Борис Колоницкий

«Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года)

Памяти Рафаила Шоломовича Ганелина

От автора

Путь к написанию этой книги был долгим и извилистым, и не все уважаемые мною коллеги разделяли мой интерес. «Борис, зачем ты занимаешься Керенским? Лучше бы ты написал биографию Церетели», – говорил мне не раз профессор Колумбийского университета Леопольд Хеймсон. Но я никогда и не хотел изучать жизнь Керенского, никогда не видел себя чьим-то биографом. Меня интересовало, что писали и говорили о Керенском и других политических вождях во время революции и какие слова при этом использовались – в этом, как мне кажется, проявлялись некоторые важные черты революционного процесса.

Над этим проектом я стал задумываться еще в середине 1980-х годов. Сами источники по истории революции подталкивали меня к этому. Я был поражен тем, насколько восторженный язык описания революционных лидеров в 1917 году предвосхищал восхваления советских вождей в 1930-е годы, и это никак нельзя было объяснить принуждением. Сильное впечатление на меня произвела и «Синяя книга» Зинаиды Гиппиус: этот текст, в основу которого легли и дневник автора, и другие источники, отражал динамику отношения части интеллигенции к Керенскому. Я был поражен тем, что люди, сами активно и креативно участвовавшие в создании культа вождя-спасителя весной 1917 года, уже осенью считали именно выдвинутого ими лидера главным, а иногда и единственным виновником углубления политического кризиса, не осознавая своей собственной ответственности за действия своего избранника.

Схожие чувства я испытывал, слушая многие высказывания в эпоху перестройки: «Я так любила Горбачева», – говорила мне со вздохом одна московская дама. Так говорят девушки, разочаровавшиеся в объекте своего обожания. Так говорят люди, которые сначала видят выход из кризисной ситуации в наделении вождя-спасителя новыми властными полномочиями, а потом проклинают его, снимая с себя всякую ответственность. Начиная с 1991 года я стал публиковать статьи, посвященные образам Керенского, и меня радовало, когда некоторые мои исследования казались читателям актуальными.

Многие люди проявили интерес к моему проекту изучения образов Керенского, и очень многих я должен поблагодарить за помощь.

А. И. Миллер и В. Ю. Черняев были доброжелательными, заинтересованными и критичными рецензентами этой книги, их советы и замечания были для меня необычайно важны.

Различные варианты глав этой книги, а потом и весь ее текст обсуждались на заседаниях Факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге и Отдела истории революций и общественных движений Санкт-Петербургского Института истории Российской академии наук. Я крайне признателен Т. А. Абросимовой, А. К. Бустанову, Б. Б. Дубенцову, М. М. Крому, В. В. Лапину, Н. В. Михайлову, А. Пинскому, Н. Д. Потаповой, П. Г. Рогозному, Ю. А. Сафроновой, Н. Н. Смирнову, К. А. Тарасову, И. Халфину, С. Хирсту и другим коллегам, которые активно и заинтересованно участвовали в этих важных для моего исследования дискуссиях.

Д. Байрау, И. Ф. Данилова, В. Е. Кельнер, Л. Мак-Рейнольдс, Я. Плампер, В. Н. Сажин читали отдельные главы книги, их советы и замечания очень помогли мне. Совместная работа с М. Фреймом, М. Стокдейл, С. Марксом по редактированию тома в рамках международного проекта по истории мировой войны и революции в России была для меня важной школой и очень помогла мне в работе над книгой. Советы других участников проекта, прежде всего Э. Хейвуда, Д. Мак-Дональда, Дж. Стайнберга и К. Рида, были очень полезны.

На различных этапах своего исследования я представлял результаты его в виде докладов на конференциях, коллоквиумах. Замечания В. Б. Аксенова, Й. Баберовски, В. П. Булдакова, З. Галили, К. Гествы, К. Кухер, Д. Орловски, М. Стайнберга, Т. Пентер, О. Файджеса, Ю. Шеррер, И. Ширле, Л. Энгельстайн были очень важны. Многие аспекты моего исследования мы часто обсуждали с У. Розенбергом, я постоянно ощущал его поддержку.

Консультации А. Я. Лапидус, И. Лукка, О. П. Новиковой были для меня крайне полезны. Щедро делились со мной информацией Д. Б. Азиатцев, В. Б. Аксенов, А. Б. Асташов, М. В. Безродный, М. А. Витухновская, А. В. Гноевых, К. В. Годунов, А. А. Данилевский, И. А. Доронченков, Б. С. Котов, А. С. Медяков, А. Б. Николаев, М. М. Павлова, П. Г. Рогозный, Н. В. Родин, А. В. Соколов, К. А. Тарасов.

Я. С. Гузей, Е. А. Жданкова, Э. О. Сагинадзе, А. В. Резник в разное время помогали мне собирать некоторые материалы, важные для моего проекта.

Некоторые сюжеты, превратившиеся затем в параграфы этой книги, обсуждались в свое время на семинарах, участниками которых среди прочих были Ф. И. Якубсон, В. М. Воронков, В. Я. Гельман, Е. А. Здравомыслова, М. Г. Мацкевич, А. М. Столяров, Д. Я. Травин, С. Г. Шелин. Замечания участвовавших в этих встречах социологов, политологов, журналистов, писателей, режиссеров заставляли меня иначе смотреть на предмет моего исследования.

Опыт административной работы в качестве проректора Европейского университета в Санкт-Петербурге заставил меня по-новому взглянуть на политическую историю, а наши беседы с ректором университета О. В. Хархординым постоянно побуждали меня размышлять о практическом применении политической философии.

Я признателен В. М. Плешкову и Н. Н. Смирнову, другим представителям администрации Санкт-Петербургского Института истории Российской академии наук, которые оказывали мне постоянную поддержку. Благодарю руководство Европейского университета в Санкт-Петербурге за предоставление мне творческого отпуска, это дало возможность сосредоточиться на моем исследовательском проекте.

Поддержка Фонда Коне и Коллегиума инновационных исследований университета Хельсинки (Helsinki collegium for Advanced Studies) позволила мне работать в финских библиотеках и архивах в 2013 году. Грант Германского научно-исследовательского общества (DFG) и поддержка Института восточноевропейской истории Тюбингенского университета дали мне возможность три месяца работать в библиотеках Германии в 2016 году.

За советы и замечания благодарю И. А. Жданову и А. В. Абашину, редакторов этой книги.

Я постоянно ощущаю поддержку моей жены Кати. «Если мой муж смотрит в окно, то это не значит, что он не работает», – говорит она порой знакомым. Я горжусь тем, что после некоторых колебаний – вполне объяснимых – она заняла именно такую позицию. Помимо всего прочего, она отражала постоянные атаки наших внучек Фаины и Таисии на мои картотеки, хотя и не всегда ее усилия были успешными. Впрочем, я рад, что и младшие члены моей семьи уже в раннем детстве проявляли интерес к моей старомодной исследовательской лаборатории.

Завершая работу над этой книгой, я постоянно вспоминал умершего в 2014 году моего старшего коллегу Рафаила Шоломовича Ганелина, замечательного исследователя и мудрого человека, который очень много сделал для нескольких поколений историков Ленинграда/ Санкт-Петербурга. Я был одним из тех, кому он помогал; без его поддержки моя научная карьера была бы иной, а его советы избавили меня от многих заблуждений и ошибок. Памяти Рафаила Шоломовича я посвящаю эту книгу.

Введение

Британский посол Дж. Бьюкенен вспоминал, что в дни революции некий русский солдат якобы заметил: «Да, нам нужна республика, но во главе ее должен стоять хороший царь». Суждение, воспринимавшееся английским дипломатом как оксюморон, должно было подтверждать его мнение относительно странной политической культуры жителей страны пребывания: «Россия не созрела для чисто демократической формы правления…»[1]

Упоминания о подобных высказываниях русских простолюдинов встречаются и в дневниках иностранцев[2]. Они нередко желали представить Россию еще более экзотичной, чем она была, а стремление ее обитателей иметь «демократическую республику с хорошим царем» подтверждало, казалось, это мнение. И сводки российской военной цензуры цитируют письма солдат: «Мы хотим демократическую республику и царя-батюшку на три года»; «Хорошо было бы, если бы нам дали республику с дельным царем»; «Царя свергли с престола, теперь новое правительство, ничего, хорошее, жить можно, а когда выберут царя, да получше, – еще лучше будет». Некий цензор делал вывод: «Почти во всех письмах крестьян высказывается желание видеть во главе России царя. Очевидно, монархия – единственный способ правления, доступный крестьянским понятиям»[3].

Вряд ли все крестьяне и солдаты, высказывавшиеся так, были убежденными монархистами: ведь они хотели ограничить срок правления царя, предусматривали его избрание и переизбрание. Вернее было бы предположить, что понятия «государство» и «царство» они рассматривали как синонимы, им было трудно, даже невозможно представить государство без «государя», сильного главы государства. Нередко солдаты отказывались присягать Временному правительству, ибо само упоминание о «государстве» в тексте присяги рассматривалось как проповедь монархизма, – они кричали: «У нас нет государства, а есть республика». Офицер-фронтовик в письме от 12 марта описывал отношение солдат к тексту присяги: «Присягать сегодня, по-видимому, опять не будут – оказывается, их смущает имеющееся в тексте присяги слово “государство”; они думают, что это что-то такое, где обязательно должен быть государь, а государь, в их понятиях, непременно самодержец»[4].

Можно предположить, что солдаты, мечтавшие о «демократической республике» с «хорошим царем», желали установления президентской республики с большими полномочиями главы государства. Точно сформулировать свой идеал государственного устройства они не могли, ибо не владели необходимым политическим языком – не знали, как выразить свой авторитарный «республиканизм» иными словами. Трудности с «переводом» собственных идеалов на язык современной политики испытывали не только малообразованные люди, но и представители тех групп, которые до революции культивировали аполитичность (например, кадровые офицеры)[5]. Да и политизированные современники порой не находили нужных слов для описания непривычной и быстро меняющейся реальности.

Приведенные примеры дают представление о той сложной ситуации, в которой оказались бывшие подданные царя, становившиеся гражданами новой России. В трудном положении были и политики разного ранга: их послания содержали термины, которые требовали надлежащего «перевода» (это привело к появлению множества «политических словарей», востребованных читателями). Монархия могла вызывать разные чувства, но она была привычна и, казалось бы, понятна. Язык описания царской власти, образцы отношения к человеку, воплощающему собой верховную власть, даже набор тех эмоций, которые должен был вызывать верховный носитель такой власти, – все это было знакомо, разными способами передавалось из поколения в поколение.

Свержение монархии требовало от граждан новой России поиска новых слов, новых ритуалов, новых предписываемых политических эмоций. Как обеспечивается легитимность и сакральность новой власти? Как следует обращаться к политическим лидерам? До какой степени можно иронизировать по поводу власти и ее носителей? Эти вопросы требовали ответа. Роль творцов нового языка пытались брать на себя различные партии и организации. Процесс создания новых слов, ритуалов, символов проходил в условиях острой борьбы за власть, конкурирующие силы обосновывали собственное право на разработку авторитетного, «правильного» политического языка и его интерпретацию.

Все это имеет непосредственное отношение к узловым проблемам изучения революций. Мало кто спорит с тем, что основным вопросом всякой революции является вопрос о власти. И все же это утверждение следует признать не вполне точным: вопрос о власти всегда находится в центре любых политических процессов, поэтому уместнее говорить о специфическом состоянии власти в эпохи революций, которое отличается от властвования в иные, нереволюционные времена.

М. Вебер в работе «Политика как призвание и профессия» – написанной в 1918 году, под воздействием революционных потрясений того времени, – цитировал Л. Троцкого, который заявлял: «Всякое государство основано на насилии». Ученый и сам описывал государство как сообщество, успешно претендующее «на монополию легитимного физического насилия»: «…единственным источником “права” на насилие считается государство»[6].

Если использовать формулировки Вебера, то революцию можно рассматривать как особую политическую ситуацию, при которой существовавшая ранее государственная «монополия легитимного физического насилия» постоянно подвергается вызовам. Подобные процессы демонополизации и ремонополизации права на насилие сопровождаются и соответствующими процессами делегитимации и легитимации этого права. Важнейший вопрос любой революции – это вопрос о легитимации насилия. Соответственно, перед историками революции встает задача изучить политические тактики легитимации и ее культурные формы.

Вебер выделяет три базовых основания легитимности (в политической реальности ни одно из них не существует в чистом виде): авторитет традиции (авторитет «вечно вчерашнего» – например, основанный на религиозной традиции); авторитет внеобыденного, незаурядного личного дара вождя (авторитет харизмы); наконец, авторитет легального установления (рационально обоснованной законности)[7].

Различные революции по-разному определяли свое отношение к традиции. Вожди «великого мятежа» в Англии XVII века, как известно, оформляли свои политические идеи с помощью языка религии и говорили о возвращении к «прерванной», «извращенной» традиции, которую следовало восстановить, возродить, устранив позднейшие нарушения. Это проявилось и в раннем значении слова «революция», взятого из языка астрономии и астрологии: возвращение к «изначальному» состоянию[8]. Многим другим революциям, напротив, была присуща установка на абсолютную новизну: революционеры декларировали создание совершенно «нового мира», отличного от «старого порядка». В ходе Российской революции доминировала тенденция, требующая радикального разрыва с эпохой «старого режима», именно решительное преодоление прошлого было важным ресурсом легитимации для революционеров.

Авторитет рационально обоснованной законности подвергается в условиях революций вызовам: под вопрос ставится монополия государства на правотворчество и применение права, могут возникнуть несколько конкурирующих правовых систем. Это было присуще и Российской революции, когда Временное правительство, Петроградский Совет, Украинская центральная рада и другие властные структуры разного уровня создавали собственные правовые пространства, а различные общественные организации поддерживали и инициировали «народное правотворчество» снизу и таким образом обосновывали свою легитимность[9].

Для исследования феномена власти в условиях революций следует всесторонне изучать авторитет лидеров, вождей, обладателей харизмы, которые подтверждают его своими особенными действиями – сбывающимися пророчествами, героическими поступками, необычайными успехами. Харизма основывается не только на качествах лидера – действительных или приписываемых ему, но и на символической репрезентации сообщества, которое признает за вождем дар харизмы, легитимирующий его действия; поэтому историка должны интересовать поступки и слова людей, разными способами творящих авторитет вождя. Изучение методов и тактик легитимации лидеров, анализ сопутствующих политических конфликтов представляют важнейшую задачу для историков революции, поскольку помогают лучше понять те социально-политические процессы, которые были связаны с конструированием образов вождей.

Для российской истории ХХ века эта тема представляет особый интерес и особую значимость. Культ личности, культ вождей, без которого невозможно представить советскую историю, уже давно стал предметом специальных исследований. Более всего изучен культ Ленина (см. работы Н. Тумаркин, Б. Эннкера, О. В. Великановой и др.)[10]. Однако историки, изучая ключевые этапы формирования культа Ленина – покушение 1918 года, пятидесятилетний юбилей вождя в 1920 году, смерть, бальзамирование, – крайне бегло описывают период 1917 года, хотя именно этот период политической борьбы имел большое значение для складывания культурных форм восприятия харизматических вождей и их репрезентаций. Для достижения целей настоящего исследования полезен подход Б. Эннкера. Изучая превращение харизмы вождя в его культ, этот автор связывает создание культа с актуальными политическими задачами, которые ставили перед собой разные группы большевистских руководителей в новой политической ситуации. Культу личности Сталина посвящена работа Я. Плампера, изучающего изображения вождя[11]. Тем не менее – повторюсь – представляется, что исследователи культов советских вождей недооценивают значение культурно-политических процессов 1917 года для складывания политической культуры советского периода.

В настоящем исследовании предметом изучения будет «культ Керенского» – тактики укрепления и ниспровержения его авторитета, культурные формы репрезентации этого политика и их восприятие. Соответственно, рассматриваются тексты и визуальные образы, символические жесты и ритуалы, с помощью которых создавались разнообразные, порой противостоящие друг другу образы вождя. Выбор объекта исследования обусловлен тем авторитетом, которым этот политик первоначально обладал. На связь между поклонением Керенскому и культами советских вождей указывали участники тех событий. Видный деятель конституционно-демократической партии В. А. Маклаков впоследствии утверждал, что после свержения монархии у обывателя сохранилось «предпочтение личной власти, Хозяина» и многие жители революционной страны ориентировались не на авторитет политических институтов, а на личный авторитет лидеров. Мемуарист отмечал: «На этом чувстве было заложено поклонение Керенскому, потом Ленину, а в конце обоготворение Сталина. Не хочу сравнивать этих людей, столь несхожих по духу, но во всех режимах, которые друг друга сменяли после 1917 года, скрывалось привычное искание властной личности и недостаток доверия к “учреждениям”»[12].

Утверждение Маклакова, повторявшееся в разных вариациях и другими авторами, сложно подкрепить доказательствами, однако мысль о преемственности отношения к политическим лидерам представляется интересной. Для многих современников Александр Федорович Керенский был центральной фигурой Февраля, именно он олицетворял для них свершившийся переворот. Уже в конце 1917 года оппоненты Керенского говорили о «восьми месяцах» его правления[13]. Речь шла обо всем периоде революции – с марта по октябрь, хотя Керенский стал министром-председателем лишь в июле.

В настоящем исследовании для понимания культурных форм репрезентации политика изучаются различные «образы» Керенского, создававшиеся им самим, его сторонниками и союзниками, его оппонентами и врагами. Под «образами» понимаются обладающие некоторой семантической общностью комплексы характеристик вождя, которые давались ему в разных текстах и изображениях.

Данное исследование посвящено прежде всего политической культуре революции, оно не претендует на создание новой биографии Керенского. Эта книга – не о политическом лидере, а о его культе. Разумеется, не следует противопоставлять биографию политика культурным формам его прославления. Да, предлагаемый подход позволит, как мне представляется, по-новому взглянуть на Керенского, и можно надеяться, что новые его биографы смогут использовать мои наблюдения и выводы. Но все-таки главной целью книги уточнение жизнеописания Керенского не является – через различные образы лидера, через случаи их создания и использования я пытаюсь посмотреть на те организации, на тех людей, которые их, эти образы, создавали, стремлюсь взглянуть через них на политические, культурные и социальные процессы эпохи революции.

Можно согласиться с тем, что Керенскому «не повезло» с историографией: немногие из исследователей сочувственно описывали «революционного министра». Это неудивительно: и по сей день историки нередко отождествляют себя с одними участниками революции и противопоставляют другим. Поэтому историография 1917 года в массе своей продолжает быть «партийной», часто исследователи (и тем более читатели) искренне полагают, что историография не может (и не должна) быть иной. Недаром и ныне в ходу разные варианты либеральных и консервативных, социалистических и коммунистических, националистических и имперских, «красных» и «белых» историй революции; востребованы исторические повествования, восходящие к мемуарам участников событий. Порой можно говорить даже о «партийности второй степени» – когда историки-антикоммунисты воспроизводят структуру советского исторического нарратива, лишь меняя знак оценки на противоположный.

С Керенским же сейчас мало кто себя отождествляет. Он, как мы увидим, формально примыкая к эсерам, не связывал себя с какой-либо одной партией, пытаясь играть роль «объединителя», «моста» между умеренными социалистами и либералами. Подобное лавирование первоначально приносило ему успех, но к Октябрю разногласия между партнерами по коалиции усилились, база поддержки Керенского сузилась и ослабла, а его возможности для маневра становились все более ограниченными, ни одна из ведущих политических сил в это время не выражала ему безусловного одобрения. Напротив, чуть ли не все основные силы – хотя в разной степени и в разной форме – критиковали его осенью 1917 года. Это сказывалось и сказывается на отношении к нему нескольких поколений «партийных» историков, «наследников» политических оппонентов Керенского: он не воспринимался и не воспринимается как «свой», с ним не отождествляют себя участники нынешних политических баталий.

Керенскому не повезло и с его собственными автобиографиями, предварявшими жизнеописания, которые были созданы другими авторами, и влиявшими на них. В 1918 году бывший глава Временного правительства издал брошюру «Дело Корнилова», а позднее опубликовал несколько вариантов автобиографии, в которых создавал и вновь переписывал свою версию истории революции[14]. Постоянным в этих текстах, написанных в разные эпохи, оставалось одно: Керенский желал прославить Февральскую революцию и увековечить свою роль в ней; однако аргументация автора менялась, со временем он корректировал и модернизировал свое повествование. По сравнению с тем лидером, каким он был в 1917 году, Керенский представлял себя более современным, более западным, более рассудительным, дальновидным и уверенным. И, добавим, менее интересным. Серия созданных им парадных автопортретов, идеализирующих и романтизирующих их творца, заслонила живое изображение жесткого и своеобразного политика, который вовсе не случайно – вопреки мнению многих современников и части историков – оказался во главе правительства в эпоху революции.

Искажение истории в автобиографиях Керенского, которые можно назвать «автоагиографиями», вернулось к их автору своеобразным бумерангом: исследователи, негативно относившиеся к «вождю», отталкивались от его воспоминаний; полемизируя с политиком, они порой воспроизводили структуру его повествования; делая из его автопортретов снижающую карикатуру, они сохраняли их композицию. Влияние мемуарно-исследовательского проекта Керенского на историографию революции невозможно отрицать. И все же вряд ли именно такой эффект соответствовал замыслам самого автора.

Многие историки, писавшие о революции, касались различных аспектов деятельности Керенского. Ограничусь лишь перечислением части работ, непосредственно ему посвященных. Цензурные обстоятельства советского времени затрудняли появление объективных исследований, но и в этой ситуации В. И. Старцев смог подготовить важную работу о кризисе осени 1917 года[15]. Г. Л. Соболев в новаторском для своего времени исследовании изучал революционное сознание рабочих и солдат[16]. В связи с этим он рассмотрел и некоторые аспекты популярности Керенского, и некоторые характерные черты той социально-психологической атмосферы, в которой появился и развивался культ вождя.

И по сей день наиболее обстоятельным жизнеописанием Керенского является книга британского исследователя Р. Эбрахама, опубликованная еще в 1987 году[17]. Автор не мог в те времена работать в российских архивах, но он внимательно изучил прессу эпохи, работал в архивах нескольких стран, опрашивал людей, лично знавших Керенского.

Перестройка сделала возможным углубленное изучение биографии Керенского в России: доступными стали новые источники, были сняты цензурные запреты. Заслуженный интерес читателей еще в советское время привлекли работы Г. З. Иоффе, который использовал новые интересные источники. Гласность позволила обратиться к иному типу исследования, и одну из своих книг этот автор посвятил трем лидерам: Керенскому, Корнилову, Ленину[18]. Данная работа заставляет размышлять о феномене персонификации политического курса: историки вслед за современниками нередко описывают политическую ситуацию через изучение противостоящих друг другу лидеров. Иногда за этим стоит писательский прием: читатели воспринимают историю как комплекс жизнеописаний и ждут именно такого повествования от автора. Вместе с тем историки нередко следуют за современниками, которые противопоставляли Ленина, Корнилова и Керенского не только как личностей, но и как альтернативы общественно-политического развития. Персонификация же исторических процессов ставит вопрос об исследовании приемов персонификации, использовавшихся современниками.

За последние десятилетия появилось несколько биографий Керенского[19]. В некоторых из них тщательно изучаются различные аспекты его жизни. С. В. Тютюкин, например, внимательно рассмотрел деятельность Керенского в Государственной думе. Исследователями введены в научный оборот интересные источники, сделаны важные наблюдения, но деятельность Керенского в 1917 году заслуживает дальнейшего изучения.

Для настоящего исследования особенно важна статья А. Г. Голикова, посвященная не только биографии политика, но и «феномену Керенского»: его репрезентации и восприятию ее общественным сознанием[20]. Правда, автор рассматривает весь период с марта по октябрь как единый, не обращая внимания на корректировку репрезентации, осуществлявшуюся в зависимости от изменения политической ситуации.

Опираясь на биографии Керенского, используя многочисленные исследования, посвященные истории революции, можно приступить к изучению культа вождя. Этот подход позволит рассмотреть некоторые важные аспекты истории борьбы за власть – трудные для понимания, если использовать традиционные методы изучения политики.

При исследовании культа вождя я применяю подходы, опробованные историками общественного сознания. Прежде всего, это Г. Л. Соболев, который расширил представления историков о 1917 годе, в частности о феномене политического: указал на политические аспекты функционирования массовой культуры, на политическое значение преобразований в церкви. Наконец, предпринятый им тщательный анализ резолюций показал, что сознание активистов разного уровня существенно отличалось от «правильных» установок руководящих органов политических партий. И ранее историки, советские и зарубежные, изучали среду функционирования политических партий и политических деятелей, но речь шла главным образом о социально-экономических аспектах. В исследовании же Соболева ставился вопрос о необходимости изучения культуры и языка для понимания феномена революционной власти[21].

Также я опирался на подход, примененный Р. Уортманом для изучения репрезентации императорской власти[22]. Ранее я уже использовал некоторые исследовательские приемы этого автора, скорректировав их в соответствии с задачами своей работы, посвященной «образам» членов царской семьи в годы Первой мировой войны[23]. В книге «Трагическая эротика» я стремился описать не только репрезентацию императора, но и «образы» других представителей династии, либо влиявшие на репрезентационную тактику монарха, либо помогающие лучше ее понять. Меня интересовала не только реконструкция истории создания «образа», но и история его использования. Я пытался изучать не только «положительные» образы членов императорской семьи, но и образы «негативные». Впрочем, противопоставление «негативных» и «позитивных» образов весьма условно: в разных контекстах, разными участниками событий они могут восприниматься и использоваться по-разному.

Подобный подход я применяю и в этом исследовании. Вместе с тем особенности изучаемой культурной и политической ситуации, прежде всего необычайный динамизм революционной эпохи, требуют от историка расширения набора применяемых исследовательских приемов. Больше внимания понадобилось уделить быстро менявшемуся политическому контексту, который непосредственно влиял на конструирование образов власти. Культ Керенского я рассматриваю, сравнивая его с репрезентациями других вождей той поры.

В соответствии с задачами исследования и на основе имеющихся источников я и строю свое повествование о репрезентациях «революционного вождя». Пеструю коллекцию его образов я стремился упорядочить, объединяя и классифицируя их по разным принципам. Прежде всего, я пытаюсь выделить те образы Керенского, которые получали особое значение и особое распространение. При этом и популярность, и, наоборот, отсутствие какого-либо подобного образа в той или иной группе источников ставят передо мной частные исследовательские вопросы. Некоторые особенно важные источники требуют развернутого комментирования. Для понимания создания, распространения и всевозможного использования образов Керенского я пытаюсь реконструировать соответствующие культурные и политические контексты, уделяя особое внимание контексту политической борьбы. Такой прием – многомерная контекстуализация – позволяет связать исследование культа Керенского с общей политической историей революции.

При этом изучение слухов о лидере не менее важно, чем фактографическая реконструкция событий[24]. Слух, передаваемый авторитетным специалистом, мнению которого доверяют в силу его профессиональной компетенции, получает статус экспертной оценки и влияет на принятие политических решений, а слухи, которым верят массы современников, оказывают огромное воздействие на ход истории. Противопоставление слухов тому, что «было на самом деле», методологически наивно: исследователь должен учитывать все факторы, которые влияли на изучаемые процессы.

Для исследования культурных форм укрепления авторитета вождя важны тексты самого Керенского, прежде всего его речи и приказы. Многие партийные лидеры осуществляли свое руководство, публикуя статьи, брошюры и даже тексты, претендующие на статус научных (достаточно вспомнить, например, брошюру В. И. Ленина «Государство и революция»). Немало внимания они уделяли и переписке – также важному инструменту политического руководства. И во время революции многие «вожди» оставались за письменным столом: в собрание сочинений Ленина входят несколько томов, состоящих из текстов статей, брошюр, писем, созданных в 1917 году. И Ленин в этом отношении не был исключением: Милюков и Чернов, Плеханов и Мартов, Шульгин и Троцкий в то время немало писали и много читали[25]. В России политический авторитет часто строился на основе идеологических текстов лидера: «вождь» был «властителем дум» (впоследствии и советские вожди, сменившие Ленина, претендовали на роль лидеров-интеллектуалов, «верные ученики» в свою очередь стремились приобрести положение великих «учителей»).

Керенский же утверждал свой статус лидера с помощью приказов и речей. Его публичные выступления были известны современникам по газетным публикациям, в 1917 году вышло и несколько отдельных изданий речей и приказов министра (что свидетельствовало об их популярности и востребованности – выступления других политиков не привлекали такого внимания книгоиздателей). Порой в различных публикациях по-разному излагалось содержание одной и той же речи, и в таком случае перед историком встает задача их сопоставления, хотя точно реконструировать это содержание невозможно. Изучение риторической тактики оратора позволяет сделать наблюдения относительно репрезентации вождя. Важно ставить вопрос о воздействии той или иной речи на современников, а значит, рассматривать историю цитирования выступлений. Публикации могут дать и представление о реакции аудитории: в них фиксируются аплодисменты, возгласы; при этом и упоминания в разных источниках о поведении слушателей также могут разниться.

Большое значение представляют пропагандистские и информационные материалы. Изучение их кажется простой задачей, но эта простота обманчива, ибо исследователь не всегда может быть убежден, что верно понимает значение терминов, которые кажутся современному читателю вполне ясными (показательны приведенные уже примеры использования и восприятия слов «демократия», «царь», «государство»). Историку следует помнить о тех разнообразных смыслах, которые вкладывали в эти тексты авторы, и о тех интерпретациях, которые могли дать этим текстам в 1917 году читатели и слушатели; исследователь должен взять на себя роль «переводчика» с языка революции.

Важнейшим источником являются политические резолюции, петиции, поздравления, коллективные письма. Историки по-разному оценивают их информационную ценность. Однако сам факт того, что письма направляются в определенное издание или орган власти, сигнализирует о наличии определенной позиции: их составители часто ориентируются на ту структуру, которую они уже считают авторитетной. Например, можно предположить, что взгляды людей, писавших в «Известия» Петроградского Совета, были близки к позиции этой газеты, а то и совпадали с ней. Взгляды же явных противников издания представлены в массиве писем, поступавших в редакцию, непропорционально малым числом обращений[26].

Иногда за резолюциями и коллективными письмами не признается информационной ценности. Предполагается, что источник может лишь иллюстрировать настроения участников событий. Например, В. П. Федюк цитирует резолюцию, опубликованную в одной из ярославских газет вскоре после назначения Керенского военным министром: «Команда ярославского военного лазарета, собравшись 9 мая для выборов членов дисциплинарного суда, единогласно постановила приветствовать Вас – первого министра-социалиста, пользующегося любовью и уважением всей Руси Великой. С радостью отдаем все наши силы в Ваше распоряжение». Историк задается вопросом: «Лазаретная команда (сколько в ней числилось человек? двадцать? тридцать?), собравшись для решения вполне конкретного вопроса, ни с того ни с сего посылает министру телеграмму с выражением преданности и любви. Если подумать, в этом было что-то ненормальное»[27]. Последнее замечание, касающееся отклонения от «нормы», в равной мере приложимо к множеству приветственных телеграмм в адрес Керенского, которыми действительно были полны газеты этого времени.

Но исследователь может задать и иные вопросы. Почему, например, газета сочла необходимым напечатать резолюцию такого подразделения, ведь эта публикация могла выглядеть комичной? Разумно предположить, что в данном случае важен был не авторский коллектив, а содержание резолюции. Так, наверное, должен был реагировать на назначение Керенского идеальный читатель этой газеты. Некоторые периодические издания, ранее не публиковавшие резолюций и коллективных писем, начали делать это в 1917 году – тем самым аудитории газеты подавался сигнал: образцовые граждане должны поступать подобным образом; и если издание пользовалось авторитетом, то такого рода публикации могли спровоцировать появление новых резолюций. Интересен и язык цитированного патриотического послания: его авторы ценят то обстоятельство, что Керенский является социалистом, и выражают уверенность, что «вся Русь» не только уважает министра, но и «любит» его, т. е. речь идет о предписываемой политической эмоции.

Можно предложить и ответ на вопрос В. П. Федюка. Вероятно, автор резолюции, составленной от имени команды госпиталя, претендовал на то, что выражает мнение коллектива, и использовал подобающие слова, которые должен был находить активист, претендующий на влияние. Резолюции не всегда точно отражали мнение коллективов, но они позволяют судить о языке многочисленного «комитетского класса» – тех членов всевозможных комитетов и советов, которые эти резолюции и составляли. Это важно и для понимания отношения к общенациональным лидерам, и для изучения тактики влияния активистов внутри коллективов. Немало «комитетчиков» строили свой авторитет на основе авторитета вождя – ссылаясь на последний и стараясь его укрепить.

Часть перечисленных выше источников выявлена автором в газетах 1917 года. Ни для какого другого этапа российской истории периодическая печать не может служить столь же ценным и богатым источником информации: отмена цензуры и интерес к печатному слову привели к появлению множества изданий, они дают представление обо всем спектре политических взглядов и даже о его специфичных оттенках. Иногда помощь исследователю могут оказать обзоры печати, тематические подборки вырезок из газет, составлявшиеся и разными ведомствами, и отдельными современниками[28].

Для изучения культов вождей интерес представляют дневники участников событий, их переписка. Правда, использование этих источников связано с некоторыми трудностями. Во-первых, историк не всегда может быть уверен, что имеет дело с подлинным источником: авторы и публикаторы могли по разным причинам искажать текст, в некоторых случаях за дневники, например, выдавались более поздние воспоминания. Во-вторых, исследователь сталкивается с тем, что в представительстве разных социальных и культурных групп среди авторов писем и дневников имеется перекос в сторону обладателей некоторых профессий. Например, известно довольно много писательских дневников. Это неудивительно: для писателей дневник нередко является рабочим инструментом, сырьем для создания новых произведений (некоторые из них и получают форму дневника). В научный оборот введено также немало дневников и писем офицеров и генералов: образованные люди, оторванные в условиях войны от семей, отражали свою жизнь на бумаге. Однако дневников и писем предпринимателей известно мало. Также, несмотря на давний и обоснованный интерес исследователей к промышленным рабочим, в научный оборот введено немного источников личного происхождения, созданных в этой среде. Вероятно, рабочие нечасто вели дневники и не заботились о сохранении своей переписки. Уровень грамотности и образования авторов, членов их семей, особенности культуры общения в разных средах влияли на создание, а затем и публикацию писем и дневников; репрессии же советского времени не способствовали – во всех слоях общества – их хранению. Здесь подспорьем для историка могут стать обзоры переписки, подготовленные военными цензорами: историки могут использовать цитаты из писем, казавшиеся цензорам типичными или (и) особенно интересными, а также опираться на экспертные суждения, которые они, цензоры, давали в аналитических записках, обобщая свои наблюдения над настроениями авторов писем.

Экспертиза специалистов также может помочь и при реконструкции сознания неграмотных и малограмотных современников, прежде всего солдат: рапорты и отчеты командиров, комиссаров и «комитетчиков» разного ранга позволяют сверить оценки, сделанные людьми разных политических взглядов.

Значение воспоминаний для настоящего исследования ограничено, так как о политическом сознании участников событий невозможно судить на основании текстов, созданных позднее, – скорее их можно использовать для реконструкции политической культуры и исторического сознания той эпохи, когда они были написаны. И все же воспоминания важны для настоящего исследования: мемуаристы оказали – и продолжают оказывать – огромное воздействие на историографию. В текстах Л. Д. Троцкого и П. Н. Милюкова, А. И. Деникина и Ф. А. Степуна порой трудно определить, где кончаются их воспоминания и начинается аналитическое осмысление истории, основывающееся на профессиональных знаниях авторов, которые не только опираются на свою память, но и изучают источники. И наоборот, в некоторые «истории», создававшиеся участниками событий, включались – в явной или скрытой форме – автобиографические фрагменты. В известном смысле это относится и к воспоминаниям Керенского[29].

Изучение культа Керенского невозможно без использования портретов, плакатов, почтовых карточек, шаржей и карикатур, значков и жетонов с изображениями вождя[30]. Исследование визуальных источников позволяет судить иногда о «спросе на Керенского»: готовность потребителей приобретать его изображения свидетельствовала о популярности лидера. Не все источники такого рода доступны сейчас исследователям – многие отсутствуют в музейных коллекциях и каталогах коллекционеров, но в этом случае историки могут воспользоваться различными их описаниями в современной событиям прессе, в письмах и дневниках.

Главное внимание в этой книге уделено тем образам вождя, которые создавались и распространялись в марте – июне 1917 года, хотя в случае необходимости я выхожу за эти хронологические рамки. Во многих работах историков данный период рассматривался как особый – «мирный период развития революции», «период двоевластия». Однако выбор именно этого временного отрезка был связан для меня не только с историографической традицией. Все перечисленные группы источников – речи Керенского, пропагандистские материалы, политические резолюции, документы личного происхождения, воспоминания, визуальные источники – я изучал, исследуя весь период революции 1917 года[31]. Работа же с этими источниками позволяет сделать вывод о том, что для становления культа вождя важен был именно этап с марта по июнь. У главы Временного правительства оставалось много поклонников летом и даже осенью 1917 года: можно привести немало газетных заметок и политических резолюций, поддерживавших его. Однако при этом сторонники Керенского продолжали использовать те положительные образы, которые были созданы еще на начальном этапе революции – арсенал средств прославления лидера сформировался уже в мае-июне. Новые образы главы Временного правительства, появлявшиеся позже, были нацелены уже на делегитимацию вождя.

Каким образом, с помощью каких приемов укреплялся (и ослаблялся) авторитет Керенского в марте – июне 1917 года? Какие культурные формы его авторитет принимал, какая тактика при этом использовалась? Какие фазы прошел данный процесс? Как особенности политической борьбы в марте – июне 1917 года влияли на различные проекты легитимации/делегитимации Керенского? Какие силы и какие интересы за этим стояли?

На перечисленные вопросы я и пытаюсь ответить в этой книге.

Глава I. Революционная биография и политический авторитет

В мае 1917 года Керенский, ставший военным и морским министром, издал напоминающий царский манифест приказ, который содержал яркую автобиографическую характеристику: «Безмерно тяжело новое бремя мое, но как старый солдат революции, беспрекословно подчиняясь суровой дисциплине долга, я принял перед народом и революцией ответственность за армию и флот»[32].

Тридцатишестилетний министр причислял себя к ветеранам освободительного движения, привыкшим к революционной дисциплине, и это служило обоснованием его собственного права требовать «железной» дисциплины от подчиненных ему военнослужащих. Подобный прием Керенский неоднократно использовал и в своих речах, обращенных к солдатам и матросам. Такого рода заявления должны были укреплять авторитет революционного политика, ставшего государственным деятелем, а эта репутация требовала подтверждения событиями личной биографии. Соответственно, и сам министр, и его сторонники разными способами постоянно напоминали о тех эпизодах жизни Керенского, которые были пригодны для политического использования в 1917 году.

Необходимо рассмотреть это «биографическое» измерение формирования авторитета революционного вождя, выявить роль Керенского, его сторонников и союзников, иных участников политического процесса, распространявших сведения о жизненном пути популярного лидера. Важно также выявить, какие эпизоды жизни Керенского использовались особенно часто, а какие подлежали редактированию и даже забвению. Необходимо рассмотреть и вопрос о том, как биография вождя связывалась с новой политической традицией, новой картиной исторического прошлого России. Интерес представляют и усилия противников Керенского, которые в своих целях использовали собственные интерпретации различных аспектов его жизни.

