись, тут же посоветовал: «И не смотрите».

«Вообще-то таких, как вы, у нас называют туристами-террористами, – продолжал Эдвин, – но вы приехали без тургруппы, и это большой плюс. Тех, кто приезжает с тургруппами, мы попросту игнорируем. А у тех, кто сам по себе, есть шанс найти с нами общий язык. Мы любим независимых искателей приключений. Мы сами такие. Каждый день в Барроу – это приключение. Спросите хотя бы у таксидермиста Джо, он подтвердит…» Мы сидели в пиццерии Arctic Pizza, пили какую-то слабогазированную мерзость, и чем дольше он говорил, тем труднее мне было избавиться от навязчивой мысли: зачем я сюда приехал? Но потом в слабогазированный напиток добавили энное количество водки «Мэгги», и горестные думы понемногу оставили меня. Я был готов к знакомству с Барроу.

Сам Эдвин вполне мог бы сойти за террориста из тех, что строчат манифесты и рассылают бомбы по почте. Эдакий аляскинский Унабомбер. Человек неопределенного возраста, он был одновременно похож на Деда Мороза и на великана по прозвищу Челюсти из фильмов про Джеймса Бонда. Белая борода, красный мясистый нос, обмороженные щеки в варикозных прожилках. Добродушно-жутковатая улыбка до ушей, обнажающая два ряда железных зубов. В прошлом богатырское, а ныне расплывшееся тело, упакованное в матерчатый комбинезон. Что же это все-таки за типаж? То ли террорист Теодор Качинский, то ли Джон Макленнан, главный герой книги «Сон в начале тумана». Рытхэу утверждал, что персонаж Макленнана имел реального прототипа: такие люди существуют. Но в книге канадец Макленнан до конца взвешен и рассудителен, а во второй части романа он, как полагается, становится строителем коммунизма и, стало быть, олицетворяет все черты идеального человека. Он непогрешим. Если же попытаться представить, каким должен быть человек с такой судьбой на самом деле, получается некто странный, если не сказать, помешанный. Даже если он и не был таким вначале, рано или поздно он должен свихнуться. И Эдвин действительно производил впечатление помешавшегося.

Разумеется, он тоже был писателем. Причем, в отличие от траппера Тома, интересовался не только собственными писаниями; любил поговорить о книгах. Возмущался, что эскимосская тема в американской литературе обойдена вниманием. У Джека Лондона про эскимосов – почти ничего. У Сэлинджера рассказ с многообещающим названием «Перед войной с эскимосами» оказывается совсем о другом. Но особенно отличился автор «Моби Дика»: его герой Квикег – гениальный гарпунщик, китобой – должен был быть эскимосом, а вместо этого Мелвилл сделал его каким-то полинезийцем. Беда в том, что у эскимосов нет своего национального писателя. Таковым мог бы стать он, Эдвин Дональдсон (хотя эскимос он только наполовину). Но мы живем в век синдрома дефицита внимания, большие книги уже давно не в чести. Теперь человечеству нужны не романисты, а блогеры. А у него в избушке Интернет еле-еле работает, какой уж тут блог…

Вдохновившись беседой с Эдвином, я решил по возвращении в Нью-Йорк непременно перечитать «Моби Дика». В студенческие годы это была одна из моих любимых книг. А еще раньше, будучи советским школьником, я любил Рытхэу. И теперь, готовясь к поездке на Аляску, я загрузил на Киндл одну из его последних вещей – роман «В зеркале забвения». Читал в самолете, и мне показалось, что это умная, трезвая проза, уже не стесненная необходимостью втискиваться в прокрустово ложе соцреализма. Книга, полная самоиронии, грусти, щемящих подробностей прошедшей жизни. Продолжение трилогии «Время таяния снегов», написанное почти сорок лет спустя, а заодно и саморазоблачение. События, уже описанные в трилогии, теперь подаются без идеологической ретуши, без тошнотворного сюсюканья. Тут же и покаяние: дескать, всю жизнь врал и стыдился своего вранья, но иначе было нельзя. Учитывая, что до него чукотской литературы вообще не существовало, никаких претензий к Рытхэу быть не должно. Писал что и как мог, спасибо на том. Тем более что ничего особенно ужасного в его советских книгах вроде не было: ну да, гладко-приторно, со всеми положенными вставками (наподобие обязательных ссылок на корифеев в любом советском учебнике), но и настоящего – точных, ярких описаний времени и места – в его романах тоже достаточно. Так что взятки гладки, но теперь от этого беспрестанного оправдывания («время было такое, не мог по-другому…») читателю становится не по себе. Зачем оправдываться? Ему лучше знать. А мне, до сих пор лелеющему воспоминания о чтении в детстве, лучше не знать. Пусть все это останется за кадром (на совести автора), а на первый план выйдет другое. Например, замечательный портрет писателя Геннадия Гора, который одно время покровительствовал молодому Рытхэу. В третьей части «Времени таяния снегов» Гор был выведен под именем Георгий Лось, а в «Зеркале забвения» он фигурирует (отражается) уже под своим настоящим именем.

И снова вспомнился давнишний разговор о параллелях между японской и чукотско-эскимосской культурами (в Барроу эта тема всплывала неоднократно). «Из чукотской жизни невозможно написать пьесу: персонажи часами молчали бы на сцене», – пишет Рытхэу. Спорное утверждение. Но даже если согласиться, что для европейской театральной традиции такая пьеса малопригодна, для японского театра она подошла бы как нельзя лучше. Эта мысль пришла мне в голову, когда мы смотрели «культурное шоу» в Центре инупиатского наследия. Эскимосский танец-пантомима под стук бубна и монотонное пение неожиданно напомнил мне мистерии японского театра «Но». И потом, разглядывая статуэтки из моржового клыка в домашнем музее таксидермиста Джо, я не мог отделаться от мысли, что косторезный промысел вполне мог бы занять почетное место в списке японских «высоких искусств». Путь чая, путь благовоний, путь цветов… И путь клыка. Тот же скрупулезный, ритуализованный подход к искусству; мастерство, возведенное в абсолют.

Скульптуры из моржового клыка поражают техническим совершенством, сложностью композиций, сюжетным разнообразием. Поражает и масштабность творческого замысла: в работах эскимосских и чукотских мастеров-косторезов – Гемауге, Вуквутагина, Хухутана, Туккая и других – находит выражение вся многоступенчатая космогония жителей Арктики, их никем не управляемый, но густо населенный космос. В Барроу резьбой по кости занимаются не первую тысячу лет, однако спрос появился сравнительно недавно. И теперь резчики пользуются станками, а морские охотники бьют моржей не столько ради мяса, сколько ради клыка. Нормальное превращение искусства в бизнес. Новая продукция расходится по галереям-бутикам Северной Америки (в центре Монреаля эти галереи попадаются чуть ли не на каждом шагу). Серьезных же коллекционеров интересует в первую очередь «старая школа» – статуэтки, чей возраст оценивается в несколько столетий. «Ради этих древностей, – рассказывал Эдвин, – у нас в свое время перекопали весь поселок».

Нас водили в косторезную мастерскую, показывали там светоотражающие пластины с продольными прорезями и тесемками – прототип солнечных очков, которые, как выяснилось, дали человечеству именно эскимосы (среди других эскимосских изобретений – подгузник, козырек и коктейльная трубочка, причем два последних делались из костей животных, а подгузник – из ягеля). Показывали и каяк из китового уса. Все-таки поразительно: на этих байдарах жители Арктики в одиночку выходили в открытое море, покрывали огромные расстояния. Плавать при этом не умели. Если попадешь в ледяную воду, умение плавать тебе все равно не поможет. На случай, если байдара даст течь или если ее унесет сильным течением и у охотника не будет возможности выплыть, брали специальный нож – для самоубийства. Инуитский вариант харакири. «Вот тебе и весь ритуал».

Впору строчить очерк с кричащим названием вроде «Арктика – родина самураев». Подозреваю, что идея не нова: о боевых традициях чукчей и эскимосов писал не один этнограф. Известно, что инуитские дети рано начинали обучаться военному искусству, причем методы обучения были самыми суровыми. Если ребенок плакал, будь то от голода, от холода или от боли, говорили, что он позорит родителей, плохо его воспитавших. В случае поражения в бою воин должен был покончить с собой прежде, чем его возьмут в плен; если же он проявлял малодушие, ответственность ложилась на его жену: кодекс чести требовал от женщины заколоть себя и своих детей. Покончить жизнь самоубийством должен был и тот, кого уличили в краже. Когда старый человек чувствовал, что становится обузой для семьи, он принимал решение «уйти за облака» и нередко просил о помощи своих детей. Убийство родителя, пожелавшего умереть, считалось высшим проявлением сыновнего долга.

Выходит, родство культур, к которому я все время возвращаюсь, – не только в любви к сыроедению или в горловом пении, характерном как для инуитского шаманства, так и для японского дзен-буддизма; не только в стоической сдержанности и негласном запрете на слишком бурное проявление чувств, но и в безжалостном отношении к себе, во всегдашней готовности добровольно расстаться с жизнью. Это – кодекс самурая, и он абсолютно созвучен культуре Арктики.

Нефтяной бум перевернул здешнюю жизнь с ног на голову. Жители Барроу разбогатели; теперь у них есть телевизоры, компьютеры, продукты с материка. Старикам нет больше нужды уходить за облака раньше времени: в поселке работают больница и дом престарелых. Но демографические показатели неутешительны: уровень самоубийств упал среди пенсионеров, зато неслыханно подскочил среди молодежи. В 2007 году Барроу и другие эскимосские селения оказались в списке самых «суицидальных» мест в мире. Если верить Эдвину, данная тенденция свидетельствует о грядущей гибели всей арктической цивилизации, кое-как пережившей золотую лихорадку, а еще раньше – охоту за пушниной и китобойный промысел (олицетворение дьявола в образе капитана Ахава). Нефтяная лихорадка оказалась самой губительной. Строительство нефтепровода перебросило эскимосов в новый прекрасный мир, где деньги текут рекой, и выбило почву у них из-под ног. Искусство выживания в экстремальных условиях – главное достижение инуитской культуры – внезапно оказалось ненужным. Центр превратился в окраину; древний инупиатский город Барроу, полностью перестроенный и оснащенный спутниковой связью с миром, предстал бесприютным захолустьем. Цивилизация гибнет, и новое поколение принимает поражение в согласии с традицией – по-самурайски.

Но есть и другое мнение: дело вовсе не в экзистенциальном кризисе, а в элементарной неприспособленности молодых к жизни в тундре. Замерзают, тонут, стреляются из охотничьих ружей. Трудно понять, где суицид, а где несчастный случай. Впрочем, бывало и хуже – голодные зимы, эпидемии, во время которых погибало почти все население. И все-таки кто-нибудь обязательно выживал, продолжал бить в бубен. По словам инуктикутской писательницы Рэйчел Китсуалик, в традиционной религии эскимосов нет верховного божества, к которому можно взывать о помощи, но нет и вечного наказания в огне – удела неверующих, а значит, во что бы ты ни верил, есть надежда, что все еще обернется счастливым образом.

* * *

Весь день шел дождь со снегом, а в полночь над линией горизонта появилось солнце. Казалось, оно выпало вместе с виргой из слоисто-дождевых облаков. Его лучи тянулись почти параллельно земле, озаряя кроны карликовых берез и дальние сопки каким-то неправдоподобным светом. Разбуженная листва вспыхивала золотисто-коралловым, а над этой яркой полосой вырисовывались лиловые и темно-розовые облака. Такие пейзажи обычно видишь только на скринсейверах: неделикатное напоминание Майкрософта о том, что жизнь проходит мимо; что, пока ты тут «топчешь клаву», где-то полыхают зарницы, шумят водопады и немецкие велосипедисты, отважившиеся на двухгодичный пробег от северной оконечности Аляски до Патагонии, испытывают жизнь на прочность, определяя свободу как вовлеченность в Lebenswelt. И пока они крутят педали, земное пространство расступается перед ними, становится все необъятней, но отсюда не понять, что далеко, а что близко. Глазомеру не за что зацепиться, перспективу сдувает ветром. Путник доверчиво вглядывается в мнимую близость горных вершин в снежных прожилках, и его слезящийся взгляд легко присваивает огромные расстояния. «Для ног далеко, а для глаз близко», – гласит эскимосская пословица. Обозримый простор кудрявится низким кустарником, снежит арктической пушицей, хлюпает бочажками. Открывается вид на испещренную ягодой болотистую луговину. На галечную косу, где до недавнего времени стояли яранги из плавникового дерева, крытые моржовой кожей, освещаемые мигающим пламенем моховых фитилей, и пахло смесью дыма с мочой, в которой вываривали лахтачьи ремни. Там, у кромки берега, прибой слизывает ракушки, перебирает водоросли, разбивается о валуны. Там есть базальтовые скалы, напоминающие не то трубы органа, не то архитектурный ансамбль Ангкор-Ват. У эскимосов возникают и другие ассоциации: скалы – это каменные люди, собратья местного Лота, превратившиеся в духов-хранителей. Пока они здесь, все остальное тоже останется как есть. Обмелевшая лагуна, высыхающая желтая пена береговой линии, отполированные волнами камни, похожие на тучное туловище распластавшегося моржа. Зимой – торосы, заструги, «белое безмолвие», а летом – равнина, поросшая чахлым тальником, моховые кочки, полчища комаров. Впрочем, там, где Северный склон подходит вплотную к морю Бофорта, комары уже не докучают. Слишком холодно для комаров. Здесь даже в самый разгар лета можно увидеть, как отходит припай, как откалывается кусок льда и, опрокинувшись, голубоватым днищем кверху плывет, потрескивает. У берега собираются кайры и утки; то тут, то там из воды высовывается голова сивуча. Открывается вид на птичий базар, на скалу, облепленную чайками, точно белыми цветами. На береговую отмель, на тюленье лежбище. Если европейское религиозное сознание построено на дихотомии «земля – небо», то у береговых эскимосов основная дихотомия представляется как «земля – море». Море – это и благо, и зло, и голая экзистенция.

Ночью в залагунной тундре – минусовые температуры, даже в середине июля. Натягиваешь несколько шерстяных свитеров и зимнюю шапку, забираешься в спальник с головой, после чего всю ночь стучишь зубами. Чтобы согреться, рекомендуется проделать следующее: достать из костра раскаленный камень, завернуть его в мокрое полотенце и заложить в спальник (это называется «эскимосская грелка»). Ледяной ветер бешено раскачивает палатку. Ты откидываешь полог и, завернувшись в три слоя, выползаешь наружу. Вглядываешься в дальний свет маяка над ледовитым океаном, чувствуешь себя «полярным исследователем», но… Это всего лишь скринсейвер, привет от Майкрософта. Оторвись от экрана, выключи монитор. Полночное солнце теперь не так ярко, и, хотя полярный день еще продолжается, золотисто-коралловый свет ушел.

По Сибири с техасским рейнджером Энрике Иглесиасом

1

Однажды утром мой научный руководитель Джейми Гудвин вызвал меня к себе в кабинет по «не очень срочному, но очень странному» делу.

– Послушай, Алекс, я тут получил письмо… Насколько я понял, оно из России. Так вот, не мог бы ты перевести его с английского на английский? То есть с английского – на русский, а потом – обратно на английский. А то я, сколько ни пытался, так и не уловил, что от меня хотят. Понял только, что это не спам: пишет реальный человек и, кажется, просит о помощи. Вот погляди. – И Гудвин показал мне послание с таким видом, что можно было подумать, речь идет о рукописи Войнича или каких-нибудь «пляшущих человечках».

Но, разумеется, никакой великой загадки тут не было. Просто человек, не владеющий английским, составил письмо при помощи словаря или, что еще вероятнее, воспользовался автоматическим переводчиком. Получилась абракадабра. Однако обратной операции через тот же онлайн-переводчик не проделать. Придется расшифровывать вручную, продираясь сквозь такие невообразимые конструкции, как «we implore you to mean» (в оригинале: «просим Вас иметь в виду»).

После полутора часов шампольонова труда изначальный смысл послания начал проступать, как молочная тайнопись из школьных рассказов про Ильича. Писала сотрудница Сибирского института физиологии и биохимии растений. Вряд ли американские коллеги когда-нибудь слышали об их лаборатории. Зато она хорошо знает наши работы и спешит сообщить нам, что бикарбонатзависимая аденилатциклаза, которая, как показал профессор Гудвин, играет немаловажную роль в физиологии человека, важна также для роста высокоурожайного картофеля Гала. Изучение данного сорта картофеля представляет огромный интерес с точки зрения… И так далее и тому подобное. В конце письма Валентина (так звали сотрудницу) предлагала уважаемому профессору Гудвину соавторство в будущих публикациях в обмен на антитела к вышеозначенному ферменту. «Конечно, – писала она, – мы понимаем, что антитела стоят дорого. Мы готовы заплатить Вам за них, но просим иметь в виду (we implore you to mean), что в настоящее время бюджет нашей лаборатории составляет порядка тридцати долларов». Я передал суть письма начальнику.

– Тридцать долларов? – удивился Гудвин. – Минимальная аликвота стоит больше тысячи! Ладно, у нас все равно сейчас этих антител столько, что девать некуда. Напиши им, пусть пришлют адрес, а кровные тридцать баксов пусть оставят себе. Ради такого важного дела, как картофель Гала, и поделиться не грех.

Ответ не заставил себя ждать:

«Здравствуйте, Александр! Вы не представляете, какой подарок нам делаете! Если Вам будут интересны в дальнейшем результаты наших исследований, мы с удовольствием их Вам представим. Вот наш адрес:…

P.S. Как хорошо, что Вы пишете по-русски! Александр, не сочтите это за нескромность и навязчивость, но у нас есть возможность пригласить Вас летом на Байкал. Если это Вас заинтересует, дайте знать.

С уважением, Валентина».

– Джейми, нас приглашают на Байкал!

– Куда-куда? – Профессор Гудвин вскинул брови.

– На Байкал, в Сибирь. Поедем?

– В Сибирь? Нет, спасибо. Я читал «Архипелаг ГУЛАГ», мне хватило.

– Да при чем тут «Архипелаг ГУЛАГ»? Байкал – это сказочные красоты, место, где должен побывать каждый! – уговаривал я (если научное дело не выгорит, пойду в туроператоры).

– Не сомневаюсь, что сказочные, – сухо ответил Гудвин. – Но я, пожалуй, ограничусь Вермонтом. А ты, если хочешь, поезжай. Назначаю тебя официальным представителем нашей лаборатории в Сибири.

Представительствовать в одиночку не хотелось. Мне было двадцать семь лет, и шестнадцать из них провел на Западе. В России за это время я побывал единожды: съездил на питерский поэтический фестиваль. Но туда я отправился с Кенжеевыми, чья родительская забота гарантировала, что на протяжении всей поездки я буду пребывать в подпитии и в безопасности. Тогда было много заплетающихся бесед о литературе; была роскошная съемная квартира на улице Рубинштейна, где мы куролесили сначала с Глебом Шульпяковым, потом с Сашей Кабановым. А тут – никаких поэтических бдений, никаких прогулок «вдоль Мойки, вдоль Мойки». Все серьезно: командировка в Иркутск, неведомый институт с аббревиатурным названием СИФИБР. Что еще за сифибр? Воображение рисует косматый образ ископаемого чудища, старожила таежных лесов. Сифибр короткомордый – последний представитель рода сифибровых. Водится в Иркутской области, питается высокоурожайным картофелем Гала. Занесен в Красную книгу. Так что, хотя при слове Сибирь я и не содрогался, как Джейми Гудвин, навсегда связавший североазиатские просторы с ГУЛАГом, мне, американцу с младых ногтей, тоже было боязно.

Лучший способ подготовиться – найти себе попутчика, еще менее подготовленного, чем ты сам. И я нашел его, попутчика, чей выговор выдавал техасца, а имя и фамилия – мексиканца (сам себя он называл «текс-мекс»). Чей род испокон веков батрачил на ранчо близ Сан-Антонио: потомственные фермеры-арендаторы, собиратели ореха пекан. Собирать пекан – работа не хуже прочих; никаких ужасов в духе Стейнбека. Жили – не тужили, другим не досаждали. Могло ли им прийти в голову, что наступит день, когда их сын Энрике, сызмальства проявлявший нездоровый интерес к наукам, поступит в мединститут и аспирантуру Корнеллского университета и уедет от них в непредставимый Нью-Йорк, буквально на край Земли? Объявление Энрике о том, что он едет учиться на Восточное побережье, стало для семьи потрясением, от которого долго не могли оправиться. Когда же, пять лет спустя, он позвонил им из Нью-Йорка и сообщил, что собирается с приятелем в Сибирь, это известие не вызвало никакой реакции. Его родители не читали ни Шаламова, ни Солженицына, никогда не бывали за пределами техасского округа Беар и, по-видимому, имели весьма смутное представление о заморской географии. «В добрый час, сынок. Скажи, а далеко эта твоя Сибирь от Нью-Йорка?»

С Энрике мы познакомились тремя годами раньше на мединститутской вечеринке, где праздновали не то сдачу экзамена по анатомии, не то отмену оного в связи с болезнью профессора. Пиво в пластмассовых стаканчиках, водка Sky в грушевидных ретортах. Устав от галдежа, я вышел подышать свежим воздухом. Он сидел на крыльце и играл на губной гармошке.

– Привет. Я – Энрике. Ты играешь на чем-нибудь?

Я ответил, что могу взять три дворовых аккорда на гитаре.

– Вот и отлично. Тащи гитару, будем музицировать вместе.

Я принес, Энрике взял инструмент в руки («Можно я настрою?»), и тут выяснилось, что передо мной – профессионал.

– Ну что, поиграем вместе? – спросил он, возвращая мне настроенную гитару.

– Нет уж, давай ты будешь играть, а я буду слушать.

Так началась моя дружба с техасско-мексиканским самородком. В течение четырех лет мы вместе грызли аспирантский гранит науки, работали в одной и той же лаборатории (я по пять раз на дню обращался к нему за советом по части тонкослойной хроматографии). Были соседями по общежитию. Виртуозный музыкант, первостатейный ученый, человек исключительной порядочности, обаятельный, остроумный, интеллигентный – таков Энрике. Горжусь знакомством и тем, что это я когда-то привел его к нам в лабораторию. Впрочем, долго уговаривать его тогда не пришлось. Так же, как и теперь, с поездкой в Иркутск: я предложил – он согласился.

– Слушай, Энрике, у нас тут обнаружились коллеги в Сибири. Изучают аденилатциклазу в картошке. Зовут к себе. Поедешь со мной на Байкал? Там – красота, «taiga woods».

– Да? А я-то думал, что Тайгер Вудс живет в Калифорнии…

– Нет, я – серьезно.

– И я – серьезно: Байкал так Байкал. Если ты говоришь, что это круто, почему бы и не съездить? Поехали.

И я бросился планировать путешествие. Если уж ехать, так с размахом: Байкал, Бурятия, Якутия. Признаться, сам я об этих местах знал ненамного больше, чем мой техасский попутчик. Но Энрике доверял мне безоговорочно, и это окрыляло. Если с другом вышел в путь…

2

И вот мы летим из Москвы в Иркутск на той самой «ТУшке», о которой Энрике, удосужившийся наконец навести кое-какие справки, прочел пугающую заметку: дескать, конструкция старая, ненадежная; то потолочная панель обвалится, то еще что. Так пишут на веб-сайте TripAdvisor, и Энрике, внявший их предостережениям, в последнюю минуту начинает мандражировать. Я отвергаю все кривотолки, приводя в доказательство неоспоримый довод: если самолет, собранный столько лет назад, все еще способен подняться в воздух, значит, конструкция – надежней всех современных. На таком самолете летал мой дед, долетим и мы, бояться нечего. Но Энрике читает дальше: оказывается, в Иркутском аэропорту слишком короткая взлетно-посадочная полоса, и там каждые пару лет, если не чаще, случаются аварии. Я знал об этом? Знал? Если бы я предупредил его вовремя, он бы десять раз подумал прежде, чем подписываться на такую авантюру. Я увожу разговор в сторону; говорю, что неплохо было бы пропустить по сто грамм для успокоения души и нервов. Но тут – загвоздка: ведь Энрике у нас не пьет. Вообще не употребляет спиртного. В Нью-Йорке эта его особенность воспринималась как данность: не пьет и не пьет. Но сейчас, безуспешно пытаясь уклониться от несвоевременных расспросов («А ты уверен, что нас там встретят? А что, если нет?»), я со всей ясностью понимаю, что в Сибири трезвеннику Энрике будет нелегко. «Мне кажется, на время нашего путешествия тебе стоило бы поступиться своими принципами в отношении алкоголя. Без выпивки ты там просто рехнешься». Энрике разочарованно качает головой, отворачивается к иллюминатору. Мы в пути уже почти сутки, надо хоть немножко поспать. Спокойной ночи, Алекс. Спокойной ночи, утро вечера му… Но заснуть мне так и не удалось.

Как только слева захрапел Энрике, справа зазвенели бутылки. Сосед с мутно-голубыми глазами, с волосами и кожей одного и того же цвета выгоревшей соломы, извлек из портфеля три «Балтики № 9» и переложил их в сетку на спинке кресла. К распитию готов. «Хау ю ду-ду, итс май нэйм Сергей», – обратился он ко мне. Я предложил перейти на русский.

– О, а я думал, вы иностранцы.

– Мы и есть иностранцы. Только мой друг – совсем иностранец, а я – не совсем.

– Выпьем, – заключил Сергей и нажал на кнопку вызова бортпроводницы. – Принесите нам водки, пожалуйста.

– А «Балтикой» запивать, что ли, будем? – поинтересовался я.

– Гы, – припухшее лицо Сергея расплылось в ласковой улыбке, – иностра-а-анцы.

Между первой и второй мой новый знакомец вкратце рассказал о себе: инженер-мостостроитель, иркутянин. По работе вынужден все время мотаться в Москву. Но, если честно, – вздрогнули, снова налили, – он терпеть не может эти перелеты. У них же в Иркутске взлетно-посадочная полоса короткая – я слышал, наверное? – еще со сталинских времен. Странно, тогда вроде следили, чтобы все было как полагается, но тут – явный недосмотр. Какой-то дегенерат спроектировал. С тех пор самолеты и бьются, как хрусталь. Вот недавно еще один разбился. Так что Сергею, человеку в общем непьющему, всякий раз во время полета приходится маленько накатить. Иначе не выдержать, очко-то играет. Девушка, еще две порции, пожалуйста… Ну а я-то сам откуда и куда, неужели правда иностранец?

После пятой началось братание («Сань, ну ты же наш человек, родной, понимаешь?»); после седьмой Серега поведал, что он – не просто какой-то там инженер, а человек со связями, всех знает, все, что надо, достанет. В этом гребаном Иркутске все под ним ходят. Я-то их реалий не знаю, уехал ребенком, теперь лечу неизвестно куда. Сергею за меня страшно. Что за СИФИБР такой? Наверняка разводка. Но он меня в обиду не даст, научит, как надо. С этими сифибрскими – ухо востро. Главное – сразу дать им понять, что мы с Серегой – кореша. Так и сказать, мол, я – от Сереги. Тогда они распоясываться не станут. А если станут, то вот его телефон – у меня есть где записать? Запомню? Звонить можно в любое время. Он или сам приедет, или пришлет кого-нибудь из своих. За ним не заржавеет. А то, может, на хрен этот СИФИБР вовсе? Поедем к Сереге, у него дача есть, там сейчас хорошо. Он мне все красоты покажет.

После десятой стюардесса с прискорбием сообщила, что водки на борту не осталось. От этой новости настроение резко испортилось, и меня заподозрили в международном шпионаже. «Сань, а почему ты американец? Не, я понимаю, ты был маленький, тебя увезли и все такое. Но ведь ты же теперь американец. А говоришь как наш. Маскируешься, значит? Зачем ты сюда приехал? А, Сань? В СИФИБР, говоришь? СИФИБР тебе не поможет…» В этот момент самолет пошел на посадку, нас попросили пристегнуть ремни. Серега запнулся и посмотрел на меня безумными глазами. «Молиться надо, Сань. На посадку идем. Значит, надо молиться, чтоб не разбились. Давай вместе: Господи!» В иллюминаторе зарозовела полоска зари. Никогда я не видел, чтобы самолет снижался так медленно. Короткая взлетно-посадочная полоса – это тебе не просто так. Русская рулетка… От выпитого раскалывалась голова, сосало под ложечкой. «Господи! – трубил мне в ухо сосед, изрыгая зловонные пары перегара. – Господи, ты меня слышишь? Это же я, Серега! Тут еще какие-то америкосы со мной… Сделай так, чтоб мы не разбились!»

3

Они стояли навытяжку: завлаб Анатолий Макарович, старшая сотрудница Валентина и аспирантка Лиза. Похоже, они ждали важную американскую делегацию. Распрями спину, подтяни живот, встречай заморского гостя. Но вместо делегации из самолета вышли мы с Энрике, два занюханных аспиранта. На лице Лизы отразилось разочарование, на лице завлаба – облегчение. Он как-то сразу преобразился, неестественно-напряженное выражение лица сменилось естественным – похмельно-добродушным. Погрузились в микроавтобус. Пока ехали, Валентина на заднем сиденье шепотом рекламировала ментора: Анатолий Макарович – светлая голова, святой человек. Сам поднял лабораторию, продолжал тянуть ее, когда им фактически перестали платить зарплату. Умудрялся двигать науку на нулевом бюджете. Биолог каких поискать. Между прочим, в свои семьдесят лет он находится в прекрасной физической форме. По горам бегает, как двадцатилетний, даром что курит по две пачки в день и пьет не в меру. Дай Бог, чтоб его организм и дальше выдерживал все эти нагрузки… Тут ментор, повернувшись к нам, сделал дурашливо-недовольное лицо, цыкнул на Валентину: «Чего попусту языком молоть? Вот приедем, нальем, тогда и поговорить можно будет. В баньке попаримся, все по-людски. Кто это у вас там непьющий? Энрике? Перевоспитаем вашего Энрике Иглесиаса. Не Иглесиас, нет? А кто тогда? Техасец? Техасский рейнджер! Чтобы прилететь из такого далека и даже не посидеть как следует? Нет, Энрике, так не пойдет. В чужой монастырь со своим уставом… Кстати, о монастырях. Сейчас мы вас в гостиницу отвезем, поспите малость. А к полудню заедем за вами и поедем город смотреть. Интересного-то у нас много: Знаменский монастырь вот, набережная Ангары, памятник Колчаку есть, кладбище декабристов… Подходит вам такое? А наукой займемся уж завтра».