Биография политика в данном случае не является специальным предметом изучения – для задач этого исследования она важна лишь в той степени, в какой использовалась или игнорировалась в политической борьбе 1917 года.

1. Биографии и биографы

В 1917 году информацию о жизни Керенского можно было получить из различных источников: из свидетельств самого министра, из воспоминаний его современников, из упоминаний в речах других политиков, в заметках журналистов, в резолюциях разного рода; все это дополнялось всевозможными слухами. На основе такой информационной мозаики у жителей революционной России и создавались более или менее правдоподобные картины жизни политического лидера до революции. Особое значение имели тексты, специально созданные для ознакомления читателей с биографией Керенского.

Разные причины заставляли писателей и журналистов, членов всевозможных комитетов и представителей военного командования обращаться к истории жизни Керенского, цитировать его речи и вспоминать его поступки. Одни желали укрепить авторитет своего вождя, другие откликались на общественный запрос, ибо интерес к жизненному пути популярного политика был велик. Нельзя сбрасывать со счетов и материальные соображения: издатели газет и владельцы книгоиздательств готовы были заказывать и оплачивать тексты на востребованную тему, ведь Керенский в то время «хорошо продавался». Министр не мог непосредственно влиять на все проекты создания своих жизнеописаний, но, как мы увидим далее, часто он сам и (или) его ближайшее окружение инициировали появление подобных текстов, способствовали их созданию и распространению.

Керенский хорошо умел работать с прессой, а его сотрудники знали, как и когда делиться актуальной и интересной информацией с влиятельными журналистами, охотившимися за новостями. Несмотря на свою чрезмерную занятость, министр находил время для бесед с издателями и журналистами, писателями и редакторами, знакомил их со своей интерпретацией меняющейся ситуации, давал им рекомендации относительно освещения разных политических вопросов. Порой, однако, Керенский публично заявлял, что не читает те разделы газет, в которых речь идет о нем самом. Возможно, министр и не кривил душой, но он не упоминал, что регулярно изучает обзоры периодической печати, которые для него постоянно готовили его сотрудники. Керенский создавал информационные и пропагандистские структуры в Министерстве юстиции, а затем и в Военном министерстве. Они страдали многими недостатками (российская пропаганда военного времени вообще существенно уступала германской и британской), но по сравнению с другими ведомствами Временного правительства Керенский и его сотрудники действовали энергично и инициативно, активно влияя на прессу и получая информацию о состоянии общественного мнения[33].

В распоряжении Керенского оказался после революции важный ресурс. «Приказ № 1», подписанный им в качестве министра юстиции в дни Февраля, поручал академику Н. А. Котляревскому вывести из Департамента полиции все бумаги и документы, «какие он сочтет нужным», чтобы доставить их в Академию наук[34]. Секретные материалы Охранного отделения содержали важную информацию, касавшуюся множества современников, и следовало озаботиться сохранением этих документов. Впрочем, не все они были переданы в Академию наук. Так, в Министерство юстиции было доставлено досье самого Керенского, заведенное на него тайной полицией еще в 1905 году[35]. Журналистам демонстрировали эти документы, их разрешалось цитировать. В газетах появились и довольно обширные публикации о Керенском, в которых использовались документы Охранного отделения[36]. В прессе сообщалось об аналогичных разысканиях, предпринятых местными активистами в провинциальных полицейских архивах[37].

Центральный комитет Трудовой группы, к которой принадлежал в Государственной думе Керенский, выпустил специальную брошюру, содержавшую выдержки из его досье и два полицейских циркуляра 1915 года, напечатанных в ней полностью. Тираж издания был по тем временам весьма большим – 50 тысяч экземпляров[38], что свидетельствовало о солидном финансировании этого проекта. Как заявляли публикаторы, подборка документов, подготовленных в свое время профессионалами политического сыска, позволяла составить объективное и непредвзятое представление о масштабах революционной деятельности Керенского: «Донесения охранников и жандармов составлены до революции и идут из враждебного лагеря, отчего будут рассказывать объективнее нас». В предисловии (оно датировано 18-м июня) говорилось: «Он не пришел на готовое, но днями и месяцами трудился над подготовкою того переворота, главным деятелем которого ему суждено было стать»[39]. Отобранные документы свидетельствовали о том, как информаторы и аналитики Охранного отделения описывали политическую, прежде всего нелегальную, деятельность Керенского. Далее мы увидим, что порой они приписывали ему и такие поступки, которых он не совершал, однако в условиях революции даже преувеличения, «подтвержденные» экспертизой политических противников, способствовали укреплению революционного авторитета главного героя публикации. Наверняка это издание появилось благодаря содействию министра или его сотрудников.

Было опубликовано и несколько сборников речей и приказов Керенского, включая и тексты его дореволюционных выступлений в Государственной думе. Особое внимание уделялось тем речам, которые в свое время были запрещены к публикации. И в этих случаях можно предположить личное участие министра в подготовке изданий. Так, в некоторых брошюрах указывалось, что он предоставил публикаторам подлинные стенограммы своих выступлений (в официальных думских публикациях они порой подвергались правке). Сторонники Керенского, издававшие после революции его речи, приводили в предисловиях к публикациям краткие жизнеописания оратора, помещая политика в исторический пантеон известных «борцов за свободу». Так, например, в предисловии к сборнику речей Керенского, выпущенному в Киеве издательством социалистов-революционеров «Благо народа», его имя упоминалось наряду с именами главных героев этой партии – народовольцев и членов Боевой организации эсеров, а жизненный путь лидера рассматривался как важная часть истории революционного движения. Краткая же биография вождя излагалась следующим образом:

И до революции А. Ф. Керенский пользовался широкой известностью как лидер трудовой партии в Государственной Думе, как расследователь ленских событий, как автор запроса, обращенного к правительству по поводу расстрела рабочих на ленских приисках.

Неоднократно выступал Керенский в защиту инородцев, особенно евреев, которых больше всего угнетал царский деспотизм.

За несколько дней до революции царские министры решили потребовать от Государственной Думы исключения Керенского для предания его суду за речь, произнесенную им 16 февраля, против царя и правительства, а 26 февраля эти же министры вместе с царем были арестованы и Керенскому поручена охрана их[40].

В этом тексте отмечены наиболее важные и яркие вехи жизнеописания Керенского, относящиеся к думскому периоду его деятельности: расследование Ленского расстрела, защита национальных меньшинств, антиправительственные речи в Думе, арест царских министров.

Некоторые издания соединяли сведения о жизни министра с выдержками из наиболее известных его речей. Так, в Петрограде не ранее июня была выпущена брошюра «Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. Его жизнь, политическая деятельность и речи»[41]. В этой наспех составленной публикации коротко излагалась биография министра и цитировались – иногда весьма подробно – его выступления и приказы.

В 1917 году жизнь вождей стала предметом интереса публики и описаний биографов, но ни один деятель Февраля не удостоился такого количества популярных жизнеописаний, как Керенский. Это объясняется и особым общественным интересом к личности министра, и значительными финансовыми ресурсами, инвестированными в его прославление, и политическими потребностями тех сил, которые его поддерживали. Наконец, среди писателей и публицистов было немало искренних сторонников известного политика – они охотно и творчески превозносили его, получая соответствующие заказы, а может быть, и инициируя их.

Первым биографом Керенского стал Василий Васильевич Кирьяков (1868–1923). Его очерки, вышедшие в 1917 году, были подготовлены и опубликованы при содействии Керенского, а возможно, и по его просьбе. Автор был давно знаком с революционным министром. Народный учитель, активист общественных учительских организаций и известный в радикальных кругах публицист, Кирьяков стал в 1905 году видным деятелем Всероссийского крестьянского союза, он избирался во II Государственную думу[42]. Когда руководители Крестьянского союза были арестованы и отданы под суд, Керенский в качестве адвоката защищал Кирьякова. Они и впоследствии поддерживали отношения. В 1917 году Кирьяков печатался в изданиях трудовиков, а осенью взял на себя руководство петроградской газетой «Народная правда», выпускавшейся сторонниками Керенского на американские средства[43]. Весьма вероятно, что биографии министра, подготовленные этим автором, были составлены по заказу самого министра или его сотрудников.

В популярном иллюстрированном журнале «Нива» в мае 1917 года Кирьяков опубликовал специальный очерк, посвященный дореволюционной деятельности Керенского, сопровождавшийся фотографиями министра, в том числе и портретом, сделанным уже после революции[44]. Повествование о жизненном пути политика не было завершено журналом; читателям сообщалось, что автор очерка готовит к печати в издательстве «Народная власть» специальную брошюру, посвященную жизнеописанию «борца за свободу». В ней предполагалось изложить действия министра и «в светлые дни революции, как гения русской свободы»[45]. Действительно, в этом петроградском издательстве, созданном правыми эсерами, Кирьяков вскоре опубликовал (под псевдонимом «В. В-й») брошюру «А. Ф. Керенский»; в ней также была воспроизведена фотография Керенского-министра. Первые главы представляли собой переработанный и сокращенный вариант очерка, опубликованного ранее в «Ниве». Работу над брошюрой автор завершил в первой половине мая и довел повествование о жизни министра до этого времени. В свой текст Кирьяков включил собственные воспоминания о встречах с Керенским, газетные публикации эпохи революции, документы из архивов полиции (очевидно, последние были предоставлены сотрудниками министра). Автор подробно цитировал некоторые важные речи политика – стилистически неоднородный текст биографии порой превращается в плотную подборку цитат.

В описании Кирьякова его герой – «первый гражданин свободной России, первый народный трибун-социалист, первый народный министр юстиции, министр правды и справедливости». Керенский для Кирьякова не только главный лидер Февраля, но и важный символ революции: «Словом, нет теперь популярнее человека, нет известнее имени Александра Федоровича Керенского. Оно стало и у нас, и за границей как бы благородным символом благородной Великой Русской Революции»[46].

По сравнению с другими биографиями Керенского, изданными в 1917 году, тексты Кирьякова – наиболее «народнические» и «морализующие». В его жизнеописании министра можно встретить и тему «неотплатного долга» интеллигенции, и романтизацию многострадального «народа», им присуща этизация социальных, политических проблем и романтизация «борца за свободу». Эти тексты – откровенно партийные: автор стремится привлечь читателей на сторону социалистов-революционеров. Биография политика описывается Кирьяковым как неразрывная часть истории революционного движения, изложенной с позиций правых эсеров (не только большевики, но и некоторые умеренные социалисты, в том числе и однопартийцы автора, оцениваются им критически). Своего героя Кирьяков описывает как носителя народнического мировоззрения, который демонстрирует редкий политический дар лидера, позволяющий ему осуществлять особую связь с народом: «А. Ф. Керенский умеет заглянуть в самую душу народа, всколыхнуть в ней своими речами все таящееся великое и святое, слиться сам с ней в творческом процессе и тем навсегда притянуть ее к себе»[47].

Данные Кирьяковым портретные характеристики выделяют энергию политика и его искреннюю преданность революции: «Бурный и порывистый в движениях и речах, он весь – огонь, весь революционное чувство. Близкие друзья говорят про него: “Не ходит, а бегает; не говорит, а стреляет”»[48]. Психологическая же характеристика лидера должна была показать читателю, что герой повествования Кирьякова может обладать и удивительным даром предсказания, который и делает его вождем революции: «Особенность психики А. Ф. Керенского – нервная чуткость к политическим событиям, доходящая часто до предвидения их»[49].

Кирьяков был и автором популярных жизнеописаний тех ветеранов народнического движения, которые в 1917 году поддерживали Керенского[50]. В этих очерках используются те же приемы: через идеализированные биографии героев и мучеников, ветеранов движения, Е. К. Брешко-Брешковской и Н. В. Чайковского, автор описывает историю революционных организаций. И здесь Кирьяков пристальное внимание уделяет особой эмоциональной связи, с одной стороны, своих героев, выполняющих личный нравственный долг, и, с другой стороны, народа, который они стремятся освободить. Тема взаимной любви, любви революционеров к народу и ответной любви народа к своим героям-освободителям, играет большую роль в хорошо разработанном к тому времени жанре народнической политической агиографии, в котором работал Кирьяков, и эта же тема развивается им и в жизнеописании Керенского.

Другая брошюра, посвященная Керенскому, принадлежала перу Олега Леонидовича Леонидова (Шиманского, 1893–1951), профессионального прозаика, поэта, драматурга, переводчика, критика и публициста, который приобрел впоследствии известность как автор сценариев для знаменитых советских кинофильмов[51]. Во время революции Леонидов находился в рядах армии, однако, похоже, трудился преимущественно в качестве пропагандиста; как бы то ни было, воинская служба не мешала ему часто публиковаться. Леонидов имел возможность работать с полицейскими документами, пишет он и о своих личных встречах с Керенским – так что и в этом случае весьма вероятно, что министр содействовал выпуску своей биографии. Брошюра Леонидова «Вождь свободы А. Ф. Керенский» была опубликована московским издательством «Кошница» (тиражом 24 тысячи экземпляров); работа над первой редакцией текста завершилась в конце мая. Можно предположить, что эта брошюра пользовалась читательским спросом: вскоре вышло второе издание, которое было дополнено несколькими абзацами, освещавшими последующую деятельность военного министра; обложку второго издания брошюры украшал портрет Керенского. Работу над этой редакцией текста Леонидов завершил вскоре после создания в июле второго коалиционного правительства, когда Керенский уже стал министром-председателем.

Издательство «Кошница» опубликовало еще две пропагандистские брошюры Леонидова, они должны были способствовать укреплению дисциплины в армии[52]. Показательно, что в одном из этих текстов он ссылался на авторитет популярного министра, которого именовал «славным вождем», «вождем свободы». Леонидов писал: «…солдат обязан верить Керенскому и должен понять, [что] народный министр, первый и лучший друг народа, не станет злоупотреблять доверием страны и не пошлет на смерть ни одного солдата, если того не требует дело свободы»[53]. И в этих текстах автор стремится обосновать авторитет вождя, ссылаясь на его жизненный путь, на его революционные и патриотические заслуги: «Он защищал нас еще от царского произвола, когда за такую защиту ему грозила виселица, и он только чудом избег ее. Керенский защищает нас и теперь – от произвола тех гнусных предателей, которые, не дорожа ни Россией, ни свободой, сеют рознь в наших рядах»[54].

Вместе с тем очерк жизни Керенского, подготовленный Леонидовым, разительно отличается от этих брошюр, которые никак нельзя назвать удачными пропагандистскими изданиями. Автор в них чрезмерно многословен, его аргументы повторяются – сложно представить, чтобы солдаты заинтересовались подобными сочинениями. Жизнеописание же Керенского кажется написанным другим человеком, здесь чувствуется увлеченность Леонидова, его искренний интерес к объекту описания. Этот текст – наиболее беллетристический из всех биографий революционного министра, выпущенных в 1917 году: Леонидов стремился написать живо и ярко. Подобно Кирьякову, он разрабатывает тему особой связи вождя и народа, но использует для этого иной стиль, отличный от канона народнического прославления «борца за свободу», и Керенский предстает не героем-мучеником, а героем-победителем. Леонидов скрещивает жанр народнической агиографии с приемами описания знаменитостей начала ХХ века в массовых изданиях, создает запоминающиеся портреты министра и образно характеризует его ораторскую манеру. Показательно, что в брошюре Леонидова слово «вождь» вынесено в заголовок; само по себе это свидетельствует о том, что подобная характеристика политика была важна для автора и издательства. Если эсер Кирьяков изображает Керенского верным членом партии социалистов-революционеров, последовательным продолжателем народнической традиции, то в описании Леонидова министр предстает лидером нации, вождем всего народа. Этот текст, пожалуй, наиболее «вождистский» по сравнению с другими биографиями Керенского, и в данном отношении автор также отходит от народнического канона описания героя. Притом для Леонидова Керенский не только «лучший сын народа» и «истинный народный трибун», но и «Волею Божьей народный избранник»[55]. Вряд ли здесь следует видеть прямое влияние монархической традиции, но текст Леонидова сложно назвать сочинением убежденного демократа. В добавлениях, которые были сделаны во втором издании, темы веры вождю, преданности ему и даже слияния с ним были еще более усилены: «Керенский в русском народе и русский народ в нем»; «Но пока есть Керенский, есть и должна быть вера в будущее»; «Грядущий день в руках народа, покуда он с Керенским, всеми признанным вождем свободы»[56].

Подобно Кирьякову, Леонидов описывает Керенского как важнейший политический символ и в разработке этого образа идет еще дальше, применяя такие риторические приемы прославления политического вождя, которые впоследствии использовались при прославлении уже других лидеров: «Имя Керенского стало уже нарицательным. Керенский – это символ правды, это залог успеха; Керенский – это тот маяк, тот светоч, к которому тянутся руки выбившихся из сил пловцов, и от его огня, от его слов и призывов получают приток новых и новых сил для тяжелой борьбы»[57].

Характеризуя личность вождя, Леонидов особенно подчеркивает удивительную «искренность» «пламенного энтузиаста» революции. Показательно, что слово «энтузиаст» встречается в тексте несколько раз[58]. Описывая же внешность Керенского, Леонидов особое внимание уделяет его взгляду, вновь и вновь обращаясь к взору вождя: «стальные непреклонные глаза», «стальные глаза», «суровые неподвижные глаза»… Вождь может быть физически слаб, даже болен (автор пишет о «тщедушном и щуплом» усталом человеке), но его взгляд говорит о силе и воле, о проницательности и умении властвовать: «Мрачным, властным и негодующим взором Керенский смотрит исподлобья сурово». Политический лидер глядит на собеседника «острым и тяжелым взглядом, который трудно выдержать»[59]. Такая портретная характеристика позволяет автору создать образ сильного, волевого и жесткого политика.

Читатель начала ХХ века, знакомившийся с брошюрой Леонидова, мог бы вспомнить различные тексты, предвещавшие появление «нового человека». Таким представляли Керенского, как мы увидим далее, и другие авторы.

В Одессе книгоиздательство «Власть народа» М. И. Рудмана выпустило брошюру «А. Ф. Керенский народный министр», которая была подписана «Е. В-чъ»[60]. Работа над текстом была завершена во второй половине июля. Одесский биограф Керенского сочувствовал партии социалистов-революционеров. Можно также предположить, что он использовал тексты В. В. Кирьякова; во всяком случае, и здесь биография политика связывается с историей эсеров, обе брошюры близки по стилю, по манере отбора и организации материала. Автор, подобно Кирьякову, обильно цитирует речи Керенского, использует он и документальные публикации 1917 года, и семейные фотографии министра. И в этом жизнеописании присутствуют портретные зарисовки, изображающие политика, сделанные очевидцем его выступлений (можно предположить, что он сам слышал речи своего героя). Последний параграф посвящен «личности Керенского». Одесский биограф был уверен, что «народному министру» суждено остаться в истории как создателю нового строя, как олицетворению революции:

Когда мирная жизнь народов, повинуясь незримому ходу исторических законов, выходит из своих берегов – на гребне пенящихся волн взбаламученного моря показываются люди, имена которых впоследствии с любовью и гордостью хранит народная память. Великая русская революция создала уже человека, так тесно слившегося с ней, что не разберешь подчас: он ли ведет события, события ли ведут его. Это – Александр Федорович Керенский, первая любовь свободной России, гражданин, отменивший смертную казнь, вождь «батальонов смерти»[61].

И в этом тексте автор, описывая уникального вождя-спасителя, также использовал тему «любви», «первой любви» и тему «слияния» вождя и народа.

В Петрограде весной 1917 года начал выходить общественно-политический еженедельник «Герои дня: Биографические этюды». Предполагалось, что в нем будут публиковаться очерки жизни выдающихся современников: назывались имена К. Брантинга, Е. Брешко-Брешковской, А. Брусилова, В. Бурцева, Э. Вандервельде, В. Вильсона, М. Горького, А. Гучкова, К. Либкнехта, П. Кропоткина, В. Ленина, Д. Ллойд Джорджа, других российских и зарубежных политических и общественных деятелей[62]. Показательно, однако, что первый же выпуск данного издания оказался посвящен знаменитому революционному министру. Это само по себе свидетельствовало о популярности Керенского. Тан (Владимир Германович Богораз, 1865–1936), участник народовольческих кружков, ставший известным этнографом, лингвистом и писателем, представил в этом выпуске свой очерк «А. Ф. Керенский. Любовь русской революции»[63]. Тан, который, подобно Кирьякову, участвовал в деятельности Всероссийского крестьянского союза, стал и одним из организаторов Трудовой группы, т. е. политически автор очерка был близок к Керенскому, которого знал лично; общался Тан, по-видимому, и с членами семьи Керенского[64].

Тема политической любви к Керенскому, вынесенная Таном в заголовок, присутствует, как мы видели, и в других популярных биографиях министра, но в очерке Тана она звучит особенно сильно: «Я бы назвал его “Любовью революции”, первой девственной любовью», – пишет автор. К этой теме он возвращается и в конце своего очерка: «У Русской Революции будет много любимцев и интимных избранников, но первая девственная любовь молодой Революции никогда не пройдет, никогда не забудется»[65]. Тан, подобно другим биографам Керенского, напоминал читателю о принадлежности своего героя к социалистам-революционерам, указывая при этом на его совершенно особое место в партии: «Керенский является высшим типом “эсера”. Он яркий представитель того поколения героев, которые бросали в борьбу личное бесстрашие свое, напряжение своего духа, высоту своего подвига. Таков был Каляев, таков был Сазонов»[66]. Подобное свидетельство ветерана революционного движения имело особый вес для читателей, но вряд ли все руководители партии с ним согласились бы.

Тан, как и другие биографы Керенского, пишет о «пророчествах» своего героя и именует его «вождем»: «Он становится как бы духовным центром России, ее ответственным вождем». Автор также повторяет мотив особого взгляда Керенского: «В этих широко открытых глазах таится что-то львиное»[67].

После Июльского кризиса, когда Керенский возглавил Временное правительство, некий прапорщик В. Высоцкий написал брошюру «Александр Керенский»; ее издала Московская просветительная комиссия при Временном комитете Государственной думы. Большую часть продукции этого издательства составляли брошюры, которые в популярной форме знакомили читателей с различными явлениями общественной и политической жизни. Повествование о Керенском – единственное произведение биографического жанра в каталоге изданий Московской просветительной комиссии; это само по себе свидетельствует об общественном интересе к жизни министра. Высоцкий, подобно другим биографам Керенского, тоже широко цитировал его речи и приказы. В отличие от других авторов жизнеописаний министра, Высоцкий не затрагивал дореволюционный период. Свое повествование он начал с 27 февраля 1917 года и особое внимание уделил деятельности Керенского в качестве военного министра. Автор признает успехи «заклинателя разбушевавшейся солдатской стихии»: «И армия послушалась его, послушалась как своего вождя»[68].

Вместе с тем это была, пожалуй, единственная опубликованная в 1917 году биография министра, в которой содержалась и осторожная его критика: Высоцкий полагал, что не все преобразования в вооруженных силах были достаточно продуманы, порой же они были просто нереалистичны, а необходимость борьбы с большевизмом военный министр осознал слишком поздно. Однако автор поддержал политику Керенского и призывал своих читателей услышать голос неутомимого «собирателя русской земли». Этот образ «собирателя», заимствованный из традиционного патриотического дискурса, не был характерен для языка большинства социалистов, и вряд ли автор принадлежал к их числу. Очевидно, именно с Керенским Высоцкий связывал надежды на стабилизацию ситуации в стране. И, критикуя военного министра, главную ответственность за развал армии Высоцкий возлагал на «руководящие круги русской демократии», т. е. на лидеров умеренных социалистов, с их неумелыми и самоуверенными действиями[69]. Подобная оценка ситуации могла восприниматься как призыв к министру дистанцироваться от руководящих центров меньшевиков и эсеров.

Подобно другим первым биографам политика, Высоцкий отмечает и крайнюю усталость «больного и изнуренного» Керенского, и воодушевление претендующего на искренность лидера, «великого энтузиаста» и «романтика», оказывающего «почти гипнотическое» воздействие на массы. Автор и этого текста неоднократно указывает на особые отношения вождя и народа, на эмоциональную связь министра и его аудитории: «…навстречу ему несутся взрывы того же вдохновенного восторга, того же ответного энтузиазма, которым охвачен и сам оратор…»; «Народ чувствует Керенского, и Керенский чувствует народ»; «Народ сам “творит Керенского”, сам создает вокруг него атмосферу безграничного доверия и любви, в которой каждое его слово может принимать какую-то библейскую мощь»[70]. Причину же влияния Керенского, подобно некоторым другим его биографам, автор видит не только в искренности политика и его способности «гипнотически» воздействовать на слушателей, но и в настоятельной потребности «народа» иметь сильного властителя: «К тому же в нем самом [в народе] живет тоска по каким-то “Керенским”, по ком-то, кому он хочет поверить, отдать душу, за кем он хочет идти, кому в руки он хочет сам отдать власть, чтобы ей подчиниться»[71]. Такое понимание отношений, складывающихся между лидером и «народом», может быть созвучно тексту Леонидова, но оно уже совсем далеко от народнического канона прославления героев революционного движения в том его варианте, который развивался Кирьяковым.

Осенью того же года Лидия Марьяновна Арманд (урожденная Тумповская, 1887–1931) написала брошюру «Керенский»[72]. Это была последняя биография министра, выпущенная в 1917 году. Арманд принадлежала тогда к правому крылу партии социалистов-революционеров, у нее была репутация «бурнопламенного» оратора, а левые эсеры в мае именовали ее статьи «социал-шовинистическими» и «социал-патриотическими». Иными словами, политически она была близка к Керенскому[73]. Можно предположить, что и упомянутое издание вышло при поддержке со стороны какой-либо организации правых эсеров[74].

Как и другие биографы Керенского, Арманд включила в текст биографии воспоминания о собственных встречах с товарищем по партии: «Я знала его еще львенком. В 1906 году в Петрограде встречалась с ним только по партийным делам»[75]. Арманд кончила работать над брошюрой 15 сентября, и текст несет отпечаток этого времени. Защита своего вождя от усилившихся нападок «слева» и «справа» – главная задача автора: «Лев ранен… Он ранен клеветой и демагогией. И кто только не пытается теперь лягнуть его». При этом образ Керенского, жертвующего собой ради революции, сакрализуется, автор даже сравнивает политика с Христом: «Быть может он уже на верхней ступени своей алой Голгофы… Придет время, и толпа будет требовать памятников Керенскому. Она сложит про него легенды. Она будет петь о нем песни. Теперь она во власти “первосвященников”… “Распни его!”»[76]

Арманд пылко защищает своего политического избранника от нападок противников, в том числе и от его оппонентов в рядах партии эсеров, которые, по ее мнению, нанесли министру «самый нестерпимый удар». Если другие биографы стремились умножить славу Керенского и придать ей должное политическое оформление, то Арманд прежде всего дает отпор тем, кто ставил под сомнение его авторитет лидера. Она не отрицает ошибок министра, но обосновывает его право их совершать: «А ошибок у Керенского много… Как не быть ошибкам у того, кто знает одно правило поведения: занимать самое трудное место, трудное и внешне, и внутренне?» Вновь возвращается она к этой теме в конце брошюры: «Как не быть большим ошибкам у большого человека, который со страстью отчаяния влюблен в обреченную родину и который бесконечно одинок?»[77]

Портретная зарисовка министра, сделанная Арманд, также должна подтвердить его репутацию пламенного революционера: «Он кипел на работе, он появлялся всюду, где нужно было уладить, успокоить, умиротворить. Бледный, радостно-напряженный, он часто изнемогал от утомления и страстного волнения, и не раз его речь заканчивалась обмороком. Он горит огнем, который светит»[78].

Как видим, среди первых биографов Керенского были талантливые авторы; имена некоторых из них хорошо известны историкам литературы и науки. Арманд, Кирьяков, Леонидов, Тан сами знали Керенского, в биографические очерки они включали фрагменты воспоминаний, приводили слова министра, высказанные в личных беседах. Иногда авторы жизнеописаний лидера цитировали документы, опубликованные и неопубликованные, в том числе материалы, извлеченные из полицейских архивов (Кирьяков, Леонидов). Большинство авторов использовали прессу революционной поры. В качестве иллюстраций к некоторым текстам публиковались фотографии из личного семейного архива Керенского. Наверняка первоначально согласие на это было получено у родных министра, а скорее всего, и у него самого. Некоторые биографы Керенского явно пользовались его доверием и поддержкой.

Большая часть указанных текстов была создана в мае – июне 1917 года, в то время когда Керенский, став военным и морским министром, готовил наступление русской армии. Как мы увидим далее, именно в этот период складывались важнейшие элементы политического культа революционного вождя, и популярные биографии Керенского отражали данный процесс.

Особую активность в создании биографий лидера проявили неонародники – трудовики и, более всего, правые эсеры. В текстах Кирьякова и Арманд нашли отражение внутрипартийные конфликты, в них содержалась критика левых эсеров и даже некоторых «центристов» – тех, которые осуждали Керенского.

В то же время Леонидов и Высоцкий изображают героя своего повествования надпартийным общенациональным лидером, и это влияет на стиль их сочинений.

Биографии Керенского, выпущенные в 1917 году, эмоционально насыщены. Авторы стремились не только обеспечить политическую поддержку лидеру, делая описания его жизни инструментом легитимации, – они желали передать своим читателям необходимую политическую эмоцию. Особенно сильно звучит в этих повествованиях тема влюбленности и любви, взаимной и сильной любви народа и народного вождя; влияние этого чувства, похоже, испытали и некоторые первые биографы Керенского.

Не следует преувеличивать воздействие популярных биографий министра на общественное сознание той поры. Вместе с тем эти тексты представляют немалый интерес для понимания того, как сторонники и союзники Керенского выстраивали его образ. В биографиях нашли отражение некоторые важные особенности политической культуры эпохи революции; эти тексты представляют собой интересный источник для изучения попыток создания образа нового лидера новой страны, выработки новой риторики политической легитимации.

2. Юность вождя

Кирьяков саму дату рождения Керенского считал знаменательной. История революционного движения становилась фоном для описания детства будущего «борца за свободу»:

Первый вздох А. Ф. Керенского (он родился 22 апреля) почти совпал с последним вздохом великих борцов за свободу России – народовольцев Софии Перовской, Андрея Желябова, Тимофея Михайлова, Кибальчича и Рысакова, задушенных по приказанию Александра III на Семеновской площади.

Первые его детские движения, первый его детский лепет почти совпали с последним движением, последним лепетом испуганной России[79].

Место рождения Керенского, Симбирск, для Кирьякова также было значимым – оно влияло на выбор жизненного пути героя его повествования: «Волга несла ребенку не только “песни, подобные стону”, но и вольные песни о любимом народном герое Стеньке Разине, знаменитый утес которого находится как раз около Симбирска»[80]. Читателю давалось понять, что Керенский с детства находился в поле влияния памяти о народных страданиях и великих восстаниях прошлого, укорененной в этих местах, и она уже тогда воздействовала на его мироощущение.

Биография, созданная Кирьяковым, соответствовала канону народнического описания жизни героя революции. Историю взаимной любви Керенского и России он описывал, придавая особое значение месту и времени рождения будущего вождя. Другие же авторы, напротив, не считали нужным много говорить о детстве и юности политика. «Личная жизнь А. Ф. Керенского, как жизнь многих великанов мысли и дела, бедна внешними событиями. Он как будто берег себя для огромного дела, чтобы сжечь всю свою энергию и силу потом, в огне всероссийского пожара. Его биография – биография обыкновенного русского интеллигента», – заявлял одесский жизнеописатель министра[81]. Однако обыкновенность раннего периода жизни Керенского тоже играет здесь пропагандистскую роль – служит для обоснования его особого авторитета: вождь, «великан мысли и дела», первоначально неотличим от других, он один из многих; тем самым подчеркивается его демократизм, его корневая связь с рядовой интеллигенцией, типичным представителем которой он, по мнению автора, является. Лишь в дни великих испытаний можно увидеть величие лидера, который набрал силы, проведя свое детство и юность в «обычной» и «простой» среде.

Кирьяков же, опираясь на свидетельство самого министра, сообщал: «Первые детские воспоминания А. Ф. Керенского – тогда еще шестилетнего ребенка – это, по его словам, смутные воспоминания о тихом ужасе, охватившем Симбирск, когда там узнали о казни сына местного директора народных училищ, студента Александра Ильича Ульянова (родного брата нашего “пломбированного” Н. Ленина) за участие его в попытке последних народовольцев казнить… царя Александра III…»[82]. (Нельзя тут не вспомнить стандартные советские жизнеописания Ленина, непременно упоминавшие о судьбе Александра Ульянова как о решающем моменте, определившем дальнейшую жизнь вождя.)

Не все биографы Керенского упоминали о его родителях. В некоторых текстах сообщалось, что его отец в момент рождения Александра был директором гимназии в Симбирске[83]. Богораз-Тан не вполне точно писал: «Отец его… был учителем русского языка в Симбирске, впоследствии директором гимназии в Казани»[84].

При этом никто из биографов Керенского во время революции не указывал, что в 1887 году Ф. М. Керенский получил «генеральский» чин действительного статского советника, а через два года был назначен на должность главного инспектора училищ Туркестанского края. Иными словами, отец будущего министра сделал довольно удачную административную карьеру в Министерстве народного просвещения, что было не слишком полезно для создания революционной биографии Керенского-младшего[85]. (Это также напоминает канонические советские биографии Ленина, в которых делался акцент на «демократическом происхождении» вождя, но не говорилось о чине действительного статского советника, присвоенном И. Н. Ульянову[86].)

В биографиях Керенского, изданных в 1917 году, не писали и о его предках по отцовской линии. Подобно многим другим русским интеллигентам, министр происходил из семьи священников. Можно предположить, что такая родословная не была во время революции особенно полезна для укрепления авторитета политика. Никто из биографов Керенского в 1917 году не упоминал о матери Александра Федоровича – Надежде Александровне (урожденной Адлер), отец которой, офицер российской армии, возглавлял топографическую службу Казанского военного округа[87]. Между тем происхождение матери министра было тогда предметом частных разговоров: одни считали ее немкой, а другие – еврейкой[88]. (Слухи о еврейских корнях Керенского фиксировали в 1917 году, не позже июня, и русские периодические издания[89].) Иностранная фамилия матери и служебное положение деда с материнской стороны не считались факторами, способствовавшими укреплению репутации вождя Российской революции, поэтому, наверное, первые биографы Керенского о них и умалчивали.

В некоторых биографических очерках приводились фотографии Керенского-гимназиста[90]. Наверняка они были переданы издателям либо самим министром, либо его семьей. Тан, явно общавшийся с родными министра или с ним самим, указывал на школьные успехи будущего вождя: «А. Ф. Керенский обнаружил с детства исключительные способности. Он учился в Ташкенте, окончил гимназию первым, с золотой медалью» (и тут вновь нельзя не вспомнить советские биографии Ленина). Школьные успехи указывали на необычайную одаренность лидера, проявлявшуюся еще в детстве и юности, – полезный факт для укрепления его политического авторитета. Отмечал Тан и артистизм будущего лидера: «С ранней юности он проявлял черты духовного кипения, чувствовал влечение к музыке, к искусству, выступал артистом в “Ревизоре” и с успехом играл заглавную роль»[91].

Артистизм, как мы увидим далее, был в первые месяцы революции важен и для политических действий Керенского, и для его репрезентации. И все же об исполнении Керенским роли Хлестакова его биографы, как правило, благоразумно умалчивали: известные качества персонажа легко могли быть перенесены и на того исполнителя, который необычайно хорошо играл эту роль. Впоследствии, в период неудач главы Временного правительства, а затем и в эмиграции, его открыто сравнивали с героем Гоголя. Правая бульварная «Народная газета» А. А. Суворина, которая стала выходить после того, как Временное правительство закрыло ее предшественницу – «Маленькую газету», в середине июля 1917 года перепечатала заметку из немецкого периодического издания «Фоссише цайтунг»; это явно была попытка дискредитации политика. Автором текста был Фридрих Дюкмайер, немецкий учитель, преподававший в свое время в ташкентской гимназии. У него учился и юный Саша Керенский, которого Дюкмайер вспомнил в 1917 году. В заметке напоминалось о немецком происхождении Н. А. Адлер и о деде политика, которого автор даже именовал генералом. Гимназист Керенский вспоминался своему учителю тем, что «одевался с некоторой склонностью к франтовству», увлекался более всего светской жизнью, танцами, театральными постановками. Автору особенно запомнился Керенский в роли Хлестакова, «казалось бы, написанной исключительно для него». Наконец, отмечалось, что «и тогда уже» в нем поражала его бледность[92]. Болезненность министра, о которой, как мы увидим далее, много рассуждали, в этом рассказе представлялась чуть ли не врожденной.

По мнению Кирьякова, со времен обучения в гимназии Керенский определил свой политический выбор. Он якобы уже тогда решил посвятить свою жизнь освобождению народа:

Из всего прочитанного, слышанного и виденного живое воображение Саши Керенского творчески воссоздало всю вековую картину подневольной жизни всего русского народа – трудового, незлобивого, всевыносящего, всепрощающего, многострадального русского народа. И он полюбил его – этот трудовой русский народ – всем пылом молодой, юношеской любви, проникся глубоким уважением к первым борцам за свободу и счастье народа. Едва ли можно сомневаться, что первые герои, которым захотел подражать Саша Керенский, были борцы героической «Народной воли»,

писал автор, используя стиль прославления народниками своих кумиров. Даже место обучения будущего лидера представлялось фактором, революционизирующим юного гимназиста: «Ташкент – ворота Сибири. Стоны политических борцов за свободу России, томившихся в то время на каторге и в ссылке, были там ближе, сильнее»[93]. Кирьяков явно преувеличил революционность своего героя в школьные годы. Сам Керенский не упоминает в мемуарах ни о своих радикальных взглядах в то время, ни о чтении памфлетов, посвященных народовольцам. Напротив, в своих воспоминаниях он вовсе не описывает собственную гимназическую жизнь в стиле народнических агиографий: «Ни я, ни один из моих одноклассников не имели ни малейшего представления о проблемах, которые волновали молодых людей наших лет в других частях России, толкнувших многих из них еще в школьные годы к участию в нелегальных кружках»[94]. Кирьяков явно преувеличил радикализм Керенского-школьника, но именно так, по мнению народника, должно было протекать детство настоящего «борца за свободу», таков был канон жизнеописания «вождя народа», и традиция революционного подполья побуждала сторонников министра сочинять такую биографию, которая подкрепляла бы авторитет политического лидера.

Годы обучения Керенского в Санкт-Петербургском университете (1899–1904), сначала на историко-филологическом, а затем на юридическом факультете, были важны для жизнеописаний вождя, потому что в это время он «выработал свое миросозерцание, стройную систему мышления, которая и вывела его на путь чести, славы и спасения России», как отмечал одесский биограф министра[95]. Упоминание об осознанном образовании и самообразовании будущего политика не было случайным: «стройное мировоззрение», сознательно выработанное в результате самостоятельного овладения знаниями как в университете, так и за его пределами, являлось важной квалификационной характеристикой будущего радикального лидера.