Перед тем как отправиться на боковую, мы с Энрике зашли позавтракать в гостиничную столовую. Господи, вот оно, самое-самое: гречневая каша, сосиска, кисель, сметана в розетках. Дебелой работнице общепита, швыряющей комья еды в алюминиевую посуду, не понять моего восторга. Я отсутствовал шестнадцать лет и наконец вернулся. Эта речь, эти лица, эти душемутительные запахи советского детства… В Москве и Питере давно уже пахнет по-другому, а здесь, в сибирской глуши, знакомые запахи продолжают жить, держатся, несмотря ни на что, как наука, которую двигает неутомимый Анатолий Макарович. «М-да, – сказал техасский рейнджер, через силу жуя недоваренную кашу, – мне кажется, я ем стружку».

4

К перевоспитанию моего друга завлаб Анатолий Макарович отнесся со всей серьезностью. Пока мы с Энрике жили в гостинице, дело ограничивалось ежевечерними застольями у родителей Валентины, счастливых обладателей трехкомнатной квартиры в центре города. Там нас кормили на убой всевозможными пирогами, соленьями, сагудаем из омуля и прочими сибирскими деликатесами, и под это дело завлаб поминутно подливал себе, а заодно тянулся к бокалу Энрике, норовил добавить, пока тот не смотрит, «шоферские двадцать грамм» в клюквенный морс. Но Энрике был бдителен, прикрывал бокал рукой, отстранял подносимую бутылку, словно тот ясноглазый ариец с антиалкогольного плаката, перекочевавшего впоследствии на хипстерские футболки. Техасский рейнджер Энрике Иглесиас налегал на домашние пирожки с рыбой и рисом, сторонился недоваренной гречки в столовке и решительно отвергал зеленого змия, мотивируя свой отказ тем, что нам предстоит много славных и ответственных дел. Ведь мы приехали сюда заниматься наукой.

На второй день пребывания в Иркутске у нас был назначен доклад «Бикарбонатзависимые аденилатциклазы в животных клетках и микроорганизмах», а третий день был отведен для обсуждения будущих совместных проектов. При желании все это можно было бы успеть и за один день, но завлаб рассудил, что горячку пороть не стоит. На доклад пришло человек пятнадцать. Безулыбчивый человек в тонированных очках, сидевший в первом ряду, задавал вопросы. В его внешности и интонациях было что-то такое, что заставляло меня робеть и мямлить. Начальственно-попрекающий тон. Еще не успев толком понять, о чем речь, начинаешь оправдываться. Я чувствовал себя учеником, которого вызвали в кабинет к директору школы. Неудивительно: ведь я не слышал этих интонаций с одиннадцатилетнего возраста, и моя иммунная система не выработала на них никакого ответа. Я-взрослый незнаком с этим типажом; с ним знаком только я-ребенок. К счастью, Анатолий Макарович вовремя пришел на выручку, осадив моего истязателя какой-то незлобивой шуткой.

Что же касается совместных проектов (день третий), мы трудились на совесть, хотя, возможно, разделение труда у нас получилось не вполне равным. Пока мы с Анатолием, еще не успев прийти в себя после давешних возлияний, только и делали, что отлучались в курилку, Энрике и Валентина усердно писали заявку на грант. Корпели над этим заявлением, что-то конспектировали, составляли план, объясняясь друг с другом на пальцах, и бросали на нас укоризненные взгляды. Но ведь и мы у себя в курилке тоже обсуждали науку. Правда, ученый наш дискурс все время сползал на какие-то посторонние темы. Например, на этимологию слова «позы». Так называются бурятские пельмени (как выяснилось, отменная закусь).

– Почему же все-таки «позы», – вопрошал Анатолий Макарович, – откуда такое слово? Калмыки называют это блюдо «бёреги», а монголы – «бууз». Но у вас в английском ведь тоже есть слово «booze», по-нашему – бухло. Этот «booze» как раз понятен: буза, бузить. Однако каким образом пельмени превратились в выпивку? Тут сложные химические процессы… Или это две разные «бузы»? В огороде, как говорится, бузина, а в Киеве… Стоп. Есть еще тюркский напиток «боза», я его пробовал когда-то в Болгарии. Алкоголя в нем мало, но общее ощущение брожения осталось. Такая густая брага из пшеницы. Полубрага, полукаша. То есть, соображаешь, сразу и мучное и спиртное. Но вот еще в старину говорили «почить в бозе». Что это за «боза»? Помню, в детстве, когда я слышал это выражение от взрослых, всегда представлял себе человека, упавшего в бочку с мутной жидкостью – с «бозой» то есть. Но потом заглянул в словарь. Оказалось, «бозе» – это «Боже». Почить с Богом. А бурятские «позы» происходят от китайского «баоцзы». Китайцы, значит, встали в позу и от нашей бузы открещиваются. Вот тебе и этимология. Век живи – век учись.

А Энрике и Валентина все корпели, печатали на допотопном компьютере… Увы, то был напрасный труд. Вершителей судеб из Национального научного фонда США не заинтересовали ни наша аденилатциклаза, ни физиология высокоурожайного картофеля «Гала». Нам не дали гранта. Но зато мы с Энрике побывали в Иркутске, оделили наших коллег неиссякаемым запасом моноклональных антител к никому не нужному белку, а заодно посетили знаменитую Листвянку и архитектурно-этнографический музей «Тальцы». Видели там эвенкийское стойбище, бурятский улус, башни Илимского острога и церкви, построенные без единого гвоздя. Видели старые сибирские дома с крашеными ставнями и сплошными заплотами из проморенных плах. Бродили по закоулкам спальных районов Иркутска, среди пятиэтажек и дворов, от которых пахло моим детством. Сидели на бордюре и, лузгая семечки, битый час смотрели, как повариха из нашей гостиницы кормит с руки голубей. Травили анекдоты с чудесным Анатолием Макаровичем, слушали его байки о летающих тарелках, о таинственной «энергетике» Восточно-Сибирской рифтовой зоны, об экстрасенсорных чудесах японской системы «рейки». Лазали по заваленным камнями тоннелям и галереям Старобайкальской железной дороги, а в конце маршрута, выползая из темноты тоннеля, увидели, как закатный свет стелется по таежной просеке. «Хватит на всю длину потемок».

И за все это время Энрике не выпил ни капли. Вот она, выправка потомственного собирателя ореха пекан. Но на пятый день, выписавшись из гостиницы, мы переехали на дачу к Валентине, где после ссоры с супругой квартировал Анатолий Макарович. Тут-то и началось настоящее перевоспитание. В восемь часов утра завлаб-искуситель уже стоял над постелью своей жертвы с наполненной рюмкой.

– Гуд монинг, Энрике, плиз… А литл бит рашен водка.

– No, Anatoly, no! – стонал Энрике, силясь продрать глаза. Но в ответ настырный Anatoly только скраивал заботливо-просительную мину, как будто собирался кормить капризного дитятю, приговаривая «ложку за маму, ложку за папу».

– Ну, плиз, Энрике, ю маст. Итс лайк микстура.

– OK, I give up, hand me the damn drink[18]. – В отличие от нашего научного сотрудничества алкогольная кампания Анатолия увенчалась полным успехом.

– Вот это дело, Энрике, выпьем. Одну-то рюмашку можно. Главное – надо помнить: всему свое время. С утра, например, можно и водочки пригубить. Вечером – тоже можно, особенно после бани. А вот в обед надо обязательно пить монгольский чай. Тогда и голова болеть не будет. Это меня в свое время один бурят научил. Работает безотказно.

Позволю себе лирическое отступление: монгольский чай для меня не новинка. Этим плиточным чаем с маслом, солью и мускатным орехом меня угощал когда-то нью-йоркский приятель Чингиз. Он, надо сказать, много чем угощал. Когда мы только познакомились, он продекламировал перевод «Евгения Онегина» на калмыцкий язык – чуть ли не до третьей главы. И в тот же вечер, после обильных возлияний, он убеждал меня, что Гегель где-то в своих многотомных изысканиях выделяет три «первичных этноса», от которых якобы происходит вся мировая культура. Одним из них, понятное дело, оказываются калмыки. Мать Чингиза, известная актриса, в свое время была министром культуры Калмыкии, а сам Чингиз окончил журфак МГУ и впоследствии занимался всем на свете, кроме журналистики. Еще в студенческие годы он обнаружил в себе антрепренерскую жилку. Было самое начало девяностых, каждый промышлял чем мог. Вернувшись на каникулы домой в Элисту, Чингиз поехал в степь и стал собирать там рога сайгака с намерением продавать их китайцам, у которых панты считаются панацеей. Но, как выяснилось, этим товаром уже торговали другие, далекие от МГУ люди. Чингиз вляпался в какую-то историю и от греха подальше уехал в Штаты. Здесь он пробовал себя в качестве уолл-стритовского дельца, торговал недвижимостью, несколько раз открывал собственный бизнес – то строительную компанию, то страховую контору, то еще что-то. При этом вращался в основном в артистических кругах: привык к этой среде с детства. Особенно тянуло Чингиза ко всяким знаменитостям, и, странное дело, знаменитостей тоже тянуло к нему. Помню вечер Андрея Битова в редакции журнала «Слово/WORD» в 2002 году. После выступления классика обступили галдящие поклонники и поклонницы. Через эту толпу было не протолкнуться. Вдруг поверх какофонии восторженных междометий раздался спокойный голос моего приятеля: «Андрей Георгиевич, меня зовут Чингиз, и вот какая история со мной приключилась…» Неожиданно все замолчали, прислушиваясь к рассказу о том, как в далекой Калмыкии юный Чингиз сидел в сортире и среди подтирочной макулатуры обнаружил листок, вырванный из журнала «Юность». Там был напечатан рассказ Битова… и так далее. На протяжении повествования Битов регулярно прикладывался к фляжке и, казалось, ничего не слышал. Но час спустя, когда автор «Пушкинского дома» окончательно утратил связь с реальностью, его заплетающийся язык снова и снова выговаривал только одну фразу: «А где Чингиз? Где Чингиз?» В другой раз мы с Чингизом пошли выпить в «Русский самовар». В дверях нас встретил Роман Каплан со словами «у нас сегодня сам Жванецкий ужинает». И действительно, в противоположном конце зала сидел Жванецкий с антуражем. В этот момент я увидел кого-то из знакомых и, отвлекшись, потерял из виду уже довольно пьяного Чингиза. Но три минуты спустя, я отчетливо услышал негромкий голос, загадочным образом перекрывающий остальные голоса: «Михаил Михайлович, меня зовут Чингиз, и вот какая мысль пришла мне в голову на днях…» Какая именно мысль осенила Чингиза, я так и не услышал, но еще через несколько минут, бросив взгляд на ВИПовый стол в глубине зала, увидел картину, достойную пера живописца: во главе стола восседает Жванецкий, а рядом с ним – Чингиз. Жванецкий полюбовно обнимает своего нового знакомого и наливает ему из мерзавчика. Ай да Чингиз. В последнее время мы видимся редко, так как он теперь человек непьющий и семейный. Его жена – калмычка, живущая на Тайване. Три года назад у них родился сын, Амурсанчик. Не удивлюсь, если когда-нибудь Амурсан Чингизович станет президентом Калмыкии.

Итак, мы чередовали рашен водку с монгольским чаем, а на следующее утро собрали манатки и отправились в поселок Большие Коты, где нас должен был встретить сын Валентины Ваня – скалолаз-перворазрядник, отвечавший за таежно-походную часть программы. После дачного отдыха вид у нас был не бойскаутский. Глядя на наши опухшие физиономии, Ваня сыграл лицевой мускулатурой.

– Вам сейчас только в поход, конечно…

– Ванечка, – начал дрожащим голосом Анатолий, – а нет ли тут поблизости… магазина?

– Вечером будете поправляться, – строго ответствовал Ваня. – У меня с собой есть. Но сейчас нам надо поторапливаться: идти далеко. Таким темпом мы и к вечеру не доберемся.

Так вот в чем состояла истинная цель нашей поездки: учиться скалолазанию. Мы разбили палатки у подножия горы Скрипер. С вершины этого утеса открывается головокружительный вид на Байкал. И хотя Ваня заранее предупредил, что «лазать без снаряги – гиблое дело», никто из нас не погиб, благодаря его умелому инструктажу. «Вообще-то у каждого в группе должна быть своя роль. Один – забойщик, другой – верблюд, третий – вышибала. Но у нас все равно нет снаряги, так что вы просто лезьте как умеете, а я полезу последним, буду контролировать процесс. Тут внизу можно пехом, а вот там, повыше, надо будет распариваться… Осторожно, эй, там все живое!.. Траверсом, траверсом… Туда не надо, там уже четверочка, опасно…» Это был какой-то неведомый язык, альпинистская феня. И это было единственным, что я усвоил. Не технику скалолазания и не азы спортивного ориентирования, которые терпеливо втолковывал нам инструктор Ваня, а именно этот жаргон. На второй день похода я, полный чайник, уже вовсю сыпал Ваниными словечками, ощущая свою причастность к экстремальному виду спорта.

Мы собирали грибы, ловили омуля на «кораблик», купались в тринадцатиградусной воде Байкала, соорудили баню по-черному. Естественно, после всего этого следовало основательно поддать. На сей раз Энрике не стал отпираться. Анатолий Макарович наливал, произносил вдохновенный тост и наливал снова. «А теперь за…» – начал было завлаб-тамада, в очередной раз поднимая жестяную кружку, но тут его неожиданно перебил Энрике: «Нет, давайте скажу я. Мне столько всего хочется вам сказать, но я не знаю вашего языка, а через переводчика – не обижайся, Алекс, – все не то. К счастью, у нас есть международный язык музыки. Можно одолжить гитару?» Я перевел его речь, все зааплодировали, Ваня достал гитару, и Энрике выдал сногсшибательное арпеджио в духе Эла Ди Меолы. Анатолий пристукивал в такт. Я почувствовал, что опять перебрал; стараясь протрезветь, кое-как поднялся на ноги и поплелся в сторону озера. Вокруг ночь, «небо в алмазах». Звезды отражаются в воде, но самой воды не видно, то есть не видно границы между водой и небом. Просто стоишь на берегу, а в метре от тебя начинаются звезды. Они – над тобой и под тобой. Кажется, стоит сделать шаг, и выйдешь в открытый космос.

Потом мы горланили «Эй, баргузин, пошевеливай вал…», и Энрике с Анатолием выплясывали в обнимку, пока не снесли палатку. В этот вечер мы уговорили четыре поллитровки на троих: Ваня, как истинный спортсмен, устоял против натиска и пить не стал. Наутро, с трудом выбравшись на свет (почему такое яркое солнце? почему такой шумный Байкал?), я застал Энрике сидящим на камне рядом со сваленной палаткой (вчера после танцевального фиаско он кричал, что не позволит никому из нас ставить его палатку заново; он, техасский рейнджер Энрике Иглесиас, будет спать, завернувшись в нее, как в одеяло).

– Как самочувствие, Энрике?

– Да так… Послушай, Алекс, мне нужно с тобой поговорить. Понимаешь, ведь я никогда раньше не пил водку и не знаю, когда надо остановиться… Ночью мне было худо. Я проснулся оттого, что вот-вот стошнит, и побежал в гору. Бежал со всех ног, потом карабкался, как учил Ваня. Не знаю, как мне это удалось, но я, кажется, залез на самую вершину. И там, наверху, меня стало рвать. Мне очень стыдно, но хорошо хотя бы, что это произошло там, а не прямо в лагере…

Я посмотрел под ноги и, как и следовало ожидать, увидел рядом со своим ботинком результат его ночного катарсиса.

– Не хочу тебя расстраивать, Энрике, но, по-моему, ты все-таки не добрался до вершины горы.