Некоторые биографы Керенского упоминали о семейном положении министра, женившегося в 1904 году на Ольге Львовне Барановской[96]. Иногда текст сопровождался фотографиями, запечатлевшими супругу Керенского с сыновьями, Олегом и Глебом, иногда – самого министра со своими детьми[97]. Предполагалось, что и семейная жизнь вождя представляет общественный интерес. Наверняка в этих случаях семья Керенских также оказывала содействие авторам биографических очерков.

Авторы некоторых жизнеописаний министра явно преувеличивали политический радикализм студента Керенского и его близость к партии социалистов-революционеров: «Любовь к народу, обездоленному трудовому народу, все росла и ширилась в честной груди Керенского. Любовь эта и толкнула его к партии, наиболее близкой к народу, к крестьянству и к рабочим, к партии, написавшей на своем знамени: “Земля и воля всему трудовому народу. В борьбе обретешь ты право свое”, – к партии социалистов-революционеров», – писал Кирьяков, делая биографию своего героя все более партийной, более эсеровской[98]. В действительности же оппозиционность студента не получила в то время какого-то партийного оформления.

После окончания университета Керенский мечтал войти в группу «политических адвокатов», юристов, защищавших лиц, обвиняемых в совершении политических преступлений. Стать членом этого объединения было сложно: туда принимали лишь лиц, имевших определенную и устоявшуюся политическую репутацию, пользовавшихся особым доверием в радикальных кругах. К Керенскому же, выходцу из среды «бюрократии», сыну довольно видного чиновника Министерства народного просвещения, имевшего связи в столице, отношение этой среды поначалу было настороженным. Он даже испытал известные трудности при вхождении в корпорацию адвокатов, в которой господствовали либеральные и радикальные взгляды. В 1917 году биографы Керенского об этой его первоначальной неудаче не писали.

Керенский стал помощником присяжного поверенного. Молодой юрист, мечтавший о карьере «политического защитника», занимался организацией бесплатной правовой помощи бедным слоям Петербурга. Как и многие современники, он был потрясен событиями 9 января 1905 года, непосредственным свидетелем которых ему довелось стать. Керенский посещал родственников погибших демонстрантов, оказывая им юридическую помощь, подписал протест против ареста группы известных интеллигентов, пытавшихся предотвратить трагедию, и в связи с этим привлек внимание секретной полиции – на него было заведено особое досье. Издания 1917 года сообщали об этом читателям: внимание Охранного отделения к молодому юристу, засвидетельствованное документальной публикацией, подтверждало давнюю революционную репутацию министра[99].

Его одесский биограф писал: «Примыкая к партии эсеров, Керенский вместе с ней перенес все невзгоды “пятого года”. Несмотря на строгую конспирацию, несмотря на то, что партия берегла Александра Федоровича, чуя в нем незаурядную силу, он был арестован и посажен в тюрьму»[100]. Биограф существенно преувеличивал влияние Керенского в среде социалистов-революционеров, к которым тот в действительности скорее именно «примыкал», нежели принадлежал. Лидерам же партии молодой помощник присяжного поверенного вряд ли был в то время известен.

В мае 1917 года Керенский обозначал свою тогдашнюю позицию как радикальную: «…после 1905 года, при наступившем всеобщем утомлении, я был в числе тех, кто требовал наступления на старый режим»[101]. Напоминание о том времени, когда он требовал активизации действий против режима, могло обосновать его право настаивать на том, чтобы солдаты сдерживали собственные требования: для Керенского, занявшего пост военного министра, это являлось важной задачей.

23 декабря 1905 года молодой юрист был арестован – его обвинили в подготовке вооруженного восстания и в принадлежности к организации, добивавшейся свержения существующего строя. Однако 5 апреля 1906 года он был освобожден под особый надзор полиции, с запрещением проживать в столицах. Молодой юрист вновь отправился в Ташкент, где еще служил его отец. Вскоре с помощью своих родных и влиятельных друзей семьи он добился отмены этого распоряжения и возвратился в Санкт-Петербург уже в сентябре того же года[102].

Авторы жизнеописаний революционного министра не сообщали, что избежать ссылки ему помогли связи в «бюрократической среде», – они находили иные объяснения: «Тяжелых улик, однако, не оказалось, и будущий министр юстиции России был выпущен из русской тюрьмы», – повествовал одесский биограф[103]. Не писали они в 1917 году и о возвращении Керенского в Петербург: факт смягчения наказания не способствовал укреплению революционной репутации.

Упоминание же об аресте, напротив, было крайне важно. Так, вскоре после назначения Керенского на должность военного министра главная газета этого ведомства писала: «Несколько раз еще до своей политической работы как члена Государственной думы А. Ф. Керенский был арестован старой властью за принадлежность к крайним левым течениям»[104]. В специфических условиях того времени факт пребывания в тюрьме во времена «старого режима» мог рассматриваться как источник авторитета, даже как важное квалификационное требование для занятия подобного поста. Об аресте писали и биографы министра (Кирьяков, одесский автор), а Леонидов констатировал, явно преувеличивая тюремный стаж вождя: «И если когда-нибудь отдыхал Керенский, то только… в тюрьме»[105].

Арест был важен для политической карьеры, но не меньшее значение имело и возвращение в Санкт-Петербург: в провинциальной среде жизненная траектория Керенского была бы совершенно иной. Молодой юрист, вновь оказавшись в столице, опять занялся политической деятельностью, масштабы которой некоторые биографы преувеличивали. К примеру, одесский автор так описывал его роль в организации выборов во II Государственную думу: «Для подготовки к выборам была создана в Петербурге особая организация социалистов-революционеров, душой которой стал А. Ф. Керенский. Его самого партия по тактическим соображениям не выдвигала в депутаты»[106]. Вернее было бы утверждать, что руководство эсеров не считало молодого юриста подходящим кандидатом.

Этот эпизод жизни Керенского вспоминал и Кирьяков, но излагал его иначе:

Это было в «Земле и воле» – петербургской интеллигентской организации по подготовке выборов во 2-ю Государственную Думу – в конце лета 1906 года.

Сразу же он привлек к себе все сердца и не раз удивлял той практической государственной сметкой, которой очень недоставало старым партийным работникам, принужденным до 1905 г. или ютиться в подполье, или проживать большую часть времени за границей[107].

В описании Кирьякова Керенский предстает не видным деятелем социалистов-революционеров – каковым он в то время и не был, – а членом радикального непартийного объединения интеллигенции. Интересно, что молодой юрист изображается как представитель нового поколения, идущего на смену старым ветеранам освободительного движения, поколения более практичного, государственно мыслящего. Подобная прагматичность государственника, проявленная еще в молодые годы, обосновывала статус лидера в эпоху новой революции, когда от политиков, входящих во власть, требовались такие навыки и такое видение ситуации, которыми не обладали радикальные деятели предшествующего поколения. Кирьяков, принадлежавший к правому крылу социалистов-революционеров, явно противопоставлял Керенского В. М. Чернову и другим лидерам партии эсеров, занимавшим центристские позиции.

В результате ареста и последующей политической деятельности репутация Керенского в кругах радикальной интеллигенции была упрочена. В октябре 1906 года Н. Д. Соколов, социал-демократ и видный «политический адвокат», предложил Керенскому срочно выехать в Ревель, чтобы защищать в суде эстонских крестьян, участвовавших в разгромах имений остзейских баронов. Керенский немедленно направился в столицу Эстляндии. Защиту он повел удачно: большая часть подсудимых не понесла наказания, они были освобождены в зале суда[108].

Одесский биограф Керенского описывал этот поворот его карьеры так: «В эту темную и глухую ночь реакции принес гонимым братьям свою любовь и труд А. Ф. Керенский. Он оставил свою практику молодого, талантливого адвоката и всецело отдался политическим процессам. Редкий из них обходился без Керенского в качестве защитника»[109]. У читателя создавался образ популярного и высокооплачиваемого столичного юриста, который по принципиальным соображениям отказывался от выгодной карьеры, приносящей ему значительный доход. Это не соответствовало действительности, хотя на профессиональный выбор, сделанный помощником присяжного поверенного, и в самом деле влияли идейные мотивы. О тяготах Керенского писал и Тан, преувеличивая их, по-видимому: «Он получал от своего патрона 25 рублей в месяц, долгое время терпел нужду и вместе с семьею обитал на чердачном этаже»[110]. Как мы увидим далее, образ аскета, посвятившего всего себя борьбе за свободу, был весьма важен для репрезентации «вождя революции».

После процесса в Ревеле Керенский стал полноправным «политическим защитником». Этот этап его биографии считали нужным вспомнить почти все авторы его жизнеописаний: «…был известен как выдающийся защитник по политическим делам». И сам министр, обосновывая свой авторитет, вспоминал и собственное пребывание в тюрьме, и защиту обвиняемых в государственных преступлениях. Во время весьма важного выступления 26 марта перед солдатскими депутатами в Петроградском Совете, он заявил: «…мне пришлось долго находиться в застенках русского правосудия[,] и через мои руки прошли многие борцы за свободу»[111].

3. «Народный трибун»

Специализация «политического защитника» не приносила значительных гонораров, но обеспечивала известность в радикальной среде. Такая карьера требовала следования неписаному, но жесткому коду поведения, хорошо известному юристам и обвиняемым. Перед «политическими защитниками» возникало немало этических и профессиональных проблем: им следовало добиваться оправдания обвиняемого и в то же время защищать его политические взгляды. Решать одновременно эти задачи было сложно, порой невозможно. Для кадета В. А. Маклакова, одного из наиболее известных адвокатов, главным приоритетом была юридическая защита клиента: «Если он [адвокат. – Б. К.] не должен задевать и оскорблять политических взглядов своего подзащитного, если он не может, не унижая себя, лицемерно от них отмежевываться, поскольку с ними согласен, то он все-таки должен с уважением относиться к обязанности судей существующий закон соблюдать и защищать. Нельзя смешивать задачи политического деятеля и защитника», – вспоминал он[112].

Однако многие адвокаты воспринимались обществом как политики и вели себя соответствующим образом. Роль «народного трибуна», обвиняющего режим и его «слуг», брал на себя и Керенский. Каждый процесс был для него полем новой битвы с ненавистной властью, которую олицетворяло государственное обвинение. Именно так описывал роль будущего министра Леонидов: «Меньше всего А. Ф. Керенский был профессиональным адвокатом, отдающим свое время и силы отдельным личностям, защите их эгоистических интересов и прав. Он всегда тяготел к интересам бесправных общественных классов, он всегда вел борьбу за их право на жизнь и точно старался довести их до того светлого времени, когда и они будут утверждены в полноправии»[113]. Схожим образом писал о Керенском и его одесский биограф:

Надо ли говорить о том, что его роль в этих процессах была тяжелой, подчас трагической. Приходилось выступать перед судьями, заранее предрешившими исход процесса; перед судьями, глухими к логике сердца, логике и даже правосудия; перед судьями, делавшими себе на суровых приговорах карьеру. Защитники подсудимых находились при этих условиях в положении людей, принужденных прошибать лбом каменную стену. Керенский переживал это положение особенно остро, ибо на скамье подсудимых сидели люди, бывшие не только его подзащитными: там сидели его партийные соратники, боевые товарищи, иногда личные друзья. Керенский боролся за них до последней возможности, с отчаянием одного против всех, без надежды на торжество правды и справедливости[114].

Это описание соответствовало духу обличения судебной системы «старого режима», присутствовавшему и в речах Керенского в 1917 году. Однако реальность дореволюционной судебной системы здесь была искажена: среди судей и прокуроров империи имелось немало высокопрофессиональных юристов, корректно исполнявших свои служебные обязанности. И впоследствии, став министром юстиции, Керенский фактически признал добросовестность некоторых былых оппонентов, выдвигая их на высокие должности.

Будущему министру юстиции довелось в качестве защитника участвовать в громких процессах. Широкую известность получило дело так называемой Тукумской республики, в ходе которого он защищал латышских повстанцев. Вел Керенский и дело трудовиков, подписавших Выборгское воззвание; участвовал в процессах руководителей Всероссийского крестьянского союза, Санкт-Петербургской военной организации социал-демократов, Союза учителей Санкт-Петербургской губернии, Крестьянского братства Тверской губернии, Северного летучего отряда Боевой организации эсеров. Среди клиентов Керенского были и большевики: он защищал боевиков, участвовавших в экспроприации Миасского казначейства. Об этих процессах вспоминали биографы министра в 1917 году. Перечень даже части дел, которые ему приходилось вести, свидетельствует о востребованности и профессионализме молодого юриста. Керенский стал полноправным членом корпорации адвокатов: в 1909 году Совет присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты принял его в число присяжных поверенных.

Особое значение для карьеры Керенского имел процесс армянской социалистической партии «Дашнакцутюн» в 1912 году. Перед судом тогда предстала элита армянской интеллигенции. Керенскому удалось доказать ложность свидетельских показаний, представленных обвинением. Это была убедительная победа защиты, а один из следователей даже получил официальное обвинение в лжесвидетельстве и подлоге (власти объявили его психически больным, чтобы спасти от ответственности). Из 145 обвиняемых 95 были оправданы[115].

Именно этот процесс нередко вспоминали биографы Керенского. Леонидов рассматривал результаты процесса как политическую победу защиты: Керенскому якобы удалось убедительно доказать, что болен и невменяем не следователь, но судебная система, созданная министром юстиции И. Г. Щегловитовым (последний олицетворял для многих оппозиционеров, прежде всего для радикальных адвокатов, ненавистный режим)[116]. Одесский же биограф Керенского и этот процесс описывал как трагический поединок честного защитника-идеалиста со всемогущей системой, поединок, результат которого якобы уже заранее был определен:

…Керенскому приходилось бороться с той же каменной стеной. Председатель суда не давал ему говорить, обрывал его на полуслове, когда разоблачение становилось слишком серьезным; грозил ежеминутно вывести его из зала; делал резкие замечания во время хода процесса. Перед потрясенным залом проходила картина героической борьбы безоружного с вооруженным, борьбы права с силой, борьбы с – увы! – предрешенным результатом[117].

Подобный стиль жизнеописания «политического адвоката» противоречил фактической истории процесса, однако соответствовал общему революционному пафосу обличения «старого режима», который был присущ и выступлениям самого Керенского. Образ мужественного и бескомпромиссного борца с безжалостной системой способствовал в то время укреплению авторитета политика.

Порой роль «народного трибуна», взятая на себя молодым юристом, сказывалась на судьбе его подзащитных. Коллеги Керенского, по словам Л. Арманд, предупреждали: «Если вы хотите, чтобы он защитил революцию, то он это сделает блестяще. Но если вам надо защитить подсудимого, то зовите другого, ибо в Керенском революционер всегда берет верх над адвокатом. Военные судьи его ненавидят»[118]. Свидетельство это весьма правдоподобно, хотя, как мы видели, в суде Керенский порой добивался успехов. Интересно, однако, что в 1917 году Арманд, горячая сторонница министра, и другие его биографы были уверены, что их читатели с одобрением встретят такую характеристику «политического защитника», защищающего не своего клиента, а революцию. В той ситуации именно такой образ – пламенного адвоката-революционера – служил для укрепления авторитета политика.

Впрочем, некоторым обвиняемым как раз и требовался адвокат-единомышленник, и они охотно обращались к нему; репутация Керенского делала его авторитетным юристом для революционных активистов. Так, известная впоследствии большевичка, Е. Б. Бош, арестованная в 1912 году, желала, чтобы ее на суде защищал именно адвокат-революционер. Ее мать писала Керенскому: «Она не хочет иметь защитником человека, к которому не могла бы отнестись с полным доверием и уважением к прежней его деятельности, и очень и очень просит Вас защищать ее»[119]. Разумеется, не только большевики, но и другие революционеры обращались за юридической помощью к радикальному адвокату, сочувствующему их взглядам.

Политические процессы широко освещались в прессе, известность Керенского и его влияние в радикальных кругах возрастали. Даже в августе 1917 года противник главы Временного правительства, Г. К. Орджоникидзе вспоминал «того Керенского», «который когда-то, выступая в качестве защитника, к своим горячим речам заставлял прислушиваться всю Россию…». Видный большевик противопоставлял былому радикалу-адвокату, пользовавшемуся доверием революционеров, другого Керенского, Керенского-министра[120]. В свое время известный «политический защитник» пользовался симпатиями и левых социал-демократов, ставших потом его политическими врагами, но показательно то, что, когда большевики уже атаковали главу Временного правительства, эта часть его жизни не была забыта и политические оппоненты министра иногда публично вспоминали о его прошлом с уважением.

Общероссийской известности молодого юриста способствовали и события на Ленских золотых приисках, упоминаемые в 1917 году почти всеми его биографами[121]. В апреле 1912 года войска и полиция открыли огонь по забастовщикам, в результате 250 человек погибло. Общественное мнение было возмущено, для проведения расследования была послана правительственная комиссия. Однако думская оппозиция настояла на создании особой комиссии, независимой от каких-либо ведомств, деньги для ее организации были собраны по подписке. В состав комиссии было включено несколько юристов из Москвы и Петербурга, возглавил ее Керенский. Адвокаты участвовали в переговорах между администрацией приисков и рабочими, оказывая последним юридическую помощь при заключении нового соглашения с компанией[122]. Арманд утверждала, что товарищи по комиссии так характеризовали будущего министра: «Это чудесный юноша, но уж очень горяч. При таком пламенном негодовании трудно быть следователем»[123]. И эта оценка также не рассматривалась автором как негативная; можно предположить, что и многие читатели воспринимали ее во время революции положительно: радикально мыслящая часть общества с сочувствием относилась к пылким обличениям всех возможных виновников происшествия, даже если их виновность и не была должным образом доказана. Такой образ «горячего» и «пламенного» народного трибуна, обличающего режим, в глазах многих способствовал укреплению авторитета политика – и до революции, и, в еще большей степени, после переворота.

Подобное свидетельство также содействовало утверждению революционной репутации политика, порой же его роль в расследовании Ленских событий явно преувеличивалась: «…Керенский заставил власть расписаться в содеянном ужасе, и перед той правдой, которая была сказана Керенским, преклонились самые верные слуги павшего режима», – писал Леонидов[124].

Эти публичные выступления сделали молодого адвоката настоящим любимцем «общественности», и на него обратили внимание лидеры группы трудовиков. Некоторые из них были ранее клиентами Керенского – он вел их защиту на процессе Всероссийского крестьянского союза. Еще осенью 1910 года видные трудовики предложили популярному радикальному юристу баллотироваться в Государственную думу по списку группы. Несмотря на свои связи с социалистами-революционерами, Керенский принял это предложение. Он был избран выборщиком от второй городской курии Вольска (Саратовская губерния), имевшего репутацию «радикального» города[125]. Обстоятельства избрания в Думу эсера Керенского в качестве представителя более умеренной политической группы создавали в 1917 году для биографов Керенского некоторые проблемы. Кирьяков, желая сделать акцент на связях вождя с социалистами-революционерами, подчеркивал вынужденный характер этого маневра: «Приходилось законспирироваться, окраситься снаружи в защитный цвет»[126]. Биографы стремились показать, что и в качестве депутата Государственной думы Керенский продолжал быть настоящим радикалом: «В своих речах по аграрному, рабочему, бюджетному и другим вопросам всегда стоял на страже интересов демократии, открыто заявлял себя социалистом»[127].

Статус члена Думы укреплял авторитет Керенского в радикальных кругах и открывал новые возможности для его политической деятельности. Трудно предположить, что молодой политик сыграл бы такую роль в Февральской революции, не будь он депутатом. Однако уже через несколько месяцев после свержения монархии можно было заметить, что «цензовая» Дума становится все менее популярной в глазах политизирующихся и радикализирующихся масс. И некоторые биографы Керенского предпочли описывать «парламентский» период его деятельности как вынужденный и даже мучительный: «…связанность думской работы, необходимость постоянного общения с буржуазными партиями томила и раздражала его». Подчеркивалось, что его речи, которые «резко и смело» звучали в стенах Таврического дворца, встречали «враждебное отношение со стороны громадного большинства цензовой Думы», но зато находили «горячий отклик в рядах демократии»[128]. Одесский биограф Керенского выделял его уникальное положение в Думе, противопоставляя радикального политика другим депутатам:

…он сделался совестью четвертой Думы, одной из немногих ее светлых фигур. В моменты, когда недоношенный русский парламент бывал подавлен презрением и надменностью министерской ложи, когда царские холопы с трибуны Государственной Думы бросали народным представителям оскорбительные пощечины, вроде знаменитого «так было, так будет», – один только голос звучал неизменно твердо, беспрерывно смело и уверенно. Это был голос А. Ф. Керенского. <…> Пять лет борьбы Керенского за волю и правду – одни могут оправдать пять лет безволия и бесправия четвертой Государственной Думы[129].

Члены Временного правительства и Исполкома Петроградского Совета, которые были депутатами Государственной думы, – меньшевики, трудовики, прогрессисты, кадеты – вряд ли согласились бы с такой оценкой, да и внимательный читатель думских отчетов – тоже. Однако некоторые политизирующиеся читатели эпохи революции могли поверить, что «только Керенский», популярнейший лидер Февраля, был настоящим народным представителем в «цензовой» и «буржуазной» Думе.

Сам Керенский во время революции описывал свою деятельность в Государственной думе как постоянную борьбу с врагами народа: «Пять лет я боролся с этой кафедры против старой власти и обличал ее. Я знаю врагов народных и знаю, как с ними справиться», – заявил он в своей, уже упоминавшейся, важной политической речи 26 марта, выступая в солдатской секции Петроградского Совета[130].

Молодой юрист быстро стал главным оратором фракции трудовиков, а потом и ее неформальным руководителем. Стремительный взлет Керенского, по-видимому, мог вызвать опасения некоторых ветеранов Трудовой группы. Арманд отмечала, что не всем ее членам нравилось подобное положение, не раз обсуждались ими планы борьбы с «эсеровским засильем», но авторитет Керенского якобы делал это невозможным: «…сила его покоряла естественно, без напряженья»[131].

Выступления Керенского в Думе не походили на деловые речи парламентариев, концентрирующих свое внимание на обсуждении бюджета и кропотливой законотворческой работе. С думской трибуны, как и в суде, он страстно обличал режим и его «слуг». Керенский и адресовал свои речи не депутатам и министрам, а всей стране. Выступления молодого депутата были яркими, эмоциональными, порой вызывающими. Стиль поведения Керенского в Думе не всегда соответствовал идеалу парламентской корректности. Чиновник, наблюдавший за ходом заседаний, сообщал: «…председатель Думы не реагировал на свист, раздавшийся в заседании… по адресу представителя правительства, хотя все видели, что свистел член думы Керенский»[132]. Неудивительно, что молодой депутат воспринимался как левый enfant terrible Думы[133].

Правые депутаты резко реагировали на пылкие выступления Керенского, нередко возникали скандалы. Председательствующие прерывали оратора, лишали слова, а иногда и исключали на несколько заседаний; репутация нарушителя спокойствия порой придавала непредвиденное значение самым невинным словам Керенского. Шутили, что любые слова депутата, даже его официальное обращение к коллегам: «Господа члены Государственной думы», вызывали немедленную реакцию председательствующего: «Член Думы Керенский, делаю вам первое предостережение». Арманд же с гордостью писала о вызывающем поведении депутата и о той реакции, которую оно порождало[134]. В радикальных кругах такой стиль повышал авторитет Керенского. Неудивительно, что его речи были фактором, провоцирующим конфликты, которые становились важными информационными поводами. Думские журналисты, охотившиеся за сенсациями, часто их освещали; Керенский превращался в наиболее цитируемого левого депутата. Его влияние росло, подчас он председательствовал на заседаниях фракции трудовиков, а с 1915 года стал и официальным ее лидером[135].

Порой Керенский воспринимался как наиболее яркий и известный представитель левых в Думе. Руководитель фракции меньшевиков Н. С. Чхеидзе не был талантливым оратором, способным увлечь коллег и приковать к себе внимание журналистов. К тому же приверженность марксистской ортодоксии мешала Чхеидзе вступать в тактические переговоры с «буржуазными» группировками, и энергичный Керенский вел их от имени двух левых фракций. Это также способствовало укреплению его авторитета.

Не всем нравился «театральный» стиль выступлений депутата Думы, не соответствовавший традиционным представлениям о парламентских речах солидных законодателей. Сенатор Н. Н. Таганцев впоследствии вспоминал «демагогические» выступления Керенского, причем не отказывал депутату в ораторском даре, но считал его талантом «чисто митингового характера»[136]. Однако в 1917 году как раз такой стиль выступлений и был востребован, именно такие речи с энтузиазмом воспринимались на огромных митингах. Леонидов восхвалял характерную ораторскую манеру Керенского: «В думских речах теперешнего министра вы не найдете филигранной отделки, в них нет специфических ораторских построений, все это сказано экспромтом; это не речи в том узком смысле, в каком они обычно понимаются; это вопли мятущегося, истекающего кровью сердца – большого и пламенного сердца истинного народного трибуна»[137].

Популярный в радикальных кругах депутат приглашался на различные совещания, собрания и конференции; это отражало рост его известности и влияния. В 1913 году он был избран председателем IV Всероссийского съезда работников торговли и промышленности[138]. Председательство радикального адвоката в собрании подобного рода вызвало насмешливые комментарии со стороны правых. В Думе Н. Е. Марков (Марков-второй) в свойственной ему манере заявил: «Депутат Керенский, насколько мне известно, да и вам тоже, адвокат, – во всяком случае, не приказчик; может быть, приказчик еврейского кагала, но это в переносном смысле… Разве можно во всем обществе малообразованных людей допустить пропаганду господ Керенских?»[139] Но в радикальных кругах подобные выступления ненавистных черносотенцев лишь умножали славу молодого лидера фракции трудовиков. Многие же жители страны воспринимали Керенского как своего защитника: он получал немало писем от «маленьких людей», которые направляли ему жалобы, разоблачали злоупотребления и несправедливости, надеясь на его заступничество[140].

Керенский продолжал участвовать в нелегальных и полулегальных предприятиях. За депутатом пристально следила полиция, его досье в Департаменте полиции пухло, информаторов внедряли в ближайшее его окружение. В 1913 году Керенский участвовал в работе «Петербургского коллектива» эсеров. Парижская агентура Охранного отделения даже сообщала, что он якобы принадлежал к руководству партии – входил в состав Центрального комитета. Эта информация не соответствовала действительности, однако она позволяет составить представление об отношении к Керенскому со стороны руководства Министерства внутренних дел. В действительности депутат отклонил предложение эсеров быть их представителем в Думе, его целью было политическое объединение всех народнических групп. Однако эти полицейские материалы были опубликованы в 1917 году сторонниками Керенского; читатели же данной публикации могли получить преувеличенное представление о масштабах деятельности политика до революции, что в тех условиях способствовало укреплению его авторитета[141].

Накануне мировой войны, 23 июля 1914 года, Керенский был задержан в Екатеринбурге во время неразрешенного властями собрания местных учителей. От ареста его спасла депутатская неприкосновенность[142]. Нелегальная деятельность Керенского была связана с немалым риском, однако члена Думы защищал парламентский иммунитет.

Примерно в то же время (в 1911 или 1912 году) молодого политика пригласили вступить в «Великий Восток народов России», тайную организацию, созданную в 1910 году на основе масонских лож, существовавших ранее[143]. Роль Керенского в этой организации была велика: вскоре он стал членом Верховного Совета лож, а в 1916 году был секретарем Верховного Совета (возможно, он исполнял эту должность и в начале 1917 года). Один из исследователей истории масонства даже пишет об «организации Керенского», отделяя тем самым «Великий Восток народов России» от русского масонства предыдущего периода[144].

В какой степени масоны способствовали выдвижению Керенского? Адвокат А. Я. Гальперн, сменивший Керенского на посту секретаря Верховного Совета и ставший в 1917 году управляющим делами Временного правительства, вспоминал: «Ведь мы же его выдвинули и вообще создали – сами и ответственны за него»[145]. Однако если масоны содействовали карьере Керенского, то и популярный политик был необычайно важен для «братьев», которые стремились привлечь в свои ряды людей, уже обладающих влиянием. Во всяком случае, известным общественным деятелем он стал еще до вступления в ложу[146].

О масонстве Керенского его биографы в 1917 году не сообщали. Вообще, масонская тема в тот период почти не звучала, и это представляется странным: возбужденное общество было склонно к конспирологическим построениям разного рода; всевозможные «теории заговора» использовались в целях политической мобилизации и левыми, и правыми. При этом о симпатиях зарубежных масонских организаций к антимонархической революции в России было известно, а о связях масонов с Керенским можно было читать даже в периодических изданиях. Так, 24 мая газета российского военного ведомства, главой которого Керенский тогда был, опубликовала обращение итальянских членов шотландского масонского ордена «Смешанный Международный» к «обновленной России», и адресатом их послания был русский военный министр. Общество итальянских масонов шотландского обряда на своем экстренном собрании большинством голосов постановило «приветствовать русский народ с избавлением от изменников родины, стремившихся заставить Россию заключить позорный мир…». Авторы этого приветствия выражали надежду, что русская армия «приложит все усилия к доведению войны до победоносного конца», и предлагали «всем русским коллегам присоединиться к итальянским масонам для совместного распространения общих идеалов»[147].

Остается только гадать, почему обращение итальянских масонов к «русскому коллеге» не было использовано многообразными противниками Керенского (к числу которых принадлежали и некоторые «братья», ставшие после Февраля политическими оппонентами министра, и давно враждебные ему правые деятели, азартно обличавшие до революции «жидомасонские заговоры»). Во всяком случае, в публичных репрезентациях революционного министра в 1917 году – и позитивных, и негативных – его принадлежность к масонской организации не играла видимой роли.

Для репутации Керенского, сложившейся ко времени революции, немалое значение имели и те судебные процессы, в которых он не выступал в качестве адвоката. В 1911–1913 годах Россия была взбудоражена делом киевского еврея М. Бейлиса, обвиненного в совершении ритуального убийства. Руководители Министерства внутренних дел и Министерства юстиции оказывали давление на следствие, а в черносотенной прессе и в Государственной думе правые вели антисемитскую агитацию. Кодекс поведения радикального интеллигента требовал в подобной ситуации немедленных и решительных действий. Левые, либералы и даже часть консерваторов начали кампанию в защиту Бейлиса, а Керенский выступил 23 октября 1913 года в Думе с речью по поводу процесса. В тот же день состоялось собрание присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты. Оно было посвящено выборам представителей корпорации – рутинной процедуре, обычно не привлекавшей особого внимания. Однако адвокаты-радикалы решили превратить это заседание в политическую демонстрацию и мобилизовали своих сторонников, которые в большом числе явились на собрание. Когда председательствующий начал обсуждение заявленной повестки дня, Керенский и Н. Д. Соколов настояли на обсуждении дела Бейлиса. Большинство собравшихся проголосовало за резолюцию, осуждавшую действия властей, – в ней содержался протест против «нарушений основ правосудия»[148].

Против организаторов протеста было возбуждено дело, им инкриминировались оскорбление русского суда и правительства, а также попытка влиять на исход незавершенного процесса. Власти поставили вопрос о лишении Керенского депутатских полномочий, министр юстиции И. Г. Щегловитов направил председателю Государственной думы письмо, в котором объявлял о привлечении депутата в качестве обвиняемого. Однако думская комиссия личного состава большинством голосов решила, что Керенский не подлежит устранению из Думы, и депутатская неприкосновенность продолжала его защищать[149].

Для радикальной интеллигенции Керенский после дела Бейлиса стал настоящим героем. Показательно, например, письмо некоей сибирячки В. Поповой:

Было горько и вместе с тем радостно читать газетные известия по делу адвокатов. Горько за неправду, за притеснения, и радостно, бесконечно радостно слышать правду из уст сильных и честных людей. Большое, большое спасибо! <…> Очень прошу в далекую Сибирь прислать Вашу карточку. Ни в журналах, ни в магазинах – нигде нет Вашей хорошей фотографии. А мне так хочется иметь Вашу карточку. Вы не откажете мне в этой небольшой просьбе? Так приятно иметь всегда перед собою лицо смелого и честного человека. Мне очень хочется, чтобы Вы поверили искренности моих слов[150].

Керенский превращался во всероссийскую знаменитость, становился кумиром радикально мыслящих жителей страны.

В июне 1914 года суд вынес приговор по делу петербургских адвокатов. Керенский был осужден на восемь месяцев заключения, однако, как уже отмечалось, его защищала неприкосновенность депутата. В его честь организовывали банкеты, ему посылали приветственные телеграммы, а в Думе лидеру трудовиков его единомышленники устроили овацию[151]. Об участии Керенского в организации протеста против позиции властей в деле Бейлиса писали, разумеется, его биографы (Кирьяков, Леонидов)[152]. При этом в некоторых текстах не упоминалось о депутатской неприкосновенности Керенского, что могло создать у читателей впечатление, будто радикальный депутат действительно понес наказание: «За эту резолюцию он в числе других ее подписавших был привлечен к суду по 279[-й] ст[атье] Уложения о наказаниях и приговорен к 8-ми месяцам тюрьмы», – сообщалось без комментариев в одном биографическом очерке, опубликованном во время революции[153].

Важное значение для карьеры политиков и для формирования их образов во время революции имело отношение к Первой мировой войне, однако некоторые биографы министра, излагавшие последовательно его жизнеописание, попросту не упоминали об этом[154]. Вопрос об отношении к войне в 1917 году раскалывал российское общество, поэтому для характеристики государственного деятеля, стремившегося создать широкую политическую коалицию, любая реконструкция его отношения к мировому конфликту была бы политически невыгодна.

Позднее в мемуарах Керенский описывал свою позицию как оборонческую и вместе с тем революционную: царское правительство-де необходимо было свергнуть, ибо оно не могло успешно вести войну[155]. Публично, однако, такую позицию депутат занимать не мог. Между тем определить свое отношение к войне лидер фракции трудовиков должен был уже на специальном заседании Государственной думы 26 июля 1914 года, посвященном началу войны. В своей речи Керенский заявил:

Русские граждане, помните, что нет у вас врагов среди трудящихся классов воюющих стран. Защищая до конца все родное от попыток захвата, помните, что не было бы этой страшной войны, если бы свобода, равенство и братство руководили бы деятельностью правительств всех стран. Все, кто хочет счастья и благополучия России, закалите дух ваш, соберите все ваши силы и, защитив страну, освободите ее. А вам, нашим братьям, проливающим кровь за родину, низкий поклон и братский привет!

Речь была построена весьма умело. Ее содержание было приемлемо для радикальной интеллигенции: подобный призыв к защите страны мог прочитываться этой аудиторией как сигнал к освобождению политическому. Патриотический же пафос выступления обеспечил оратору аплодисменты всех думцев – речь прерывалась рукоплесканиями, к которым присоединялись даже правые депутаты[156].

При конструировании различных автобиографических легитимаций в 1917 году Керенский не мог обойти тему войны, иногда – когда это было тактически выгодно – он даже представлял себя «интернационалистом». Так, выступая на I Всероссийском съезде Советов 4 июня 1917 года, он заявил: «…с самого начала войны, в первом же заседании Государственной думы 20 июля 1914 года, мы и социал-демократы в России первые, запомните это, единственные в Европе, голосовали против военных ассигновок публично». Заявление было встречено рукоплесканиями[157]. Такая память о прошлом политика была востребована как раз в это время, именно этой аудиторией.

Керенский публично осуждал шовинизм, критиковал все европейские правительства за развязывание войны, а главное, неизменно и жестко атаковал российское правительство. Возможность гражданского мира внутри страны он не исключал, но обуславливал его проведением комплекса глубоких реформ. Порой лидер трудовиков выступал и с более радикальных позиций. Близкий к Керенскому трудовик В. Б. Станкевич описывал позицию лидера своей фракции следующим образом: «Служение войне путем критики правительства». Огромное воздействие на Керенского оказали документы международной социалистической Циммервальдской конференции, состоявшейся в сентябре 1915 года, и он нередко стал использовать язык интернационалистов, оставаясь при этом своеобразным «оборонцем», который не прекращал борьбу с правительством. Даже сам себя Керенский порой характеризовал – когда это было выгодно – как «левого циммервальдца», что не соответствовало действительности. Однако и некоторые современники воспринимали его как противника войны[158].

В разных ситуациях Керенский, желавший создать максимально широкую антиправительственную коалицию, мог высказывать различные мнения, приспосабливаясь к взглядам своей аудитории. На нелегальных собраниях он испытывал давление со стороны радикально настроенных социалистов-революционеров, которые вели антивоенную пропаганду, и, соответственно, использовал слова, убедительные для них, хотя со временем его разногласия с интернационалистским крылом эсеров обострились[159]. Целью Керенского было создание «красного блока», который объединил бы всех радикально настроенных противников режима, вне зависимости от их отношения к войне. Участвовал Керенский и в попытках создания нелегального «левого блока» – объединения всех социалистов[160]. В публичных же своих выступлениях он использовал все поводы для обличения правительства; такая позиция разделялась всеми силами, которые политик пытался объединить.

Вместе с Н. Д. Соколовым Керенский организовал юридическую защиту пяти большевиков, депутатов Государственной думы, арестованных в ноябре 1914 года. С думской трибуны будущий министр протестовал против ареста «наших товарищей», возглавил группу радикальных адвокатов, защищавших социал-демократов в суде[161]. И впоследствии он пытался добиться освобождения «пятерки» депутатов[162].

Позиция Керенского по некоторым вопросам иногда даже сближала его с большевиками[163]. А. Г. Шляпников, руководитель большевистского подполья, указывал и в сентябре 1917 года в центральном органе своей партии, что Керенский посещал нелегальные собрания представителей различных социалистических групп[164]. В обзоре деятельности нелегальных партий, составленном полицией, отмечалось, что в конце 1915 года была ликвидирована «народовольческая» группа, объединенная членом Государственной думы Керенским. В его квартире происходила конференция по выборам Петроградского комитета социалистов-революционеров и обсуждению декларации об отношении к войне. В декларации, составленной тем же Керенским, проводились, по мнению информаторов полиции, идеи Циммервальдской конференции[165].

Автор известных мемуаров меньшевик-интернационалист Н. Н. Суханов вспоминал, что Керенский действовал как «профессиональный революционер». Поездки по стране депутат Думы использовал для нелегальной работы. Он читал в провинциальных городах публичные лекции, содействовал организации оппозиционеров, помогал им деньгами (средства предоставляли политические друзья Керенского из либеральных кругов). Это не могло остаться незаметным. Видный деятель правых Н. П. Тихменев писал: «…революционные вожаки, вроде Керенского, усиленно объезжают Россию с лекциями и докладами, попутно, очевидно, что-то налаживая: вскакивают, как грязные пузыри, в провинциальных городах новые социал-демократические газеты, содержимые на какие-то темные деньги; наглость “прогрессивной” прессы растет…»[166] Противники депутата, возможно, преувеличивали результаты и масштабы его деятельности, однако известность оппозиционного политика в это время, безусловно, возрастала. Не только связи с подпольщиками, но и сама по себе репутация человека, связанного с подпольем, были весьма важны для Керенского в дни Февраля.

Политик, как уже отмечалось, не ограничивал свою нелегальную деятельность рамками партии социалистов-революционеров. Совещания, посвященные объединению различных левых организаций, происходили на квартире Керенского. Там 16–17 июля 1915 года состоялась конференция представителей народнических групп Петрограда, Москвы и провинции. Полиция считала депутата Думы ключевой фигурой этого объединения. На конференции было создано центральное бюро для координации деятельности трудовиков, народных социалистов и эсеров. Однако план такой коалиции оказался нежизненным: непреодолимые разногласия по вопросу о войне и полицейские преследования не позволили его реализовать. В октябре на квартире Керенского происходили собрания эсеров столицы, тайная полиция была осведомлена и об этом. В июле 1915 года жандармские подразделения на русско-финляндской границе получили секретный приказ. В нем говорилось, что Керенский, разъезжая по империи, «ведет противоправительственную деятельность». Предписывалось немедленно установить наблюдение за депутатом. После революции этот документ был вывешен на железнодорожной станции Белоостров для публичного обозрения, о чем сообщали дружественные Керенскому издания[167].

Полиция преувеличивала роль лидера фракции трудовиков в организации протестных акций. Согласно докладу директора Департамента полиции, забастовки рабочих лета 1915 года были связаны с пропагандистской деятельностью Керенского, которому приписывался даже призыв создавать заводские коллективы для образования Советов по образцу 1905 года. Депутата именовали в этом докладе «главным руководителем настоящего революционного движения». В действительности Керенский и Чхеидзе, лидер социал-демократической фракции, призывали рабочих не растрачивать силы на отдельные стачки, а готовиться к грядущим решительным действиям против режима. Но после Февраля такие оценки полиции, даже фактически неверные, укрепляли репутацию «борца за свободу». Газеты перепечатывали эти документы, предоставлявшиеся сторонниками Керенского, которые контролировали архивы, а его биографы их охотно цитировали[168].

Опыт военного времени был важен для становления Керенского-политика. Он упорно пытался – не всегда успешно – примирить разнородные политические силы на основе борьбы против общего врага – существующего режима. При этом свою позицию по наиболее спорному вопросу – об отношении к войне – он формулировал нечетко, а порой в разных аудиториях определял ее по-разному, иначе расставляя акценты. Нельзя, однако, считать Керенского «центристом» – вернее было бы говорить о доходящей до оппортунизма, но искренней и в то же время прагматичной идеологической пластичности. Такая неопределенность взглядов мешала Керенскому стать вождем какой-то одной партии, одной влиятельной группы, но именно она же позволяла ему считаться «своим» в различных кругах, а это было важно для той роли организатора межпартийных соглашений, той миссии строителя широкой оппозиционной коалиции, которую он взял на себя.

Оценить вклад лидера фракции трудовиков в организацию подполья сложно. Историк партии социалистов-революционеров М. Мелансон полагает, что эсеры-подпольщики пытались использовать Керенского и контролируемые им ресурсы в своих интересах, но отвергали его руководство[169]. Другие подпольщики также обсуждали отношение к Керенскому, влияние которого возрастало. Революционеров, очевидно, привлекали и денежные средства, находившиеся в его распоряжении. По-видимому, вопрос об использовании этих ресурсов А. Г. Шляпников и поставил перед В. И. Лениным. Во всяком случае, в своем ответе в сентябре 1915 года лидер большевиков аттестовал Керенского как «революционера-шовиниста» – с представителями этого направления нельзя было создавать каких-то блоков, однако следовало использовать их выступления, оказывать взаимные технические услуги. Письмо Ленина можно было трактовать и как совет воспользоваться ресурсами Керенского, и как призыв к совместным действиям во имя уничтожения режима: «…отношения должны быть прямые, ясные: вы хотите свергнуть царизм во имя победы над Германией, мы для интернациональной революции пролетариата»[170]. Как видим, те различные комбинации широкого фронта оппозиционных сил, которые пытался создать Керенский, могли включать даже большевиков. Опыт разнообразных переговоров во время войны, в том числе переговоров безуспешных, влиял и на действия их участников в дни Февраля, и на взаимные оценки. Так, первоначальная сдержанность некоторых видных большевиков в их оценках Керенского могла быть связана и с совместной деятельностью в предреволюционный период.

В 1917 году о контактах с Керенским вспоминали и другие большевики. К примеру, И. Степанов в конце августа опубликовал статью, в которой коснулся жизненного пути Керенского, к тому времени уже возглавлявшего Временное правительство. Автор вспоминал о своей встрече с будущим министром в ноябре 1916 года: по словам Степанова, лидер трудовиков в это время «полевел», но в рабочих выступлениях видел руку Охранного отделения и императорского двора, который он считал германофильским[171]. Можно предположить, что видный большевик хотел таким образом дискредитировать главу Временного правительства: Керенский-де не понимал истинных мотивов рабочего движения, его подлинной природы, а это предполагало, что политик не представлял истинных настроений масс, был от них оторван. В результате ставился под вопрос «демократизм» лидера Февраля. Однако текст Степанова мог читаться и иначе: даже большевики, политические противники Керенского, подтверждали его участие в нелегальной деятельности, а занятие ею продолжало быть в глазах многих источником авторитета любого революционного политика.

На репутацию Керенского оказывали влияние и другие действия, совершенные им во время войны. Осведомленный о настроениях разных групп подпольщиков, он участвовал и в различных совещаниях легальной оппозиции, на которых призывал либералов к решительной борьбе с режимом. Он убеждал своих собеседников, что страна находится накануне революции, однако большая их часть не разделяла этого мнения, считая энтузиазм Керенского чрезмерным[172]. Тем не менее после свержения монархии подобные предложения лидера трудовиков могли восприниматься как точный прогноз, как предвидение вождя, наделенного даром пророчества, а это должно было укреплять его авторитет.

В годы войны популярность Керенского возросла, чему способствовали его речи в Думе. Запреты на их публикацию лишь привлекали к ним внимание – тексты выступлений депутата распространялись в списках, в машинописи, а подпольные организации выпускали листовки, цитируя оппозиционного оратора. После Февраля эти запрещенные речи печатались в прессе и отдельными изданиями: они укрепляли репутацию министра как противника «старого режима» и утверждали его авторитет как политика, обладающего даром предвидения. Известность приобрели и другие тексты Керенского. В 1915 году был казнен бывший жандармский офицер С. Н. Мясоедов, безосновательно обвиненный Ставкой верховного главнокомандующего в шпионаже в пользу Германии; кампания шпиономании, инспирированная тогда Ставкой, должна была отвлечь общественное мнение от просчетов военного руководства[173]. «Дело Мясоедова», в виновности которого были убеждены люди разных взглядов, провоцировало различные конспирологические построения, в любом случае предоставляя важный пропагандистский ресурс: правые подчеркивали, что Мясоедов был женат на еврейке и имел деловые связи с еврейскими предпринимателями, а левые напоминали о жандармском прошлом офицера. Керенский успешно использовал «дело Мясоедова» для обличения «измены в верхах». Депутат направил письмо председателю Государственной думы М. В. Родзянко, требуя немедленного созыва Думы. Не приводя доказательств, Керенский писал, что «измена свила себе гнездо» в Министерстве внутренних дел, где якобы «спокойно и уверенно работала сплоченная организация действительных предателей». Эти силы-де оказывали «враждебное противодействие успешному окончанию внешней борьбы». Керенский выдвигал обвинение не только против какой-то группы чинов министерства – он обличал все могущественное ведомство: «…руководящие круги МВД весьма прикосновенны к тому влиятельному у нас политическому течению, которое считает настоятельно необходимым скорейшее восстановление тесного единения с берлинским правительством». Спасти страну – обязанность избранников народа: «Государственная Дума должна сделать все, чтобы оградить нацию от гнусного удара в спину»[174]. Письмо Керенского получило широкое распространение, некоторые современники целиком переписывали его в свои дневники. По данным Охранного отделения, письмо живо обсуждали в «партийных кругах» студенчества, размножали на гектографе. Листовки с его текстом распространялись в столичном университете, это вызвало возбуждение даже среди умеренных студентов, а левые студенческие группы – социал-демократы и эсеры интернационалистских взглядов – пытались использовать данный текст для антивоенной пропаганды[175]. Письмо Керенского издавали даже большевики[176]. Оно распространялось в Москве, Харькове, Киеве, Кронштадте, а в Юрьеве (Тарту) появились листки с переводом его на эстонский язык. Немало экземпляров письма попало в действующую армию[177].

Обстановка нарастающей шпиономании и ксенофобии эпохи мировой войны привела к появлению конкурирующих теорий заговора. Чуть ли не все политические силы России использовали в своих целях германофобию, правые же конспирологические построения были окрашены в цвета антисемитизма и англофобии. Оппозиция все упорнее говорила о придворной «немецкой партии», желающей сепаратного мира, получили распространение и слухи о «заговоре императрицы»[178]. После революции некоторые невероятные теории заговора временно приобрели статус достоверной информации; соответственно, их творцы и распространители наделялись репутацией смелых патриотов, разоблачавших измены «старого режима». Ненависть к полиции, прекратившей свое существование после Февраля, способствовала тому, что память о «разоблачении» Керенским «заговора МВД» служила повышению популярности революционного министра.

Создавая собственную версию «удара в спину» российской армии, Керенский обличал конспирологические построения своих политических противников. В годы войны некоторыми правыми политиками и высокопоставленными военными распространялись и слухи о том, что в прифронтовой полосе еврейское население чуть ли не поголовно занимается шпионажем в пользу противника, а в местечке Кужи евреи якобы даже обстреливали русские войска. Керенский отправился на место событий и провел расследование, на основании которого в июле 1915 года в Думе назвал обвинение «гнусной клеветой»[179]. О кужском расследовании и выступлении Керенского писал и Леонидов в 1917 году: «Керенский силою фактов и неопровержимостью собранных им данных разбил этот гнусный навет, разоблачил его темных авторов и вывел на свет Божий их недостойную и позорную игру»[180]. Репутация защитника национальных меньшинств тоже была весьма востребована после Февраля.

Дружественные Керенскому публицисты во время революции вспоминали и другой эпизод, важный для формирования образа политика. В 1916 году были призваны на тыловые работы многие жители Казахстана и Средней Азии, после чего произошло восстание, сопровождавшееся кровавыми этническими конфликтами и жестоко подавленное русскими войсками. Керенский, живший в юности в Ташкенте и ощущавший себя «туркестанцем», особенно болезненно переживал эти события. Вместе с депутатами Думы, представлявшими мусульман империи, он отправился в Туркестан[181]. Вернувшись в столицу, Керенский рассказал о своей поездке на частном совещании членов Думы. При интерпретации этого сложного конфликта депутат свел все проблемы региона к неверным действиям царской администрации. Впрочем, некомпетентность властей невозможно было отрицать, а после Февраля такая версия была особенно востребована: во всех бедах винили исключительно «старый режим». Например, некоторые русские учителя в Туркестанском крае, работавшие еще с отцом А. Ф. Керенского, после свержения монархии так приветствовали молодого министра юстиции: «Непоколебимо верим в спокойствие и светлое будущее родного Туркестана, взволнованного прошлым бунтом как следствием печальных недоразумений старого режима. Благословит и поможет Вам Бог»[182]. Поездка в Туркестан укрепила авторитет Керенского в среде мусульманской интеллигенции, что проявлялось и в 1917 году. Например, председатель Центрального бюро российских мусульман А. Цаликов и председатель Мусульманского народного комитета в Москве Гаяз Исхаки (в телеграмме: Гиязисхаков. – Б. К.) в мае направили Керенскому послание:

Ваша поездка в Туркестан и историческая защита туземцев этого края в Государственной думе окружила ваше имя в мусульманском мире светлым, сияющим ореолом славы. Вы показали мусульманам, каковы истинные русские люди. Мусульмане были в восторге, увидев вас во главе того могучего движения, которое дало многострадальной России со всеми ее народами благо свободы. Собираясь в первый раз на всероссийский съезд свободной России, мусульмане будут рады видеть вас своим дорогим гостем[183].

Леонидов в своем биографическом очерке уверял даже, что только решительные действия депутата Думы предотвратили ухудшение ситуации: «Когда разыгрались эти печальные события, Керенский еще не оправился от серьезной, перенесенной им операции. Прямо с постели, еще больной, несмотря на все запреты врачей, он пустился в путь и постарался убедить генерала Куропаткина не превращать искони лояльных народностей Туркестана в бунтарей и не бросать мирной окраины под ноги борющейся с внешним врагом России»[184].

Упоминание болезни Керенского требует комментария. Врачи обнаружили у него туберкулез почки; в клинике финляндского курорта Бад Гранкулла 16 марта 1916 года почка была удалена. Серьезная операция не могла не сказаться на здоровье Керенского – в течение нескольких месяцев его трудоспособность была весьма ограничена. Да и в начале 1917 года многие отмечали плохой внешний вид молодого политика. Сочувствие к больному проявилось в письмах и телеграммах, которые направлялись в его адрес до операции и после[185]. Керенского в это время старались поддержать публицисты и писатели (в том числе Б. Д. Бруцкус, Я. Л. Саккер, С. А. Есенин, А. П. Чапыгин, Д. В. Философов и др.). Среди прочих публицистов пожелания выздоровления политику выразила Л. М. Арманд, автор уже упоминавшейся брошюры, выпущенной в 1917 году. Коллективные же письма различных групп студентов дают представление о той репутации представителя «демократии», которую Керенский приобрел к этому времени у радикальной молодежи. Так, общее собрание студентов Московского университета, посвященное устройству студенческой столовой, приветствовало «глубокоуважаемого товарища» и выражало надежду, что в самый близкий срок можно будет услышать «горячее слово истинного представителя русской демократии». Участники общего собрания студентов Психоневрологического института слали приветствие по случаю выздоровления «мужественному народному трибуну» и тоже выражали надежду, что скоро вновь удастся услышать «горячее, сильное слово депутата – защитника заветных стремлений российской демократии». Приветствовали Керенского и политические организации – социал-демократическая фракция Думы, Еврейская демократическая группа и, разумеется, фракция трудовиков[186]. Как видим, среди людей, оказывавших министру политическую поддержку в 1917 году, было немало тех, кто выражал ему сочувствие ранее, в феврале и марте 1916 года. Эта поддержка человеку, который боролся с болезнью, свидетельствовала об авторитете Керенского, сложившемся к тому времени, и способствовала среди прочего укреплению эмоциональных связей между лидером и его сторонниками. Сочувствие к больному политику, как мы увидим, влияло и на формирование образов лидера в 1917 году.

Возвращаясь к вопросу об информированности Керенского, отметим, что он знал и о некоторых планах государственного переворота, циркулировавших в политических и военных кругах во время войны. Позднее сам он вспоминал: «Знали о заговоре и мы, руководители масонской организации, хоть и не были в курсе всех деталей, и тоже готовились к решающему моменту». На некоторых встречах заговорщиков Керенский присутствовал лично. Однажды к известному депутату явились офицеры, желавшие арестовать царя, – они хотели заручиться поддержкой лидера трудовиков[187]. Показательно, что к политику обращались разные группы, вовлеченные в сложные политические интриги; это свидетельствует о его влиянии и известности в тот момент. Впоследствии и сам Керенский признавался, что еще в 1915 году мечтал о перевороте[188]. Но, насколько можно судить, эпизоды, связанные с подготовкой переворота, не использовались широко для конструирования публичной репутации политика в 1917 году.

Кандидатура Керенского встречается и при обсуждении возможного состава нового правительства в случае изменения политического режима[189]. Слухи об этом получили широкое распространение; показательно, что даже Ленин, находившийся в Швейцарии, писал в начале 1917 года о возможности создания в России правительства П. Н. Милюкова и Гучкова или Милюкова и Керенского[190]. Возрастание авторитета руководителя фракции трудовиков лидер большевиков ощущал и в эмиграции, а для политической элиты Петрограда оно было еще более очевидным.

К началу 1917 года Керенский занимал уникальное положение. Его общественная позиция, его личностные качества, ресурсы, которыми он располагал, позволяли ему быть своим человеком в различных политических мирах, представители которых редко соприкасались между собой. Керенский являлся одновременно парламентарием и адвокатом, был связан с масонами и подпольщиками. Статус члена Государственной думы, депутатская неприкосновенность, информированность и известность позволяли ему эффективно и без чрезмерного риска содействовать подполью. Положение же человека, вхожего в миры подполья, делало его интересным, а нередко и авторитетным для политиков, ограничивавших свою деятельность легальным пространством. В разных отношениях и для разных групп он был выразителем общественных настроений и ресурсным центром, моральным авторитетом и информированным экспертом. Особенности политической системы, сложившейся в 1905–1907 годах, и во время войны делали возможным для Керенского одновременно играть такие разнообразные роли, но реализовать эти возможности мог только человек, обладавший незаурядными личностными и профессиональными качествами.

Керенский оказался в центре различных политических комбинаций, которые объединяли сторонников сохранения империи и федералистов, противников войны и оборонцев, монархистов разного толка и республиканцев многих оттенков. Велик соблазн объяснить это положение солидарностью представителей «российского политического масонства». Следует, однако, признать, что «объяснения» такого рода являются не более чем универсальными интеллектуальными «отмычками», ведь с помощью конспирологических предположений можно интерпретировать любое общественное явление; между тем их познавательный ресурс не очень велик. Важнее здесь отметить, что Керенскому весьма помогала его «надпартийность», «внефракционность». Он не был патриотом какой-либо партийной программы, а являлся по-своему непартийным человеком, что выражалось прежде всего в его отношении к войне: в разное время и в разных аудиториях он высказывал разные взгляды. Не всегда это можно назвать политической мимикрией. Политик стремился – порой, по-видимому, инстинктивно, бессознательно – создать гибкую и широкую идеологическую рамку, пригодную для достижения цели, которая оставалась для него постоянной, – революция во время войны. Для одних партнеров Керенского по переговорам это была революция ради успешного продолжения войны, для других – ради ее прекращения. В попытках создания подобных объединений участвовал не только лидер думской фракции трудовиков, но его роль была весьма значительной. Эта практика создания коалиции из столь разнородных компонентов очень пригодилась Керенскому во время революции, в правительствах разного состава, в переговорах с представителями разных элитных групп.

Опыт «политического защитника» и радикального депутата Думы был важен для создания общественной репутации, укрепления авторитета «народного трибуна», борца за «права трудящихся», поборника закона, защитника национальных меньшинств, представителя радикальной интеллигенции в законодательной палате и в мире большой политики. Эти грани образа Керенского стали востребованы в дни Февраля.

4. Герой революции

В первых выпусках столичных газет, вышедших после свержения монархии, было опубликовано обращение эсеров к Керенскому: «Конференция петроградских социалистов-революционеров товарищески приветствует в вашем лице, Александр Федорович, стойкого, неустанного борца за народовластие, вождя революционного народа, вошедшего во Временное правительство для защиты прав и свободы трудящихся масс»[191].

Авторы обращения одобряли вступление Керенского в правительство и – в отличие от большинства руководителей Петроградского Совета – давали ему мандат на участие в правительстве для защиты прав и свобод трудящихся. Такое доверие социалистов-революционеров столицы было связано с высоким авторитетом политика, основанным на репутации «стойкого и неустанного борца», при этом его выделяли по сравнению с другими «борцами» и провозглашали «вождем революционного народа». Подобное обращение было в ту пору еще довольно редким и стало следствием высокой оценки деятельности Керенского накануне революции и еще более – в дни Февраля. Первый легальный форум той партии, которой предстояло сыграть большую роль в последующих событиях, провозглашал политика «революционным вождем»; это существенно укрепляло его авторитет в глазах сторонников эсеров по всей стране.

Для образа «стойкого борца» и «вождя революционного народа» большое значение имели речи, произнесенные Керенским в канун революции; они часто цитировались. Задним числом речи эти воспринимались как грозные, смелые и точные пророчества. Дружественные политику публицисты, первые биографы Керенского писали о вдохновенных и точных предсказаниях вождя, об ощущении надвигающейся революционной грозы, которое передавали эти выступления. Показательно, что, как уже отмечалось, разные авторы при этом использовали схожие слова[192]. Дар «предвидения» и даже «ясновидения», которым публицисты наделяли Керенского, служил для обоснования его статуса уникального вождя. Одним из выступлений Керенского, запрещенных цензурой к печатанию, была выпущенная уже во время революции речь (заголовок, данный ей публикаторами, подтверждал эту репутацию): «Пророческие слова А. Ф. Керенского, произнесенные 19 июля 1915 г. в Государственной думе»[193]. В предисловии к другому изданию речей Керенского отмечалось: «…можно видеть, что его последние думские выступления были пророческими и что первый министр-социалист свободной России оказался одним из самых дальновидных наших государственных деятелей». «Пророческие» речи служили для авторов доказательством того, что министр обладает «горячим сердцем патриота-революционера и мудрым провидением государственного деятеля». Неудивительно, что политические друзья Керенского после Февраля переиздавали эти речи. Публикаторы обращали внимание читателей на те возгласы и заявления председателя Государственной думы М. В. Родзянко и либеральных депутатов, вошедших во Временное правительство, которыми умеренные политики прерывали слова «депутата-революционера» о грядущей гибели царизма[194]. Тем самым читателям давали понять, что подлинным даром политического предвидения и стойкостью настоящего революционера обладал в Думе лишь Керенский, а это ставило его в особое положение во Временном правительстве.

Показателен отбор думских речей политика, издававшихся после Февраля. Особенно часто вспоминались и переиздавались те из них, которые были произнесены в конце 1916 – начале 1917 года. Атака оппозиции на власть усилилась осенью, 1 ноября в Государственной думе прозвучала знаменитая речь лидера конституционных демократов Милюкова, рефреном которой были слова «Глупость или измена». Сенсационная речь лидера кадетов затмила еще более радикальное выступление Керенского, который в тот же день атаковал правительство столь резко, что председательствующий лишил его слова, однако лидер фракции трудовиков успел назвать министров «предателями интересов страны» и фактически призвал к свержению правительства. Три дня спустя Керенский пошел еще дальше, заявив, что государство захвачено «враждебной властью» и в стране установлен «оккупационный режим». На этот раз в измене обвинялся уже и глава государства: «Семейные и родственные связи сильнее интересов государства. <…> Интересы старой власти ближе к тем, кто за границей, чем к тем, кто внутри страны». Оратор призвал к уничтожению существующего режима, «страшной язвы государства». 16 декабря, в последний день думской сессии, Керенский вновь заявил, что компромисс с властью невозможен, и призвал либералов к решительным действиям; профессиональный юрист утверждал, что в сложившихся обстоятельствах долг гражданина – не повиноваться закону. За этот призыв он опять был лишен слова. Особую же известность получила речь, произнесенная Керенским 15 февраля 1917 года, после открытия последней думской сессии. Он обличал «государственную анархию» и требовал «хирургических методов», призывая к физическому устранению «нарушителей закона». Оратор заявил, что разделяет мнение партии, «которая на своем знамени ставила открыто возможность террора, возможность вооруженной борьбы с представителями власти, к партии, которая открыто признавала необходимость тираноубийств». Депутат Государственной думы признал, что поддерживает террористическую тактику нелегальной партии эсеров. Он клеймил «систему безответственного деспотизма» и требовал уничтожения «средневекового режима». В ответ на замечание председателя о недопустимости подобных заявлений с думской трибуны, Керенский пошел еще дальше и уточнил: «Я говорю о том, что делал в классические времена гражданин Брут». Слова депутата Думы были восприняты как публичный призыв к цареубийству. Знакомые Керенского считали, что после подобного выступления он уже никак не сможет избежать ареста, и заранее выражали ему сочувствие. Да и сам лидер фракции трудовиков полагал, что теперь депутатская неприкосновенность его уже не спасет, и говорил друзьям: «Ведь мой арест за последнюю речь принципиально решен. Вопрос лишь в том, как его практически осуществить при моей депутатской неприкосновенности. Если сегодня распустят Думу – завтра, вероятно, меня арестуют»[195]. Такое настроение могло влиять на его действия в дни Февраля: он уже сжег свои мосты, и лишь скорая смена режима позволяла спастись от тюрьмы[196].

Кирьяков назвал выступление 15 февраля «первой исторической уже явно революционной речью»[197]. Тем самым он указывал на особую роль, которую депутат сыграл в перевороте. Керенский накануне Февраля получал письма с просьбами переслать тексты выступлений, запрещенных к публикации, а тысячи машинописных и рукописных копий расходились по стране. Речи распространялись и в виде листовок, издаваемых подпольщиками; немало экземпляров попало в действующую армию. Правые в Думе заявляли, что Керенский – «помощник Вильгельма», и в то же время воздерживались от резкой критики оратора, желая, чтобы лидер трудовиков договорился «до Геркулесовых столбов». Речь Керенского заметили и в Царском Селе. В письме императрицы царю от 24 февраля имеется характерное пожелание: «Я надеюсь, что Кедринского [Керенского. – Б. К.] из Думы повесят за его ужасную речь – это необходимо (военный закон – военного времени), и это будет примером»[198]. Но даже некоторые представители высшего общества воспринимали выступления лидера фракции трудовиков сочувственно: «Сегодня… Керенский сказал много правды, и все мы думаем о многом, как он», – сообщала в своем письме А. Н. Родзянко, жена председателя Думы; ее адресатом была княгиня З. Н. Юсупова[199].

Керенский был самым известным, самым ярким оратором левых, постоянно нарушающим рамки дозволенного. Для радикальной интеллигенции именно лидер трудовиков являлся «их» человеком в Государственной думе. Он был известен многим жителям Петрограда лично, его портреты печатались в различных изданиях, а подобная узнаваемость в периоды кризисов служит политическим ресурсом. Запреты на публикацию думских выступлений лишь умножали его славу, он воспринимался своими друзьями-интеллигентами как «самый популярный человек» в городе[200].

Многие были уверены, что во время грядущего кризиса именно Керенскому суждено будет стать «в центре событий». Такая оценка проявилась и нашла свое подтверждение в дни Февраля: Керенского посещали различные депутации, которые требовали, чтобы он «взял власть», тот же мотив звучал и во многих письмах, адресованных популярному политику[201]. Неудивительно, что к Керенскому 22 февраля явились и делегаты от забастовщиков Путиловского завода (другая группа направилась к лидеру социал-демократической фракции Н. С. Чхеидзе). Они предупредили «гражданина-депутата», что стачка и локаут на этом огромном заводе могут иметь серьезные политические последствия[202].

На следующий день, выступая в Государственной думе, обсуждавшей продовольственное положение в Петрограде, Керенский огласил заявление путиловцев, подчеркивая умеренность требований забастовщиков. По предложению лидера трудовиков в резолюцию Думы была внесена поправка о том, «что все уволенные рабочие Путиловского завода должны быть приняты обратно и деятельность завода [должна быть] немедленно восстановлена»[203]. Практического значения резолюция, казалось, уже не имела: в этот день в Петрограде началась революция, однако участники забастовок могли воспринимать требования законодательной палаты и выступления оппозиционных депутатов как поддержку своих действий. Стачки охватывали все новые предприятия, забастовщики устремлялись в центр города, толпы громили продовольственные магазины, начались политические демонстрации.

Напоминание о думских речах Керенского было важно для укрепления его революционного авторитета после Февраля. Сторонники министра писали: «… [Керенский] задолго до революции говорил в Думе о возможности только революционным путем спасти Россию от анархии, подготовляемой престолом, он же (это часто или совсем забывается, или неизвестно) подтолкнул русскую революцию на решительный шаг»[204].

Влияние Керенского во время революции было прежде всего следствием его действий в дни Февраля. Они оказались одновременно решительными и эффектными. Уже 25 февраля, на заседании Государственной думы, ставшем для нее последним, Керенский призвал Думу возглавить революцию и создать новое правительство. Вечером он произнес речь и в Городской думе Петрограда: протестуя против расстрелов демонстрантов и требуя создания «ответственного министерства», лидер трудовиков выступал против любых компромиссов с властями. В эти же дни Керенский участвовал и в нескольких совещаниях с представителями нелегальных организаций. Одна такая встреча состоялась вечером 26 февраля в квартире депутата, где по его приглашению собрались активисты различных социалистических групп. Керенский вспоминал, что в дни Февраля при его участии было создано информационное бюро для координации действий социалистических групп – трудовиков, меньшевиков, большевиков, межрайонцев, социалистов-революционеров и народных социалистов. Общих решений собравшиеся принять не смогли – разногласия были слишком велики, – но и обмен информацией и мнениями имел для координации протестного движения известное значение. Керенский призывал противников режима к совместным действиям, указывал на необходимость организованного влияния подпольных групп на уличное движение[205]. Однако и сам он даже в этот день, по-видимому, не думал, что революция уже началась[206].

Наряду с представителями других левых фракций, лидер трудовиков безуспешно убеждал Родзянко провести 27 февраля официальное заседание Думы. Керенский и его союзники желали, чтобы Дума заняла более решительную позицию. Но председателя Думы переубедить не удалось: официальное заседание было назначено на вторник, 28 февраля, хотя на неофициальном заседании совета старейшин (сеньорен-конвента), состоявшемся в кабинете Родзянко, было решено провести закрытое заседание Думы в два часа дня 27 февраля[207].

Продолжая поддерживать связь с революционным подпольем, Керенский получал необходимую информацию из нелегальных кругов, а это, в свою очередь, значительно повышало его статус в глазах коллег по Думе, стремившихся иметь свежие сведения о народном движении (свою информированность Керенский 27 февраля демонстративно подчеркивал и, возможно, преувеличивал).

Роль Керенского в первые дни Февраля находила отражение и в слухах. Так, передавали, что он и Чхеидзе, узнав о волнениях в запасном батальоне гвардейского Волынского полка, направились туда 26 февраля, начали агитировать солдат, и именно это-де привело к восстанию в полку на следующий день[208]. В действительности о мятеже волынцев Керенский узнал лишь утром 27 февраля[209]. Примерно в восемь часов ему на квартиру позвонил депутат Думы Н. В. Некрасов, левый кадет и видный масон, и сообщил, что запасной батальон Волынского полка восстал, а Государственная дума распущена царским указом. Керенский поспешил к Н. Д. Соколову, жившему тоже неподалеку от Думы. После совещания с хозяином дома и адвокатом А. Я. Гальперном – видными масонами и известными в кругах радикальной интеллигенции юристами – он поспешил в Думу[210]. Лидер трудовиков добивался, вместе с другими радикально настроенными депутатами, продолжения официальной сессии Думы вопреки указу императора и одновременно ратовал за установление контактов между Думой и восставшими, заполнявшими улицы столицы[211].

В Таврическом дворце Керенский оказался в центре событий. Он был самым известным депутатом среди левых и самым левым среди известных. Его имя было знакомо всем, интересующимся политикой, а что касается жителей столицы, то со множеством этих людей общительный и энергичный Керенский встречался ранее. Неудивительно, что многие активисты, направлявшиеся в Таврический дворец, желали видеть Керенского и именно от него ждали советов и указаний. К нему со всего города пробивались самоорганизующиеся группы инсургентов, осколки войсковых подразделений и активисты-одиночки. Уже с утра в Думу приходили многие знакомые Керенского, и он получал от них информацию – они доносили до него настроение революционной улицы. Позиция на пограничье между легальной и нелегальной политикой, занимаемая Керенским, оказалась необычайно важна в дни Февраля: подпольщики, нелегалы не были лично известны массам (а некоторые и не спешили действовать открыто, не желая рисковать). Но многое зависело и от самого Керенского, который развил лихорадочную деятельность.

Он обзванивал по телефону своих политических друзей, требуя, чтобы они шли к казармам и посылали восставшие войска к Думе. В этом направлении действовали и другие политики, но Керенский проявлял особую энергию. Каждые десять-пятнадцать минут он по телефону получал свежую информацию о положении в различных частях города. К Керенскому подходили депутаты Думы – от лидера левых они хотели узнать последние новости о массовом движении на улицах. Он же, предвосхищая развитие событий, уверял, что восставшие солдаты уже движутся к Таврическому дворцу. Многих депутатов это пугало, но лидер трудовиков убеждал их, что революция уже началась, Дума должна приветствовать повстанцев, поддержать и возглавить народное движение. Однако время шло, а «обещанных» Керенским войск все не было. Взволнованные депутаты задавали ему вопрос: «Где ваши войска?» Таким образом, он уже воспринимался не только как самый осведомленный член Думы, но и как некий представитель нелегального центра инсургентов, чуть ли не как руководитель повстанцев[212].

Керенский и радикально настроенные депутаты настаивали на скорейшем созыве совета старейшин, заседание которого было намечено ранее на двенадцать часов дня, но Родзянко ответил на это отказом. Тогда группа депутатов самостоятельно открыла частное заседание совета старейшин. Керенский, меньшевик М. И. Скобелев и некоторые другие депутаты требовали, чтобы Дума взяла власть в свои руки, однако не все собравшиеся их поддержали. Родзянко протестовал против не санкционированного им собрания, но затем провел уже официальное совещание лидеров фракций в своем кабинете. Там, выступая от имени трудовиков, социал-демократов и прогрессистов, Керенский вновь призвал не подчиняться царскому указу о роспуске Думы. Это предложение, бросавшее открытый вызов монарху, было отклонено, против него выступал не только Родзянко, но и Милюков: либералы еще не были готовы к такому уровню конфронтации с властями. И все же было решено, что Дума не станет расходиться, депутатов призвали оставаться на местах и, как и планировалось ранее, созвать в Полуциркульном зале «неофициальное», частное совещание наличных членов палаты. Сам выбор места проведения заседания должен был свидетельствовать о том, что Дума формально не нарушает указа императора о ее роспуске – обычно официальные заседания проходили в Большом зале[213].

Одесский биограф министра преувеличил значение его выступления: «После горячей речи Керенского решено было депутатам не расходиться, а оставаться на своих местах»[214]. Публицист В. Водовозов, дружественный Керенскому, даже утверждал, что именно последнему принадлежала «заслуга инициативы заседания Государственной Думы вопреки высочайшему приказу о прекращении ее сессии»[215]. Позднее Керенский и сам писал о том же. В действительности же, как отмечалось, частное совещание было запланировано ранее и не было связано с последовавшим затем царским указом о роспуске Думы[216].

К часу дня к Таврическому дворцу начали наконец подходить группы возбужденных солдат. Одна из них представилась как делегация повстанцев, желавших узнать о позиции Думы[217]. Появление мятежников у дворца влияло на колеблющихся депутатов и укрепляло авторитет Керенского, который требовал решительных действий от думцев.

В два тридцать началось частное совещание членов Думы. В. М. Зензинов вспоминал, что Керенский «чисто технически» сыграл роль в его созыве – самовольно нажав на звонок, созывающий депутатов на совещание. Возможно, это действие носило не только «технический» характер: звонок приглашал депутатов на заседание в Большой зал – Керенский пытался созвать членов Думы на официальное, а не на частное заседание. Во всяком случае, некоторые депутаты именно так расценили его действия. Родзянко приказал отключить звонок, и «частное совещание» собралось, как и было запланировано, в Полуциркульном зале. В два часа пятьдесят семь минут в зале появился Керенский: выразив желание поехать к восставшим и объявить о поддержке народного движения Думой, он просил о предоставлении ему соответствующих полномочий. Предложение лидера трудовиков не вызвало энтузиазма у большинства депутатов, часть которых с подозрением относилась к революционной улице, некоторые либералы полагали, что восстание инициировано прогерманскими силами. Однако под давлением происходящих событий Дума вынуждена была «леветь». Очевидно, разрастание восстания в любом случае вынудило бы думцев радикализироваться, но и решительные действия Керенского не следует сбрасывать со счета. Он подталкивал своих коллег по Думе, побуждал занять радикальную позицию, а иногда ставил их перед свершившимися фактами. Керенский и другие левые депутаты выходили к толпе, выступали, отдавали распоряжения, возвращались, убеждая коллег перейти к активным действиям[218].

Это поведение соответствовало и темпераменту, и взглядам Керенского, романтизировавшего и идеализировавшего революционное движение на улицах. Нельзя также не учитывать, что Керенский был восприимчив к массовым настроениям – возбужденная атмосфера восстания, которую приносили люди, постоянно прибывавшие в Думу, заражала и его.

К Таврическому дворцу подошел крупный отряд восставших войск, произошло столкновение между повстанцами и охраной Думы, начальник караула был ранен[219]. Это событие оказало огромное влияние на депутатов. Керенский устремился на улицу и обратился к восставшим с приветственной речью; тем самым устанавливался прецедент – речи думцев перед приходящими солдатами стали затем своеобразным ритуалом. К повстанцам обратились также социал-демократические депутаты Скобелев и Чхеидзе, но именно лидер фракции трудовиков оказался особенно ярок и резок: «Социал-демократы были очень сдержанны, Керенский говорил в более решительном тоне», – вспоминал журналист А. Поляков. Неудивительно, что порой современники вспоминали о выступлении только лидера трудовиков[220].

И именно об этих действиях Керенского восторженно писали в первые дни революции даже консервативные издания. «Новое время» сообщало:

…В Таврическом дворце ходили потрясенные депутаты. Заседал совет старейшин, не зная, что предпринять. Был прочитан приказ о роспуске. Решили не расходиться, но не было смелости сразу объявить себя правительством. Растерялись даже левые, и только когда кто-то крикнул:

– Толпа, солдаты! – Керенский без пальто и без шапки выбежал на Шпалерную и стал говорить речь.

– Мы с вами. Мы благодарим вас, что пришли, и обещаем идти вместе с народом.

Толпа подняла Керенского и качала[221].

Известный журналист не вполне точно описал события. Но показательно, что именно Керенского он сделал главным героем своего повествования. О речи депутата, обращенной к восставшим солдатам, писали в 1917 году чуть ли не все биографы Керенского[222]. Именно этот эпизод стал центральным для становления его репутации как вождя революции.

Керенский призвал восставших войти в Таврический дворец, сменить старую охрану и защищать Думу. Предводительствуемые им солдаты вошли в караульное помещение, которое, однако, уже оказалось пустым. Керенский отдал распоряжения об установлении караулов, телеграф Думы и входы во дворец были заняты восставшими солдатами. Вторжение вооруженной толпы в здание дворца влияло на настроение депутатов, укрепляя позиции левых и деморализуя консервативно настроенных членов Думы. Создалась новая атмосфера, и Керенский, пожалуй, лучше других мог ею воспользоваться. Это были смелые и рискованные поступки: возглавив бунтующих солдат, он открыто проявил себя как руководитель вооруженного восстания. С точки зрения верноподданных и законопослушных граждан империи, он действовал как мятежник, в глазах же повстанцев – приобретал своими решительными действиями статус руководителя революции; особенно возрос его авторитет у солдат. Неудивительно, что в марте влиятельный публицист именовал Керенского «одним из наиболее видных вождей восставшего войска»[223].

Впоследствии и сам Керенский использовал память об этом эпизоде: «…я ввел первую часть революционных войск в Таврический дворец и поставил почетный караул», – заявил он на заседании солдатской секции Петроградского Совета 26 марта, в то время, когда некоторые его действия стали объектом критики со стороны лидеров Совета[224]. И такая аргументация позволяла Керенскому сохранять свой авторитет среди рядовых депутатов. Ввод войск в здание Государственной думы был важнейшим событием в истории Февраля.

В 1917 году появились разные варианты описания этого эпизода. Они отличались друг от друга, но все авторы выделяли особую роль Керенского, нередко преувеличивая ее. Например, одна из провинциальных газет, ссылаясь на сообщение офицера-земляка, находившегося в столице, так излагала события:

…мимо Таврического дворца случайно проходила рота какого-то полка с офицером. <…> Вдруг на подъезде показывается Керенский и кричит:

– Солдаты, Государственная дума с вами!