Бедный Энрике! Чего только ему не пришлось пережить за эту поездку. В Сибири его заставляли пить водку, а в Москве штрафовали за распитие пива в Александровском саду. Во время купания в Байкале он потерял очки и все оставшееся время беспомощно щурился, как Пьер Безухов. В одном из кафе города Якутска он наконец познакомился с англоговорящей девушкой и немедленно влюбился, но через некоторое время выяснилось, что эту якутскую красавицу можно любить только за определенную плату. И в довершение ко всему где-то в сибирской тайге его укусил энцефалитный клещ, и по возвращении в Нью-Йорк он провел без малого три недели в инфекционной палате Корнеллского госпиталя. Слава богу, все обошлось без долгосрочных последствий.

5

На девятый день поезд вез нас по бесконечной железной дороге, перепоясавшей огромные пространства страны. Если слово «Сибирь» у западного человека вызывает самые мрачные ассоциации, то словосочетание «Транссибирская магистраль», напротив, ассоциируется с захватывающими приключениями, которые дано испытать немногим и о которых непременно нужно писать поэмы а-ля Блез Сандрар или романы-травелоги, претендующие на бестселлер. Один из таких травелогов некоторое время назад был опубликован в журнале «Нью-Йоркер». Этот бесконечный текст о путешествии по Транссибу был написан англоязычным автором для англоязычной аудитории, но, если бы его прочли сами жители Сибири, они бы тоже открыли для себя много нового. Например, что все Забайкалье поросло сорной травой morkovnik. Или что человека, которого американский автор взял в проводники, звали Vitya, а уменьшительное от Vitya – это Volodya.

И вот я тоже еду по Транссибирской магистрали, русский американец, сохранивший язык в память о детстве и вернувшийся через шестнадцать лет, чтобы заменить эту память чем-то еще. Впереди перелет в Якутск, сплав по притоку Лены, потом – обратно в Москву, где уже ничего не узнать, даже на родной улице Демьяна Бедного. А сейчас перед глазами сплошная тайга, и мой слух ласкают названия станций: «Большой луг», «Голубые ели», «Темная падь», «Чертова гора», «Земляничный». Пассажиры таращатся на техасского мексиканца Энрике, но он уже привык к их испытующим взглядам.

– Интересно, Алекс, куда это они все в такую рань?

– Ну, мало ли. Может, по грибы, – предполагаю я, – а может, за лекарственными растениями.

Во время похода с Ваней и Анатолием Макарычем мы тоже приобщились к сбору целебных трав и обнаружили следующее: никакого morkovnik’а здесь нет, зато есть курильский чай, саранка, грушанка, чабрец, бадан и саган-дайля. А что еще нужно?

Путем чая

Кабуки

По дороге в Токио наш попутчик Джош, молодой бармен из Лас-Вегаса, признался, что мечтает увидеть в столице «то, что можно увидеть только в Японии».

– Ну так пойдем с нами в театр кабуки, – предложила Алла.

Но Джош оставил это предложение без внимания.

– Не, вы не поняли. Меня интересуют такие чисто японские вещи. Традиционные. Говорят, тут есть такое кафе, где все официантки в лифчиках, а парни – в костюмах роботов. Или еще я читал, есть такое кафе, где всё про туалеты. Тема такая. Вместо стульев унитазы, миски и тарелки тоже в форме унитаза. Приносят тебе типа такой миниатюрный толчок, в нем говно плавает. Говорят: попробуй. Ты пробуешь, а это шоколадное мороженое. Классно, да? Всюду хочется успеть, все посмотреть…

Мне тоже хочется все посмотреть. За исключением разве что тех мест, куда тянет нашего попутчика. Ему налево, нам направо. «Всего посмотреть не получится, – осадила меня практичная Алла, – придется выбирать». Но у меня в арсенале – мудрость дзэн: «Выбор – это рабство. Выбирая, попадаешь в ловушку мира». Вот-вот. Хочу объять необъятное. Всюду успеть. Императорский дворец, парк Хибия, парк Уэно, витрины Гиндзы, рыбный рынок Цукидзи. Схема метро, издали похожая на изображение сакуры в традиционной японской живописи; на кольцевых и радиальных ветках распускаются бесчисленные бутоны станций на «с»: Синагава, Симбаси, Сибуя, Синдзюку. Но сначала – кабуки.

Кабукидза, главный театр Японии, их эквивалент Большого. Если вас устраивают места на галерке, билеты можно купить в день спектакля. Для этого необходимо занять очередь за несколько часов до открытия кассы. День выдался жаркий, и мы были уверены, что нам уготован один из тех малонавещаемых буддийских адов, о которых писал еще Акутагава. Ад театрала. Зуд в пояснице, затекающие конечности, пот в три ручья. Многочасовое стояние на солнцепеке. Но – нет. Ведь мы в Японии, а не в Америке или России. Здесь все по-другому. Завзятым театралам, толкущимся у кассы чуть ли не с самого утра, отводится место в тени, под навесом. Для удобства ждущих выносят скамейки с бархатной обшивкой, включают переносной вентилятор. Кунжутное печенье предлагают на пробу. Не очередь за билетами, а дом отдыха какой-то. Даже обидно: превратили вековую традицию в сущий фарс. Интересно, другие буддийские ады («ад разбухающих волдырей», «ад стучащих зубов», «ад великих воплей» и так далее) тоже со всеми удобствами?

Я очарован японским драматическим искусством с тех пор, как впервые услышал фальцетный звук бамбуковой флейты и совиное уханье хористов на сцене театра но. Каждые пару лет, когда знаменитая киотоская труппа «Касю-дзюку» привозит в Нью-Йорк очередную пьесу Дзэами Мотокиё или что-нибудь из «Повести о Гэндзи», я тяну свою долготерпеливую жену на спектакль. Алла слушает «японскую оперу», стиснув зубы, и по окончании берет с меня честное слово, что это был последний раз. Я обещаю, но в следующий раз как ни в чем не бывало покупаю билеты. «Как, опять театр но? Мы же договаривались!» Я отвожу глаза, бормочу что-то вроде «Но ты сама жаловалась, что мы редко ходим в театр».

– Знаешь, ты начинаешь напоминать мне мужа из анекдота про норковую шубу, – замечает Алла.

– Ладно, в театр но мы больше не пойдем, – уступаю я, – вместо этого пойдем на бунраку.

– Куда-куда?

– На бунраку. Кукольный спектакль.

– А там тоже все будут завывать, как привидения из ужастиков?

– Не знаю. Но, между прочим, великий Тикамацу Мондзаэмон, которого называют японским Шекспиром, изначально писал свои пьесы именно для кукол, – вворачиваю я для убедительности, хотя Тикамацу я не читал и, в любом случае, мои доводы на жену давно не действуют. Однако на сей раз она неожиданно соглашается.

После кукольного театра Алла, видимо, смирилась со своей участью и по пути из Осаки в Токио сама предложила сходить на кабуки – для полноты картины. Спору нет, кабуки доступнее, чем но, и зрелищнее, чем бунраку. На представлении в Кабукидза стоит побывать даже, если ты уже видел тот же спектакль в гастрольном варианте за пределами Японии. Ибо кабуки – это не только то, что происходит на сцене, но и участие аудитории. Дикие выкрики из зала, от которых у иностранца может сложиться впечатление, будто половина зрителей страдает синдромом Туретта. По счастью, я предварительно ознакомился с англоязычной брошюркой, где было специальное предупреждение для туристов: не обращайте внимания на вопли, это такая традиция.

Из-за непривычности изобразительных средств и актерского метода трагедия поначалу воспринимается как комедия, все кажется карикатурным. Но ко второму отделению даже мы, невежды, прониклисьдраматизмом. «Те шестнадцать лет, когда ты был здесь, промелькнули, как сон, как сон…» – произносит главный герой, оплакивая сына, которого сам же и обезглавил. Ни дать ни взять греческая трагедия. Но с японской проблематикой. «Путь воина – решительное принятие смерти». Самурайский кодекс чести, подминающий под себя все на свете, перемалывающий человеческие жизни не хуже, чем фатум. Кажется, это один из лейтмотивов японской классики от Ихары Сайкаку до Мори Огая. Так, в «Семействе Абэ» вассалы слезно выпрашивают у старого феодала разрешение совершить харакири после его смерти. Матери, жены и дети этих вассалов всецело поддерживают их стремление покончить с собой и сокрушаются, если даймё[19] не дает разрешения (что свидетельствует о его неуважении к подданному). Такая традиция. Впрочем, поступки героев можно мотивировать чем угодно – честолюбием, долгом самурая или чистой случайностью («вареной скумбрией»[20] у того же Огая). Экзистенциальная подоплека от этого не меняется. Не меняется и эмоциональная окраска; она только усиливается, становится все более яркой, пока игра актера не дойдет до крайней точки напряжения. Это запал самурая перед сэппуку, смертника-камикадзе или члена якудза, который должен отрубить себе палец. Ослушание невозможно.

Театр Кабукидза начинается с вешалки, а заканчивается шумом вечернего Токио. Все еще сглатывая комок (по части катарсиса кабуки превзошел все ожидания), ты выходишь на улицу и попадаешь в непривычный, но уже узнаваемый мир живых аниме и муляжных бэнто. Чтобы удержать впечатление от спектакля, ты пускаешься в глубокомысленные рассуждения, пытаясь что-то сформулировать, высечь искру, извлечь урок или хотя бы какое-нибудь точное определение. Ведь должно же быть что-то в сухом остатке. Иначе зачем вообще был нужен этот театр? Но твой утилитарный подход не работает, сформулировать не получается. Через несколько минут комка в горле как не бывало. Да, под конец спектакля тебе что-то сообщилось, был какой-то шанс, но, чтобы воспользоваться этим шансом, нужно иметь быстрый ум, а твой не быстр и не остер. И поэтому тебе остается только одно: понять, что настоящая кульминация – это не плывущий звук сямисэна, не финальная реплика героя («Те шестнадцать лет… промелькнули, как сон… как сон…»), не сновидческая сила искусства, воспетая мастером Сосэки в «Треугольном мире», и не драматическая поза, известная под кодовым названием «указательный столб», а то, что происходит сейчас: мгновенное выветривание опыта, его окончательное исчезновение. Раз, и – ничего не было. Только легкий ветерок, вечерняя прохлада после жаркого дня. Впереди – ночное праздношатание по Синдзюку, где в любой вечер недели бродят толпы пьяных и усталых «salary-men»; где игровые автоматы «Патинко» никогда не нуждаются в починке.

Караоке

Сероглазая вахтерша выдает номерки, принимает заказы. Три бутылки сётю, пожалуйста. Смотрит строго. «Вам туда». Длинный и плохо освещенный коридор, свинцовые двери палат, полная звукоизоляция. Точь-в-точь как в психбольнице, в «буйном» отделении, где я когда-то проходил мединститутскую практику. Долговязый санитар-надзиратель отпирает дверь, запускает новичков и… Вспыхивает неоновый свет, дискотечный стробоскоп. На огромном телеэкране мигает надпись: «Welcome to fun». Сётю сейчас принесут.

Я люблю пить с японцами. Несколько раз доводилось, и всякий раз было весело. Взять хотя бы недавние посиделки с нашей приятельницей Юкико, страстной любительницей русской культуры и иудейской философии. Любимое блюдо Юкико – селедка под шубой, любимый напиток – ерш. После двухсот грамм «Столичной» и нескольких бутылок «Балтики» эта хрупкая японка, работающая в нью-йоркском хедж-фонде, вдруг заговорила с хрипотцой, как в детстве – соседский алкаш дядя Петя, и сообщила нам с Аллой буквально следующее: «Вы не смотрите, что я похожа на русскую. Вообще-то я еврейка. И значит, дочь моя, Софи, тоже по Галахе еврейка. Она в совершенстве знает русский, польский и идиш». Маленькая Софи, которая в это время играла с нашей Соней, вряд ли подозревала о своем полиглотстве. Зато сама Юкико и вправду говорит по-русски. В свое время она объездила пол-России и даже побывала на Сахалине, где, как она утверждает, жила ее бабушка. Японцев, я заметил, вообще нередко тянет на все русское. Недаром в японской литературе то и дело всплывают русские персонажи: у Акутагавы – Толстой с Тургеневым на тяге вальдшнепа, у Танидзаки – эксцентричное семейство белых эмигрантов Кириленко, у Масахико Симады – жители Чернодырки, вымышленного пригорода Петербурга. Интересно вот что: когда японские писатели пытаются вывести образ русского человека, их интерпретация «русскости» не слишком отличается от американской. Так иностранные акценты у людей, приехавших из разных точек мира, иногда кажутся очень похожими, хотя их родные языки не имеют между собой ничего общего.

Короче говоря, чем больше выпито, тем ощутимей родство культур. Вот и я после трех стаканов сётю запел караоке во весь голос, почувствовал родное. Как будто сижу в гостях у Лены Mандель, в перекрестном дыму цветковских и кенжеевских сигарет, и тяну вместе со всеми военную песню. «Горит свечи огарочек…» И пускай мои соседи по палате поют совсем другое – например, Мадонну или Бритни Спирс. Все равно мы – братья и сестры навек, все свои, все заодно… После караоке мы еще гуляли по ночному Токио, продолжая горланить песни – каждый на своем языке, и в какой-то момент даже пустились в пляс.

– Хорошо вчера повеселились, – сказал я Алле на следующее утро, запивая аспирин мисо-супом, – а как на улице-то плясали и пели хором, совсем как в студенческие годы!

– Как тебе сказать, – отозвалась Алла, – в общем, так все и было. Только пел и плясал ты один, а остальные умоляли меня, чтобы я поскорее увела тебя домой.

Странно, мне запомнилось совсем иначе.

Семьдесят лет спустя

В Хиросиму приезжают не ради Хиросимы, а ради Миядзимы – священного острова синто, куда можно добраться из города на пароме. Этот остров известен в первую очередь благодаря одному элементу пейзажа: плавучие ворота тории, опознаваемые как открыточный символ Японии во всем мире, – это здесь. Сам остров представляет собой странную смесь святилища и курорта. Здесь находится один из главных синтоистских храмов в стране, Ицукусима, а рядом – пляж, где пасутся ручные пятнистые олени. У синтоистов они считаются священными животными. Олени бродят по пляжу, загорают – сущие курортники, только не купаются и в волейбол не играют. От пляжа отходит несколько улочек, где продают сувениры и жареные устрицы. Летом здесь всегда наплыв туристов и молодоженов: в храме Ицукусима часто проводят традиционные свадебные церемонии с флейтистами, барабанами и экстравагантными синтоистскими нарядами, сшитыми по образцу придворных нарядов эпохи Хэйан. Поглазев на свадебное действо (жених с невестой не возражали, даже наоборот: присутствие пятнистых оленей, круглоглазых туристов и прочей живности на свадьбе считается хорошей приметой), мы отправились вглубь острова и неожиданно очутились в сумрачном лесу. Лес, как и все на этом острове, оказался священным. Там росло много малины и подберезовиков, но собирать нельзя: все принадлежит богам. Богу богово, кесарю кесарево, а туристу – хорошего понемножку. Поглазели, и будет. Выйдя из леса, мы купили по жареной устрице и потащились к пристани ждать парома.