Пламенная речь его увлекает роту и ее начальника… Через минуту – Керенский бросает в зал заседаний лозунг, который все так искали в эти мучительные часы:

– Члены Государственной думы, солдаты с нами! Вот они!..

Еще через минуту Керенский отрядил взвод солдат для ареста и доставки в Таврический дворец министра Щегловитова. И еще через минуту – Волынский полк уже знал, что ему делать – куда идти.

С этого и началось…

Факт это или легенда, но эта формула слиянности демократической идеи (Думы) с демократической «материей» (солдаты) не случайно была найдена именно Керенским. А по этой формуле, как известно, разрешена была и вся «задача» революции[225].

Согласно другим слухам, Керенский был готов завоевывать армию для революции. Его одесский биограф писал: «Двадцать пять тысяч вооруженных солдат шли к Таврическому дворцу. Для чего? Для того, чтобы не оставить, по приказу царя, камня на камне от крамольного гнезда, или для того, чтобы принести благую весть освобождения народа и раскрепощения армии?! Не от кого было ждать ответа. Он приближался оттуда, с гулом солдатских шагов и везомых пушек». И в этот напряженный момент, когда, по словам автора брошюры, в души депутатов заползало «леденящее сомнение», навстречу войскам выскочил «худенький человек, бледный как смерть, без шапки». Дело революции было выиграно. «Но не знал же этот маленький саратовский адвокат, чтó его ждет на крыльце – красное знамя или штыки царских солдат. С самопожертвования он начал революцию и этот тяжелый крест несет на себе до сих дней»[226]. В этой фактически совершенно неверной версии событий Керенский предстает как спаситель революции, предотвращающий некую карательную экспедицию.

Эпизод с введением восставших солдат в Думу использовался сторонниками Керенского и для обоснования его права занять пост военного министра в мае 1917 года: «Керенский первый взял в свои руки власть над революционной армией, когда ее полки подходили к Таврическому дворцу», – писала газета сторонников министра[227].

И для многих современников, придерживавшихся левых взглядов, именно этот поступок придавал Керенскому особый статус вождя революции. Обращение моряков балтийского крейсера «Россия», принятое уже после Апрельского кризиса (но до 5 мая 1917 года), гласило:

Видел ли кто хоть одного буржуя на улицах революции? Такие, как Милюков, Гучков, кроме товарища Керенского, все попрятались кто куда. Когда восставший революционный народ, придя к Таврическому дворцу, просил дать ему руководителя, один лишь товарищ Керенский согласился быть таковым и стать во главе их, просивших хлеба и свободы, но остальные министры теперешнего Временного правительства лишь только взяли портфели в свои кровавые руки, которые были запачканы кровью наших братьев, борцов за свободу[228].

Показательно, что этот текст, составленный низовыми активистами, был направлен в «Солдатскую правду» и газета Военной организации большевиков опубликовала его, хотя в это время пропаганда данной партии уже начала атаку против военного министра. Можно предположить, что даже некоторые сторонники большевиков все еще считали Керенского героем революции; во всяком случае, он противопоставлялся министрам-«буржуям».

27–28 февраля Керенский неоднократно выступал перед солдатами. Некоторые биографы использовали эти эпизоды, создавая образ вождя вооруженного восстания: «Когда… в Государственную Думу стали являться революционные полки, их неизменно встречал Керенский. Его речи, короткие и сильные, поддерживали бодрость в революционных войсках, направляли их по пути единственному, который мог привести к свободе»[229].

В те дни перед повстанцами выступали и другие депутаты Думы; показательно, однако, что эти биографы Керенского изображали именно его как вождя, который обладал даром определения «истинно верного» пути к свободе.

Вскоре после ввода войск в Таврический дворец Керенский вновь обратился к толпе, собравшейся в Екатерининском зале. Его слушатели требовали покарать деятелей «старого режима»: именно борьба с «внутренними врагами» считалась наиболее актуальной задачей революции. Керенский и призвал к арестам, но настаивал на необходимости избегать внесудебных расправ. Толпа шумно требовала сейчас же назвать конкретные имена, жаждала немедленных действий. Керенский приказал, чтобы к нему был доставлен ненавистный «общественности» И. Г. Щегловитов, бывший министром юстиции и затем председателем Государственного совета[230]. Интересно, что именно этот государственный деятель, а не какой-либо представитель исполнительной власти был назван в качестве первого кандидата на арест и такой выбор был одобрен слушателями депутата, становившегося революционным лидером, – хотя с точки зрения технологии борьбы за власть логично было бы захватить руководителей армии и полиции. Это косвенно свидетельствует о роли отдельных спонтанных действий в развитии революции.

В это же время Керенский и его соратники занялись организацией военных сил повстанцев; современные исследователи пишут о возникновении «штаба Керенского» – структуры, которая пыталась наладить охрану Думы, привлечь на сторону восстания войска, вооружить повстанцев, занять различные учреждения. Вечером была создана военная комиссия, ядром которой стала группа Керенского. Лидер трудовиков и сам вошел в состав комиссии, его подпись стоит под некоторыми приказами[231].

Около трех часов дня к Родзянко и Керенскому обратились социалисты, желавшие получить помещение в Таврическом дворце для организующегося Совета рабочих депутатов. С разрешения Родзянко им был выделен большой зал бюджетной комиссии и прилегающий к нему кабинет ее председателя. Был создан Временный исполнительный комитет, который взял на себя инициативу созыва Совета. Примерно в то же время Керенский и Чхеидзе санкционировали выпуск «Известий комитета журналистов»; эта газета стала важнейшим источником сведений для жителей столицы[232].

Когда студенты с саблями наголо доставили Щегловитова в Думу, Керенский «именем народа» произвел его арест, отвергнув попытку Родзянко предоставить председателю верхней палаты статус «гостя»[233]. Такой исход конфликта между Керенским и Родзянко отражал изменение соотношения сил, расположившихся в стенах Таврического дворца: авторитет лидера трудовиков возрастал, и председатель Государственной думы должен был это учитывать. Слухи о том, что Керенский арестовал Щегловитова, распространялись по городу[234].

Арест Щегловитова, ставший важным элементом мифа революции, влиял на формирование образа Керенского, подтверждая его репутацию как вождя переворота. Уже упоминавшийся Зензинов, видный эсер, писал в первом номере партийной газеты, вышедшем 15 марта: «А. Ф. Керенский отказался выпустить Щегловитова из Думы и, заперев его на ключ в министерском павильоне, заставил тем самым присутствующих вступить на революционный путь. Этот момент был одним из поворотных пунктов движения». К данному эпизоду Зензинов вернулся и в своих мемуарах, отмечая, что то был один из важных «жестов», определивших течение революции[235].

Так же воспринимали арест Щегловитова и некоторые другие современники. Автор «Петроградской газеты» описывал противостояние сил «старого» и «нового», олицетворяемого Керенским: «Два враждебных мира, два непримиримых противника стояли в грозный час решения друг перед другом. Старый, величественно важный сановник, столп реакции, и молодой избранник, смелый поборник великой цели свободы и народовластия. Коршун и орел»[236].

Об аресте Щегловитова сторонники Керенского часто упоминали после Февраля. В изображении одного из провинциальных приверженцев министра это действие выглядело не как импровизация, а как спланированная заранее акция лидера революции, который предусмотрительно и тщательно подготовил решающий удар, сокрушивший режим:

Когда в Думу пришли первые революционные полки, когда они бродили по Таврическому дворцу и спрашивали: «Что нам делать?», а все еще колебались что-нибудь предпринять… Керенский немедленно вытребовал своих офицеров. «Вы спрашиваете, что вам делать», – обратился он к солдатам, вынимая лист бумаги с адресами всех представителей старой власти. «Вот вам, офицеры, и работа. Идите, немедленно арестуйте сторонников престола и привезите их сюда».

В бессмертной шахматной партии между Думой и властью это был в ту минуту гениальный шах и мат сторонникам Николая Второго. И этот шаг сделал Керенский[237].

Согласно некоторым версиям популярных биографий Керенского, подготовленных в 1917 году, аресты, произведенные по его приказу, позволили ему разоблачить антинародные заговоры «слуг старого режима»: «…он первым допрашивал их, и эти допросы давали не раз возможность успешно бороться с врагами России». Молодому депутату молва приписывала заслугу в прекращении стрельбы на улицах столицы, и эти слухи нашли отражение в его ранних биографиях: «Так, при допросе Керенским бывшего министра внутренних дел Протопопова 1-го марта, последний выдал ему план расположенных на домах Петрограда пулеметов, на которых полиция производила обстрел народа. Пулеметы были сняты, и стрельба прекратилась»[238].

В то же время Керенский предотвратил самосуды над арестованными, которых доставляли в Таврический дворец; это обстоятельство также должно было укреплять его авторитет[239]. Для одних современников это была яркая демонстрация той власти, которой обладал политик, другие же видели в молодом депутате сторонника гуманных мер, борца с внесудебными расправами.

Между тем частное совещание членов Государственной думы постановило избрать из своей среды Временный комитет – Комитет членов Государственной думы для водворения порядка в столице и для сношения с лицами и учреждениями. На комитет возлагались обязанности следить за развитием событий и принимать соответственные меры, вплоть до взятия в свои руки всей исполнительной власти. Формирование нового органа власти было поручено совету старейшин, председателем комитета был избран Родзянко, Керенский стал одним из членов. Сразу же некоторые члены комитета начали действовать как представители власти[240]. В ночь на 28 февраля комитет взял власть в свои руки, однако руководители Думы датировали это событие предшествующим числом[241]. Комитет фактически одобрил действия Керенского по аресту царских сановников и подтвердил его полномочия[242].

Вечером 27 февраля, на первом заседании Петроградского Совета рабочих депутатов Керенский был избран в Исполнительный комитет Совета, а затем стал и товарищем (заместителем) председателя Совета; его кандидатура была выдвинута социалистами-революционерами. Сам он на этом заседании не присутствовал и о своем избрании узнал позднее[243]. Не было Керенского и на первом заседании Исполкома. Организаторы Совета, видные активисты социалистических партий, в большинстве своем относились к энергичному политику настороженно, но, выдвигая влиятельного депутата на пост товарища председателя, стремились с его помощью укрепить собственные позиции (в конце концов, и сам Совет возник при содействии Керенского)[244].

Смелые выступления перед восставшими солдатами, личный контакт с центрами протестного движения и, наконец, аресты царских министров – все это принесло Керенскому особую популярность, он быстро становился важнейшей фигурой революции. Из деятелей, известных широкой публике, только Керенский действовал столь решительно и ярко: «Он был единственный человек, который с энтузиазмом и полным доверием отдался стихии народного движения… Единственно он со всей верой в правду говорил с солдатами “мы”… И верил, что масса хочет именно того, что исторически необходимо для момента», – вспоминал трудовик В. Б. Станкевич. Уникальную роль Керенского отмечал и социал-демократ Н. Н. Суханов, ставший впоследствии его жестким критиком: «Незаменимый Керенский издыхающего царизма, монопольный Керенский февральско-мартовских дней». В такой обстановке некоторые консервативные члены Думы воспринимали его как революционного «диктатора»[245].

По-своему передает лихорадочный темп действий Керенского в дни Февраля его жена: «Первые дни он жил, не выходя из Думы, где работа шла и днем и ночью, и только уже совершенно обессилевши, он и другие депутаты урывали недолгое время для сна, валяясь тут же, на диванах и креслах в кабинетах Думы». Иногда близкие буквально заставляли его выпить чашку кофе, рюмку коньяка. Журналист А. Поляков вспоминал: «На ступеньках небольшой лестницы, ведшей в ложу журналистов, полулежал в полном изнеможении А. Ф. Керенский, а жена с ложечки кормила его яичными желтками, принесенными в стакане из дому». Порой депутат находился в полуобморочном состоянии, что производило гипнотизирующее впечатление на возбужденную толпу, заполнявшую Таврический дворец. Сам же Керенский не без удовольствия вспоминал впоследствии это состояние крайнего напряжения, для него Февральские дни остались самыми главными, «настоящими»: «Стоит жить, чтобы ощутить такой экстаз», – объяснял он[246].

Появлялись разнообразные слухи относительно Керенского, позднее он иногда изображался как кровожадный бунтовщик; правда, в прессу эти слухи проникли лишь осенью. Например, газета В. М. Пуришкевича в октябре задавала Керенскому вопрос от лица «русского общественного мнения»: «Правда ли, что, когда 28 февраля в Государственную думу одна из частей войск привела своих избитых и связанных офицеров и они обратились к Вам с просьбой о заступничестве, Вы ответили: “Ничего, пусть! Своим поведением офицеры заслужили этого!”»[247]

Но в первые месяцы революции роль Керенского описывалась исключительно положительно, что обосновывало его статус лидера. Леонидов писал о Керенском как о том, «кому мы в значительной степени обязаны совершившимся переворотом и кто принял власть из рук самого народа»[248]. И в некоторых политических резолюциях участие Керенского в перевороте оценивалось крайне высоко. Так, 27 апреля министра приветствовали рабочие и служащие рудников Донецкого общества «Ингулец» (Екатеринославская железная дорога), определившие себя так: «…получившие все гражданские права благодаря Вашему горячему участию в уничтожении царизма»[249]. И дружественные Керенскому публицисты, и многие рядовые участники событий явно преувеличивали его роль. Например, Н. М. Кишкин, комиссар Временного правительства в Москве, заявлял в начале марта: «…только что вернулся из Петрограда и могу засвидетельствовать, что если бы не Керенский, то не было бы того, что мы имеем. Золотыми буквами будет написано его имя на скрижалях истории»[250].

Репутация героя революции имела ключевое значение для создания образа «вождя народа». Сам Керенский, укрепляя свой авторитет, неоднократно обращался в публичных выступлениях к тем дням. Его сторонники, обосновывая решения своего лидера, защищая его от нападок оппонентов, также ссылались на его особую роль в дни Февраля. И в биографиях вождя, опубликованных в 1917 году, этим дням уделялось особое внимание. Как правило, вспоминались «пророческие» речи Керенского, аресты представителей «старого режима», особую же роль в обосновании права политика на революционное лидерство играли его действия, повлекшие за собой ввод мятежных войск в здание Таврического дворца.

5. «Борец за свободу» и культ «борцов за свободу»

В 1917 году Керенского многие именовали «борцом за свободу». Например, 26 июля 1917 года представители Куженкинского гарнизона приняли постановление:

…все любящие свою родину элементы страны должны сплотиться около Временного правительства, оказывая ему полную поддержку и доверие в надежде, что коалиционное правительство во главе с таким испытанным борцом за свободу трудящегося народа, каким является общий любимец, наш товарищ КЕРЕНСКИЙ, положит всю свою жизнь на защиту родины и революции от дерзких поползновений как со стороны внешнего врага, так и со стороны врагов революции справа и слева[251].

Составители этой резолюции использовали тактику легитимации, которую можно обнаружить и в других текстах того времени: политический лидер достоин поддержки, ибо он испытан годами борьбы за свободу народа, его безупречная революционная репутация служит залогом верности политического курса правительства, которое он возглавляет.

Действия Керенского в предшествующие годы и в особенности в дни переворота способствовали формированию подобной репутации. Неудивительно, что во многих приветствиях, посылавшихся ему в марте 1917 года, он именовался «борцом за свободу». Как уже отмечалось, конференция эсеров Петрограда, состоявшаяся в первые дни марта, приветствовала «стойкого, неустанного борца за народовластие»[252]. «Шлем сердечный привет борцу за свободу. Да благословит Вас небо на будущий подвиг», – обращались к Керенскому в то время некоторые политические ссыльные[253]. Показательно, что так описывали министра ветераны революционного движения, и это имело особый вес в глазах политизирующихся масс.

Порой таким термином – «борец за свободу» – обозначалась специализация Керенского. В частности, национальные организации именовали его «славным борцом за свободу России и ее народностей». Авторы других резолюций приветствовали политика как борца за социальное освобождение. Керенского называли «борцом за свободу трудящегося народа», «испытанным борцом за счастье и волю трудового народа», «неутомимым борцом и защитником обездоленного народа и его свободы» и «борцом за свободу униженных и оскорбленных»[254]. Во многих иных резолюциях революционный министр именовался «борцом за свободу», «борцом за свободу народа», «борцом за освобождение родины», «дорогим и неутомимым борцом за свободу и право»[255]. Особое значение придавалось стажу его активной политической деятельности и верности избранному политическому курсу: Керенского нередко называли борцом «испытанным», «неутомимым», «неустанным», «стойким».

Как мы уже видели, биографы Керенского в 1917 году создавали и подтверждали его революционную репутацию и тем самым обосновывали его право на политическое лидерство в условиях революции. Правда, так называли не одного только Керенского: статус противника «старого режима» становился важным ресурсом политической легитимации, поэтому разных лидеров той поры их сторонники именовали «борцами за свободу».

В марте многие жители России сочли нужным поздравить с успехом революции Родзянко, председателя Государственной думы и ее Временного комитета[256]. При этом авторы поздравлений не всегда точно представляли себе статус Родзянко: его именовали «главой свободного государства Российского», «главой свободной России», «министром-президентом», «председателем Временного правительства». Родзянко называли «борцом за свободу» и «освободителем России»[257], а иногда даже «вождем свободы»[258]. Некоторые обращения к Родзянко использовались впоследствии для характеристики иных вождей, в том числе и Керенского: председателя Государственной думы называли, например, «гением Свободной России»[259]. Чаще же Родзянко именовали «первым гражданином» – «первым свободным гражданином свободной страны», «лучшим гражданином», «первым гражданином свободной России». Так, присяжный поверенный И. Балинский приветствовал Родзянко следующим образом: «Да здравствует Государственная Дума… Да здравствует на долгие годы ее славный председатель, первый и достойнейший между равными гражданами гражданин свободной России»[260].

С именем Родзянко были связаны и некоторые первые проекты политики памяти эпохи революции. Так, Городская дума Екатеринослава 3 марта поспешила увековечить память о своем земляке, крупном землевладельце края: в зале Думы решили установить мраморную статую Родзянко, городская площадь получила его имя, а кроме того, планировалось в центре города воздвигнуть памятник Освобождению, со статуей Родзянко в середине композиции[261].

Представители различных политических партий также прославляли своих лидеров, напоминая об их революционном прошлом. Особенно активно этот прием укрепления и подтверждения авторитета использовался в тех ситуациях, когда партийные вожди оказывались под огнем критики со стороны своих оппонентов. Например, эсеры осуждали нападки консервативной и либеральной прессы на Чернова, которого они именовали «виднейшим борцом за свободу и счастье трудового народа»[262].

Когда же объектами яростной критики стали Ленин и «ленинцы», большевики сочли нужным опубликовать несколько биографических очерков, освещавших участие своего лидера в революционной борьбе[263]. Они заявляли: «Нельзя ссылаться на ложные грязные обвинения против т[оварища] Ленина, т[ак] к[ак] Ленин старый партийный вождь, вождь не мартовский…»[264] Сама формулировка могла рассматриваться и как скрытая критика политиков, выдвинувшихся лишь в дни Февраля, – упрек, который ветераны движения, казалось, могли адресовать и Керенскому.

После свержения монархии конструирование революционной биографии было распространенным приемом укрепления авторитета политических лидеров, представители различных течений именовали своих вождей «истинными» и «испытанными» «борцами за свободу», а соответствующий статус враждебных политиков подвергался сомнениям, критиковался, опровергался.

И все же именно для создания репрезентации Керенского образ «борца за свободу» был особенно важен. И он сам, и его сторонники, как мы уже видели, уделяли немало внимания выстраиванию такой репутации: ни один другой политический лидер не удостоился в то время стольких биографических очерков, созданных дружественными ему авторами.

К тому же иногда сторонники министра выделяли особый, более высокий статус Керенского по сравнению с другими «борцами за свободу». Так, председатель Борисоглебского землячества Харьковского университета вскоре после свержения монархии приветствовал «первого среди великих борцов за волю»[265]. И в последующие месяцы некоторые современники указывали на особое место Керенского в ряду «борцов за свободу». К примеру, 10 июля министру была направлена телеграмма о том, что организация социалистов-революционеров Молитовской фабрики «приветствует Вас, первого борца свободной революционной России, выражает Вам, в лице Вашем Временному правительству, – полное доверие». Представитель же Могилевского Совета крестьянских депутатов, приветствовавший Керенского 20 мая, именовал его ни больше ни меньше как «апостолом революции и освободителем крестьянства»[266].

В некоторых текстах той поры молодой политик рассматривался в качестве уникального, даже единственного освободителя страны. Это отношение проявлялось в письмах и резолюциях, адресованных Керенскому и осенью 1917 года: «Вы тот, кому вся Россия обязана освобождением от царского гнета»[267]. В другом случае министр описывается как главный освободитель страны, руководитель «борцов за свободу». Некий унтер-офицер П. М. Романов, пожелавший сменить свое родовое имя, напоминавшее теперь о «старом режиме», обращался к нему так: «Прошу вас, великий борец!!! За весь народ, который нес этот хомут и ярмо, вы уже, господин Керенский, во главе со всеми другими явились великим освободителем этого гнета и сняли это ярмо…»[268]

Именно применительно к Керенскому подобное обращение использовали даже пропагандисты австро-венгерской армии, стремившиеся распространять антивоенные настроения в рядах своих противников. В австрийской листовке, адресованной русским солдатам-фронтовикам, содержалась ссылка на министра, якобы заявлявшего ранее о своем желании прекратить военные действия: «Ваш верный товарищ Керенский, как освободитель народа, взял всю власть в свои руки и обещал народу, что война скоро кончится»[269].

Следует напомнить, что и сам Керенский в публичных выступлениях неоднократно ссылался на свои революционные заслуги и использовал этот прием чаще, чем другие видные политики.

Наконец, молодой министр, со своей стороны, тоже активно участвовал в создании культа «борцов за свободу». К этому его иногда подталкивало и общественное мнение. Так, общее собрание торговых служащих Тюмени, состоявшееся 5 марта, обратилось к нему со следующим посланием: «…в великий день выборов в городской Совет рабочих депутатов [собрание] просит вас, дорогой Александр Федорович, передать наш привет святым мученикам и борцам за свободу Екатерине Константиновне Брешковской, Вере Николаевне Фигнер, Николаю Морозову, другим ветеранам освободительного движения и сказать им, что мы жизнь положим за идеалы, к которым они стремились»[270]. В этом обращении именно Керенский упоминается как достойнейший представитель нового поколения революционеров, именно он уполномочивается выступать перед лицом легендарных предшественников, «святых мучеников», символизирующих братство «борцов за свободу». В других же приветствиях молодой политик даже упоминается в одном ряду со «святыми мучениками». Всероссийский съезд учителей, например, постановил приветствовать Керенского, Брешко-Брешковскую, Фигнер, Плеханова «и других деятелей революции» (показательно, что текст этого приветствия был напечатан в главной газете партии социалистов-революционеров)[271]. Молодой политик занял почетное место в ряду признанных ветеранов революционного движения, и в такой ситуации все усилия по созданию культа «борцов за свободу» были для Керенского особенно выгодными. К тому же формирование этого культа соответствовало основному вектору создания новой политики памяти после Февраля.

Революционная Россия должна была переписать свою историю, создавая картину прошлого, пригодную для политического использования в изменившейся ситуации. Одни события прошлого следовало забыть, другие – радикально переосмыслить; все политические и политизированные организации неизбежно втягивались в реализацию различных проектов политики памяти, а иногда и инициировали их. Порой же партийные деятели разного уровня просто не могли не реагировать на спонтанные действия толпы, которая уничтожала памятники деятелям «старого режима» и требовала смены названий эпохи «царизма». Следовало дать новые имена улицам, различным учреждениям и населенным пунктам, необходимо было позаботиться о создании новых монументов и подумать о судьбе старых захоронений революционеров и слуг «старого режима», нужно было воздать должное павшим «борцам за свободу» и приветствовать здравствующих ветеранов революционной борьбы. Особенно часто меняли названия военные корабли. Так, знаменитый броненосец «Князь Потемкин Таврический», название которого после известного восстания было изменено на «Святой Пантелеймон», в 1917 году по требованию команды получил имя «Борец за свободу»[272].

Столкновение конкурирующих проектов культурной памяти не стало в 1917 году главным фронтом политического противостояния, но в многочисленных конфликтах относительно памятных мест и мест памяти проявлялись разные аспекты борьбы за власть. В то же время роль инициатора соответствующего проекта могла быть важным – подтверждающим авторитет – ресурсом для политиков и администраторов, военачальников и членов всевозможных комитетов. Вырабатывая свою политику памяти, они опирались на развитую политическую культуру революционного подполья, имевшую давнюю традицию прославления, сакрализации своих героев и мучеников. Во время революции некоторые пропагандистские тексты, созданные ранее, переиздавались (немало соответствующих брошюр было опубликовано в 1905–1907 годах), после свержения монархии появлялись и новые биографии[273]. Особенно активно действовали в этом отношении социалисты-революционеры, прославлявшие в 1917 году своих товарищей по партии, известных террористов[274]. Статус «борцов за свободу» приобретали и другие деятели русской истории; так, А. Н. Радищев и ранее уже именовался первым русским борцом за свободу[275]. В других случаях первыми борцами за свободу называли декабристов[276].

Создание культа «борцов за свободу» соответствовало и общественным запросам, что оказало воздействие на развитие массовой культуры. Показательно, например, появление новых кинематографических лент «Бабушка русской революции (Мученица за свободу)» (фильм о Е. К. Брешко-Брешковской), «Борцы за свободу», «Солнце свободы (Слава борцам за свободу)», «Смерть лейтенанта Шмидта» и др.[277] Память о «борцах за свободу» была востребована в то время зрителем, читателем, потребителем, и это создавало фон для реализации проектов политики памяти.

Нередко необходимость похорон участников революции приводила к появлению новых символов и ритуалов, при этом использовалась революционная традиция. Вследствие захоронений и перезахоронений противников «старого режима», в результате других символических действий менялась культурно-политическая топография населенных пунктов, что влияло и на ритуалы революционных торжеств, и на сценарии политических акций. Городские политические пространства перекодировались, появлялись новые места политической сакрализации. Процесс формирования местных культов «борцов за свободу» использовался разными политическими силами – революционное прошлое было важным ресурсом в борьбе за власть. Некоторые местные акции такого рода приобретали общенациональное значение. Революционные власти Севастополя послали специальную экспедицию, которой удалось найти останки лейтенанта П. П. Шмидта и других участников восстания 1905 года. В торжественной обстановке перезахоронение «борцов за свободу» было совершено в Севастополе. Важную роль в этой церемонии играл командующий Черноморским флотом адмирал А. В. Колчак, который первым шел за гробом «борца за свободу»; похороны превратились во впечатляющую оборонческую демонстрацию. Вряд ли действия Шмидта в 1905 году соответствовали представлениям адмирала об офицерской чести, но он наверняка осознавал политическую необходимость организации торжественного перезахоронения революционеров. После Февраля Колчаку некоторое время удавалось сохранять дисциплину на флоте, чему способствовали и его авторитет признанного флотоводца, и его умение сотрудничать с местными комитетами, и способность адмирала прагматично использовать риторику, символику, ритуалы революции для достижения своих целей. Казалось, что относительно «здоровый» Черноморский флот под его руководством может стать центром патриотической мобилизации. Этому должна была способствовать и политика памяти: адмирал и его сотрудники напоминали стране о выдающейся роли Черноморского флота, и особенно Севастополя, в истории страны. Оборона города в дни Крымской войны и восстания эпохи Первой российской революции обосновывали право командования и комитетов флота выступать в роли авторитетного общенационального центра. Некоторые же поклонники адмирала Колчака шли еще дальше и представляли его как продолжателя дела лейтенанта Шмидта[278]. Современные биографы командующего Черноморским флотом, как правило, не упоминают о его участии в создании культа «борцов за свободу», да и сам Колчак вряд ли был рад участвовать в прославлении героев революционного движения, однако и он, и его сторонники понимали практическую необходимость таких действий и поддерживали их своим авторитетом.

Культ павших «борцов за свободу» прагматически использовали и другие сторонники продолжения войны. Так, 25 марта, при открытии Седьмого съезда конституционно-демократической партии, депутаты почтили память борцов, «положивших свою голову за народную свободу и открывших нам путь к развитию нашей деятельности…». Видный же представитель партии князь П. Д. Долгоруков включил в число «борцов за свободу» и российских военнослужащих: «Я предлагаю вам объединить священную память борцов за свободу извне, от внешнего врага, со священной памятью борцов за свободу России от внутреннего врага и почтить эту священную память объединенным молчаливым и торжественным вставанием». Депутаты, разумеется, откликнулись на этот призыв[279]. Если социалисты, прославляя своих «борцов за свободу», подчеркивали их участие в борьбе за социальное освобождение («борцы за свободу трудового народа»), то либералы стремились соединить риторику освободительного движения и язык патриотической пропаганды военного времени. Наличие различных, порой конкурирующих проектов создания культа «борцов за свободу» говорило и о распространенности этого культа, и о потенциале его политического использования. Сам же факт того, что представители буквально всех политических сил – от сторонников Ленина до поклонников Колчака – участвовали в создании данного культа, свидетельствовал о временном консенсусе относительно проекта памяти, сакрализующего павших революционеров.

Действия Керенского в создании культа «борцов за свободу», как видим, не представляли какого-то исключения, однако и его биография, и его политическая позиция в 1917 году, и его авторитет, и контролируемые им ресурсы придавали его акциям особое значение и особый смысл. К тому же по сравнению с Колчаком и некоторыми другими участниками политического процесса «революционный министр» прославлял «борцов за свободу» с бóльшим энтузиазмом и большей искренностью. Со времен своей юности он был носителем политической культуры радикальной интеллигенции – культ «борцов за свободу» был необычайно важен для него самого, для его друзей и родных, и, например, в его собственной квартире до революции хранились некие памятные вещи, напоминающие о восстании лейтенанта Шмидта[280]. Риторика и ритуалы сакрализации «борцов за свободу» были Керенскому хорошо известны и эмоционально значимы для него.

В той версии истории, которую революционный министр предлагал новой России, нашлось место и для некоторых царей. Так, 5 марта он торжественно передал в Первый департамент Сената акты отречения от трона Николая Второго и великого князя Михаила Александровича. При этом Керенский приветствовал «учреждение, созданное гением Великого Петра для охраны права и законности». Вряд ли такое заявление понравилось всем противникам монархии, однако показательно, что Тан, ветеран революционного движения, счел нужным обратиться именно к данным словам, утверждая: «Поучительно отметить эту словесную дань культурного человека гению Великого Петра, этого свирепого и могучего революционера на троне. Не в пример другим, Керенский явно сознает различие между Петром Великим и ничтожным Николаем Романовым»[281].

Отношение министра к Петру Великому проявилось и в другой ситуации. В июле, в условиях, когда некоторые военные корабли, названные в честь монархов, меняли свои имена, Центральный комитет Балтийского флота поднял вопрос о присвоении учебному судну «Петр Великий» нового имени – «Республика». Керенский же счел нужным сохранить «историческое наименование». Очевидно, что и многие моряки считали возможным оставить «революционера на троне» в пантеоне великих предшественников новой России: всего в составе флота было три корабля, названных в честь Петра I, и все они сохранили свои названия во время революции[282].

И все же именно культ героев революционного движения играл особую роль в той версии прошлого, которую Керенский предлагал стране. При этом между влиянием самого политика и его участием в разработке и реализации революционной политики памяти существовала связь: создавая священный культ «борцов за свободу», он укреплял собственный авторитет[283].

В той версии истории России, которую предлагал Керенский, особое место уделялось декабристам. Показательно, что даже в напряженной атмосфере революции он находил время для обсуждения проекта монумента, посвященного первому поколению «борцов за свободу». Идею возведения памятника политик обсуждал с великим князем Николаем Михайловичем, масоном и знатоком эпохи Александра I, – этот представитель дома Романовых изъявил готовность пожертвовать на указанную цель значительную сумму денег[284]. Примерно через месяц Керенский направил в главную газету партии социалистов-революционеров письмо, которое и было 8 апреля опубликовано. Министр счел нужным высказать свое мнение относительно места для монумента: «При разрешении вопроса о выборе места для памятника жертвам революции надо вспомнить слова Николая Тургенева в его книге “Россия и русские”: “Через сто лет эшафот (декабристов) послужит пьедесталом для статуи мучеников”. Мне кажется, что русское общество этот завет должно выполнить»[285].

Керенский, по-видимому, искренне чтил память о декабристах еще до того, как стал министром. Вместе с тем память об офицерах, бросивших вызов самодержавию, была весьма важна для политического использования в 1917 году: напоминание солдатам об этой когорте «борцов за свободу» могло способствовать смягчению напряженных отношений между рядовыми военнослужащими и офицерами, а эта проблема оказалась чрезвычайно актуальна уже в первые дни Февральской революции[286]. Так, 14 марта, во время встречи с писателями Д. С. Мережковским и З. Н. Гиппиус, Керенский просил Мережковского, работавшего тогда над романом «Декабристы», написать брошюру, которая напомнила бы солдатам о подвиге первых офицеров-революционеров и тем самым смягчила бы трения в войсках. Брошюра Мережковского «Первенцы свободы» вскоре увидела свет. (Фактическим ее автором была Гиппиус: в ранней редакции своего «дневника» она пишет о своей работе над «декабристами» «для Керенского».) При этом первый вариант текста, опубликованный в журнале «Нива», был посвящен «продолжателю дела декабристов» А. Ф. Керенскому[287]. Тем самым революционная деятельность министра представлялась как успешное завершение борьбы, начатой «первенцами свободы», бережным хранителем памяти о которых он выступал.

О первой когорте «борцов за свободу» революционный министр считал необходимым вспоминать и в своих речах, адресованных солдатам. Так, выступая 9 марта перед гарнизоном Петропавловской крепости, Керенский напомнил слушателям о декабристах и призвал солдат и офицеров к единству[288]. О декабристах, солдатах и офицерах говорил он и в середине апреля, выступая в Ревеле перед военнослужащими[289].

«Декабристская» тема стала звучать в выступлениях Керенского особенно часто после того, как он возглавил Военное министерство. Так, 7 мая он объезжал полки Петроградского гарнизона, всюду произносил речи и призывал к «железной дисциплине» на разумных основах и при взаимном доверии солдат и офицеров. В некоторых же гвардейских полках министр указывал на их исторические заслуги и «особенно обратил внимание на те гвардейские полки, из среды которых вышли декабристы». Можно предположить, что этой теме придавалось особое значение: газета военного ведомства специально подчеркивала ее[290].

На следующий день, 8 мая, министр коснулся этой темы и на Всероссийском съезде офицерских депутатов, проходившем в Петрограде. Он призвал делегатов стать сознательными продолжателями дела декабристов и практически использовать память о них для укрепления революционных вооруженных сил: «Я полон уверенности, что традицию русской армии, которая идет со времен декабристов, эту традицию корпус офицеров подымет на должную высоту». Его слушатели с энтузиазмом восприняли эту речь[291].

Вскоре, выступая 17 мая в Севастополе, Керенский напомнил об особых «боевых и революционных традициях» Черноморского флота: «Светлая память лейтенанта Шмидта ближе вам, чем кому-либо, и я уверен, товарищи, что вы до конца выполните ваш долг перед страной». В другой записи той же речи указывается, что оратор отмечал особую революционность своей аудитории: «Не мне на Черном море, где витает память Шмидта, не мне говорить вам о борьбе за революцию». Во время этого визита министр посетил могилу лейтенанта Шмидта и возложил на нее Георгиевский крест – тем самым участие в революции приравнивалось к воинскому подвигу. Одной из целей поездки Керенского в Севастополь было стремление предотвратить развитие возникших к тому времени конфликтов между Колчаком и выборными организациями флота, между командованием и рядовыми моряками. И в данном случае обращение к памяти революционера-офицера должно было способствовать решению актуальных политических задач. Керенский стремился укрепить авторитет Колчака, ссылаясь на заслуги флотоводца в утверждении нового строя: «Вы исполнили долг гражданина революции, господин адмирал, от имени Временного правительства приношу вам глубокую благодарность». Морякам же министр напоминал об их исторической ответственности, о верности памяти «борцов за свободу», о необходимости продолжения их дела: «Нельзя безрассудно растратить великое наследство, добытое кровью и работою многих поколений русской интеллигенции, начиная с декабристов. Случайно мы сделались первыми обладателями великой свободы, и мы обязаны беречь и передать ее нашим потомкам»[292].

Культ «борцов за свободу», создававшийся разными политическими силами в 1917 году, невозможно было представить и без прославления здравствующих ветеранов. Члены различных групп возвеличивали идейно близких им старых революционеров, становившихся «живыми памятниками» движения и легитимирующих своей поддержкой действующих лидеров[293]. Особое значение имело прославление Е. К. Брешко-Брешковской, которая вступила в революционное движение в 1870-е годы и более тридцати лет провела в заключении и ссылке. Партия социалистов-революционеров, членом которой она была, создала настоящий культ «бабушки русской революции»: выпускались ее портреты и биографии, в ее адрес направлялось множество резолюций, а публичные ее выступления привлекали повышенное внимание. При этом Брешковская не прославлялась как вождь партии, однако авторитет героини и мученицы, строившей свою жизнь под влиянием житий святых, авторитет ветерана революционного движения, всячески укреплявшийся эсерами, служил и ресурсом для укрепления влияния партии, и инструментом борьбы между различными партийными фракциями. Брешковская была одной из наиболее популярных фигур Февраля. Появился, как уже отмечалось, кинофильм, посвященный ее жизни, а различные группы военнослужащих и учащихся заявляли о себе как о почтительных «внуках» дорогой «бабушки». Пропаганда эсеров призывала своих сторонников быть продолжателями дела старой революционерки[294].

Керенский не уставал демонстрировать свое внимание ветеранам революционного движения – в том случае, если их взгляды соответствовали его политическому курсу. Авторитет этих людей был важным ресурсом, укреплявшим его собственное влияние. Выступая на съезде социалистов-революционеров, он с подчеркнутым пиететом отозвался о партийных «учителях», «руководителях», «великих борцах». Себя же в этой речи Керенский скромно отнес к «ученикам и рядовым работникам», к эсеровской «молодежи», которая в период реакции «ощупью, в потемках на свой страх» несла «огонек партийной веры, партийной жизни». Завершая выступление, Керенский даже заявил с энтузиазмом делегатам, что, получив многое из общения с «лучшими борцами», он всегда стремится «хотя одну минуту снова почувствовать себя только простым рядовым, ничтожным, мелким вашим товарищем»[295]. Этот прием он использовал и ранее, выступая на Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов. Там он заявил: «Ко мне на помощь пришли старые учителя, которых мы знали с детства»[296].

В первые недели революции Керенский неоднократно появлялся на публичных церемониях в обществе В. Н. Фигнер. Она участвовала в некоторых инициированных им акциях – например, возглавила фонд помощи бывшим политическим заключенным, который был создан по инициативе министра юстиции. В прессе отмечалось, что на нужды бывших политических заключенных и ссыльных только за одну неделю, с 17 по 24 марта, поступило 340 тысяч рублей, они направлялись на имя Фигнер и О. Л. Керенской. Вместе со средствами, которые поступали ранее супруге министра, общая сумма пожертвований в этот фонд составила 2 миллиона 135 тысяч рублей[297]. Акция такого масштаба, долженствовавшая помочь «борцам за свободу», которых освободила революция, свидетельствовала об авторитете Керенского, а участие Фигнер придавало начинанию еще больший размах. Возможность же помогать бывшим заключенным и ссыльным, многие из которых в это время пополняли ряды политической элиты революционной страны, была и важным политическим ресурсом для министра и его окружения[298].