* * *

Трамвай идет по Хиросиме, мимо многоэтажек в советском стиле, по направлению к Куполу мира. Середина рабочего дня, но пассажиров довольно много. Группа австралийских туристов беззастенчиво разглядывает местных, особенно тех, кому за семьдесят. Я сижу рядом с австралийцами. Мне тоже интересно. Чем оно объясняется, мое любопытство? Ничем хорошим. Но от человеческого, слишком человеческого никуда не деться. Местные долгожители, кто бы они ни были, отвечают сдержанными улыбками. Они не в обиде. Возможно, они и не видели ядерного гриба, приехали потом. Свято место пусто не бывает. Хотя в сорок пятом все были уверены, что эта земля будет безвидна и пуста как минимум лет сто. Теперь здесь обычный город: дома, магазины, парки. Есть даже традиционный сад периода Токугава, восстановленный в начале пятидесятых. В саду растут павловнии и дзельквы, в пруду плавают карпы кои. Пенсионеры, заделавшиеся художниками-любителями, приходят порисовать. Можно кормить черепах, можно пить чай в беседке. Можно дойти пешком до места взрыва, посидеть в кафе с видом на реку, в которой некогда кипела вода. Можно спорить о целях и средствах, о том, сколько продлилась бы война, если бы на Хиросиму и Нагасаки не упали «Малыш» и «Толстяк». Потомки всегда крепки задним умом, но мне как врачу, занимающемуся лучевой терапией, доподлинно известна медицинская сторона дела. Как ни крути, подробной информацией о воздействии радиации на человеческий организм мы располагаем именно благодаря Хиросиме. Прежде было известно лишь то, что облучение может иметь катастрофические последствия. Но какие именно? При какой дозировке? В том, что одной из причин бомбардировки была необходимость провести крупномасштабный эксперимент, сомневаться не приходится. Как известно, 6 августа сорок пятого года знаменитый бомбардировщик сопровождали еще два самолета: один для фотосъемки, другой для замера радиации. За несколько секунд до взрыва в воздухе появились белые журавлики-парашюты, к которым были прикреплены термолюминесцентные дозиметры. Эксперимент был хорошо продуман и, надо сказать, принес много пользы. Без Хиросимы не было бы того невероятного прогресса, который произошел в радиобиологии за последние десятилетия. Не было бы и детального знания того, что представляют собой концентрические круги ада. Круг первый: кипящая вода, в которую прыгали обезумевшие люди, чтобы спастись от пекла. Круг второй: желудочно-кишечный синдром, проявляющийся в течение недели после облучения. Безостановочная рвота, диарея, выпадение волос, гиповолемический шок. Круг третий: гематопоэтический синдром (проявляется в течение месяца). Это как если бы человек одновременно болел Эболой и СПИДом. Тех, кто переживет и эту стадию, ждет круг четвертый: онкогенез. История Садако Сасаки («Журавлик, журавлик, японский журавлик, ты вечно живой сувенир…»). Что же касается психологической травмы (круг пятый), достаточно вспомнить произведения японских писателей послевоенного времени: «Черный дождь», «Вошедшие в ковчег», «Записки пинчраннера», «Объяли меня воды до души моей». Целое поколение людей росло в уверенности, что не сегодня завтра наступит конец света и единственное, чем имеет смысл заниматься в жизни, – это строительство бункера или поиск безопасного места, где можно было бы навсегда укрыться от мира. Можно перечитать эту лихорадочную прозу, сидя в кафе с видом на реку или в восстановленном саду Шуккейен. Можно поговорить о целях и средствах, об исторической необходимости; но лучше, наверное, воздержаться.

Один из выживших в Хиросиме – мой пациент мистер Тамура («Тамура-сан»). В сорок пятом году ему было семь лет; последние четверть века он прожил в Америке. У мистера Тамуры рак печени с метастазами. Только ему об этом никто не сказал. Или сказали, но он не понял. Мои коллеги утверждают, что три месяца назад пациент говорил, будто собирается вернуться в Японию. Но Тамура уверяет меня, что в Японию ездил только на десять дней, а вернувшись в Нью-Йорк, сидел дома и ждал, когда мы ему позвоним. И вот наконец не вытерпел и решил позвонить нам сам. Медсестры предупреждали, что он едва говорит по-английски, но у него есть внук, который ему переводит. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что и тут сплошная путаница: по-английски Тамура говорит абсолютно свободно, а «внук» оказался просто студентом, подрабатывающим сиделкой. И в качестве переводчика для Тамуры этот студент не годится хотя бы потому, что он вообще не японец, а кореец. А Тамура-сан – тот еще фрукт: требует, чтобы ему всё дублировали в письменном виде. Дескать, я английского не знаю и мне нельзя звонить домой, а можно только присылать письма по факсу. Сам он шлет мне факсы с вопросами по пять раз на дню. Когда я ему звоню, он подходит к телефону и на прекрасном английском произносит: «Спасибо, что позвонили, но я, к сожалению, вас не понимаю, пришлите, пожалуйста, факс». А электронная почта на что? Я ведь знаю, что он умеет ею пользоваться, мне миссис Тамура говорила. «Умеет, но не любит. Предпочитает факс».

В молодости он был океанологом, потом основал компанию по импорту электроники. Когда-то его компания имела филиалы в пяти городах, но сейчас она состоит из трех человек: Тамуры, его жены Ёко и того корейского студента, которого мы поначалу приняли за внука. Основатель компании тяжело болен и уже несколько лет парализован, но настаивает, чтобы его ежедневно привозили в офис, требует, чтобы всё дублировали по факсу. Последние попытки сохранить контроль над ситуацией.

В Японии у Тамуры остались влиятельные друзья. Один из них – доктор Ямамото, бывший президент Японской ассоциации радиационных онкологов и радиологов. Через несколько дней я должен встретиться с ним в Токио, чтобы поговорить о возможном сотрудничестве. Думаю, я ему на фиг не сдался (кто я и кто он!). Просто он согласился на эту встречу, чтобы сделать приятное своему старому другу – моему пациенту. А Тамура хотел сделать приятное мне и, узнав, что я собираюсь в Японию, самовольно растормошил большого человека Ямамото (я Тамуру об этом не просил). Теперь всем друг перед другом неудобно, и от встречи не отвертеться. Будем говорить об ионах углерода.

Трамвай идет по Хиросиме – мимо магазинов, где продают аниме и мангу, мимо пляшущих покемонов, мимо молодых людей, раздающих листовки с призывами. К чему призывают? Приходите на демонстрацию, узнаете. За последние семьдесят лет демонстрации протеста против использования атомной энергии стали в Японии чем-то само собой разумеющимся – вроде еще одного синтоистского фестиваля. В Киото мы видели, как толпа студентов с транспарантами «No more Hiroshima! No more Fukushima!» слилась с карнавальной процессией, выплеснувшейся из храма Ясака по случаю праздника «Гион мацури». Была среди демонстрантов и представительница старшего поколения; ее как особо важную персону везли на моторикше. Представительница старшего поколения скандировала какой-то антиядерный лозунг и энергично размахивала флажком. Я плохо определяю женский возраст, особенно возраст азиаток, но, насколько я мог судить, в сорок пятом она еще не родилась. Хотя какая разница? Разница есть.

Путем чая

«Чтобы понять чайную церемонию, надо начать с дана-парамиты…» Я выпрямил спину (правильная осанка, правильное дыхание), и мое внимание тут же рассеялось. Из всей речи чайного мастера до меня доносились только отдельные слова: «парамита… река… переправа…» Неожиданно вспомнилась олимпиадная задачка, которую в детстве задавал мне папа. Четверо беглецов, одна лодка, в лодке могут находиться двое, один из беглецов может переплыть реку в лодке за десять минут, другой – за пять, третий – за две, четвертый – за минуту. За ними гонится стража, она будет здесь через семнадцать минут. Как переправить всех четверых на другой берег до того, как их настигнет стража? Когда папа подсказал решение, возникло ощущение прозрения. Теперь, вспоминая, я понимаю, что решение задачи я давным-давно позабыл, и мне начинает казаться, что прозрение – это не тот момент, когда ты нашел ключ, а когда обнаруживаешь, что снова его потерял. Но эта версия сатори уж больно смахивает на какой-нибудь немудрящий афоризм из книги «Буддизм для чайников». Нет, прозрение заложено в понимании, что и это тоже не прозрение… Так, путаясь в блестящих по своей тривиальности мыслях, я успешно пропустил мимо ушей всю лекцию о дана-парамите. Услышал только самый конец – про знаменитый труд Окакуры Какудзо «Книга о чае».

Окакура Какудзо утверждает, что японская культура – не только самурайское стремление к смерти, но и то утонченное, что постигается путем чая, путем икебаны, путем благовоний. Юкио Мисима возражает, что душа Японии – это не чаепитие и не любование цветами, а самурайская доблесть, «сокрытое в листве», бусидо. Если же вспомнить, что и сам родоначальник чайной церемонии Сэн-но Рикю ушел из жизни как истинный самурай, совершив харакири по велению своего господина, становится ясно, что между путем воина и путем чая – зыбкая грань. Ибо, говорят комментаторы, Сэн-но Рикю дал понять: пить чай – значит быть готовым к смерти. В общем, то же самое можно сказать и про водку. У них трансформация сознания путем чая, у нас – путем зерна. Или корнеплода, кто как любит. Но чай – не водка, много не выпьешь. Особенно если во время чаепития приходится часами сидеть на коленях.

На коленях сидеть необходимо: сэйдза – обязательная часть чайной церемонии. Так же как и чайный сад, тропинка к тясицу[21]. Установленное количество шагов от калитки к порогу. Установленное количество поклонов. Сложенный веер, который гость кладет перед собой, чтобы обозначить временную границу личного пространства. Токонома, где висит свиток с каноническим изречением и стоит икебана. Звук кипения воды в котле. Установленный порядок и ритм движений (в такт дыханию чая). То, как хозяйка складывает шелковую салфетку. То, как гость принимает пиалу правой рукой, ставит ее на левую ладонь и дважды поворачивает на девяносто градусов против часовой стрелки. То, как хозяйка выходит из комнаты, чтобы дать гостям возможность хорошенько разглядеть посуду и обсудить качество керамики. То, что нужно сказать и о чем нужно подумать. Соотношение формы и пустоты. Соотношение двойственности и единства… Чем строже предписания ритуала, тем шире пространство возможных интерпретаций. Недаром, думаю я, о чайной церемонии написаны библиотеки, а о водочной церемонии – только «Москва – Петушки».

Последний фолиант в библиотеке чая – роман «Тысячекрылый журавль», который можно истолковать как развернутую метафору чайной церемонии. Кажется, вся суть там в лирическом отступлении, в письмах Фумико, не имеющих прямого отношения к сюжету, но играющих ту же роль, что токонома с цветами и буддийским свитком. Впрочем, самое запоминающееся в романе Кавабаты – это не любовная лирика Фумико, а образ Тикако Куримото, олицетворение пошлости, постепенно подчиняющей себе все вокруг. На протяжении книги внимание читателя то и дело возвращается к ужасному родимому пятну на груди Куримото. Вот-вот оно разрастется, и, кроме его уродливых очертаний, не останется ничего – ни тела, ни души, ни всепрощения. Но и это – в каком-то труднодоступном буддийском смысле – тоже будет путь чая.

Цветы

В объявлении было написано: «Уроки икебаны для начинающих. По средам в Хиросиме, по четвергам в Осаке». Я набрал указанный номер.

– Здравствуйте, я звоню по объявлению, хочу записаться на урок.

– Спасибо, что позвонили, – ответил женский голос на безупречном английском, – а вы когда-нибудь занимались икебаной?

– Нет, никогда.

– Извините, – сказала женщина после некоторой паузы, – но я преподаю только ученикам, у которых есть как минимум три года опыта.

– Но в объявлении было написано «уроки для начинающих».

– Те, у кого три года опыта, – это и есть начинающие.

– У меня мама занималась икебаной, – зачем-то сообщил я.

– Ваша мама – японка?

– Нет. Но у нее был учитель… или учительница… не помню.

– Ясно. А где вы сейчас находитесь?

– В Хиросиме. Завтра будем в Осаке.

– Хорошо, приходите сегодня вечером, после семи. Я дам вам урок. Моя студия – на втором этаже цветочного магазина. Записывайте адрес.

В назначенный час, поднявшись на второй этаж, мы очутились в обшарпанной комнате с длинными столами и школьной доской, изрисованной какими-то диковинными диаграммами. Несколько японок средних лет возились с цветами и кензанами. Больше всего это напоминало кружок вязания для домохозяек при ЖЭКе.

– А вот и вы, – поприветствовала нас ведущая кружка, по виду – училка вроде тех, что в свое время ставили мне тройки из принципа, – познакомьтесь, девочки, это наши иностранцы. Давайте с ними сфотографируемся. Вы не возражаете, если мы с вами сфотографируемся?

Мы закивали: да, то есть нет, конечно, не возражаем. Японские художницы-домохозяйки смущенно захихикали.

– Вот и славно. Мы с девочками как раз заканчиваем урок. Сфотографируемся, и они разойдутся по домам, а мы с вами начнем. Заплатить мне можете прямо сейчас. По две тысячи иен с человека. Вас устраивает?

Мы снова закивали.

– У вас прекрасный английский.

– Еще бы. Я семь лет прожила в Калифорнии, у меня там была своя школа. Я преподаю икебану уже тридцать лет. Три года – минимальный срок обучения. И поэтому, когда вы сегодня позвонили и попросили дать вам один урок…

– Мы просто хотели…

– Да-да, я понимаю. Хотели получить представление. Я понимаю. Я в Америке семь лет провела. Кофе будете? У вас в Америке считается, что лучший способ получить представление – это попробовать что-то сделать самому. Вот и славно. Вы сами выберете цветы и составите из них композицию. А я просто объясню вам некоторые базовые вещи.

Объяснение было не слишком длинным и, кажется, вполне доступным, но у меня, как и во время лекции про дана-парамиту, рассеивалось внимание. Помню, Юкико когда-то говорила, что в старших классах японской школы чайную церемонию и икебану проходят как отдельные предметы. И правда: повеяло чем-то школьным. Неправильные треугольники, векторы, плани– и стереометрия. Плюс – грамматика. Да-да, морфология и синтаксис. В цветочной композиции, как в предложении, можно выделить подлежащее, сказуемое, дополнения и обстоятельства. В третьем классе я обожал это подчеркивание, да и потом, когда штудировал университетское введение в философию, на раз отличал субъект от предиката. Но вот передо мной несколько лилий, ветка рогоза и еще какой-то пучок, и кто бы объяснил, как перейти от теории к практике. Я составил букет, как мне показалось, красивый, и предъявил его нашей иэмото. Что скажете? Интересно, что сказал бы, к примеру, Иннокентий Анненский, если бы ему принесли стихотворение «с днем рожденья поздравляю, счастья, радости желаю» и попросили оценить поэтические достоинства и недостатки этого текста? Вряд ли, конечно, наша училка была Анненским от икебаны, хотя кто его знает, все может быть. Увидев мою «композицию», она изо всех сил постаралась сделать непроницаемое лицо покерного игрока, но у нее не получилось.

– Знаете, попробуйте поговорить со своими цветами.

– Это как?

– А так. Попробуйте увидеть в цветке собеседника.

Иными словами, я безнадежен. Пойду лучше погляжу, что получается у других. В противоположном углу комнаты женщина в затрапезном халате корпела над какой-то сложной аранжировкой. Как выяснилось, она продумывала эту композицию в течение последних трех месяцев.

– А что будет, когда она закончит свое произведение? – спросил я у иэмото.

– Ничего. Выбросит цветы и займется новым проектом. Это у вас на Западе искусство стремится в вечность.