Особое значение для Керенского имела дружба с Брешко-Брешковской, ставшая основой их политического сотрудничества. Они познакомились в 1912 году, во время его поездки в Сибирь, когда он участвовал в расследовании Ленских событий. Одним из первых распоряжений Керенского на посту министра юстиции был приказ о немедленном освобождении Брешко-Брешковской, причем он потребовал от местных властей торжественно доставить ее в столицу. 29 марта, после триумфальной поездки по стране, она прибыла наконец в Петроград. Керенский участвовал в торжественной встрече «бабушки», в тот день он находился рядом с ней; политические противники министра говорили даже, что он играет при «бабушке» роль ее «пажа». Ей же льстило внимание популярного героя Февраля. По предложению Керенского старая революционерка жила в его официальных резиденциях – сначала в здании Министерства юстиции, а затем в Зимнем дворце. Во время деловых завтраков, на которых присутствовали политики и дипломаты, приглашенные Керенским, она играла роль хозяйки. Позднее Брешко-Брешковская вспоминала: «Поехали к нему, в помещение министра юстиции, и там он меня приютил. Я все спрашивала, как бы мне найти помещение, а он возражал: “А разве Вам здесь неудобно?”, и так мы остались добрыми искренними друзьями на все время, – я скажу, навсегда»[299]. Может быть, старая революционерка не всегда чувствовала себя комфортно в бывших царских покоях, однако она вновь уступила просьбам Керенского: «Просилась я снова на свободу и снова не решилась уехать, не смогла отказать желанию Александра Федоровича видеть меня по соседству с собой. Там и жила на третьем этаже», – рассказывала она в другом варианте своих воспоминаний[300].

О своих особых связях с Керенским Брешковская говорила уже в 1917 году. Показательно ее выступление в апреле в Ревеле, куда она поехала вместе с министром юстиции: «Временное правительство сильно тем, что в его среде стоит Керенский, социалист, преданный друг народа… У вас есть верный друг, и друг этот – Керенский… Мы с ним родные, и родные не кровным родством, а по духу»[301].

Дружба «бабушки русской революции» и ее «внука» имела немалое политическое значение для них обоих. Брешко-Брешковская была живой легендой социалистов-революционеров, она десятки лет прославлялась партийной пропагандой, ее биография излагалась эсеровскими публицистами как житие подвижницы, посвятившей себя служению народу. Ее огромный моральный и политический авторитет прославленного «борца за свободу» укреплял позиции Керенского, освящал его действия. Но и для Брешко-Брешковской этот союз с Керенским и психологически, и политически был очень важен: молодой единомышленник, вождь победоносной революции был для нее доказательством ее собственной правоты, оправданием той борьбы с режимом, которую она вела всю жизнь. Керенский олицетворял новое поколение революционеров, которое успешно продолжало дело, так давно начатое ею. В то же время молодой министр, герой Февраля был для старой народницы своеобразным проводником в сложном и не всегда понятном мире современной политики.

Отношения между Керенским и Брешко-Брешковской были неформальными, теплыми, – такими они сохранились и впоследствии, в эмиграции. В своих воспоминаниях она именовала его самым выдающимся членом партии социалистов-революционеров[302]. (Вряд ли другие лидеры эсеров согласились бы с такой оценкой.) В ином варианте ее мемуаров содержится еще более восторженная характеристика Керенского: «Он всегда жил и, вероятно, всегда будет жить в лучших светлых представлениях о будущем человечества вообще и будущем русского народа в частности. Это свойство его души, этот великий талант самоотверженной любви и беспредельной готовности служить своему народу, вероятно, и послужили основанием того взаимного понимания, какое установилось между ним и мною. Я высоко ценю этого человека, я любуюсь его натурою как лучшим произведением нашего отечества»[303].

Брешковская и в 1917 году публично высоко оценивала деятельность Керенского. Посетив Таврическую губернию, она в начале июня так отзывалась в газете правых эсеров о настроениях жителей Крыма (ей казалось, что все, перед кем она выступала, с кем говорила, разделяли ее отношение к революционному министру, которого она описывала как известного «борца за свободу»):

Не заметно также недоверия к новому составу Временного правительства, хотя знакомство с его личным составом довольно слабое. Покрывается этот недостаток уверенностью в том, что пока в числе министров стоит Александр Федорович Керенский – ничего худого допущено быть не может. За пять лет, что имя Керенского стояло ничем не затуманенное на арене политической жизни России, население – даже в глухих углах безбрежной страны – привыкло чтить это имя и видеть в нем гарантию правды, законности, справедливости. Привыкли видеть в нем рыцаря, всегда решительного, всегда готового занять самое опасное положение ради бескорыстного служения своей родине. Своему народу[304].

Известная «мученица» и «героиня» революционного движения своим авторитетом подтверждала репутацию молодого «борца за свободу». И впоследствии Брешко-Брешковская и другие сторонники Керенского пытались защитить главу Временного правительства от нападок «слева» и «справа», обращаясь к биографии героя, жертвующего здоровьем и даже жизнью во имя идеалов революции. В такой ситуации Брешко-Брешковская писала в начале сентября о Керенском, рисуя образ политика, самозабвенно выполняющего личный патриотический долг: «…целых десять лет своей молодой жизни он отдает России, не щадя ни сил своих, ни здоровья, ни самой жизни своей»[305]. На протяжении 1917 года всякий раз, когда авторитет Керенского подвергался опасности, министр и его сторонники стремились укрепить его, вновь обращаясь к биографии «борца за свободу» и подтверждая эту репутацию с помощью авторитетных суждений ветеранов революционного движения.

* * *

В спорах вокруг жизнеописаний Керенского отражались разнообразные конфликты того времени, и неудивительно, что эти споры интересны во многих отношениях. Отдельные эпизоды жизни Керенского – происхождение, семейные связи с бюрократическими кругами, некоторые скандалы, связанные с его деятельностью в Государственной думе, – опускались, замалчивались. Другие же, напротив, упоминались в различных жизнеописаниях, в биографических характеристиках, в резолюциях и газетных сообщениях, наконец, в автобиографических оценках, в речах Керенского и даже его приказах. Преследования со стороны «старого режима», нелегальная деятельность, юридическая защита «политических» в суде, смелые и «пророческие» речи в Государственной думе, а главное, активность в дни Февраля – прежде всего, ввод восставших солдат в здание Таврического дворца – эти эпизоды биографии Керенского были особенно важны для утверждения его революционной репутации. Отсылки к биографии должны были обосновать статус «испытанного» и «неутомимого» «борца за свободу», что, в свою очередь, являлось необходимым условием для утверждения образа революционного вождя. Немалое внимание уделялось и дару интуиции, которым, по мнению некоторых биографов, обладал Керенский. Способность быть «пророком» революции также обосновывала статус «вождя», харизматического лидера.

На протяжении десятилетий, предшествовавших революции, российские революционеры разработали жанр прославления своих «мучеников», «героев», «учителей». Эти приемы политической агиографии были использованы Керенским, его сторонниками и оппонентами: культ «борцов за свободу» становился официальным политическим культом новой России, а инициативы по его утверждению укрепляли авторитет политиков. В то же время политическое сотрудничество и дружба с авторитетными ветеранами освободительного движения позволяли Керенскому использовать их сакрализацию, осуществляемую посредством революционной пропаганды, как свой собственный ресурс.

Активно и инициативно участвуя в создании культа «борцов за свободу», Керенский одновременно становился частью этого культа, укрепляя свою репутацию «борца за свободу» как претендента на роль подлинного вождя народа. Героизируемая биография пламенного революционера, создававшаяся усилиями его сторонников, вписывалась в сакрализуемую историю революционного движения, которая становилась стержнем политики памяти новой России.

Полемика вокруг биографии Керенского, претендовавшего на роль «вождя революции», была связана с утверждением политической субкультуры подполья как основы политической культуры новой России. Эти дискуссии, в частности, содействовали утверждению текстов и образов, символов и ритуалов, оформлявших культ «вождя революции». При этом одни признавали Керенского «истинным вождем», а другие – нет. Однако в отношении должного набора качеств идеального «вождя революции» те и другие сходились – в данном случае позиции политических врагов порой были очень близки. Культ павших и здравствующих «борцов за свободу» создавал необходимую общую дискурсивную рамку для формирования культа «вождя».

Культурно-политическое творчество первых месяцев революции, творчество, в котором активную роль играл и сам Керенский, оказало немалое влияние на советскую политическую культуру. Последняя также включала и культ «борцов за свободу», и канон описания жизни «вождя», и соединение военно-патриотической и революционной традиций. Тексты, символы, церемонии и ритуалы, созданные в это время на основе революционной традиции для решения актуальных политических задач, оказались применимы и в последующие годы.

Глава II. «Революционный министр»

Во Временном правительстве, созданном 2 марта, Керенский занял пост министра юстиции. Казалось, единственный министр-социалист вынужден будет играть второстепенную роль. Между тем вскоре именно он стал восприниматься как «сильный человек в правительстве», как ведущий политик России. Лидер партии социалистов-революционеров В. М. Чернов 3 мая заявил: «Мы видели, что А. Ф. Керенский, вступивший на свой личный риск и страх в состав правительства, получил одно время от газет титул “самого сильного человека в России”, – а в составе Временного правительства он был один. Удельный вес министра зависит не от чисто личных качеств, а гораздо больше от того, кто стоит за его спиной»[306].

Мы не знаем, насколько искренним был вождь эсеров: это заявление Чернов обращал к социалистам, опасавшимся участия своих партийных товарищей в правительстве, где количественно преобладали представители «буржуазии». Показательно, однако, что суждение Чернова не вызвало публичных возражений: очевидно, не только он считал Керенского «самым сильным человеком в России».

Что же наделяло молодого министра таким влиянием? Есть много способов ответить на этот вопрос, и Чернов предложил свое объяснение, вполне обоснованное, но все же недостаточное. В соответствии с целями настоящего исследования в этой главе будут рассмотрены те характеристики, которые давались Керенскому в марте – апреле 1917 года, а также те приемы, которые он использовал для укрепления своего авторитета. Это позволит понять, как в течение двух месяцев складывалась репутация «сильного человека» Временного правительства, репутация, которая будет востребована и при создании коалиционного правительства.

1. Великий примиритель

Л. Д. Троцкий уже в 1917 году иронично именовал Керенского «великим примирителем, посредником, третейским судьей», замечая: «И когда история открыла вакансию на третейского судью, в ее распоряжении не оказалось ближе подходящего человека, чем Керенский»[307]. В этих словах сквозит не только презрение к неудачнику, поверженному противнику, но и неприятие проводимой им политики примирения, «соглашательства».

Однако многие ценили как раз способность Керенского добиваться важных соглашений, достигать компромиссов. 6 марта учредительное собрание Союза инженеров, состоявшееся в Петрограде, обратилось к министру с приветствием, подписанным известным ученым и общественным деятелем Д. С. Зерновым. В обращении указывалось: собрание «признает Ваши заслуги перед родиной в деле достижения объединения Временного комитета и Совета рабочих депутатов по важнейшим государственным вопросам. Оно уверено, что Вы как член Временного правительства и впредь будете достигать тех же успехов, укрепляя авторитет Временного правительства, необходимый для победы над внешним врагом и обеспечения завоеванной свободы»[308].

Разные люди по-разному оценивали роль Керенского в дни Февраля. Одни выделяли его речи в Государственной думе, другие – тот факт, что именно он призвал восставших солдат войти в Таврический дворец, третьи указывали на аресты виднейших представителей «старого режима». В обращении Союза инженеров, отражавшем, по-видимому, мнение и других представителей столичной интеллигенции, отмечалась функция Керенского как объединителя сил, осуществивших переворот: участие политика было критически важно для достижения сотрудничества и координации действий Временного комитета Государственной думы и Петроградского Совета рабочих депутатов[309].

Схожая оценка действий Керенского содержится и в других источниках. «Петроградская газета», назвавшая министра «добрым гением русской революции», давала ему такую характеристику: «Он первый из депутатов приветствовал революционные войска, он же санкционировал арест вдохновителя старого режима И. Г. Щегловитова, заперши его в министерский павильон при Таврическом дворце. А. Ф. Керенскому принадлежит также великая заслуга по установлению связи между Временным правительством и Советом рабочих депутатов»[310].

Как мы видели, авторы цитируемого выше обращения Союза инженеров также выражали уверенность, что Керенский и далее будет укреплять авторитет Временного правительства, и это было признанием влияния молодого политика. Влияния, основанного и на авторитете, который он приобрел, активно участвуя в перевороте, и на том уважении, которым министр юстиции, исполнявший также должность товарища (заместителя) председателя Исполкома Петроградского Совета, пользовался у депутатов Совета.

О том же писал в 1917 году и неизвестный биограф министра, именовавший его «связывающим элементом демократии и правительства»: «Роль Керенского как связывающего элемента настолько велика, что можно смело сказать, что без его участия невозможно было бы выполнить ту бесконечно трудную задачу по устроению свободной России, которая предстояла Временному правительству. При всех трениях между Советом и правительством, а трений этих было немало, Керенскому удалось ликвидировать их в самом начале»[311].

И в дальнейшем роль объединителя, устанавливающего, укрепляющего и восстанавливающего соглашения между руководителями Советов и либеральными политиками, между «демократией» и «буржуазией», была политически необычайно важна, Керенский участвовал во всех переговорах о реорганизациях Временного правительства, и его политическая роль, казалось, только возрастала. Начиная с мая все правительственные кабинеты были коалиционными – включавшими социалистов и «буржуазных» министров. Однако еще до того, как коалиция была создана, министр юстиции уже воплощал если и не коалицию «живых сил страны» (он не был официально делегирован в правительство какой-либо политической партией), то персональную унию двух властных структур, созданных в ходе революции.

«Двоевластие» – термин эпохи, который использовался в 1917 году политиками, придерживавшимися разных взглядов, а потом стал и аналитическим понятием, широко применявшимся исследователями, хотя среди них никогда не было согласия относительно хронологических рамок двоевластия[312]. Иногда при описании двоевластия характеризовались лишь отношения между Временным правительством и Петроградским Советом. Порой же этот термин применялся для описания сложнейшей системы отношений между органами власти, признававшими исключительную и безусловную легитимность Временного правительства, и теми структурами, которые подобную легитимность ставили под вопрос и сами претендовали на роль органов власти.

Важнейшим элементом системы двоевластия стали комитеты в вооруженных силах, возникшие после Февраля, которые ограничивали власть командного состава. Полномочия войсковых комитетов и принципы их организации весьма различались в разных соединениях и частях. Исходной точкой для «демократизации» армии и флота стал Приказ № 1, принятый Петроградским Советом еще до создания Временного правительства, 1 марта. Приказом был запущен процесс создания войсковых комитетов, и скоро стало ясно, что противостоять «демократизации» невозможно – можно лишь пытаться ею управлять. Поэтому правительство, командование и Советы, признавая существование комитетов, вели дискуссию о пределах их компетенции.

В таких условиях вопрос о власти в России становился вопросом о двоевластии, и прежде всего о характере власти в вооруженных силах. Отношение к двоевластию разделяло основные политические силы страны. Данная проблема переплеталась и с другим острейшим политическим вопросом – об отношении к войне.

Левые социалисты – большевики, межрайонцы, меньшевики-интернационалисты, левые эсеры – требовали скорейшего прекращения войны, они критиковали Временное правительство за отсутствие серьезных шагов по завершению мирового конфликта. Наиболее радикальную позицию занял Ленин, вернувшийся из эмиграции в начале апреля. Он жестко увязывал проблему войны с проблемой власти, заявляя, что без передачи власти Советам прекращение войны невозможно. Первоначально Ленин не находил поддержки даже в собственной партии, однако он смог дать обоснование и оформление тем смутным радикальным настроениям, которые были присущи партийным активистам низшего и среднего звена. Настроения эти весьма усилились во время Апрельского кризиса, и в результате Апрельская партийная конференция большевиков поддержала Ленина, хотя, как мы увидим далее, вряд ли всех большевиков той поры можно было бы назвать верными «ленинцами».

Если Ленин стремился к ликвидации двоевластия и к установлению полной власти Советов, что фактически означало бы передачу власти социалистам, то либеральные и консервативные силы желали предоставления всей полноты власти Временному правительству. После Февраля политические партии «правее» конституционных демократов фактически перестали существовать, консервативные политические группы были на время дезорганизованы, поэтому на партию кадетов ориентировались многие предприниматели и бюрократы, офицеры и генералы, журналисты и издатели. Лидер конституционных демократов П. Н. Милюков занял пост министра иностранных дел, что придавало особую весомость внешнеполитической линии партии. Конституционные демократы требовали доведения войны «до победы», которая, по их мнению, предполагала присоединение к России ряда территорий Австро-Венгрии, Германской и Оттоманской империй.

Важную политическую роль после Февраля стали играть умеренные социалисты, прежде всего меньшевики и социалисты-революционеры. Каждая из этих партий состояла из различных группировок, часть из них друг с другом враждовали. Так, если правые меньшевики и эсеры по вопросу о войне порой были очень близки к кадетам, то левые эсеры и меньшевики-интернационалисты нередко становились союзниками большевиков. В руководстве партий умеренных социалистов доминировали представители центра, которые пытались обеспечить партийное единство (по сравнению с социалистами Западной Европы российские «центристы» выглядели весьма левыми). До революции некоторые влиятельные эсеры и меньшевики были принципиальными противниками войны, поддерживали решения международной Циммервальдской конференции. Однако свержение монархии скорректировало их взгляды: теперь стоял вопрос не о защите ненавистной им самодержавной монархии, а об обороне «самой демократической страны», поэтому некоторые социалисты, отвергавшие ранее необходимость защиты России, стали «революционными оборонцами». Вместе с тем идея обороны оформлялась ими с помощью тех блоков антиимпериалистической и антибуржуазной риторики, которые входили в язык циммервальдизма. Завершить «империалистическую войну» умеренные социалисты предлагали путем заключения «демократического», справедливого мира – без аннексий и контрибуций – всеми воюющими сторонами. Программа такого мира содержалась в манифесте, принятом Петроградским Советом 14 марта. Но вплоть до заключения этого мира, считали революционные оборонцы, Россия вынуждена будет продолжать участвовать в войне – идею сепаратного мира они отрицали.

Вопрос о целях войны разделяли между собой различные политические силы страны: для Милюкова и его сторонников война не могла закончиться «вничью» – Россия должна была получить те территории враждебных государств, на которые претендовала. Лидеры же революционных оборонцев и, разумеется, противники войны отвергали программу Милюкова как «империалистическую».

Вопрос о войне был связан с вопросом об отношении к Временному правительству. Хотя лидеры Петроградского Совета участвовали в переговорах о создании правительства и разработке его программы, это не означало, что Совет полностью поддерживал правительство. Сотрудничество умеренных социалистов с Временным правительством в марте и апреле было обусловлено фактическими действиями министров по реализации согласованной с Советом программы. Эта условная поддержка, поддержка «постольку поскольку», реально ограничивала власть правительства. Для координации действий двух властных структур была создана контактная комиссия, но и это не устраняло возможности возникновения все новых и новых конфликтов: лидеры Совета стремились контролировать Временное правительство, но не желали брать на себя ответственность за его действия. И некоторые влиятельные социалисты воспринимали Керенского как политического «контролера», вошедшего в правительство для надзора за «буржуазными» коллегами. Резолюция Петроградской конференции социалистов-революционеров, принятая 2 марта, гласила: «Считая необходимым контроль за деятельностью Временного правительства со стороны трудящихся масс, конференция приветствует вступление А. Ф. Керенского во Временное правительство в звании министра юстиции, как защитника интересов народа и его свободы, и выражает свое полное сочувствие линии его поведения в дни революции, [линии,] вызванной правильным пониманием условий момента»[313].

Министр юстиции воспринимался иногда даже как представитель Петроградского Совета в правительстве. Некоторое время утверждалось, будто он включен в правительство по требованию Совета, что не соответствовало действительности (но именно так описывал ситуацию, например, американский военно-морской атташе[314]). Тем не менее поддержка со стороны Советов и комитетов, усиливающих со временем свое влияние, укрепляла положение Керенского в правительстве – это обстоятельство и имели в виду те журналисты, которые называли министра юстиции «самым сильным человеком в России».

Сложная ситуация, когда Керенский находился в двух властных структурах, одна из которых фактически претендовала на роль контролера другой, представляла для него множество трудностей, но и создавала немало возможностей. С одной стороны, он легко мог оказаться в положении человека, сидящего «между двумя стульями», при этом «стулья» находились в постоянном движении: и без того сложная расстановка сил в стране быстро менялась. С другой стороны, занимаемая Керенским позиция умелого и ответственного объединителя Совета и правительства, «демократии» и «буржуазии» могла стать чрезвычайно важной и потенциально выигрышной. И Керенский проявил себя как опытный импровизирующий тактик: не ограничиваясь лишь элитными переговорами, он начал обращаться через голову политических лидеров к тем группам населения и организациям, которые составляли базу поддержки этих политиков. Он творчески выражал, умело оформлял и усиливал существовавший в то время запрос на объединение и использовал подобные общественные ожидания как важный ресурс для давления на политических лидеров.

Керенский подчеркивал свое особое положение во власти. Он сам именовал себя «заложником демократии». Приветствуя в середине марта делегацию Черноморского флота, посетившую Временное правительство, он заявил:

Прошу вас не верить слухам, распространяемым врагами народа и свободы, стремящимися подорвать связь между Временным правительством и народом. Ручаюсь головой и я, ваш заложник среди членов Временного правительства, в том, что вам и народу бояться нечего. Если бы возможна была хоть малейшая мысль, что Временное правительство не в состоянии исполнить принятые на себя обязательства хоть в малейшей степени, я сам вышел бы к вам[315].

Некоторая неясность роли «заложника демократии» не мешала распространению запомнившегося наименования политика. Когда Керенский посетил в мае Гельсингфорс, руководитель местного Совета приветствовал его следующим образом: «…министр, товарищ гражданин, просто наш товарищ и друг нашего народа Керенский. <…> Мы все были уверены и знали, что вы наш заложник, заложник социалистов…»[316] Министр определял себя как «заложника» для обеспечения единства «народа» и правительства. Такое определение указывало на уникальный, по сути привилегированный статус во власти, в мире российской политики, оно подчеркивало особую роль Керенского по сравнению с другими министрами.

В своем кругу Александр Федорович довольно резко критиковал лидеров Совета, считая Приказ № 1, манифест 14 марта, другие их решения чрезмерно радикальными; критически он отзывался и о стремлении умеренных социалистов постоянно контролировать Временное правительство[317]. Однако замечания такого рода оставались уделом его конфиденциальных бесед с политическими друзьями, хотя порой и становились известны другим участникам политического процесса. Во всяком случае, его отношения с некоторыми лидерами Исполкома Совета были подпорчены после того, как он вошел в правительство, игнорируя их мнение, а также из-за того, что министр не считал нужным регулярно показываться на заседаниях Совета. Сам Керенский даже вспоминал о том, как пытался, хотя и тщетно, создать искусственно некий противовес Совету, сознательно провоцируя усиление правого политического вектора. Он якобы призывал Родзянко оказывать на Временное правительство постоянное давление от имени Временного комитета Государственной думы, дабы кабинет мог сохранять равновесие[318]. Этому мемуарному свидетельству, пожалуй, можно доверять: для «балансирующего» политика такая комбинация была бы еще более выигрышна.

Однако от публичной критики Совета Керенский благоразумно воздерживался, меньшевики и эсеры также не атаковали авторитетного политика, который считался товарищем председателя Исполкома Совета. Умеренные социалисты стремились использовать Керенского как инструмент для корректировки курса правительства. Видный социалист-революционер Н. С. Русанов в начале апреля говорил на Петроградской партийной конференции, что Временное правительство – это орудие «для укрепления… демократических завоеваний и для продолжения революции», которое имеет «преимущественно буржуазный характер»; однако действия Керенского заставляют правительство двигаться навстречу ожиданиям социалистов: «…лишь один человек, пользующийся в нем очень большим удельным весом в силу своей связи с социализмом и демократией, отклоняет его равнодействующую значительно влево», и оно «принуждено развертывать и отчасти уже осуществлять программу демократических реформ, совокупность которых ставит ныне Россию впереди западноевропейских демократий, где война страшно сузила права человека и гражданина»[319].

Отчасти надежды умеренных социалистов на Керенского оправдались. Воздерживаясь от открытой критики лидеров Совета, министр юстиции публично атаковал своего коллегу по кабинету, Милюкова, осуждая его внешнюю политику. Споры двух министров выплеснулись на страницы газет. Керенский также сам беседовал с послами союзных держав, хотя это и не входило в сферу его ведомственной компетенции.

Ведя одновременно несколько сложных интриг, Керенский умело использовал для давления на своих партнеров по переговорам силу общественного мнения. Он гораздо лучше, чем какой-либо другой министр, работал с представителями прессы, много внимания уделял своим публичным выступлениям. Наконец, он разрабатывал собственный образ: и его политическая позиция, и роль объединителя, на которую он претендовал, проявлялись в его репрезентациях.

Министр юстиции, как уже отмечалось, занимал положение на границе «буржуазных» и социалистических партий. В Думе Керенский был лидером фракции Трудовой группы, а после Февраля заявил о своей принадлежности к партии социалистов-революционеров. Трудовики все же продолжали считать Керенского своим представителем и выражали в разных ситуациях поддержку министру и проводимой им политике. Однако политическое влияние трудовиков было не очень велико – существенной поддержки они оказать не могли.

Социалисты-революционеры стали после свержения монархии самой многочисленной политической партией. Правда, приток «мартовских» эсеров неоднозначно сказался на эффективности партийной работы. Впоследствии эсеры одержали убедительные успехи на выборах в местные органы власти, а затем – уже после падения Временного правительства – и на выборах в Учредительное собрание. Казалось бы, сотрудничество самого популярного лидера революции и руководства самой массовой политической партии взаимовыгодно. На деле, однако, безоговорочно Керенского поддерживали только «правые» эсеры, которые не были вполне довольны действиями партийного центра. «Правые» располагали немалыми финансовыми ресурсами, 29 апреля они начали издавать в Петрограде газету «Воля народа», которая особенно активно поддерживала Керенского и, по всей видимости, финансировалась благодаря помощи влиятельного министра. Однако массовой поддержкой «воленародовцы» также не обладали.

Керенский иногда – когда это было тактически выгодно – с гордостью упоминал о своей принадлежности к социалистам-революционерам. В таких ситуациях он говорил о «героической» истории партии, о мудрых партийных «учителях» и признанных, авторитетных «вождях». Однако на деле Керенский не был патриотом партии эсеров: его политическая позиция находилась как раз посередине между двумя лагерями – «демократии» (т. е. социалистов, обладавших влиянием в Советах и войсковых комитетах) и «буржуазии». Политическая линия Керенского располагалась на оси, образованной взаимодействием этих важнейших векторов. Он олицетворял данное соглашение, он был и главным действующим лицом, и символом широкой «коалиции всех живых сил страны», объединяющей умеренных социалистов и либералов.

Керенский, своеобразный политический солист, был слабо связан с массовой работой эсеров и партийным аппаратом. По его собственному признанию, он не интересовался партийными программами[320]. К теоретизирующим политикам-социалистам, претендующим на «научное» понимание общественных процессов, делающим историю «по книгам», он относился с иронией, а то и с пренебрежением. Даже в мемуарах он свысока писал о «книжниках», пытавшихся втиснуть необычную и непредсказуемую ситуацию революции в узкие рамки своих партийных догм (в неопубликованных текстах, как мы увидим далее, он давал таким «книжникам» и более жесткие характеристики)[321].

Керенский не имел устойчивых и принципиальных взглядов по многим вопросам – социальным, аграрным, промышленного регулирования, – что сказалось на последующих этапах революции, когда настал час принятия важных, быстрых и болезненных решений. Тогда это стало явным недостатком. Однако на начальном этапе революции своеобразная теоретическая нечеткость имела и известные тактические преимущества – значительно расширяла возможности политического комбинирования и лавирования, объединения различных сил.

Впоследствии отсутствие аппарата организационного воздействия на массы, слабые контакты с политическими партиями, недостаток надежных и проверенных политических соратников, которых можно было бы выдвигать на ответственные посты, – все это роковым образом скажется на судьбе Керенского. Но сейчас, на начальном этапе революции, слабая партийная ангажированность была и своеобразным политическим козырем: «В единении сила», – гласил один из наиболее популярных лозунгов Февраля[322]. «Партийность» же, наоборот, считалась многими неофитами политической жизни синонимом «фракционности» и раскольничества, воспринималась как угроза единству революционных сил и часто осуждалась. Политизирующиеся массы первоначально с раздражением относились к межпартийным спорам и дискуссиям, не видя в них никакого смысла. «Пасхальному», эйфорическому настроению первых месяцев революции соответствовал идеал всеобщего братства и общенационального единства. Его и олицетворял «народный министр» Керенский.

Суханов имел некоторые основания назвать Керенского «демократом недемократическим» – своеобразные демократические убеждения не подкреплялись у министра ни опытом участия в массовых демократических организациях, ни знанием западноевропейской демократической модели (последнюю в некоторых речах 1917 года он аттестовал не без пренебрежения). «Я довольно беспартийный человек», – говорил Керенский сам о себе в марте на заседании Исполкома Петроградского Совета. «Для меня теперь нет партии. Все трудящиеся, все честные граждане – в моей партии, и я – в их партии», – заявил он, выступая в Киеве[323]. Неудивительно, что в «своей» партии социалистов-революционеров политик воспринимался многими ветеранами-эсерами как новичок, а то и как чужак. Даже Милюков впоследствии писал о «чужом для эсеров» Керенском[324].

Любопытно, что Керенский, рассуждавший о «своей» партии, объединяющей всех патриотов, фактически цитировал известное выступление германского кайзера Вильгельма II в 1914 году. «Министр-демократ» имитировал стиль императора враждебной державы, который в начале войны заявил: «Для меня больше нет партий – есть только немцы». В другой, еще более важной речи Керенский несколько сузил спектр представляемых им сил. Выступая 22 мая на заседании Петроградского Совета, министр заявил: «Для меня нет сейчас отдельных партий в демократии, так как я министр. Для меня существует лишь воля большинства демократии». В другой записи слова Керенского звучат еще более определенно и резко: «Партий для меня сейчас не существует, потому что я русский министр, существует только народ и один священный закон – подчинение воле большинства народа»[325]. Позиция «надпартийного» политика нашла отражение и в некоторых карикатурах того времени: в июле Керенский изображался в виде рассудительного и доброжелательного ментора, который пытается утихомирить дерущихся школьников, представляющих различные партии[326].

Даже политический союзник Керенского, меньшевик И. Г. Церетели, называл его впоследствии «беспартийным индивидуалистом» и утверждал, что министр был близок не к «социалистической среде», а к «демократической интеллигенции», державшейся на грани между двумя «демократиями» – социалистической, «советской», и «чисто буржуазной». Церетели также отмечал, что Керенский стремился играть роль «общенациональной фигуры», идеалом же его была внепартийная и надпартийная власть. По словам видного меньшевика, Керенский ценил номинальную связь с Советом, учитывая огромное влияние этой организации, но сознательно не желал связывать себя с Исполнительным комитетом Совета, считая, что, оставаясь на грани между «советскими» и «буржуазными» партиями, предстанет в глазах страны выразителем общенационального характера революции. Американский посол, описывавший расстановку сил во Временном правительстве, даже отмечал, что Керенский не является представителем какой-либо партии[327].

Дружественные Керенскому публицисты также иногда рассматривали его не как партийного вождя, а как надпартийного лидера. О. Леонидов писал о дореволюционных выступлениях политика: «…ни в одном… слове, ни в одном из брошенных Керенским лозунгов никогда не чувствовалось партийной узости, кружковского шаблона или тривиальности. Устами Керенского говорила сама правда, не знающая ни партии, ни фракции, из его речей кричала исступленным, истерическим криком задавленная народная совесть, искавшая выхода из тупиков и застенков»[328].

Впоследствии даже союзники политика не без критики оценивали его роль объединителя, хотя и признавали необходимость подобных действий. В сентябре 1917 года Церетели, характеризуя Керенского как «воплощение идеи коалиции», не без сожаления отмечал «непомерное усиление личного момента в управлении государством». Влиятельный лидер умеренных социалистов и убежденный сторонник коалиции мог подразумевать, что к этому времени роль Керенского была необычайно велика: наблюдалось отсутствие весомых организованных политических сил, которые могли бы институционально обеспечивать компромисс между «буржуазией» и «демократией», а это объективно способствовало востребованности авторитетного политика. Отталкиваясь от такой оценки, правый меньшевик А. Потресов констатировал, что этот личный момент, «воплощенный в Керенском, удовлетворял какой-то потребности русской революции, представлял – худо, хорошо ли – какое-то временное решение ее запутанных противоречий, был тем злом, которое должно было предупредить еще худшее зло. <…> Раздваивающаяся Россия хваталась за Керенского, за этот хрупкий индивидуальный мостик, который был перекинут между двумя сторонами…»[329]

Иными словами, но о том же писал позднее в своих воспоминаниях и В. М. Чернов:

Но чем дальше развивались события, тем больше в ее [революции. – Б. К.] рядах происходила переоценка его [Керенского. – Б. К.] личности. В конце концов роль его стала сводиться к балансированию между правым, национал-либеральным, и левым, социалистическим, крылом правительства. Нейтрализуя то первое – вторым, то второе – первым, Керенский, казалось, видел свою миссию в этой «надпартийной» роли, резервируя себе роль суперарбитра и делая себя «незаменимым» в качестве центральной оси власти. Казалось, что его больше всего удовлетворяет именно такое состояние правительства и что он старается даже усугубить его, последовательно удаляя из состава кабинета, одну за другою, все крупные и красочные партийные фигуры и заменяя их все более второстепенными, несамостоятельными и безличными. Тем создавалась опасность «личного режима», подверженного случайности и даже капризам персонального умонастроения[330].

Чернов выделяет личные качества Керенского, влиявшие на характер создаваемых коалиций; тому же уделяли внимание и многие другие мемуаристы, придерживавшиеся разных политических взглядов. Не оспаривая подобных суждений, во многом справедливых, следует признать, что политик, олицетворявший «личный режим», и сам был заложником ситуации. Его оппоненты «справа» со временем стали говорить о «политике балансирования» Керенского, неизменно колебавшегося, не решавшегося сделать «нужный выбор» и использовать силу для подавления большевиков и их союзников; при этом некоторые требовали нанесения удара и по центрам меньшевиков и эсеров, особенно же ненавистным для них был как раз Чернов. Но и умеренные социалисты требовали от Керенского сделать другой «нужный выбор», т. е. нужный именно для них, – они опасались усиления влияния со стороны правых.

Любой же «определенный» выбор означал бы для Керенского политическое самоубийство: вне широкой коалиции, объединяющей влиятельные партии «демократии» и «буржуазии», у него не было шансов остаться в большой политике, ибо сам он не опирался на массовую политическую партию, за ним не стояла политическая организация, никакого партийного аппарата он не контролировал. Ни одна из сторон не считала министра вполне «своим» – при любой комбинации, исключающей сотрудничество умеренных социалистов и либералов, он был бы оттеснен на обочину общественной жизни. Вновь следует указать: Керенский не был вождем политической партии, он был уникальным «соглашателем» – незаменимым вдохновителем, организатором и хранителем компромисса, воплощавшегося в соглашениях и коалициях.

Надо признать, что компромисс между даже только частью «буржуазии» и частью «демократии» удерживал страну от сползания в гражданскую войну. К октябрю же 1917 года ресурс такого соглашения уже был исчерпан и Керенский стал обречен. Философ Ф. А. Степун, вдумчивый мемуарист и исследователь революции, сторонник и сотрудник Керенского в 1917 году, довольно критично относившийся к главе последнего Временного правительства, вспоминал: «На старых позициях оставался в сущности один только Керенский. Чувствуя, что дорогая его сердцу единая, свободолюбивая, всенародная революция с каждым днем все безнадежнее распадается на две партийные, крайне фланговые контрреволюции, он продолжал настаивать на том, что единственным выходом из трагического положения все еще остается сплочение всех живых сил страны в сильном, коалиционно-надпартийном правительстве…»[331]

Однако весной 1917 года общественный запрос на «примирителя», способного воссоздавать и поддерживать подобный компромисс, ощущался – и Керенский обладал уникальными качествами и необходимыми ресурсами, позволявшими ему решать эту непростую задачу.

Л. Д. Троцкий объяснял «феномен Керенского» не личностью политика, а его «исторической функцией»: 13 мая в Петроградском Совете он назвал Керенского «математической точкой русского бонапартизма» (далее мы увидим, что характеристики министра как бонапартиста и даже «Бонапарта» получили немалое распространение)[332]. Формулировки Троцкого многим запомнились. Буквально те же выражения использовал и сам Керенский, отрицавший, разумеется, обвинения в бонапартизме. Описывая свою позицию в дни Московского государственного совещания, состоявшегося в августе, он впоследствии заявлял: «Временное правительство было единственным центром, объединяющим эти две России. В этом центре я был математической точкой единства»[333].

И «слева», и «справа» Керенского упрекали в том, что он пытается «сидеть на двух стульях», Троцкий именовал его «воплощенным метанием». П. Н. Милюков впоследствии писал о запуганном двусторонними опасностями дилетанте. Характеризуя выступление Керенского на Государственном совещании, он писал: «Не государственный человек чувствовался за туманными угрозами и надутыми декларациями собственного могущества, а запуганный двусторонними опасностями, с трудом удерживающий равновесие на той математической линии, на которой эти опасности сходились»[334]. Интересно, что и Милюков, и Троцкий использовали «математические» метафоры, а за их общим презрением к политику как к «любителю», дилетанту, прорвавшемуся к вершинам государственной власти и оттеснившему опытных политиков, проскальзывают ревность и зависть к первому, «недостойному» избраннику Российской революции.

Однако, как вновь следует подчеркнуть, весной 1917 года роль примирителя и объединителя была востребованной, что проявилось и в тех пропагандистских штампах, которые использовали сторонники Керенского. Они именовали его даже «собирателем народа», «неутомимым собирателем русской земли»[335].

Ленин впоследствии утверждал, что Временное правительство «хотело согласовать интересы помещиков и крестьян, рабочих и хозяев, труда и капитала»[336]. Если не брать в расчет уничижительную оценку «соглашательства», то можно признать подобное суждение справедливым. В первую очередь оно верно при оценке роли Керенского, который, если развивать ленинскую терминологию, выступал в роли соглашателя между «соглашателями» и «буржуазией».