Эту песню я слышал и раньше: западная цивилизация одержима идеей бессмертных творений, а в восточном искусстве господствуют идеи несубстанциональности и непостоянства, пришедшие из буддизма. Так-то оно так, но ведь и здесь не обошлось без желания сохранить результаты своих стараний. Иначе зачем бы участницам этой студии выпускать ежегодный календарь-каталог, куда помещают фотографии лучших композиций?

У Алки получилось лучше, чем у меня, и вместо снисходительного совета поговорить с цветами ее удостоили более серьезным разбором полетов.

– Что-то тут есть, что-то есть… Но вы должны понять, что икебана – это не подарочный букет. Как вам объяснить? Букет, который продается в магазине, – это хвастливый рыбак, показывающий всем: «Вчера поймал во-о-от такую рыбу». А икебана – это танцовщица, застывшая в одной из своих самых сложных и неустойчивых поз. В аранжировке не может быть никакой симметрии, симметрия несовместима с жизнью. Не натюрморт, а живая природа, застывшая, но живая – вот что такое икебана.

Западный человек плохо понимает цветы. Но что-то он все-таки понимает. Ведь это цветы будут оплакивать и опекать его, когда он будет лежать под могильной плитой.

На прощание нам предложили подписаться на каталог студии («Мы даем скидку – специально для наших иностранных гостей…»). Фотографии в каталоге красивые, да и поддержать искусство не грех. Но мы поскупились.

Киото

Из окна поезда «Синкансэн», несущегося со скоростью 300 километров в час, чередование пейзажей напоминает тасование карт в руках шулера. Сколько ни всматривайся, все равно не поймешь, что к чему. Одно сменяется другим настолько быстро, что у тебя создается впечатление, будто ничего не изменилось. Это кинематографический эффект, превращение динамики в статику. Зрение покоряется обману, принимает его как данность. Мимо летящего во весь опор состава медленно проплывает панорама панельных застроек. Следующая станция – Фукуяма. За дебаркадером виднеются очертания замка даймё. Наверное, реконструкция. В какой-то момент эти феодальные замки становятся неотличимыми один от другого. То же и с пагодами. Драконья чешуя крыш, длинный шпиль, «врата трех освобождений», тахото, дайто… Все сливается воедино, превращается в застывший ручей («шаг за шагом останавливать звук журчащего ручья» – суть практики дзадзэн, согласно Судзуки).

Махнув рукой на виды, я опустил штору и уткнулся в «киндл». «Исповедь неполноценного человека». Осаму Дадзай – какая-то двоящаяся фигура; от его творчества рябит в глазах, как от этих заоконных картин, если вглядываться в них, чуть сбавив скорость. В одну минуту его проза кажется невыносимым нытьем, а в другую – пронзительной и достоверной. Скорее всего, она – невыносимое нытье с гениальными вкраплениями. И, возможно, именно эти вкрапления, не позволяющие «списать в утиль» весь корпус Дадзая, были тем, что так раздражало Мисиму. Впрочем, Мисиму, кажется, раздражало практически все, кроме него самого и нескольких авторов, избранных им по неочевидному принципу. В этом смысле он похож на Набокова. У Мисимы с Набоковым – при всей несхожести образов и биографий – вообще масса общего: многоязычие, литературная виртуозность, своеобразное сочетание новаторства с консерватизмом, strong opinions, поза аристократа. Странно, что никто из американских критиков, охочих до подобных сравнений, об этом не писал. Или просто мне не попадалось. Попадались сравнения Набокова с Кавабатой (шахматы против го), с Танидзаки (Лолита против Наоми). Хотя как раз в случае Танидзаки, по-моему, никакого сравнения быть не может. Я честно пытался читать «Свастику», «Татуировку» и кое-как одолел примерно половину эпопеи «Сестры Масаока». Больше не смог. А вот Мисиму – «Золотой храм», «Жажду любви», «Смерть в середине лета» – прочел на одном дыхании. И господь с ними, с его strong opinions.

Если Мисиму раздражает все, что не вписывается в его картину мира, то Дадзая раздражает в первую очередь он сам. Поэтому у первого – «Исповедь маски» (вполне набоковская игра), а у второго – «Исповедь неполноценного человека». И то и другое – повесть о себе («ватакуси сёсэцу»), она же «эго-беллетристика». Это жанр, в котором написано лучшее не только у Дадзая, но и вообще в современной японской литературе. Симадзаки, Мотодзиро, поздний Акутагава, Наоя Сига и т. д. В более широком смысле сюда можно отнести и «Рассказы на ладони» Кавабаты (там, где он, ребенок, видит своих родителей умирающими от чахотки), и трилогию Кэндзабуро Оэ об отношениях отца с умственно отсталым сыном, и военные ужасы Сёхэя Оока, и «Хроники моей матери» Ясуси Иноуэ, и даже наркотический бред Мураками (Рю, не Харуки). Весь этот надрыв, определяющий японскую литературу ХХ века. Откуда столько «эго-беллетристики»? Может, она тоже, подобно чайной церемонии, икебане и самурайскому уставу, берет начало в дзэн-буддизме? «Когда человек говорит о себе, он забывает себя» – это из Догэна. Душераздирающая исповедь как одна из разновидностей дзадзэн. Но мне по вкусу и более сдержанная проза: Нацумэ Сосэки, Мори Огай. Последний – ровесник Чехова – по профессии был врачом. Его стиль изложения предельно сух, как в истории болезни. Вот к чему хотелось бы стремиться.

Киото полон литературных ассоциаций. Они – часть экскурсии, как в Петербурге. Вот Золотой храм, где герой Мисимы боролся со страшной силой красоты. Вот веселый квартал Гион, где до сих пор живут гейши, сошедшие со страниц Кавабаты и Кафу Нагаи. Вот императорский дворец, где полы скрипят – не скрипят даже, а кричат, как голодные чайки, целый птичий базар (оказывается, такими скрипучими их делали специально, чтобы слышать, когда кто-то идет). Вот придворная музыка гагаку, придворная живопись суми-ё. Горная река на картине похожа на стеганое полотно, прошитое красной нитью; гребни гор превращаются в гребни волн, и лодка, несомая течением, повторяет форму волны. И опять литературные ассоциации: эпоха Хэйан с ее дайнагонами, тюнагонами, Левыми и Правыми министрами, Северными и Южными покоями, дворцовыми интригами, альковными историями, культом красоты, обязательной любовной перепиской в стихотворной форме. Все, что запечатлели родоначальницы японской литературы Сэй-Сёнагон, Нидзё и Мурасаки Сикибу. Благодаря их сочинениям мы имеем самые подробные сведения о жизни местной аристократии в Х веке. Но чем больше сведений, тем труднее сложить их в общую картинку. Эпоха Хэйан непредставима, она кажется чем-то инопланетным. «“Повесть о Гэндзи” была написана тысячу лет назад, – говорится в музейной брошюре, – но читается так, как будто написана в наше время». Не знаю, не знаю. Первое, что приходит мне в голову при упоминании «Гэндзи-моногатари», – это обычай хэйанской знати вымазывать передние зубы черной краской.

В Киото нам выпало двухдневное счастье бесцельно слоняться по городу, восхищаясь тем, о чем было заранее известно, и поражаясь тому, о чем известно не было. Идеальный туризм, готовый судить обо всем сплеча, выдумывающий миф за мифом и блаженный в своем неведении, – что может быть лучше? Мы уплетали морских гадов на городском рынке, ужинали подозрительно недорогой говядиной кобе и ядовитой рыбой фугу под умиротворяющие звуки кото и сямисэна. Случайно оказавшись в самой гуще фестиваля «Гион мацури», мы улюлюкали вместе со всеми, пока раскрасневшиеся мужики с выпученными глазами тащили куда-то горящее бревно. В храме Фусими Инари мы хлопали в ладоши и звонили в колокольчик, сзывая синтоистских богов, вытягивали удачу из номерного ящичка и даже брали напрокат кимоно и гэта[22] – словом, делали все, что полагается туристам. Но фокус был в том, что рядом с нами японцы, стар и млад, делали все то же самое. Вот еще одна отличительная черта, не выпадающая из общего стереотипа, но тем не менее достойная удивления: оказывается, местные жители клюют на приманки для туристов с неменьшим, а то и большим энтузиазмом, чем сами туристы. Сказывается ли тут чрезмерная занятость, вынуждающая человека принимать все, что не касается его профессиональной деятельности, в облегченном (туристическом) варианте? Или это и вправду национальная специфика? Во всяком случае, в Китае, где вроде бы вкалывают не меньше, я такого не видел.

Из всех храмовых достопримечательностей Старой столицы мне особенно запомнился сад камней в монастыре Дайтокудзи. Там расчесанная в аккуратные борозды галька символизировала реку жизни, текущую от водопада рождения к океану нирваны. На пути попадались большие камни; один из них был черепахой, пытающейся плыть против течения, другой – спящей коровой. Корова спит, потому что все время смотрит в прошлое. Вот уже пятьсот лет корова и черепаха лежат в каменной реке, не замечая друг друга. По другую сторону океана нирваны – справочный центр и сувенирная лавка, где развешаны таблички с изречениями корифеев дзэн-буддизма. «Истинное сознание – камень, подобный чистой воде, изливаемой в чистую воду…» «Прошлое – верхушка сердца, настоящее – верхушка кулака, будущее – затылочная часть мозга…» «Только набрав воды в черпак, ты ощущаешь воду как живое существо…» Вот что можно читать часами, вкладывая смысл, точно добавляя соль или перец, по вкусу.

После ужина мы бродили по Гиону, шпионя за жизнью выбеленных обитательниц «мира ив и цветов» и их клиентов-толстосумов. Попав в этот квартал, практически не изменившийся с XIX века (узкие улочки, двухэтажные чайные домики с бамбуковыми оборками и оградой, похожей на завязанный «барабанным бантом» пояс от кимоно), ты испытываешь уютное чувство безопасного подглядывания за греховно-таинственным, как при чтении детективов Эдогавы Рампо. Наша прогулка была настоящей «фотоохотой», причем охотились не мы одни. Когда из театра, где мы незадолго до того смотрели «Мияко одори»[23], выплыли пять майко[24] в сопровождении клиентов, все проходившие мимо японцы повынимали айфоны и принялись щелкать. Если им можно, то и нам можно. И мы с удовольствием примкнули к своре папарацци с айфонами на изготовку. Майко шли с каменными лицами, глядя прямо перед собой, а их пожилые клиенты сыпали шутками, размашисто жестикулировали – в общем, развлекали нанятых ими девушек, как могли. По всему было видно, что непрошеное внимание со стороны прохожих этим великовозрастным волокитам только в радость. Наконец они нырнули в узкий проход, в конце которого, как объяснил нам кто-то из японских папарацци, находился ресторан «для своих» («for regular patrons only, new faces cannot go in»). Все переглянулись, как бы поздравляя друг с друга с удачной охотой, и снова полезли в айфоны – проверить, хорошо ли получились снимки.

Коя-сан

День долог, как для ребенка; гора спокойна, как бесконечное прошлое. Монастырский быт кажется неправдоподобной идиллией. Комнаты, выстланные татами; раздвижные сёдзи и перегородки, обклеенные рисовой бумагой, расписанные традиционными цветами и птицами; ужин, на который хочется смотреть, а не есть, потому что сервировка сама по себе – произведение искусства. Футон, дзабутон, юката. Почти как в рёкане. Только вместо купания в горячих источниках и массажа здесь предлагают молитву и медитацию. А так – сплошной санаторий. Не совсем то, чего я ожидал. Одна приятельница, японская художница, живущая в Нью-Йорке, со смехом рассказывала, что западные хипстеры ездят в Японию специально для того, чтобы их побили палками в буддийском монастыре. Говорят, в нью-йоркских салонах БДСМ клиентура состоит преимущественно из уолл-стритовских трейдеров. Я не трейдер и не горю желанием быть битым, но в остальном вполне соответствую стереотипу «дзэн-туриста». Нормальный обыватель, чей поиск не выходит за пределы дозволенного и предусмотренного в часы досуга.

В шесть утра звонит колокол. Сначала несколько ленивых ударов, потом все чаще и настойчивей, как гонг в Пекинской опере, имитирующий учащение пульса во время батальных сцен. Но эта побудка не нужна: все давно проснулись. Монахи – по привычке (утренняя медитация начинается в три часа ночи), а я – из-за непроходящего джетлага. Когда полтора часа назад я раздвинул сёдзи и, стараясь никого не будить, вышел в коридор, в монастырской канцелярии уже горел свет. Двое послушников разбирали какие-то бумажки; третий, сидя в позе лотоса перед ноутбуком, впечатывал цифры в таблицу Microsoft Excel. Я вышел в сад, уселся на камень. Медитировать я не умею, зато в отключку ухожу на раз, могу часами пребывать в полной прострации. Может, это тоже такая медитация? «Нет, – смеется Нобу, – это антимедитация». Нобу – мой ровесник. Он принял постриг пятнадцать лет назад. Что я делал пятнадцать лет назад? То же, что и сейчас. Занимался антимедитацией.

– Как получилось, что ты стал монахом, Нобу?

– А благодаря иностранцам. Таким, как ты. Мне в школе всегда легко давался английский. Я даже думал, это станет моей профессией. Но в университет сразу поступать не хотелось. Искал какую-нибудь непыльную работу. В конце концов устроился в этот монастырь переводчиком. К нам сюда то и дело наезжают иностранцы, а английского никто не знает. Ну вот, я начал переводить речи настоятеля. Пока переводил, много всего выучил. И решил остаться. А настоятель, он отец моего школьного приятеля. Он меня с детства знал и поэтому согласился взять в ученики. Чтобы стать монахом, нужны связи.

– А если связей нет?

– Ну, не знаю. Можно попробовать устроиться в монастырь уборщиком. Полотером там, судомойкой. Начать с этого. Но вообще трудно. Мне даже кажется, что иностранца охотнее возьмут, чем японца. Хотя к иностранцу никто всерьез не относится. Его по-настоящему обучать не нужно, он здесь не за этим.

* * *

Два молодых монаха читают сутру, сидя по краям алтаря. Монотонные распевы, сопровождаемые барабаном, тарелками, колокольчиками. Японские буддийские песнопения сёмё делятся на две категории – рёкёку (простой стиль) и риккёку (сложный стиль). Интересно, в каком стиле поют эти двое? В чем разница между простым и сложным? Никто ничего не объясняет. Пузатый настоятель, сидящий в центре, подхватывает каждую фразу песнопения с середины. Буддийский канон. Вернее, Каннон. Нет, Каннон – это из синтоизма. Тысячерукая богиня. Тысячекрылый журавль. Стон горы. Стон горы Коя-сан – это сёмё. Почему он поет таким нарочито противным голосом? Голос человека, страдающего запором. И внешность под стать. Так должен был бы выглядеть Досэн из «Золотого храма». Тысячекрылый канон. Нет, это из синтоизма. Аматэрасу[25]. Сусаноо-но микото[26] на склоне лет. Все, что я знаю, – из книг. Книжный мальчик. Какой еще к черту мальчик? Я – дяденька с негибким телом и путаницей в голове. Сидеть надо c полузакрытыми глазами, с прямой спиной, скрестив ноги так, чтобы колени касались пола. Вдох-выдох, вдох-выдох, вот так. Поза равновесия. Энергетические каналы. Но у негибкого дяденьки от этого полулотоса болит правое бедро. Боль в бедре и путаница в голове. Не в этом дело. Мое сознание – вращающаяся дверь или камень-голыш, один из миллиона в саду камней. Надо отвлечься от своего камня и обозревать весь сад. Так советовал Нобу. Ему легко говорить, он гибкий. Я закрываю глаза и пытаюсь наблюдать за собственными мыслями. Чувствую, как кто-то трясет меня за плечо. Это не иллюзия сансары, это пожилая прихожанка, выступающая в роли парторга. Всем присутствующим полагается по очереди подойти к буцудану, помолиться Светлоликому и пересыпать щепотку пепла из одной курильницы в другую. Теперь мой черед. Но я не хочу молиться, не могу. Я здесь не за этим. А зачем тогда? Молись, не задерживай очередь. Кажется, сейчас меня выгонят. Пока я жестами препираюсь с парторгом, преподобный заканчивает молитвословие и обращается к мирянам. Сидя лицом к нам, он напоминает уже не настоятеля из «Золотого храма», а сувенирную статуэтку Будды с брюшком-жемчужиной. Его речь обращена к нам, но глаза прикрыты (надо сидеть с полузакрытыми глазами, чтобы внешнее уравновешивало внутреннее), взгляд расфокусирован. Если избыть привязанности, что тогда? Сосна зеленая, а снег белый.