Замечание же Троцкого, назвавшего Керенского «математической точкой русского бонапартизма», нельзя считать вполне точным. Министр не просто пассивно занимал выгодную позицию – «удержание равновесия» требовало немалых способностей и постоянных усилий, новых политических инициатив и акций пропагандистского обеспечения. Выполнению роли объединителя способствовали и нахождение Керенского в конкурирующих структурах власти, и его место в партийно-политическом спектре, и тактическая гибкость, и принципиальная установка на создание и воссоздание подобного компромисса. «Народный министр» обладал необходимыми политическими качествами, которые позволяли ему вновь и вновь возобновлять политический компромисс в очень сложных ситуациях. Он владел техникой политики, умел интриговать, торговаться и шантажировать, использовал свой общественный авторитет, принуждая несговорчивых и честолюбивых партийных лидеров к соглашению. А кроме того, он умел использовать силу общественного мнения для давления на партнеров по переговорам.

Влияние молодого министра во властных институтах было прежде всего следствием его огромной популярности в стране, «на улице»: «С самого начала Керенский был центральной фигурой революционной драмы и единственный среди своих коллег пользовался явной поддержкой со стороны масс», – вспоминал британский посол[337]. Показательно, что дипломат отметил особое положение министра юстиции еще в первом Временном правительстве, связав это с влиянием политика на общественное мнение. К ретроспективным оценкам современников следует относиться осторожно, но публичные выступления министра юстиции действительно привлекали огромное внимание и он был настоящим любимцем прессы. Это укрепляло его позиции в правительстве, в переговорах с Советом и помогало ему выполнять политически важную роль объединителя.

Но и «соглашательство», и «балансирование» Керенского определялись не только тактическими соображениями. Подобная позиция была для него принципиальной, она соответствовала и его идеалам, и его настроениям, и его характеру. Он пытался воскресить общенациональное единство даже тогда, когда для этого уже не было никаких условий, – накануне падения Временного правительства, когда разочарование идеей коалиции становилось чуть ли не всеобщим. Весной же 1917 года многие факторы делали роль объединителя и востребованной, и популярной.

Керенский воспринимался как особый политик: в той части политического спектра, которую он занимал, не было лидеров, равных ему по масштабу. Никакой другой деятель не пользовался таким влиянием у «улицы» – влиянием, придававшим ему вес в элитных соглашениях. Этот статус незаменимого политика был очень важен при создании того образа уникального вождя-спасителя, который сложился в июне.

Авторитет же, необходимый для выполнения востребованной роли «примирителя», создавался и благодаря тому, что Керенский быстро заслужил репутацию делового и эффективного министра, «министра-демократа», революционного министра.

2. Вездесущий «министр народной правды»

В 1917 году была издана серия почтовых карточек, на которых изображались видные деятели Февраля – все министры Временного правительства, председатель Государственной думы М. В. Родзянко, председатель Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Н. С. Чхеидзе[338].

Художник Кущенко, создавший эту серию, в верхней части каждой карточки поместил портрет соответствующего политика, а в нижней ее части – иллюстрацию, символизирующую род его занятий, сферу деятельности. Обычно иллюстрация представляла собой композицию с изображением людей, представителей узнаваемых профессиональных или культурных групп. Художник помещал портрет на фоне пейзажа, обозначающего род занятий данного политика. Для Родзянко это многолюдная и разнородная толпа перед зданием Таврического дворца, украшенного огромным красным флагом; для Чхеидзе – рабочий и солдат, которые пожимают друг другу руки на фоне узнаваемых зданий казармы и фабрики. Под портретом обер-прокурора Святейшего Синода, В. Н. Львова, – богомольцы перед храмом; под изображением государственного контролера И. В. Годнева – представители разных общественных классов и сословий, внимательно изучающие приходные и расходные статьи государственного бюджета.

Род же занятий нового министра юстиции и генерал-прокурора символизировало горящее здание современной тюрьмы, строения которой напоминают знаменитые петроградские «Кресты». Для художника деятельность А. Ф. Керенского должна была, по-видимому, заключаться в революционном уничтожении мест заключения. Нет никаких оснований считать, что сам Керенский предполагал предать огню все тюрьмы. Однако художник не был одинок, когда именно так видел миссию нового министра юстиции.

Автор этих строк в 1991 году имел возможность говорить с А. М. Майской, которая с волнением вспоминала первые дни революции. Родители ее были убежденными членами Бунда, свою мать моя собеседница называла «верующей социалисткой». Свержение монархии члены этой семьи приняли восторженно, но, когда они узнали, что в новой России еще не уничтожены тюрьмы, «верующая социалистка» воскликнула: «Это не моя революция!»

Подобное свидетельство современницы событий подтверждается и другими источниками. Многие жители России полагали, что великая революция вызовет не только политические, экономические и социальные преобразования, – они ждали глубокого и немедленного нравственного переворота. Они искренне считали, что благодетельное воздействие великой революции приведет к полному искоренению любых проявлений преступности, а это сделает ненужными места заключения. Появлению же таких завышенных ожиданий могли способствовать полные энтузиазма выступления видных лидеров Февраля: «Мы должны создать царство справедливости и правды», – заявлял сам Керенский[339].

Уничтожение тюрем и гауптвахт происходило в ходе революционного штурма власти во многих городах: в первые дни революции повстанцы стремились не только освободить узников царизма, не делая при этом исключения для уголовных преступников и агентов враждебных держав, – они стремились полностью разрушить «темницы», сломать все оковы, сжечь свои «Бастилии». В царстве «свободы вечной» тюрьмам места не было. Горящие места заключения в Петрограде (Литовский замок, полицейские участки), Шлиссельбурге, Ревеле, других городах стали яркими визуальными символами революции, их фотографировали как местные достопримечательности, изображали на почтовых карточках. Порой же полная ликвидация тюрем мыслилась и как необходимое предварительное условие наступления «нового мира»[340].

Подобные утопичные, эйфорические, «пасхальные» настроения свидетельствуют о тех несбыточных надеждах, которые многими восторженными современниками возлагались на молодого министра юстиции. И странным образом даже через несколько месяцев наивные энтузиасты революции нередко продолжали оставаться его горячими поклонниками. Это было связано и с тем, как действовал Керенский, и с тем, как представлял он свою министерскую деятельность, и с тем, как его деятельность воспринималась.

В настоящем разделе будут рассмотрены те образы министра юстиции, которые создавали сам Керенский, его политические друзья и его оппоненты, люди разных убеждений и разных сословий, обращавшиеся к министру.

Кандидатура Керенского, как уже отмечалось, фигурировала в различных списках возможного состава правительства, ходивших в либеральных и радикальных кругах еще в канун революции. Но, по свидетельству видного кадета И. В. Гессена, на окончательное решение о привлечении Керенского во Временное правительство повлияло и то обстоятельство, что он уже играл видную роль в Петроградском Совете. Его имя появляется в наброске состава правительства от 1 марта, хотя наряду с ним в это время обсуждалась также другая кандидатура на тот же пост министра юстиции – кадет В. А. Маклаков (он был одним из комиссаров Временного комитета Государственной думы в этом ведомстве)[341]. Значительный авторитет Керенского, необычайно возросший в дни Февраля, был важен как средство для придания большей легитимности полномочиям Временного правительства.

Подобное использование репутации популярного политика было продемонстрировано уже днем 2 марта, когда лидер конституционных демократов П. Н. Милюков в Екатерининском зале Таврического дворца представлял собравшейся там разнородной и радикально настроенной публике состав министров только что созданного Временного правительства[342]. Его слушатели выражали недовольство тем, что оратор перечислял лишь представителей «цензовой» общественности. И как раз в этот момент лидер кадетов назвал имя Керенского – очевидно, предполагая, что упоминание имени радикала, известного вызывающими выступлениями в Думе и решительными действиями в предыдущие дни, будет встречено возбужденной аудиторией с одобрением и изменит ее отношение к формируемой власти:

Но, господа, я счастлив сказать вам, что и общественность нецензовая тоже имеет своего представителя в нашем министерстве. Я только что получил согласие моего товарища А. Ф. Керенского занять пост в первом русском общественном кабинете.

Заявление это было встречено бурными рукоплесканиями. Отношения между двумя политиками были непростыми (а впоследствии еще более осложнились), однако в затруднительной ситуации Милюков счел нужным назвать Керенского своим «товарищем» – это способствовало завоеванию симпатий разгоряченной толпы. Показательно также, что Милюков, опытный оратор, стал развивать свой успех у слушателей, красноречиво описывая основные направления будущей деятельности нового министра юстиции:

Мы бесконечно рады были отдать в верные руки этого общественного деятеля то министерство, в котором он отдаст справедливое возмездие прислужникам старого режима, всем этим Штюрмерам и Сухомлиновым. (Рукоплескания.) Трусливые герои дней, прошедших навеки, по воле судьбы окажутся во власти не щегловитовской юстиции, а министерства юстиции А. Ф. Керенского.

Праведный суд революционной юстиции должен свершиться, официальное судебное решение станет подтверждением того приговора, который общественное мнение уже заранее вынесло «слугам старого режима», и Керенский в силу уже сложившейся его репутации будет гарантом того, что «возмездия» им не избежать. Именно это и желали услышать собравшиеся: слова Милюкова, по свидетельству репортера, были встречены бурными, продолжительными рукоплесканиями и громкими криками одобрения. На такую реакцию, надо полагать, опытный оратор и рассчитывал[343]. И в иных случаях политики разного уровня стремились решать стоявшие перед ними задачи, ссылаясь на авторитет популярного политика. Подобные многочисленные ссылки влиятельных и известных современников еще более укрепляли авторитет Керенского.

Милюков также продолжал утверждать, что вхождение Керенского в состав Временного правительства имело огромное политическое значение. 27 марта, выступая на Седьмом съезде конституционно-демократической партии, он заявил: «Я помню тот решительный момент, когда я поздравил себя с окончательной победой. Это был тот момент, когда по телефону на нашу просьбу стать министром юстиции А. Ф. Керенский ответил согласием». Сложно судить об искренности оратора, однако показательно, что слушатели Милюкова и в этой партийной аудитории вполне разделяли его оценку: раздались рукоплескания, крики «Браво!»[344].

Если Милюков в своем выступлении 2 марта добивался одобрения со стороны общественного мнения, ссылаясь на авторитет политика, который в соответствии со своей репутацией был готов решительно преследовать слуг «царизма», то и сам Керенский тоже стремился получить необходимую для него общественную поддержку, выдвигая перечень популярных действий. В тот же самый день он использовал этот прием несколько раз. В Екатерининском зале, обращаясь к «солдатам и гражданам», часть которых, возможно, уже слышала выступление Милюкова, Керенский, встреченный аплодисментами, объявил, что согласился стать министром юстиции. Раздались бурные аплодисменты и крики «ура». Затем Керенский перечислил несколько акций правительства, которые заведомо должны были получить одобрение аудитории, но, в отличие от Милюкова, начал он с необходимости спешного освобождения «борцов за свободу»: «Наши товарищи – депутаты 2-й и 4-й Дум, беззаконно сосланные в тундры Сибири, будут немедленно освобождены и с особым почетом привезены сюда». И только после этого он указал на судьбу, ожидающую «слуг царизма»: «Товарищи! В моем распоряжении находятся все бывшие председатели Совета министров и все министры старого режима. Они ответят за все преступления перед народом согласно закону». Из толпы раздались возгласы: «Беспощадно!» Керенский заявил: «Товарищи! Свободная Россия не будет прибегать к тем позорным средствам борьбы, которыми пользовалась старая власть. Без суда никто подвергнут наказанию не будет»[345].

В этой речи Керенский обозначил важнейшие направления своей деятельности: скорое освобождение «узников царизма», решительное судебное преследование «слуг царизма», установление истинного правосудия в России.

Данное выступление было пробой, репетицией более важной речи, произнесенной в тот же день, 2 марта. Как уже отмечалось, Керенский, возглавив Министерство юстиции, стремился сохранить за собой и политически важную должность товарища председателя Исполкома Петроградского Совета. Не получив в этом поддержки руководителей Исполкома, он через голову лидеров социалистов обратился непосредственно к пленуму Совета, к простым депутатам. И в этой речи он также немалое внимание уделил своей будущей деятельности в качестве министра. Но на этот раз решил начать с беспроигрышной для такой аудитории темы: возмездие «слугам царизма». При этом Керенский напомнил, что именно он инициировал их первые аресты и осуществлял контроль над арестантами: «Товарищи, в моих руках находились представители старой власти, и я не решился выпустить их из своих рук». Раздались бурные аплодисменты и возгласы: «Правильно!» После этого Керенский затронул другую популярную тему – связанную с судьбой «борцов за свободу»: «Немедленно по вступлении на пост министра я приказал освободить всех политических заключенных и с особым почетом препроводить из Сибири сюда, к нам, наших товарищей-депутатов, членов социал-демократической фракции 4-й Думы и депутатов 2-й Думы». Вновь последовали бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Министр продолжал: «Освобождаются все политические заключенные, не исключая и террористов». Решение Керенского войти в состав правительства было одобрено пленумом Совета, и он сохранил за собой должность товарища председателя Исполкома. Простые депутаты приветствовали его уже как министра юстиции[346]. Керенский не только эффектно решил стоявшую перед ним политическую задачу, но и укрепил свой авторитет среди депутатов, хотя его отношений с лидерами Совета такой демарш не улучшил. Об этой важной речи сообщали в 1917 году биографы Керенского, она подробно цитировалась[347].

Некоторые консерваторы и либералы, выдвигая Керенского на роль министра юстиции, считали, что сам этот пост не будет иметь большого политического значения. Такое предположение оказалось совершенно неверным. Керенский не считался с официальными границами своей служебной компетенции; он, например, вторгался в сферу деятельности комиссара Думы, ведавшего Министерством императорского двора[348]. Именно Керенский принял Зимний дворец в распоряжение и под охрану Временного правительства, о чем был составлен протокол (в городе говорили, что министр объявил дворец «национальной собственностью»)[349]. Это имело немалое символическое значение. Иногда энергичный министр юстиции совершал важные политические действия по собственной инициативе, ставя своих коллег перед свершившимся фактом, но порой заинтересованные лица и организации, включая и членов правительства, сами стремились привлечь авторитетного политика к быстрому решению стоящих перед ними неотложных проблем.

К тому же сам пост министра юстиции оказался необычайно важной политической позицией, и Керенский использовал все те возможности, которые она предоставляла. Именно через это министерство проходили многие популярные решения Временного правительства. Так, Керенский подтвердил распоряжение комиссаров Государственной думы в Министерстве юстиции об освобождении заключенных членов Думы из числа социал-демократов и, как мы уже видели, торжественно объявил об этом. Общественное же мнение приписало столь важное и популярное решение персонально Керенскому. Министр юстиции также направил всем прокурорам телеграмму с предписанием немедленно освободить всех политических заключенных и передать им поздравления от имени революционного правительства. Выше уже упоминалась направленная в Сибирь особая телеграмма с требованием немедленно освободить из ссылки «бабушку русской революции» Брешко-Брешковскую и торжественно отправить ее в Петроград[350].

Получение телеграммы Керенского об освобождении всех заключенных по политическим и религиозным делам часто становилось важным эпизодом революции в провинции, подталкивавшим противников «старого режима» к дальнейшим решительным действиям. Нередко арестанты освобождались сразу же после получения указаний министра, порой это происходило в торжественной обстановке. Публичное чтение телеграммы с текстом предписания Керенского об амнистии политических заключенных стало частью «праздников свободы» в различных городах, например в Баку[351]. Это также способствовало росту популярности Керенского. Военный врач, отвечавший за медицинское состояние армейского корпуса, писал: «С умилением читаю, как распоряжением “министра юстиции гражданина Керенского” выпускаются теперь борцы за свободу из всех узилищ и из “глубины сибирских руд”»[352].

Одним из первых своих распоряжений, как уже отмечалось, министр приказал изъять документы тайной полиции и передать их в ведение Академии наук. Не менее важным было и символическое значение этого акта. Комментируя данное событие, американец, находившийся в Петрограде, заключал, что Керенский умеет привлечь внимание общественного мнения[353].

Наконец, Керенский продолжал осуществлять контроль над высокопоставленными арестантами, а после ареста царской четы – и над ними (первоначально охрана бывшего императора и его семьи подчинялась генералу Л. Г. Корнилову, ставшему после Февраля командующим войсками Петроградского военного округа). Дружественная министру юстиции пресса сообщала, что он постоянно и бдительно контролирует режим содержания высокопоставленных узников: «Даже увольнение поваров и посудомоек не обходится без санкции А. Ф. Керенского», – сообщала газета меньшевиков[354]. «Пленение» императорской семьи имело немалое символическое значение, и это объективно усиливало личную власть министра юстиции. При этом одни считали Керенского гарантом свершения революционного возмездия, а другие полагали, что лишь он спасает императорскую семью и иных пленников революции от гнева «черни». Это мнение разделяли и некоторые аристократы, близкие к царской чете. Сам Николай II, насколько можно судить, в это время также положительно оценивал деятельность Керенского.

Комендант Петропавловской крепости, главной тюрьмы государства, в которой находились арестованные сановники, некоторое время не знал, кому он должен подчиняться. В конце концов комендант и его подчиненные выбрали «министерство Керенского»[355]. Под общим руководством министра юстиции действовала и Чрезвычайная следственная комиссия, созданная Временным правительством для расследования преступлений «старого режима»[356].

К тому же Керенский подобрал себе энергичных заместителей из числа давно известных ему «политических защитников»; им он передоверял повседневное руководство министерством, оставляя за собой проблемы, имеющие общее политическое значение. Аппарат Министерства юстиции действовал в то время слаженно и эффективно, что выгодно отличало его от ряда других ведомств.

Статус «освободителя» политических заключенных был важен во многих отношениях. Бывшие каторжане и ссыльные обращались к министру юстиции со всевозможными просьбами. Между тем многие из них в это время вливались в ряды новой политической элиты революционной страны, пользовались авторитетом как «борцы за свободу», а значит, установление деловых и личных отношений с ними становилось и важным ресурсом. В адрес Керенского направлялись существенные денежные средства для помощи «пострадавшим политическим». Так, 4 марта Комитет съездов представителей акционерных коммерческих банков единогласно постановил вручить на эти цели министру юстиции 500 тысяч рублей. Правление Русско-Азиатского банка также поручило А. И. Путилову передать Керенскому 500 тысяч рублей в пользу «бывших политических»[357]. Информация об этих пожертвованиях появлялась в газетах – тем самым читатели приглашались поступать схожим образом: помогать бывшим узникам «старого режима» с помощью влиятельного министра, авторитет которого подтверждался подобными действиями предпринимателей.

Общественное мнение приписывало лично Керенскому и многие популярные меры, принятые всем Временным правительством; этому могло способствовать среди прочего то обстоятельство, что иногда общие решения оформлялись и подписывались министром юстиции. Некоторые же мероприятия правительства первоначально разрабатывались в Министерстве юстиции, что также укрепляло авторитет главы ведомства. Например, многие считали, что министр сам провел амнистию, отменил смертную казнь, хотя в действительности это решение соответствовало общей программе Временного правительства. В адрес Керенского направлялись восторженные резолюции, такие образы тиражировала пропаганда сторонников министра юстиции. Его биограф О. Леонидов писал: «За недолгое управление Министерством юстиции Керенский совершил акты чрезвычайной исторической важности: навсегда отменил смертную казнь в России и тем поднял русское правосознание на ту высоту, которая среди взбаламученного моря страстей светит ярким нравственным маяком»[358].

Весной 1917 года по многим вопросам, входившим в сферу компетенции министра юстиции, в обществе существовало некое согласие. (Эти предметы общественного внимания никак нельзя сравнить с вопросами о войне и власти, которые уже тогда вызывали острые дискуссии.) В эйфорической атмосфере марта многие с умилением наблюдали, как на свободу выходят уголовные преступники, зачастую воспринимавшиеся в качестве тех «узников режима» и «жертв общественного строя», которые неизбежно переродятся в добродетельных граждан в благотворных условиях революции (и нередко заключенные давали подобные обещания). Такие случаи действительно встречались: одни бывшие уголовники шли добровольцами на фронт, а другие – становились политическими активистами. Однако многие «жертвы старого режима» вскоре возвращались к преступным промыслам, чему немало способствовало общественное неустройство тех дней. Преступников-рецидивистов революционной поры через некоторое время стали иронично именовать «птенцами Керенского»[359]. Весной же такое развитие событий многим казалось невероятным: вера в «чудо революции», делающей из закоренелых преступников сознательных граждан новой России, эйфорическое сознание, в распространении которого не последнюю роль сыграл и сам министр юстиции, – все это было еще очень сильно.

Керенский вошел в историческую память как политик, подменявший насущные дела красивыми словами. Уже в 1917 году, через несколько месяцев после Февральской революции, его именовали «фразером», «болтуном», «говорителем», наслаждающимся собственным красноречием. Однако в первые месяцы революции именно министр юстиции воспринимался как необычайно работоспособный государственный деятель, эффективный администратор, человек дела, который не тратит лишнее время на слова.

Петроградская «Маленькая газета» тогда превозносила его деяния. 7 марта, через пять дней после образования Временного правительства, в этом издании появилась статья, так характеризовавшая деятельность министра юстиции:

Он был маловыдающийся депутат по своим речам: в них мало было красочных слов и образов. Но зато он всегда был на месте в пылу горячего боя… Натура, видимо, ярко активная, хотя и не столь «словесная»!

Первые шаги его как министра показывают, что мы потеряли в нем рядового депутата Государственной думы и нашли во сто раз редчайшее и ценнейшее – цельную и честную государственную личность!

Его первые шаги – смелы и энергичны. <…>

И Керенский, с увлечением делающий эту творческую работу, эту смелую замену старого смелым и для всех радостным новым, и делает то, что страстно ждет от нового правительства народ.

Таков и должен быть «отличный министр»[360].

При этом авторы «Маленькой газеты» весьма критично относились к иным министрам Временного правительства, а некоторых глав ведомств и вовсе считали совершенно непригодными для своих постов[361]. В таком контексте восторженная оценка министра юстиции в подобном издании представляется особенно значимой. Показательно, что французский посол, который вряд ли был знаком с содержанием бульварной газеты, также противопоставлял молодого политика его коллегам по кабинету: «Только один из них, кажется, человек действия – министр юстиции Керенский»[362].

Сообщения многих газет той поры передавали лихорадочный ритм Керенского: постоянный прием делегаций и отдельных посетителей, подготовка важных документов, совещания, продолжающиеся и днем и ночью, выступления в разных частях города, поездки по стране… Корреспондент, посетивший министра в его кабинете, так описал его нагрузку: «Как он сам подтверждает, прошел день с бесчисленными делегациями, сотнями бумаг, молниеносными поездками по городу»[363].

Одесский журналист, побывавший в Петрограде, сообщал своим читателям, что «вездесущий и недремлющий» Керенский, обладающий уникальными способностями, «работает за десятерых», совершая чудеса революционного творчества, организуя новый строй и пробуждая революционный энтузиазм: «Это какой-то маг. Но только маг, работающий не ловкостью и проворством рук и языка, а железной выдержкой и прозорливостью. <…> Керенский везде. С горящими, пьяными от переутомления и бессонных ночей глазами и желтым, изможденным лицом, внезапно появляется он всюду, внося порядок, успокоение и даже радость». Восторженный журналист провозглашал: «Слава вездесущему!»[364]

Показателен и шарж художника Н. Радлова, опубликованный в журнале «Новый Сатирикон». Керенский представлен покупателем в часовом магазине, которому срочно требуются часы с 30-часовым циферблатом: «По нынешнему времени да по моему министерству – с 24 часами не обойдешься… Не хватает!»[365]

Сторонники Керенского подчеркивали, что с его приходом стиль работы Министерства юстиции совершенно изменился. Саратовский юрист, представитель «молодой адвокатуры» и депутат местного Совета, рассказывал о своей поездке в Петроград. Протокол так зафиксировал его отчет:

…в Министерстве юстиции… все резко изменилось… царствуют такие нравы и обычаи, о которых и мечтать нельзя было в дореволюционное время. Товарищ Керенский перегружен работой, и роль его чрезвычайно трудна и ответственна – он является точкой опоры, с одной стороны, революционного правительства, а с другой – народных масс, и пока в министерстве находится товарищ Керенский – защита интересов всех трудящихся вполне обеспечена…[366]

Уже первые выступления министра позволяли составить впечатление об основных направлениях его деятельности. В то же время различные общественные группы формулировали свои пожелания и требования к главе ведомства. Посланные в марте поздравления в адрес Керенского и обращения к нему позволяют составить представление об этих ожиданиях. Некоторые формулировки подразумевали, что деятельность министра будет принципиально отличаться от действий его предшественников. Его называли, например, «первым министром народной совести»[367], «министром справедливости»[368], «министром справедливости и нового правосудия»[369].

Заключенные разных тюрем просили, даже требовали своего скорейшего освобождения. Так, узники Астраханской тюрьмы обращались к министру юстиции: «…шлем приветствие новому правительству и в лице Вашего Высокопревосходительства приветствуем зарю правды и беспристрастия в суде. Со слезами раскаиваемся в прошлых прегрешениях и как жертвы бесправия ныне, в светлые дни России, просим освободить нас и дать возможность вступить в ряды войск для защиты отечества»[370].

Иногда обитатели тюрем не просили об освобождении прямо, но сам тон их писем предполагал, что революция, конечно же, принесет свободу всем узникам. Автор письма, составленного от имени уголовных заключенных Саратовской губернской тюрьмы не позже 9 марта, хорошо владел политическим стилем, который выражал чувство всеобщего энтузиазма:

Светлая заря занялась! Россия свободна! Веками страдавшая русская душа, не вмещая полноту счастья, замерла. Полились радостные слезы. Целуем руки рабочих, солдат и членов Государственной думы, боровшихся за свободу, честь и величие дорогой родины. <…> Приветствуем вступление во Временное правительство нашего любимого саратовца Александра Федоровича Керенского, неутомимого борца и защитника обездоленного народа и его свободы[371].

В некоторых поздравлениях, составленных в марте, Керенский был представлен как «страж законности и права» – именно так обратился к нему, например, Омский союз женщин[372]. Иногда такого рода обращения почти ничем не отличались от официальных обращений к дореволюционным представителям бюрократии. Порой же судьи и прокуроры поздравляли нового главу своего ведомства вполне «старорежимно», придерживаясь давнего установленного шаблона приветствия нового главы ведомства. Первоначально его нередко даже надлежащим образом титуловали – «Ваше высокопревосходительство». Иногда старые формы титулования проникали и в резолюции радикальных организаций: разные манеры обращения соединялись. Крестьяне Ставропольской губернии, принадлежавшие к группе трудовиков, обращались к Керенскому следующим образом: «Приветствуем в лице Вашего высокопревосходительства истинного поборника правды и законности». Иногда же, наоборот, в традиционные поздравления включались новые, революционные обороты. Так, послание канцелярии прокурора Самарского окружного суда гласило: «[Канцелярия] приветствует Ваше превосходительство как идейного борца за честь родины и свободу русского народа. Гордимся первым народным министром юстиции…»[373] Разные группы искали новых способов почтительного и точного обращения к государственному деятелю, используя и старые образцы, и новые формы. Как видим, иногда это приводило к эклектическим сочетаниям.

Однако в то же самое время вырабатывались и принципиально новые пропагандистские штампы и формулы, создавались новые образы революционного министра юстиции. В некоторых обращениях Керенский представал как государственный муж, восстанавливающий поруганную «старым режимом» власть закона; залогом этому была его общественная деятельность в предыдущий период, его репутация поборника права. Так, адвокаты города Царицына выражали уверенность, что новый министр юстиции обеспечит возрождение законности: «Верим, что Ваше назначение знаменует собой конец щегловитовской юстиции, что на новом высоком посту вы будете защищать идеалы демократии». Одесский комитет помощников присяжных поверенных заявлял: «Молодая адвокатура, гордая сознанием того, что первый истинно демократический министр России вышел из адвокатской среды, приветствует Вас как первого министра возрожденного правосудия и первого генерал-прокурора, поставленного народом, и в Вашем лице новое правительство». Представители судебного ведомства Грайворонского уезда приветствовали «борца за свободу народа, благо родины и светлое воскресение суда скорого, милостивого и равного для всех». Адвокатура города Великие Луки также выделяла роль Керенского как стойкого защитника закона: «Ваше имя во главе Министерства юстиции страшно предателям, но оно символ мужественной борьбы за право и правду и залог победы света над тьмой в судах»[374].

Показательно, что все цитируемые приветствия с требованием к новому министру восстановить закон исходили от юристов. Можно приводить и другие примеры подобных текстов, вышедших из этой среды.

Такой образ государственного деятеля, взявшего на себя тяжкий труд утверждения правового государства, создавал и сам Керенский. Прибыв 4 марта в Министерство юстиции, он в своей речи перед служащими ведомства так обрисовал собственную программу (это выступление министра было опубликовано в различных периодических изданиях):

Господа, я принял от Исполнительного Комитета Государственной думы пост министра юстиции – пост блюстителя права и законности в стране. До сих пор эта высокая обязанность превращалась слугами старого режима в издевательство над правом. Эти высокие понятия значились лишь на бумаге. Теперь они будут выявлены во всей полноте в действии. Даю слово, что, когда я оставлю пост министра юстиции, ни один злейший враг новой свободной России не осмелится сказать, что и во время управления министерством Керенским право, законность и справедливость оставались в этом ведомстве пустым словом. Вот моя программа. Она коротка для изложения и титанически громадна для осуществления[375].

В некоторых же резолюциях и приветствиях Керенский предстает не только как восстановитель полного верховенства права, но и как деятель, который впервые приносит закон в учреждения, якобы его постоянно отрицавшие. Так, резолюцией Кронштадтского Совета военных депутатов от 15 марта министру выражалась признательность «за самоотверженное, доблестное служение русской демократии на том посту, где до сих пор лишь узаконяли [так в документе. – Б. К.] вопиющий произвол и беззаконие»[376].

Иногда юристы требовали от Керенского не только восстановления правовых норм, нарушавшихся «старым режимом», но и радикального преобразования всей судебной системы страны. Первые реформы министра встречали восторженное одобрение со стороны некоторых его коллег. Так, А. Яновский, работавший в Лиговской юридической консультации, приветствовал «первого русского общественно-народного министра юстиции» как «организатора демократического истинного суда»[377].

Во многих случаях Керенский выступает как «избранник народа». Этот образ присутствует, например, в обращении поляков-юристов, эвакуированных из города Сувалки: «…помня благотворную Вашу деятельность как судебного защитника по политическим делам жителей Сувалкской губернии, приветствуем Ваше высокопревосходительство с высоким, по воле народа занятым Вами постом». Собрание томских адвокатов также приветствовало министра, «поставленного во главе юстиции волей народа». Прокурор князь Вяземский писал Керенскому: «Прокурорский надзор Острогожского суда, окрыленный надеждой на светлое будущее России и готовый всеми силами работать на благо родины, шлет привет своему новому генерал-прокурору, избраннику народа»[378].

В других текстах «министр народной правды» воспринимался некоторыми носителями революционного правосознания как олицетворение революционного мщения, революционного правосудия. Так, политические ссыльные из Енотаевска требовали от министра «принятия решительных мер от [т. е. против. – Б. К.] всех приспешников старого порядка». Этого же ожидали от него и ссыльные из Минусинска: «Беспощадно душите гидру реакции во всей стране, дабы она не воскресла». Тема революционного мщения звучала и в некоторых крестьянских резолюциях. «Мы, – сообщала Керенскому группа крестьян-трудовиков 5 марта, – открыто перед нашими товарищами заявили, что все приспешники старого режима находятся в Вашей власти, что они понесут заслуженное наказание». В начале же апреля другое крестьянское собрание требовало предать «Николая с супругой беспристрастному Керенского суду»[379].

Хотя относительно вопросов, входивших в компетенцию министра юстиции, существовал, как отмечалось выше, некий общественный консенсус, но все же линии возможных конфликтов можно было почувствовать уже и в этой сфере через несколько недель после падения монархии. Прежде всего это касалось того вопроса, который выделяли и Керенский, и Милюков, и многие журналисты, и авторы ряда посланий, адресованных министру, – вопроса о «беспристрастном» суде над представителями «старого режима», о наказании «внутренних врагов». Именно эта задача многими считалась, как мы уже говорили, особенно важной и актуальной: «Очень много зависит от Керенского. В его руках теперь все столпы старого режима. Он обещает строгий народный, но справедливый суд над такими предателями, как Сухомлинов, как Штюрмер», – записал один современник в своем дневнике 3 марта[380].

Сам же министр юстиции посылал и своими действиями, и своими речами разные сигналы разным аудиториям. В одних случаях он заявлял о неотвратимости сурового наказания, а в других – делал упор на желательности милосердия. Так, членам Советов и комитетов он обещал сурово преследовать врагов революции. Депутатам Гельсингфорсского Совета он заявил: «Я не только министр, но и генерал-прокурор, и вся власть карать – в моих руках, и все враги новой России от меня не уйдут». О том же министр говорил в Могилеве, выступая перед офицерами и солдатами учреждений Ставки: «Я как генерал-прокурор зорко слежу за проявлением малейшей деятельности со стороны побежденных реакционеров и принимаю все меры к упрочению свободы»[381]. И в Петроградском Совете он заявлял 26 марта: «Я знаю врагов народных и знаю, как с ними справиться»[382]. Именно таких заявлений и подтверждающих их действий ждали от Керенского многие энтузиасты революции.

Неудивительно, что различные общественные организации были обеспокоены вестями о том, что министр юстиции распорядился смягчить условия ареста высокопоставленных деятелей «старого режима». Кисловодский гражданский исполнительный комитет, например, просил разъяснить, почему ослаблены меры ареста великой княгини Марии Павловны. Министр распорядился спешно послать телеграфный ответ: «Никаких приказаний [к] ослаблению мер ареста я не давал»[383].

16 марта и Исполком Саратовского Совета рабочих депутатов постановил сообщить Петроградскому Совету и министру юстиции Керенскому, «что последние шаги правительства по освобождению известных реакционеров и деятелей старого порядка, а тем более предоставление им ответственных постов, как, например, Гермогену, Сандецкому, внушает опасения за судьбы революции». Ответ министра не заставил себя ждать: «Прошу товарищей быть совершенно уверенными за будущее и не поддаваться необоснованным опасениям, – успокаивал он саратовцев. – Знайте, прошлое не вернется. Шлю товарищеский привет…»[384]

Недоумение революционных активистов вызвало распоряжение Керенского об освобождении из-под ареста престарелого генерала Н. И. Иванова, последовавшее 24 марта (генерал дал подписки о верности Временному правительству и о невыезде из Петрограда)[385]. «Мягкое» отношение министра юстиции к Иванову, к другим узникам, в том числе и к членам царской семьи, даже вызвало критику со стороны «Известий» Петроградского Совета. Керенского упрекали в том, что он освободил «врага народа» без консультаций с Исполкомом Совета. На следующий день после публикации в «Известиях», 26 марта, министр явился на заседание солдатской секции Петроградского Совета, где дал разъяснения. Как уже отмечалось, в этой речи он особенно часто упоминал о своей борьбе со «старым режимом» до революции и во время переворота. Объяснения министра юстиции были приняты, председательствующий подтвердил статус революционного лидера: «Армия вам верит, Александр Федорович, как вождю русской демократии». Восторженные солдатские депутаты вновь на руках вынесли Керенского из зала заседаний[386]. Министр в этот день использовал прием, уже опробованный им в дни революции: он опять обратился – через голову руководителей Совета – к рядовым депутатам, назвав их «той средой, из которой вышел» сам, т. е. указав именно на Совет как на источник своего авторитета. И вновь добился успеха у представителей столичного гарнизона. Отношения Керенского с лидерами Исполкома еще более обострились, но они не могли игнорировать настроение солдат, носивших популярного министра на руках. Речь эта рассматривалась современниками как важная и уже в 1917 году переиздавалась[387].

Многие в стране были убеждены, что царь и в особенности царица являются национальными предателями и пособниками врага. Такие суждения, казалось, подтверждались авторитетом людей, имевших репутацию экспертов, – авторитетом известных политиков, военачальников, царедворцев и даже некоторых членов императорской семьи[388]. В такой атмосфере газета социалистов-революционеров сообщала: «Царь… оказался близким к шпионской организации, которая работала во славу Вильгельма 2-го. Более того, заведомых предателей, врагов родины он назначил первыми министрами»[389].

Неудивительно, что требование решительного возмездия императору, императрице и «слугам старого режима» получало очень широкое распространение, и это отражалось в коллективных письмах и резолюциях. Так, служащие Николаевской железной дороги постановили требовать от Совета рабочих и солдатских депутатов и от Временного правительства «немедленно заточить Николая Романова с женой и матерью и всеми приспешниками в Шлиссельбургскую крепость, так как она самая надежная, на солдатский паек»[390]. (Очевидно, авторы резолюции не были осведомлены о том, что знаменитая тюрьма, имевшая репутацию «русской Бастилии», была сожжена в дни Февраля.) Иные резолюции содержали требование заточить бывшего императора в Петропавловскую крепость или в тюрьму Кронштадта, гарнизон которого был известен своим радикализмом (о страданиях офицеров, находившихся со времен революции в кронштадтских тюрьмах, много писали либеральные и консервативные газеты). Правда, некоторые подобные резолюции принимались уже в мае, когда Керенский перестал быть министром юстиции, но сохранял за собой контроль над императором и его семьей. Однако и на начальном этапе революции поступали коллективные обращения с требованием жестокого наказания. Так, во второй половине апреля крестьянский съезд, состоявшийся в Енисейской губернии, постановил: «…конфисковать имущество и капиталы бывшего царя… назначить строгий суд с высшей мерой наказания»[391]. Общественное мнение в этом и во многих других случаях выносило свой суровый приговор, не дожидаясь решения суда.

В то же время многие требовали от министра юстиции проявить великодушие и милосердие и ссылались при этом на некоторые его выступления. Подобное мнение выразил в важной публичной речи известный философ, московский профессор князь Е. Н. Трубецкой, который 27 марта на съезде конституционно-демократической партии заявил: «Отмена смертной казни осуществлена у нас на другой день после революции глубоко симпатичным нам соседом слева А. Ф. Керенским, который произнес историческую фразу, которая станет бессмертной, фразу, которая увековечит превосходство русской революции над всеми доселе бывшими: “Русская революция должна поразить мир своим великодушием”»[392].

Как видим, одни требовали от Керенского прежде всего строгого исполнения закона, другие ждали от него проявления милосердия и великодушия, а третьи настаивали на суровом возмездии. Удовлетворить одновременно все эти ожидания было сложно, и министр должен был проявить изрядные тактические способности, чтобы сохранять максимально широкую базу политической поддержки. Необходимо было и здесь балансировать, чтобы предотвратить или по крайней мере отложить возможные конфликты. И он смог решить эту непростую задачу. Правда, некоторые арестованные сановники, их друзья и родные относились к Керенскому критически еще во время революции. Впоследствии же, в эмиграции, они даже писали, что «по почину господина Керенского была образована первая Всероссийская Чека»[393]. Но в первые месяцы революции никто эти его мероприятия публично не критиковал. Напротив, даже в своей среде некоторые убежденные монархисты с уважением говорили о корректном отношении министра юстиции к последнему императору[394].

В то же время публичной критике Керенский подвергался «слева» – за чрезмерно мягкое отношение к деятелям «старого режима», и обвинения такого рода не могли не беспокоить министра, дорожившего репутацией решительного революционера. Тем не менее в марте и апреле авторитет Керенского был столь высок, что ни одна организованная политическая сила – включая и большевиков – не использовала эти отдельные проявления недовольства как повод для организации политической кампании, направленной против министра юстиции.