* * *

После ужина Нобу водил нас по огромному кладбищу, примыкающему к мавзолею храма Окуно-ин, где покоится в вечном самадхи Великий учитель. По этим святым местам, говорил Нобу, лучше всего бродить ночью. Тусклые фонари высвечивают древность, как бы выхватывают ее, и только ее из сумрака, поглотившего все вокруг. Так, в детстве, пытаясь представить себе, как выглядел мир в старину, я щурил глаза, чтобы все цвета потускнели. Если погасишь свет, ближнее станет дальним. Но если свет зажечь, дальнее ближним не станет. Откуда это? Из танка Сайгё? Из хайку Басё? В общем, издалека. «Почудится вдруг: / То не туча вдали, а дым / От костра погребального… / И таким неожиданно близким / Ночное покажется небо…»[27]

Кажется, ночная прогулка по кладбищу – вполне в духе дзэн-буддизма. Синтоизм имеет дело с жизнью (никакой эсхатологии), буддизм – со смертью. Синкретизм двух религий понять нелегко. Синтоистское божество А. может считаться воплощением буддийского божества Б., которое в одной из своих функций отождествляется с синтоистским божеством С.; при этом в некоторых толкованиях буддийской доктрины божество Б. само считается воплощением… Черт ногу сломит. «Чтобы понять наше учение, – лопочет жовиальный монах, – надо провести ночь на кладбище». Над головой – пирамидальные кроны криптомерий, жутковатый писк невидимых белок-летяг. Бесчисленные надгробия, каменные светильники, склепы в форме пагоды, увенчанные пятью камнями (пять элементов: земля, вода, огонь, ветер, пустота). В буддизме тело усопшего принято кремировать. После кремации подъязычную кость, которая символизирует мудру медитации, отделяют от других костей и хоронят на одном из буддийских кладбищ (остальные кости кладут в семейную могилу). Сыновний долг – позаботиться о подъязычной кости родителя.

Это кладбище в Японии считается самым престижным. Вроде Новодевичьего или Пер-Лашез. Среди прочих здесь захоронена подъязычная кость основателя компании Panasonic, получившего посмертный статус синтоистского бога бизнеса. В синтоистском пантеоне – сто тысяч богов; на кладбище Окуно-ин – двести тысяч могил. В некоторых склепах вырезаны оконца в форме полумесяца. Это не символ ислама, а дань Великому учителю, Кобо Дайси, уподобившему человеческую мысль луне. Сияние луны – отраженный свет; источник мысли (света) находится не в нас. К тому же облик луны изменчив: сегодня – полный круг, завтра – долька. Источник же неизменен. Луна словно дерево, спиленное под корень. Белеет свежий срез.

Сам Кобо Дайси похоронен не здесь. Если верить Нобу, он вообще нигде не похоронен. В 835 году Учитель отказался от воды и питья и, удалившись в пещеру, погрузился в вечную медитацию. Сто лет спустя кто-то из монахов решился проверить, что стало с Учителем, и вошел в пещеру. Кобо Дайси сидел все в той же позе медитации, а его коса и борода устилали пол пещерной кельи (так, кажется, в Самарканде продолжают расти ногти у пророка Хаджи Даниера). Монах вернулся с ножницами, аккуратно остриг волосы, после чего завалил камнями вход и наказал ученикам впредь не докучать Учителю визитами. С тех пор посетителей у Кобо Дайси не было, но на подступах к его мавзолею по сей день продолжает работать специальная кухня. Каждое утро монахи Коя-сан стряпают кушанья для подношения Учителю – на случай, если тот неожиданно выйдет из самадхи.

От основной части кладбища гробницу («пещерную келью») Кобо Дайси отделяет священный ручей, охраняющий души умерших детей («детей воды»). У ручья, точно терракотовая армия Цинь Ши Хуанди, выстроилась длинная шеренга каменных бодхисатв. По традиции всякий, кто собирается приблизиться к келье Учителя, сперва должен омыть ноги этих каменных охранников ручьевой водой. Смысл ритуала Нобу объясняет следующим образом: будды горят в аду за людские грехи; плеснув воды2 на изваяние, ты облегчишь страдания божества. Если же, вместо того чтобы пересекать ручей, свернуть влево, придешь к провидческому колодцу. Загляни в колодец и попытайся разглядеть в мутной воде свое отражение. Увидел отражение – значит, все в порядке, а нет – значит, ты умрешь в течение трех лет. Есть такое поверье. А может, и не поверье вовсе, просто страшилка для приезжих. Как бы то ни было, заглядывать боязно. «Или вот еще, – не унимается Нобу, – видишь, там впереди ступеньки? По ним надо подниматься о-очень осторожно. Если поскользнешься, умрешь в течение трех лет». Сам он, однако, обходит ступеньки стороной, поднимается по бордюру.

Кое-где из замшелой почвы, точно огромные подосиновики, растут каменные божки в вязаных красных шапочках. Это статуэтки Дзидзо, покровителя детей и путников. Их можно увидеть по всей Японии – там, где недавно произошло ДТП или умер ребенок. Если смерть пришла внезапно, у души не было времени подготовиться к переходу. В таких случаях нужен Дзидзо-проводник, японский собрат Гермеса. Красная шапочка символизирует огонь, сиречь очищение. После того как Дзидзо выполнит свою функцию, статуэтку в вязаной шапочке отправят в кладбищенский лес «на ПМЖ».

«Учитель, а что говорит дзэн насчет самоубийства?» Есть такая байка, будто у эскимосов имеется больше тридцати слов для понятия «снег». Кажется, в японском языке существует столько же слов для различных видов ритуального самоубийства. Самоубийство вассала после смерти сюзерена в феодальной Японии называлось «дзюнси» («самоубийство верных»). Не путать с «синдзю» («самоубийство влюбленных»), о котором писал Шекспир кукольного театра Тикамацу Мондзаэмон. Самоубийство родителей с детьми – это «ояко-синдзю». Есть самоубийство по сговору («дзёси»), самоубийство по убеждению («канси»), самоубийство из-за вины («инсэки-дзисацу»). Помнится, профессор Белкис, который вел у нас в институте обязательный курс под названием «Цивилизации мира», любил повторять общеизвестную сентенцию: «Европейская культура строится на чувстве вины, а азиатская – на чувстве стыда». Звучит убедительно, но, если вдуматься, ничего не понятно. Разве может быть чувство вины без стыда и наоборот? И можно ли говорить, что одна культура строится на чувстве вины, а другая – на стремлении смыть позор? Нет, не позор, а именно чувство вины. Оно не знает культурных границ – вспомнить хотя бы «Сердце» Нацумэ Сосэки, одно из лучших произведений японской литературы. Там как раз об этом.

Вина – это то, что передается от умершего живому, передается по наследству. Она всплывает в самые неожиданные моменты. Пару дней назад в Киото мы сидели в кафе и я смотрел на пожилую пару за соседним столиком. Они сосредоточенно жевали темпуру с лапшой; время от времени женщина молча подкладывала мужу лакомый кусочек из своей тарелки. Я вспомнил, что моя бабушка делала то же самое. Как они с дедушкой молча ужинали вместе и она глядела на него с какой-то трагической преданностью, и этот ее взгляд приводил меня в ярость… Весной восемьдесят девятого года дедушка покончил с собой, решив, что у него рак кишечника («Боялся стать обузой», – говорили у нас в семье). При вскрытии никакой опухоли не нашли. Бабушка последовала за ним несколькими годами позже. Тринадцатилетний сопляк, я ничего не подозревал и ушел гулять с дружками, нагрубив ей за то, что она пыталась удержать меня дома. Моя грубость была последним, что она услышала в этой жизни. Как я узнал много позже, бабушку преследовала мысль о том, что она, будучи врачом, не смогла уберечь дедушку. Она была педиатром, откуда же ей было знать о раке кишечника? Да и вряд ли он делился с ней своими опасениями. Но чувство вины неумолимей любого наставника с палкой; оно – в крови. Четверть века спустя бабушка все еще навещает меня во сне. Раньше эти сны всегда разворачивались одинаково. Я просил ее не уходить, плакал, что больше не буду. Но в последнее время все изменилось: в «бабушкиных снах» я внезапно перестал быть ребенком. Теперь я вижу себя в них тем, кто я есть на самом деле. Человеком под сорок. Бабушка тоже видит меня таким, и наши разговоры как-то разнообразней. Иногда бывает даже смешно. «Знаешь, – делюсь я последними впечатлениями, – ведь это только у евреев самоубийство – грех, а у японцев оно в порядке вещей». – «Ну что ж, – говорит она, – значит, мы с твоим дедушкой – японцы».

«Ладно, на сегодня хватит, – закончил свою кладбищенскую лекцию Нобу. – Сходите в баню и ложитесь спать. Завтра ранний подъем. Напоследок скажу вот что: если хочешь очистить сознание, начни с уборки комнаты». Золотые слова.

* * *

Все, что ты видишь, – коан, растиражированный теми, кто был здесь до тебя. И где косолапый черт Касиваги, чтобы вложить новый смысл в затертую головоломку про котенка, зарезанного монахом, или про природу Будды у собаки? Ты уже читал комментарии и аннотации, стало быть, ни на какое сатори надеяться не приходится. Единственное озарение – это собственно огонь. Его разжигают прямо в храме, вернее в пристройке к храму, под аккомпанемент барабанов и колокольчиков. Вчера вечером каждому из новоприбывших выдали по фломастеру и дощечке, на которой надо было записать свои сокровенные желания. Затем дощечки требовалось сдать в канцелярию. И вот дежурный монах достает их из холщового мешка, и они идут на растопку. Утренний ритуал сожжения. Теперь мое дело – наблюдать, как огонь пожирает все, что я там понаписал. От того, что мои желания горят вместе со всеми остальными, как-то легче. Хотя просовывать записку в расщелину между камнями Стены плача все же было приятнее. Но тут другое. Горение слов. В этом есть что-то важное: урок бумагомарателю. Ведь булгаковская максима ложна не потому, что «горят, еще как горят!», а потому, что сама рукопись – это огонь. Записывая в столбик или в строчку, ты не фиксируешь впечатление, а, наоборот, испепеляешь его. То же и с воспоминаниями. Образы прошлого – это спички. Ты носишь с собой коробок, стараясь как можно бережнее расходовать запас. Каждый прожитый момент вспоминается (воспламеняется) только один раз. Весь фокус в том, чтобы разжечь костер с одной спички. Если получится, дальше надо будет только подбрасывать в него слова, пока не потухнет – от недостатка или от избытка слов. Гори, гори ясно. Чем дольше горение, тем полнее очищение. Наконец монах наступает на дотлевающие угольки, раздается последний удар барабана. Всё.

Часть II

Байкал

1

Траверсом по Саянам ползет чабрец.

Держится за живое саган-дайля.

Время не хочет знать, что его в обрез,

между тобой и мною себя деля.

Так вот, вступив в пору смертности, человек

на год вперед намечает себе дела;

графики составляет на целый век.

Дай ему точку опоры, саган-дайля.

Здесь зацеплюсь за выемку, подтянусь.

Абразионный берег, уступ-карниз.

Точечной тучей чернеет над падью гнусь.

Страх высоты посмотреть заставляет вниз.

Трудно поверить: метров от силы сто.

Что-то лежит там камнем, ничком, пластом.

Кажется точкой что-то большое, что

точкой и вправду сделается потом.

2

Где лишайник и мох, где трясина,

сопки, ельники, озеро с ряскою,

прибайкальский участок Транссиба,

глушь освоивший братско-бурятскую,

где поселок, дома с полувнешней

стороны – не поймешь – с полувнутренней.

И поджарый старик, житель здешний,

начиная забег ежеутренний,

входит в кадр семенящей фигурой,

осторожно ступни отрывающей

от земли. И земля черно-бурой

полосой, где клочками трава еще.

И с фонарным еще селенитом

перешеек от дворика к садику,

где на месте бежит, семенит он,

поверяя динамикой статику.

И вокруг ни души, будто только

он и есть, чтоб субъектом единственным

уточнялась действительность, долго

мельтешащая хвойным и лиственным

перелесками (ельник и сопка,

бурелом, обходная тропа, листва),

где течет, торопясь, Ангасолка

и впадает в Байкал, как в беспамятство.

3

Поезд пройдет в привычном, многовагонном порядке,

ухнет на полустанке

признаком жизни первичным. Вылезешь из палатки.

Что там? Темно, как в танке.

Там – это рядом; справа плещет Байкал, как в черной

комнате проявитель,

где фотоснимок плавал. Жест бытия безотчетный:

где-то я это видел.

Вправо посмотришь, влево, из слепоты пытаясь

высвободиться, вспомнить

снящееся бесследно, в памяти заплетаясь,

плеском из черных комнат.

Кто-то там ходит, вечен, сумками весь увешан,

путь фонарем означив.

Вспыхнет светоячейка, высветит облик чей-то.

Кто-то, видать, из наших.

Будто сосновый ящик не приняла траншея,

будто они всем миром

здесь, и о предстоящей смерти их знать страшнее,

чем о своей, и мигом

луч к пустоте примерзает, будто уже не снится,

видится беспристрастно,

или душа созерцает собственные границы

на берегу пространства.

4

К обрыву неся, выбивает весло из рук:

мол, весла оставь, всяк плывущий, в поток войди.

Как в слове «река», перекатывается звук,

и донные камни взбивают сугроб воды.

Холмы без деревьев. Селенья на берегах.

На окна домов навернувшиеся огни

поблескивали. И поблескивал перекат

моими очками, но выловить не могли.

Теченье усилилось или гребец ослаб?

Метафору дальше развей: мол, рука судьбы

в рукав, слишком узкий, тычется, рвет обшлаг.

Когда не веслом, то хоть зреньем меня снaбди.

Потребность все видеть, когда не изменишь курс,

запомнилась (зряшное зрение напряжет

внезапный резерв)…

…Как инструктор входил во вкус:

еще впереди сам обрыв, тандемный прыжок.

Как вера-слепуха сдала, на краю застряв,

в пространстве увязнув (не воздух, а желатин),

и как поводырь ее – зрячий животный страх

за край заглянул и увидел: уже летим.

Бубен

1

До земли раздевается тундра,

до камней, до самóй мерзлоты,

где отходит припай.

В снах, навеянных рифмой «домой»,

обретайся, себя обретай,

но добраться до города трудно.

2

Свет, похожий на снег, всё не тает.

И шаман – в телогрейке мужик —

с пьяным блеском толкает свой спич:

Все свои, нет чужих…

Если ветер гудит, пока спишь,

значит, чьи-то следы заметает…

3

Дочь шамана глядит в обе линзы

мимо тех, кто стоит во дворе.

Две евражки в норе.

Заоконный простор белизны,

светодни-полусны —

по ту сторону детской болезни.

4

Он про «главных» заводит: нефтяник

и священник, бубнит, пришлый люд

паче климата лют. Но нальют,

чтоб на наш поглазеть колорит,

сам себе говорит…

5

Ветер с моря на ивы натянет

рябь и зыбь.

Расстояньем уменьшен

горный ряд. Серный пар.

Так пуста эта даль, что близка

отовсюду. И бубен-ярар,

медным звуком блестя,

по-шамански взывая к умершим,

все гремит

(и раскат самолета

сверху – эха взамен).

Все гремит и гремит, чтобы мог

в пустоте, где сдает глазомер,

путь найти человек. Или Бог.

Или – чьи-то следы замело там?

Пекинская опера

Из танской лирики (1)

1

Свет, убывающий день за днем,

сказано у Ле-цзы.

Змей пролетал на зеркальным дном

утренней улицы.

Детства нервущийся материал,

рвущийся к небесам.

Всяк станет тем, что он потерял…

Кто это написал?

Где сообщаются поле, злак,

небо, земля и муж

и, превращаясь по капле в знак,

пересыхает тушь,

свет убывающий помяну

с небом твоим в связи;

змея, летящего по нему

за кругозор слезы.

2

Речь занемевшую распрями,

и тишину, и сил —

лабо-панический страх прими,

сколько хватает сил.

Воздух, уловленный языком,

воспоминаний бред

(там, где до боли мотив знаком,

боли самой уж нет)

будущей памяти завещай.

Мало ли, что ушло.

Вдох станет выдохом. Тьма вещей

ниткой пройдет в ушко.

Ты не сердись. – Не сержусь ничуть.

(С вешалки плащ сняла.)

Дел еще много…(С чего начать,

если нельзя – с нуля?)

3

Птица, дракон, черепаха, тигр,

их друг за дружкой ход.

Будто бы это – стрелковый тир,

память былых охот.

Знаки отличия: клык, рог, зуб.

…Бык, обезьяна, кот…

Будто бы это – китайский суп,

что подают раз в год.

Будто бы снег уже выпал на

рисовые поля.

Чаша фарфоровая полна.

И соблюдать пора

древний обряд – по мишеням бить.

…Феникс, дракон, цилинь…

Суп их целебный так жадно пить,

будто неисцелим.

Опера (1)

Утро жизни длинной арией зевает.

Дочь сановника служанку подзывает,

отослать велит письмо размером с повесть,

никому не адресованное то есть.

И приходит ей ответ, на шелке злато:

Здравствуй, девица, души моей услада!

Если завтра, пробудившись, к речке выйдешь,

отражение в воде мое увидишь.

То волшебная, как водится, водица.

Отразиться в ней что заново родиться.

Заглянуть в нее что выглянуть наружу.

Но заглядывать не бойся. Часть потока,

ничего в судьбе текущей не нарушу.

Это только отраженье, это только

прежний свет, куда вернусь, как в воду кану,

и увижу сон, который снится камню;

и увижу, возвращаясь к павильону,

к прошлой жизни и цветенью полевому,

как лантерны зажигают по веленью

госпожи (возводят радугу павлинью)

в красном тереме, в пионовой беседке,

где зимой – маджонг и вышивка по сетке.

Где весной дымит жаровня, входит в окна

пряный жар. Тепла дрожащие волокна.

А на кане – зелье-снадобье, касторка,

взвар-настойка. Пахнет приторно, болотно.

В одночасье чахнет девица, красотка.

И письмо лежит. Не разобрать, как стерто.

То ли сутра на бамбуковой скрижали,

то ли мантра, чтобы впредь не воскрешали.

Как принять исчезновенье, отреченье?

…Отражение твое хранит теченье.

Хутун

Птицы летят над хутуном по весне

в рай, где кормушки прилажены к деревьям.

Что-то, что было с тобой и мной во сне,

сон взял у спящего, пользуясь доверьем.

Хлопотно двигают мебель за стеной.

Тумбочек или сервантов рокировка.

Давний портрет, повернувшийся спиной.

Вместо затылка – бумага, датировка.

Что-то обещанное тебе забыл —

вряд ли во сне. Уж скорей в гостях по пьяни.

Стыд возвращенья, похмельной прозы пыл.

Крыши хутуна – уже на заднем плане.

Но тем старательней выверен пунктир

каждой детали, чем дальше друг от друга

и безвозвратней к зиме ведут пути

птиц и людей, в небо – клином, в воду – кругом.

Опера (2)

Постановки про войну без передышек,

сцены прóводов, судьбу опередивших,

в новом зале смотрят сироты и вдовы,

в новом мире, где развалины готовы

встретить гибель, как встречают ветерана,

пережившего Пань-Гу, цингу, тирана,

наводнение и смуту в Поднебесной…

Совершенномудрый дух парит над бездной.

Было Долею небесной, стало долькой

в черном небе над хутуном; было долгой

подготовкой к возвращению в пенаты,

где зачисленный в живые экспонаты

новобранцам крутит хриплую шарманку:

сколько люду порубал за правду-мамку, —

по столу стучит костяшкой, – за идею…

Правда-маска прирастает к лицедею.

Сетью трещин и морщин идет по коже.

Так прощай, моя наложница, похоже,

зря талдычили, что время иллюзорно,

но закапывали деньги или зерна

и считали дни в согласье с ритуалом,

укрываясь то прозрачным «ци», то алым

полотнищем революции бездетной…

Через годы образ видится везде твой.

Для вернувшихся, судьбу опередивших,

терракотовых отрядов поредевших

прозвучит в последний раз команда сверху.

И старательные всхлипы скрипки эрху

перекроет сцена битвы, ловли, травли

под мяуканье струны и лай литавры;

и финал – в пандан ракушечному горну…

Звук наполнит тьму и примет ее форму.

Из танской лирики (2)

Романтик Ли Бо и Ду Фу, моралист,

и вся королевская рать.

Вот падает лист, и еще один лист.

И некому листья собрать.

И делают в парке у-шу старики

под кваканье песен from home.

И ели на синих холмах далеки

настолько, что кажутся мхом.

Тхеравада

1

Не глядя, не глядя, следишь, пока пьешь,

за жертвой, которую скоро убьешь, —

за временем. Длится годами

буддийская притча. А в притчевоспет

расплывчатый образ, архат и аскет:

рассказывают о Готаме.

Скучающая соберется толпа.

И мышью под столиком юркнет стопа

в оранжевое одеянье.

В трактирной компании о «семенах

виджняны» толкует расстрига-монах

в надежде собрать подаянье.

Стакан за стаканом держа на весу,

увидишь промозглую эту весну;

как дождь поливает лачуги

предвечной окраины, где, хороня

не то бодхисатву, не то короля,

усопшего просят о чуде.

А чуда все меньше. И хочется вдруг

кивать, соглашаться со всем, что вокруг,

признать, подавив ради тоста

к застольной патетике иммунитет,

что нет ни того, кого просят, ни тех,

кто просит, – но просьба зачтется.

2

Субхути дойдет до конца, разорвет

последние письма от тех, кто зовет

вернуться домой. Умоляют.

Но древом познанья оправдан побег,

и письма уже не тревожат, побед

над памятью не умаляют.

Нет-нет да всплывет еще памятный бред:

дворы, бельевые веревки, мопед,

привязанный к дереву бодхи.

В прихрамовый одноэтажный барак,

прихрамывая, поспешает дурак

со шваброй для влажной уборки.

В подгнившую дверь постучится и ждет,

и снова стучится. Никто не идет.

Но слышно: из внутренних комнат

доносится сдавленный чей-то смешок.

Дурак ставит швабру и лезет в мешок

с едой. Сторонятся, но кормят.

Потом соберутся, потянутся в храм

беззвучной шеренгой. Скользя по верхам,

свечу у изножья затепли,

как велено, прочих свечей не задев.

«Мы здесь, потому что в ответе за тех,

кем некогда были». За тех ли?

В сансаре, где знание не углубить,

где ближнего легче жалеть, чем любить,

оставь прозелитам-потомкам

свой главный трактат, комментаторский труд.

«Субхути, о чем говорили мы тут?»

О том, как, сливаясь с потоком,

сознанье не чуяло дна под собой

и, как за буек, ухватившись за боль,

топило ее своим весом.

И нищих напутствовал храмовый гонг,

и капля, вместившая Ганг и Меконг,

дрожала под бронзовым веком.

Стамбул

1

Только теперь, когда умер эмир,

телеэфир сквозь помехи

выдал нам тайну, что кончился мир

от Арарата до Мекки,

и уцелевших при этом, – а их

мало ль, в развалинах гетто

спасшихся чудом калек и заик, —

надо пристраивать где-то.

То ли в саду, где Аллахов гарем

ждет руженосцев джихада,

то ли в аду, где подолгу горим.

То ли в окрестностях ада

жмется к стене бывший узник, не рад,

что оказался на воле,

тычется, ищет попутчика, брат,

спрашивает, для того ли

умер эмир наш, носивший одним

именем больше, чем Сам Он,

чтобы глумился посмертно над ним

Рушди какой-нибудь Сáлман?

2

Беспросветным утром в чикагском аэропорту

память подсовывает дежавю: такой же

зал ожидания прошлой зимой в Стамбуле,

где провели четыре дождливых дня,

согреваясь лоточным сахлепом в Султанахмете,

обезлюдевшем в несезон, и нам хватило

первых двух дней, на третий уже не хотелось

выползать из номера, как не хотелось и здесь,

в Чикаго, где я провел два дождливых года

в самый разгар подросткового несезона

и куда вернулся сейчас, двадцать лет спустя.

Так сознание – не поток, а тонкая струйка,

стекающая по водостоку, – впадает в детство,

и на поверхность всплывает случайная фраза

или жест, а за ним – человек, безотказный Юра,

с пятого класса служивший боксерским мешком

для школьных альфа-самцов, а к десятому классу —

их личным шофером; единственный русский сверстник,

он был первым чикагским другом, хотя, по правде,

дружба с Юрой была предлогом, а ночью снилась

его сестра, но она была меня старше,

носила стрижку каре, увлекалась Курехиным

и художниками советского андеграунда,

просвещала и нас, пару раз водила в кино,

давала мне советы по части прически —

жаль, что патлы, которые силился отрастить,

сбились паклей, и тщетное «вскидывание челки»

окружающие принимали за нервный тик…

Я достаю телефон, захожу в Фейсбук,

ввожу ее имя, фамилию, и на фото

седеющей женщины, щурящейся из-под

приставленной ко лбу козырьком ладони,

узнаю задний план: безлюдье Султанахмета,

Голубая мечеть, дворец Топкапы… И даты

совпадают с моими – с точностью до недели,

так совпадают фоновые детали,

что при желании можно себя убедить

в том, что я – один из расплывчатых пассажиров

на борту парохода, плывущего по Босфору,

неузнаваем, как та, что на первом плане,

как и все эти люди, гляжу по команде гида

в пустоту за кадром, туда, где в солнечный день

открывается вид на какую-то древнюю крепость,

но теперь туман и почти ничего не видно.

География

1

То заморское детство, в котором провел от силы

пару дней на излете каникул, чем дальше, тем

доскональнее помнил, – следы еще не остыли

(столько было жильцов, что обои там толще стен).

А когда возвращался, у прошлого занимая

местный говор, запавшие в память слова-семена, —

забывал моментально, как будто бы заменяя

это детство другим, кем-то прожитым за меня.

И пока мелькало пейзажем в окне волшебным,

и попутчик из Брянска, прикованный к новизне,

наводил объектив и на все говорил «ваще, блин»,

в сон бросало, но виделось будто бы не во сне.

Хорошевка. Высотка. Знакомо, но не до боли.

Посетитель по делу (оценщик? скупщик жилья?)

колупает в три слоя наклеенные обои,

ходит, полом скрипя, беспрестанно что-то жуя,

норовит запустить щепоть в копилку былого.

Что там? Переливной календарь, обувной рожок.

Шелестит трава незабвенья, гингкобилоба,

для удобства хранения стертая в порошок.

2

В темноте сквозь размытую графику воображенья

различали другую жизнь, новый свет в сто ватт.

Ждал звонка, звали в гости к троюродным Нате и Жене

с уговором, что ненадолго: рано вставать.

Там показывали, как шкатулку, закрытый мир свой.

Слишком сложный обряд, с арамейского перевод,

пыльный быт, замороченный мистикой, миквой, мицвой,

пересчетом затрат. Вот и все, о чем пели, вот

что запомнилось, брат. По-военному шаг чеканя,

вел экскурсию гид. Открывался издали вид:

та стена, где истлевшей бумаги больше, чем камня;

та земля, где земли не имевший предок-левит

составлял завещание и завещал нам чудо.

А когда его свет перекрыла глазная резь,

ощущал на себе всей кожей взгляд ниоткуда,

из нахлынувшей слепоты отвечал: «Я здесь».

Примечания

1

Охотничья ловушка.

2

Нетающий снежный покров в местах, защищенных от ветра и солнца.

3

Долбленая лодка.

4

Мелководные участки реки с быстрым течением и подводными камнями.

5

Строительный материал из глинистого грунта, кирпич-сырец.

6

Готовьте воду (исп.).

7

Pueblo magico – волшебная деревня (исп.); программа мексиканского Министерства туризма, предоставляющая субсидии на коммерческое развитие городов и поселков, которые имеют историческое значение.

8

Известное литературное кафе в Ист-Виллидже.

9

Эскимосский эквивалент яранги.

10

Кухлянки, керкеры, торбаза, камлейки – традиционная одежда народов севера. Кухлянка – глухая верхняя одежда из оленьих шкур. Керкер – теплый женский комбинезон. Торбаза – меховые сапоги. Камлейка – штормовка из тюленьих кишок.

11

Традиционный нож с клинком в форме полумесяца и рукоятью, прикрепленной к обуху.

12

Кочевье оленьего стада с погонщиками.

13

Штаны на подкладке, изготовленной из жестковолосной части оленьей или нерпичьей шкуры.

14

Популярная в США закуска из овсянки, орехов и меда; традиционный завтрак американского походника.

15

Сушено-вяленая рыба; чаще всего приготавливается из лососевых.

16

Старое название юкагиров.

17

Умиак и каяк – традиционные эскимосские лодки.

18

Ладно, сдаюсь, давай сюда чертову выпивку.

19

Военный феодал в средневековой Японии.

20

См. повесть Мори Огая «Дикий гусь».

21

Чайный домик.

22

Деревянные сандалии, традиционная японская обувь.

23

Традиционное танцевальное представление.

24

Ученица гейши.

25

Богиня солнца.

26

Бог ветра. «Сусаноо-но микото на склоне лет» – название рассказа Акутагавы.

27

Танка из «Повести о Гэндзи» (пер. Веры Марковой).

Content

Александр Стесин
Путем чая. Путевые заметки в строчку и в столбик

Часть I

Лесные люди

Проводы пятого солнца

Дальний, дикий, крайний

По Сибири с техасским рейнджером Энрике Иглесиасом

Путем чая

Часть II

Байкал

Бубен

Пекинская опера

Из танской лирики (1)

Опера (1)

Хутун

Опера (2)

Из танской лирики (2)

Тхеравада

Стамбул

География

Примечания