В апреле обострились отношения Керенского с частью депутатов Кронштадтского Совета. В Февральские дни в крепости было арестовано немало офицеров, они содержались, как уже отмечалось, в довольно тяжелых условиях. Керенский попытался вмешаться – этого требовали от него консервативные и либеральные издания – и направил в Кронштадт комиссию для расследования сложившейся ситуации. Однако Исполком Совета отказался с этой комиссией сотрудничать, и юристы, назначенные Керенским, были вынуждены сложить свои полномочия. Некоторые депутаты Кронштадтского Совета полагали, что тем самым министру юстиции нанесено оскорбление, другие, выражая уважение Керенскому, их опровергали. Но, по сообщениям петроградских газет, в адрес министра юстиции раздавались и враждебные высказывания. Возможно, впрочем, консервативные журналисты намеренно преувеличивали конфликт между популярным министром и кронштадтскими радикалами, желая использовать авторитет Керенского в своих политических целях[395]. Во всяком случае, в это время даже отрицание практических шагов Министерства юстиции могло сочетаться с признанием политического авторитета главы данного ведомства.

Керенский, став министром, занял важную политическую позицию, возможности которой он умело использовал. Не следует, однако, преуменьшать и вызовы, стоявшие перед «министром народной правды». Они были связаны с различными и притом завышенными ожиданиями граждан новой России: даже многие горячие сторонники Керенского требовали от него осуществления совершенно разных преобразований. От него одновременно ждали милосердия, утверждения «законности» и свершения возмездия. Заключенные желали скорейшего освобождения, многие юристы – «восстановления законности», а сторонники социалистических партий – радикального преобразования юридической системы. Наконец, немало носителей утопического революционного сознания ждали от министра полного уничтожения тюрем, отмены всех наказаний, исключения принуждения из арсенала средств, используемых представителями власти. И различные заявления министра, которые он делал в разных аудиториях, могли, в свою очередь, пробуждать столь разные ожидания.

В этих условиях Керенский смог не только сохранить, но и расширить базу своей политической поддержки. Он успешно управлял вверенным ему ведомством с помощью удачно избранных помощников, быстро проводивших те преобразования, относительно которых в обществе в целом существовал консенсус. Однако репутация «отличного» министра создавалась еще и благодаря тому, что Керенский, возглавляя свое ведомство, не был только министром юстиции – недаром его называли в это время «министром революции». Авторитет «борца за свободу» и «героя революции» он использовал для решения политических проблем, стоявших не только перед его ведомством, но и перед всем Временным правительством, и часто другие министры сами подталкивали его к этому. Вместе с тем Керенский укреплял свой авторитет, корректируя тактику собственной репрезентации, в связи с чем появились новые образы – «министра-демократа» и «поэта революции».

3. Министр-демократ

В начале марта Керенскому была послана телеграмма от имени рабочих одесского завода Шифмана, которые сообщали, что они, «присоединяясь к всенародному ликованию по поводу освобождения дорогого отечества от старого деспотического режима, горячо приветствуют всероссийского вождя демократии и выражают готовность всецело отдать свои силы для защиты завоеванной свободы от покушений приверженцев старой власти»[396].

Эту ценную для Керенского репутацию «всероссийского вождя демократии» ему и его сторонникам следовало укреплять в новых условиях, когда адресат послания вошел в состав Временного правительства. Важную грань образа «вождя демократии», культивируемого Керенским, составляла репутация «министра-демократа», «министра-социалиста», «первого народного министра». Эта репутация поддерживалась и теми действиями, которые он осуществлял в качестве министра, и тактикой политического лавирования, и специфической «демократической» репрезентацией, проявлявшейся в жестах и ритуалах. Сам Керенский постоянно подчеркивал свою особую связь с «трудовым народом», с «демократией». Связь эту он обозначал и своей политикой, и риторикой, стремясь публично демонстрировать принципиально новый для России стиль администрирования и соответствующей репрезентации. Политик желал показать, что и став министром, находясь во власти, он не преображается в «бюрократа», оторванного от народа, а, напротив, продолжает оставаться настоящим «демократом» и образцовым «гражданином».

Демократической политики, защиты демократии (в разных значениях этого слова) и «демократического» поведения ждали от Керенского многие его сторонники. Резолюция крестьян города Покровска Самарской губернии, принятая 5 марта, гласила: «…Вы и на министерском кресле будете защищать интересы демократии, так же как вы защищали до вступления в министерство». Представители украинских организаций тоже требовали: «Крепче руль, смело вперед на благо трудовой демократии»[397].

Уже сама по себе характеристика «министр-демократ» противопоставляла Керенского его коллегам по кабинету, министрам-либералам, входившим в правительство, – тем, кого все чаще называли представителями «буржуазии» не одни только социалисты. Свое особое положение как «заложника демократии» в первом Временном правительстве Керенский постоянно публично подчеркивал и использовал в политических целях. И в мемуарах он указывал на свою уникальную и привилегированную позицию: «Благодаря моей позиции и в революции, и во Временном правительстве я был ближе к народу и лучше, чем другие члены правительства, ощущал биение пульса нации»[398]. И хотя вообще, составляя воспоминания, Керенский не упускал возможности выставить себя в выгодном свете, тем не менее в данном случае он верно передает настроения весны 1917 года. Даже политические противники, критикуя министра юстиции, считали его «демократом» и противопоставляли другим членам Временного правительства. Так, газета московских большевиков писала в конце апреля, во время острого политического кризиса: «…Пример тому мы уже видели в лице демократа Керенского, которому все время приходилось брать на себя ответственность за поведение Гучкова и Милюкова»[399].

Сам Керенский также весьма способствовал созданию такого образа. Свои воззвания, распоряжения и приказы он подписывал как министр-гражданин, и это с удовлетворением и умилением отмечали некоторые современники: «Сплошное очарование! Керенский рассылает циркуляры и подписывается: “Член Государственной думы, министр юстиции гражданин Керенский”», – без всякой иронии писал 7 марта военный врач, находившийся на фронте[400]. Так, обращение к Совету военных депутатов Кронштадта от 12 марта Александр Федорович скрепил подписью «министр юстиции гражданин Керенский». А его послание тому же адресату от 15 марта было озаглавлено «Письмо гражданина Керенского Кронштадтскому Совету военных депутатов». В ответе, принятом в тот же день, Совет обращался к «министру юстиции гражданину Керенскому» и приветствовал «первого народного министра»[401].

Свой «демократизм» Керенский подчеркивал и хорошо рассчитанными жестами. Например, прибыв в Министерство юстиции в качестве нового главы ведомства, он пожал руку старшему швейцару, а затем обратился к низшим служащим и просил их немедленно организоваться в целях дружной работы и обеспечения их политических и профессиональных интересов. Керенский даже заявил: «Впредь никто не должен быть назначаем на какую-либо должность без вашего общего на то согласия». Не только бюрократическая элита, но и низшие служащие государственного аппарата должны были влиять на политику ведомства, и в этом министр обещал им свою поддержку. По распоряжению Керенского во всех помещениях министерства были спешно сняты портреты бывшего императора и императрицы, наследника и великих князей. Всем чинам ведомства предлагалось снять с себя украшения, ордена, ленты и прочие знаки отличия. Информация об этом распоряжении спешно передавалась в печать; можно предположить, что сотрудники министра осознавали политическое значение подобных действий. Вряд ли было случайностью и то обстоятельство, что среди свидетелей прибытия нового министра в ведомство оказалось несколько журналистов – очевидно, они были предупреждены заранее о том, что популярный министр сделает несколько эффектных заявлений, которых так ждали читатели их газет[402].

Призыв к «демократизации» внешнего облика государственных служащих Керенский повторял и позднее. Министр вновь требовал отказа от ношения орденов и предлагал отменить титулование. Можно предположить, что те поздравления, в которых он именовался его «высокопревосходительством», вовсе не способствовали формированию его репутации революционного вождя, и вряд ли Керенский был рад, получая их. Он демонстративно пожимал руки швейцарам, лакеям и курьерам в министерствах и посольствах «по… обычаю здороваться со всеми одинаково». Именно так, по мнению многих, и должен был вести себя настоящий министр-демократ. Газеты первоначально с энтузиазмом описывали эти подчеркнутые демонстрации непривычного политического стиля:

Министр юстиции А. Ф. Керенский на второй день по вступлении своем на пост явился в министерство, собрал низших служителей, рассыльных и швейцаров и обратился к ним с речью:

– Товарищи, объединяйтесь! Это необходимо в ваших профессиональных интересах.

Министр в простых и ясных словах развил перед служителями преимущества организованного союза и, прощаясь, подал руку старейшему из служителей.

Громкими приветственными криками провожали служители нового министра-товарища[403].

Керенский и впоследствии находил возможность продемонстрировать уважение к техническому персоналу своего ведомства. Так, 1 мая он узнал, что курьеры министерства собрались для чествования своего товарища, старшего курьера А. П. Тарасова, прослужившего в ведомстве двадцать пять лет. Министр внес коррективы в свой график, лично явился на торжество, поздравил его виновника и обратился к присутствующим с небольшой речью, в которой напомнил служащим ведомства о новом статусе, новых правах и обязанностях, которые они приобрели, став «свободными гражданами»[404]. Показательно, что в разгар правительственного кризиса Керенский нашел время для участия в подобной церемонии. Интересно также, что этот эпизод привлек внимание прессы: возможно, корреспондент счел подобную демонстрацию «демократизма» заслуживающей внимания читателей или сотрудники министра пожелали специально проинформировать о ней периодическое издание. В любом случае подобная публикация свидетельствует о том, что факт поздравления старшего курьера главой ведомства рассматривался как важный информационный повод. Можно предположить, что сотрудники Керенского, отвечавшие за связи с прессой, во время Апрельского кризиса сочли необходимым вновь напомнить о «демократической» репутации своего начальника. Весьма вероятно, что и сам министр преследовал подобную цель, поздравляя юбиляра.

Иногда то предпочтение, которое министр юстиции демонстративно оказывал низшим служащим Министерства юстиции, расстраивало других чинов ведомства. Современница, описывая приезд Керенского в Москву в начале марта, отмечала, что «простыми» манерами он очаровал разные группы своих слушателей. Вместе с тем она писала: «Обижены на него только судьи. В самом деле! Министр жал руки курьерам, а судьям не оказал никакого поощрения…»[405] Можно предположить, что выбор Керенского определялся не желанием намеренно принизить роль судей, а политическим расчетом: обмен рукопожатиями с судьями не принес бы Керенскому никаких политических дивидендов, между тем как еще непривычное «демократическое» приветствие курьеров привлекало журналистов и их читателей, такой жест способствовал укреплению авторитета министра-гражданина. (Возможно также, что причиной обиды судей было явное предпочтение, которое Керенский оказывал адвокатам – своим давним коллегам.)

И в других ситуациях министр особое внимание уделял общению с «низшими чинами» и, подобно политикам различных стран, пожимал руки множеству людей. Иногда процесс рукопожатий затягивался надолго. Брешко-Брешковская вспоминала, что при посещении Ревеля Керенский три часа подряд, без перерыва, пожимал руки матросам[406]. Безусловно, встречи такого рода с восторженными и крепкими солдатами и матросами оказались серьезным испытанием для здоровья министра: у него начала болеть правая рука, какое-то время он носил ее на перевязи, затем стал закладывать руку за отворот куртки. Но и после этого Керенский не прекратил обмениваться рукопожатиями (иногда он использовал для этого левую руку). Так, в конце мая в Москве он произвел в офицеры пять сотен юнкеров, при этом каждому из них пожал руку[407].

Рукопожатия входили в моду, и даже некоторые генералы, пытаясь завоевать расположение революционных масс, следовали примеру министра-демократа и пожимали руки, причем и солдатам, стоящим в почетном карауле[408].

Для поддержания образа министра-демократа необходимо было постоянно общаться с «демократическими слоями». На эту сторону политической деятельности Керенского указывали его сторонники: «Он весь – в кипучем живом общении с демократией; без этой ежедневной освежающей “ванны” мускулы его мозга и кровообращение его воли могли бы стать вялыми. И чувствуется со стороны, что он и сам это знает». Демократического вождя должны были отличать «необычайная простота и доступность», и министр не уставал их демонстрировать. Корреспондент провинциальной газеты с умилением сообщал: «С ним “не церемонятся”, – и он, в свою очередь, со всеми запросто. Принимает Керенский всех… нередко в 2 часа ночи какой-нибудь митинг выражает страстное желание послушать Керенского, – звонят по телефону, – и министр, увлекаемый своим роком, появляется на эстраде и говорит… Роком – потому что есть что-то роковое в этой взаимной тяге демократии и “ее министра-гражданина”»[409].

Своими демократическими манерами, своей демонстративной доступностью и простотой Керенский покорял сердца многих делегатов, фронтовиков и провинциалов, совершающих паломничества в революционную столицу. Их восторженная реакция после встреч с вождем весьма напоминает известные, приводимые в советских хрестоматиях, описания образцовых крестьян-ходоков, посещавших Ленина. Один солдат писал: «Я, сельский народный учитель, был у министра. Он меня встретил – садитесь, товарищ. Было ли, чтобы министр звал простого солдата товарищем? Этот министр – Керенский. Он сделал великое дело не только для русских. Оно далеко выйдет за пределы нашего отечества и опередит весь мир»[410].

Доказательством демократичности революционного вождя был и его аскетизм, действительный и предполагаемый[411]. Требуемый «антибуржуазный» стиль проявился в манере поведения и в одежде министра. Дореволюционные официальные фотографические портреты Керенского изображали успешного, энергичного и элегантного молодого человека, заботящегося о своей внешности: аккуратная стрижка, пиджак или даже сюртук, галстук, отложной или стоячий воротничок. Именно так депутат Государственной думы хотел выглядеть. Подобные снимки, например, помещались в биографических справочниках членов Думы, предоставлялись журналистам. Таким увидели Керенского и многие жители России, когда интерес к политику необычайно возрос: именно эти фотографии использовали производители почтовых карточек и плакатов, а также авторы иллюстрированных изданий. Подобные большие фотопортреты несли участники различных демонстраций, например во время Июньского наступления. Однако министр желал, чтобы революционная страна видела его другим.

По словам Милюкова, Керенский заявил ему однажды, что масса не умеет признавать власть «в пиджаке», в штатской повседневной одежде[412]. Свидетельству Милюкова в данном случае можно верить – оно подтверждается и поздним признанием самого Керенского, который так характеризовал репрезентационную политику Временного правительства: последнее «в своем целом не поражало воображения толпы (культурной и некультурной одинаково), не привлекало к себе, не увлекало за собой. Это была в своем обиходе, в своих выступлениях слишком скромная, слишком простая, слишком доступная власть… – власть в пиджаке»[413].

Действительно, вековые традиции восприятия милитаризованной имперской власти, утверждавшей авторитет военной формы и использовавшей его как средство для укрепления собственного авторитета, влияли на ожидания современников, которые по-своему представляли «первых лиц», олицетворяющих сильное государство: «Президент, презренный шпак, представлялся нам в куцем пиджаке, с перхотью на воротнике и в брюках в полоску», – вспоминал свое отношение к образу верховной власти в республиках бывший воспитанник кадетского корпуса[414].

Неприятие власти «в пиджаке» имело и другую грань: еще в 1905–1906 годах убеленные сединами сановники с ужасом предвидели, а затем и наблюдали появление депутатов Государственной думы, одетых неподобающим образом – в пиджаки. Контраст между «блестящей толпой придворных» и депутатами, «людьми весьма демократического вида», запомнился современникам. Страхи эти оказались преждевременными, ибо многие члены Думы предпочитали сюртуки, да и от фраков некоторые из них отказываться не желали. Но пиджачные костюмы становились в этой среде все более популярными[415]. Отказ же Керенского от ношения пиджака, хотя в предыдущие годы оно и получало в стенах Таврического дворца все большее распространение, знаменовал собой разрыв с той традицией репрезентации публичного политика, которая вырабатывалась в дореволюционное время. Пиджак был слишком «демократичным» для «старого режима», однако во время революции мог восприниматься как символ «буржуазности».

На некоторых первых послереволюционных фотографиях министр юстиции запечатлен еще в пиджаке или в сюртуке, но затем он решительно «демократизирует» свой облик: снимает галстук, отказывается от крахмального воротничка и облачается в застегнутую наглухо темную тужурку. В. Д. Набоков, сам немало внимания уделявший своему костюму, описывает это решительное изменение образа Керенского как спонтанный поступок, имевший место 2 марта: «Помню один его странный жест. Одет он был, как всегда (т. е. до того, как принял на себя роль “заложника демократии” во Временном правительстве): на нем был пиджак, а воротничок рубашки крахмальный, с загнутыми углами. Он взялся за эти углы и отодрал их, так что получился, вместо франтовского, какой-то нарочито пролетарский вид…»[416] Не очевидно, что Набоков точно указал на время «демократического» преображения Керенского: на некоторых послереволюционных фотографиях министр изображен еще в галстуке. Однако уже в дневниковой записи от 5 марта художник А. Н. Бенуа описывает необычную одежду молодого министра: «На нем черная, застегнутая до самого ворота тужурка, что придает ему несколько аскетический, но и очень деловой вид»[417]. На торжественной церемонии присяги Временного правительства, происходившей в здании Правительствующего Сената 15 марта, Керенский уже выделялся на фоне своих коллег; правда, некоторым свидетелям события показалось, что он был одет в «домашнюю куртку»[418].

Как бы то ни было, вскоре после свержения монархии Керенский облачился в темную, наглухо застегнутую тужурку. Выбор одежды не был случайным – министр тщательно продумывал собственный образ, своей внешности он придавал особое значение. Современники не могли не заметить такое изменение костюма; показательно, что о новом облике министра многие писали в дневниках и воспоминаниях. Иностранцам тужурка Керенского напоминала лыжный костюм, надетый поверх «черной рубахи русского мастерового»; некоторые современники вспоминали «черную рабочую куртку, застегнутую наглухо, без всяких признаков белья»; другие мемуаристы говорили о косоворотке под потертым пиджаком. Журналисту «Петроградской газеты» казалось, что «рабочая тужурка» делала министра похожим на юного студента. Если одним современникам Керенский напоминал рабочего, студента или солдата, то французский дипломат считывал его новый образ иначе – такая репрезентация предполагала особый, «надклассовый» статус, не связываемый с какой-либо социальной группой: «Одет он был в куртку, застегнутую до шеи, без твердого воротничка или галстука: не буржуа, не рабочий, не солдат»[419].

З. Н. Гиппиус писала о встрече с Керенским 14 марта: «Он в черной тужурке (товарищ-министр), как никогда не ходил раньше. Раньше он был “элегантен”, без всякого внешнего “демократизма”». Показательно, что облачение в тужурку писательница восприняла как проявление «демократизма». Такая репрезентация прочитывается как заявка на роль «товарища-министра», министра-демократа, министра-социалиста. Гиппиус в своем «дневнике» фактически цитирует дневниковую запись Д. В. Философова, который описывал ту же встречу: «Сейчас был Керенский. В тужурке. Прежде вид у него был не такой демократичный. Скорее даже элегантный»[420]. В этой оценке противопоставление нынешнего революционного «демократизма» былой «элегантности» выражено еще сильнее. Облик министра юстиции, облаченного в тужурку, становился более демократическим, народным, республиканским. Рядом с ним другие министры, продолжавшие носить галстуки, выглядели чрезмерно респектабельно, «буржуазно». Этот эффект соответствовал тому политическому образу «демократа», который выстраивал Керенский.

И скромная тужурка – наряду с другими рассчитанными жестами революционного министра – вносила свой вклад в создание образа «демократа»: указывала на скромность и аскетизм, предполагала постоянную занятость министра государственными делами, занятость, которая не позволяла ему быть «элегантным». Демократичность же поведения и внешнего облика обуславливала в глазах некоторых приверженцев политика, чуть ли не гарантировала, принятие им верных и своевременных политических решений в интересах народа и демократии. Сторонник Керенского писал в 1917 году:

Отсюда этот удивительно «простонародный» характер его властности, которая истекает не от какого-нибудь декорума (какой там декорум – вечно в своей, кажется даже засаленной, курточке!), не от импозантности самой идеи представляемой им власти, – а коренится в том чувстве, с каким смотрит на него любой мужик, интеллигент, солдат, (украдкой) большевик, бормоча про себя:

– Ну, этот – наш…

Керенский принадлежит к натурам, которых их органическая демократичность может выбросить в счастливую минуту на недосягаемые высоты героизма, гениальной интуиции, могучих порывов воли…[421]

Новый образ политика в «засаленной курточке», который отличала бы «органическая демократичность», был важен для министра юстиции; он счел нужным говорить о себе уже в 1917 году следующим образом: «Высшая власть в куртке и без оружия»[422]. В то же время уже в марте современники отмечали и некоторую «военизацию» всего облика Керенского, рассматривая ее как «дань революционной эпохе и его роли в ней». Известная милитаризация облика министра юстиции, «министра народной правды» проявлялась и в том, что его повсюду сопровождали молодые офицеры-адъютанты, исполнявшие также обязанности его телохранителей. Можно предположить, что наличие такого сопровождения было важно для репрезентации самого Керенского, ибо на одной из фотографий, сделанных в его служебном кабинете в министерстве, он, облаченный в темную тужурку, запечатлен сидящим за рабочим столом, а по бокам от него стоят два молодых офицера в модных и не вполне уставных френчах. (Впоследствии, уже в августе, наличие подобного постоянного эскорта вызывало немало ироничных замечаний со стороны кадровых офицеров, но весной 1917 года никто не считал нужным критиковать влиятельного министра по такому поводу.) Суровый взгляд революционного генерал-прокурора устремлен на зрителя – фотограф явно желал создать облик энергичного и решительного государственного деятеля.

Другой официальный снимок, сделанный, очевидно, в тот же день, запечатлел Керенского в той же темной тужурке, сидящим за рабочим столом, в правой руке он держит перо, перед ним лежат документы. Министр производит впечатление человека, вынужденного на секунду оторваться от постоянных трудов по управлению государством.

Особое же распространение получил другой фотографический снимок министра – по-видимому, также сделанный во время этой фотосессии. Керенский изображен по пояс, в «наполеоновской» позе, правая рука заложена за край темной тужурки, левая, зажатая в кулак, – на письменном столе. На не подписанной еще бумаге лежит перо, а стопка книг служит для этого портрета фоном. Такая фотография могла восприниматься как изображение «демократического министра», готового применить силу для решительной защиты закона. Именно этот снимок публиковался в некоторых иллюстрированных изданиях[423].

Казалось бы, репрезентационная тактика «демократического министра», проявлявшаяся в рукопожатиях, переодеваниях и новых ритуалах встреч «с народом», не заслуживает специального описания. И многие исследователи политической истории если и упоминают о подобных проявлениях, то лишь как об экзотических декоративных деталях, украшающих серьезное повествование о большой политике.

Между тем в этих действиях Керенского имелся немалый политический смысл. Политическую символику, политическую репрезентацию историк не должен противопоставлять практике властвования. Как мы видим, сам министр уделял «декоративным деталям» немалое внимание и тратил на них свое время, несмотря на чрезвычайную личную загруженность. Нельзя объяснить это лишь «актерством» и «позерством» Керенского (такую интерпретацию предлагали некоторые мемуаристы и историки): ведь в периодических изданиях той поры, в письмах и дневниковых записях эти символические действия Керенского тоже часто упоминались (и нередко характеризовались положительно), а это свидетельствует о том, что современники считали подобные ритуалы, жесты, слова общественно важными.

Именно такое поведение оказалось ожидаемым, именно такая риторика была востребованной, слова и поступки именно такого рода являлись для прессы значимыми информационными поводами в марте и апреле. Демонстрируя внешний демократизм, Керенский стремился усилить свой политический ресурс, при этом риски были минимальными: если некоторые практические действия министра юстиции уже тогда одними воспринимались как чрезмерно жесткие, а другими – как неоправданно мягкие, то репрезентация «министра-демократа» создавала и укрепляла нужную в тот момент репутацию, служила своеобразной защитой от нападок «слева» и, способствуя росту его популярности, ограничивала критику «справа».

В этом отношении Керенский не отличался от многих современных политиков, действовавших или действующих сейчас в разных странах: они также тратили и тратят немало времени на рукопожатия, на демонстративное общение с «народом», на «демократизацию» своего внешнего облика. Особенность же такого поведения «министра революции» была в другом: политическая культура новой России создавалась в то время на основе политической культуры революционного подполья, но ее ритуалы, тексты, символы следовало приспособить к общенациональным и государственным задачам, адаптировать к нуждам современной публичной политики и к решению конкретных вопросов, встававших перед политиком в 1917 году. В указанном смысле Керенский действовал как законодатель революционной моды, и это – наряду с другими факторами – было важным источником его авторитета, его власти: он задавал образцы политического поведения и политической репрезентации, сам выступая в роли образцового «демократического» политика.

Это же было необычайно важно в той ситуации, когда миллионы людей «проснулись», чтобы участвовать в политической жизни. Десятки, затем сотни тысяч молодых и энергичных мужчин быстро шагнули во власть, став членами многочисленных и разнообразных комитетов и Советов. Политическое обучение они проходили, уже находясь во власти, осуществляя власть. Для этого они осваивали не известные им ранее политические тексты, перенимали политические жесты и участвовали в политических ритуалах. «Демократический» стиль Керенского копировался революционными активистами, «комитетчиками» разного уровня, которые испытывали влияние его риторики и репрезентационной тактики, – они усердно пожимали руки избирателям, демонстрировали свой аскетизм, облачались в нарочито скромные тужурки.

Керенского, в отличие от других политиков, претендовавших на статус революционного вождя, не называли «учителем», а обращавшиеся к нему не именовали себя его «учениками». Его воздействие на многих сторонников, союзников и даже на оппонентов проявлялось не в том, что он предлагал комплекс текстов, представляющих «учение», а в том, что он смог дать требуемые образцы поведения для представителей «комитетского класса».

И здесь следует отметить креативность и артистичность Керенского, который заслужил репутацию политика-творца. Подобный образ также играл немалую роль в легитимации вождя демократии.

4. «Министр революционной театральности» и «поэт революции»

На обложке московского театрального журнала «Рампа и жизнь», вышедшего в начале июня 1917 года, был помещен портрет Керенского. Подпись гласила: «Великий энтузиаст и вдохновенный романтик русской революции»[424]. Военный и морской министр был изображен как знаменитый актер: художник использовал известную дореволюционную фотографию Керенского (который к тому времени уже облачился в реальной жизни во френч защитного цвета) и представил его в элегантном костюме, со светлым галстуком, подпирающим стоячий воротник. Министр кажется загримированным, его глаза выглядят подведенными, а рот – подкрашенным. Вероятно, поводом для появления Керенского на обложке театрального журнала стала его речь в московском Большом театре (о ней пойдет разговор в следующей главе). Очевидно, профессиональные деятели театра рассматривали знаменитое выступление политика как выдающееся явление сценического искусства и эта оценка повлияла на оформление журнала.

Подобный портрет мог послужить иллюстрацией для характеристик, дававшихся Керенскому мемуаристами с разными взглядами: «актером» его называли многие, и в этих характеристиках доминировали негативные коннотации. Для целей настоящего исследования особенно важно, что уже в 1917 году в своих письмах и дневниковых записях многие современники, не сговариваясь, именовали популярного политика «актером» и подобные оценки оформляли критическое отношение к министру. В ходу были и другие близкие характеристики, еще более жесткие: «фигляр», «цирковой актер», «жонглер», «канатоходец». Керенского даже сравнивали с театральной «актрисой». Уже начиная с мая тема «актерства» министра присутствует на страницах некоторых газет, а затем и получает развитие[425].

В одних случаях прозвище «актера» отсылало к восприятию политика, который дела подменяет пышными речами, уделяет чрезмерное внимание внешним театральным приемам, красочным спектаклям власти, декоративным деталям, скрывающим суть его властвования. Ленин в июне 1917 года назвал Керенского «министром революционной театральности». Лидер большевиков утверждал, что политик красивыми, «театральными» речами маскирует классовую сущность Временного правительства, а в это время «буржуазные» министры – Шингарев, Терещенко, Львов – устраивают свои «дела»[426]. Актерство Керенского, внешне претендующего на роль энергичного «сильного политика», якобы служит ширмой для политики реальной, творимой за кулисами власти другими министрами, которые цинично, умело, без лишних слов выполняют волю правящего класса.

Данная Лениным характеристика предполагает и другую грань неприятия Керенского – отрицание его политического стиля. И это отношение к министру разделяли многие современники, приверженцы разных взглядов. «Театральные» ораторские приемы и жесты, «истерические» восторги его поклонников и в особенности поклонниц раздражали даже некоторых политических сторонников министра: все это противоречило их представлениям об образе серьезного и ответственного государственного деятеля.

Другое значение образа «актера» – профессиональная неискренность. Керенский-де готов играть самые разные роли, он может быстро и легко менять различные маски, он хочет казаться тем, кем не является в действительности, он подлаживается под непостоянные вкусы своей аудитории, под меняющуюся конъюнктуру. Оппоненты Керенского обвиняли министра в том, что он – с разной степенью таланта – играет роли, востребованные в данный момент его слушателями: «демократ», «социалист», «герой», «революционер», «сильный политик», «интернационалист», «человек дела», «искренний патриот», «надпартийный политик», «член партии»… За разнообразными политическими личинами, кажется, невозможно разглядеть личность политика, его истинные убеждения.

«Актерство» министра стало предметом размышлений профессиональных артистов, которые со знанием дела анализировали манеру выступлений Керенского, это нашло отражение в их мемуарах. А. Г. Коонен впоследствии вспоминала:

Как-то я попала в Благородное собрание, где должен был выступать Керенский. Зал был переполнен, меня так сдавили, что я уже хотела бежать, не дождавшись начала, но пробраться к выходу оказалось невозможно. В толпе преобладали дамы, шикарно одетые, в лихорадочном возбуждении ожидавшие начала митинга. И выступление Керенского, и атмосфера в зале производили впечатление какого-то истерического театрального представления. Керенский показался мне похожим на актера-неврастеника (амплуа, еще не вышедшее из моды), который самозабвенно играл роль вождя, увлекающего за собой толпу. Дамы, слушая его, хватались за голову, рыдали, срывали с рук кольца и браслеты и бросали их на сцену. Я ничего не понимала в этих выкриках, и все мое внимание почему-то сосредоточилось на одной мысли – что будет делать Керенский со всеми драгоценностями, которые бросают к его ногам[427].

Мемуары актриса писала в советское время, поэтому трудно судить об искренности самой Коонен в той их части, где она говорит о неискренности Керенского, хотя и многие другие люди в 1917 году видели министра именно таким: политиком, старательно и небезуспешно играющим роль вождя, но не являющимся им в действительности.

И все же нет достаточных оснований считать портрет на обложке театрального журнала намеренной карикатурой на Керенского, ведь в то же самое время множеству людей «театральный» стиль министра нравился. Две школьницы 6 сентября направили Керенскому письмо, к которому были приложены карточки (очевидно, почтовые карточки с портретом министра). Подруги писали:

С большой, горячей просьбой обращаемся к Вам, глубокоуважаемый Александр Федорович! Нам очень бы хотелось иметь Ваши собственноручные надписи на этих двух карточках. Не удивляйтесь и не возмущайтесь, быть может, не совсем уместной просьбой, но мы знаем, что Вы – чуткий, отзывчивый, поэтому поймете нас и не осудите слишком строго. Хотелось бы найти нечеловеческие слова, которые бы убедили Вас в нашем искреннем желании иметь память от великого человека, на которого с надеждой и с безграничным доверием смотрит вся Россия, перед умом и гениальным ораторским талантом которого преклоняется и будет преклоняться весь народ. Уважающие Вас, Аня Соломатова, Ира Фадеева.

Этот текст сопровождался припиской: «Какое было бы счастье иметь Ваши настоящие фотографические карточки»[428].

Может ли для исследователей революции представлять интерес письмо юных почитательниц Керенского, желающих получить автограф знаменитости? Восторженное отношение к политику они сохранили и в сентябре 1917 года, когда после «дела Корнилова» популярность Керенского стала быстро увядать. Весной же подобные настроения были распространены. Письмо школьниц напоминает послания поклонниц-театралок своему кумиру – знаменитому оперному певцу, обожаемому актеру. Уже весной некоторые почитательницы Керенского, подобно поклонницам театральных знаменитостей, именовали министра «душкой», хотя это сразу же вызывало ироничные комментарии[429]. Можно предположить, что Аня Соломатова и Ира Фадеева мечтали повесить в своих комнатах портреты Керенского, украшенные его автографом, – именно так поступали некоторые их сверстницы, и это также напоминает культ популярных актеров. Но все же данное письмо адресовано «великому человеку», деяния которого уже обеспечили ему место в истории. И важной его характеристикой является «гениальный ораторский талант» – тот дар красноречия, который сближает политика с деятелями искусства и литературы, вызывающими восторг читателей, зрителей и слушателей. Нельзя не отметить, что в письме наряду с политической и эстетической характеристикой Керенского присутствует и нравственная его оценка: он описывается как «чуткий» и «отзывчивый» человек, способный понять других, – это тоже присуще письмам восторженных театралок своим кумирам. В целом письмо двух школьниц кажется довольно типичным, хотя «министр революционной театральности» оказывал сильное воздействие не только на юных учениц, но и на мужественных фронтовиков.

В 1917 году Керенский много выступал. Он произносил речи в знаменитых театрах: в Мариинском, Александринском и Михайловском – в Петрограде, в Большом – в Москве, оперном – в Одессе. Свидетелями его выступлений стали люди и в других городах, заполнявшие залы театров, цирков, кинематографов. Произносил Керенский речи и на открытых пространствах – на городских площадях и полковых плацах, перед рабочими митингами и войсками, готовящимися к наступлению на фронте. И все же большую часть своих речей, запомнившихся современникам, министр произнес именно в театральных залах, которые использовались для всевозможных политических мероприятий.

В юности будущий министр мечтал о карьере оперного певца, для которой имел необходимые природные задатки[430]. Юный Александр Керенский брал уроки пения, и хорошо поставленный голос пригодился ему впоследствии, во время публичных выступлений в качестве адвоката и депутата Думы, но особенно – в 1917 году, когда ему приходилось говорить перед тысячными толпами. Только в марте и апреле Керенский посетил Москву, Могилев, Кронштадт, Ревель, дважды побывал в Финляндии. География его поездок расширилась в мае и июне, когда он стал военным министром. Везде он выступал с речами, везде встречал восторженный прием: «По сравнению с царскими проездами эта встреча поражала своей неподдельной искренностью, имела характер действительно народного ликования», – вспоминал морской офицер Э. С. Панцержанский, наблюдавший выступления министра в Ревеле[431]. Мемуарное свидетельство известного советского флотоводца внушает доверие, особенно если учесть, что он писал свои воспоминания в то время, когда в СССР старались не давать Керенскому никаких положительных оценок.

Политика в разные времена предполагала всевозможные формы театрализации, а многие властители и политики являлись хорошими актерами. Парламентская же политика значительно расширила число участников «спектаклей власти», однако эпоха революции имела и в этом отношении свои особенности. Одним из наиболее популярных театральных жанров той поры стали митинги-концерты, на которых выступления ветеранов революционного движения и речи действующих политиков перемежались с художественными декламациями чтецов, исполнением подобающих случаю песен и мелодий профессиональными певцами и музыкантами. Керенский, влиятельный политик и артистичный оратор, получавший видимое удовольствие от произнесения речей, умело импровизировавший перед дружественной ему аудиторией, был признанной звездой этих митингов-концертов.

Востребованность выступлений такого жанра отражала и праздничный характер, отличавший настроение многих жителей России, и гиперполитизацию той поры: люди готовы были тратить свободное время и деньги «на политику». Политизация досуга проявлялась и в политизации театра, а это, в свою очередь, накладывало отпечаток на особую театрализацию политики. Синтез художественного творчества и политики был востребован в атмосфере того энтузиазма, который казался всеобщим. При этом, как уже отмечалось, революция вовлекала в политику массу людей, дотоле аполитичных, что также способствовало повышению интереса к всевозможным праздникам: для неофитов политической жизни праздничная сторона революции представлялась особенно заманчивой и даже наиболее значимой, она соответствовала их эйфорическим ожиданиям. В подобном контексте «театральный стиль» выступлений Керенского не выглядел чем-то необычным или пошлым, а, напротив, был весьма востребован, адекватен сознанию той поры.

На восприятие образа «революционного министра» влияли и некоторые особенности культуры начала ХХ века, которую отличали не только неизбежная театрализация публичной политики, но и напряженное ожидание грядущего слияния искусства и жизни. С момента открытия представительных учреждений, приковывавших внимание общественного мнения, можно говорить о специфических приемах театрализации, использовавшихся парламентариями, однако век массовых движений требовал создания новых жанров политического театра. Это проявлялось и в общественном запросе на политика нового типа, обращающегося непосредственно к широким массам, соединяя политику и искусство. Это нашло отражение в публичных репрезентациях д’Аннунцио, Муссолини, Гитлера. Артистическая, художественная репутация, эстетизация политики и политизация искусства могли стать важным элементом тактики выстраивания политического авторитета. Особенно яркое воплощение это находило в революционные эпохи. Неудивительно, что и Керенский, и его сторонники использовали аналогичные приемы прославления лидера, которого, например, именовали «поэтом революции»[432].

Подобное отношение к Керенскому могло усиливаться и вследствие особенностей российской культурной традиции: ограничение сферы публичной политики полицейскими средствами привело к тому, что для нескольких поколений интеллигентов искусство и литература стали суррогатом политики и идеологии. Гипертрофированная политизация искусства и идеологизация эстетики влекли за собой своеобразную эстетизацию политики. Политические преобразования 1905–1907 годов изменили эту ситуацию, благодаря созданию Государственной думы возник слой профессиональных публичных политиков, однако значительные массы людей были все же отчуждены от политики, а депутаты Думы, представляя власть, не несли ответственности за деятельность правительства. Поэтому «театр» Государственной думы весьма отличался от той театрализации, которая была присуща парламентам полноценных конституционных государств. Неудивительно, что некоторые сторонники Керенского именовали себя его «поклонниками» и «почитателями»: на депутата, а затем и на революционного министра переносились традиционные образцы отношения к обожаемому артисту, художнику, писателю – «властителю дум».

Культура почитания театральных знаменитостей, сложившаяся в России в конце XIX – начале ХХ века, давала образцы отношения к политику. Известные актеры, прежде всего оперные певцы и певицы, становились объектами обожания, их боготворили поклонники и в особенности поклонницы. Их уникальными талантами восхищались, одни поклонники старались подражать своим кумирам в одежде и манерах, другие – стремились установить с ними особые личные отношения, что проявилось и в возникновении особого жанра писем – писем поклонниц своему кумиру. О распространенности такого рода поведения свидетельствовало и то, что оно стало предметом сатирического изображения – немало авторов иронизировало по поводу «психопаток», как стали именовать назойливых поклонниц оперных певцов[433].

Керенский не стеснялся «театральных» жестов, оформляющих его речи, он запевал «Марсельезу», даже руководил пением восторженной аудитории и профессиональных хоров, дирижировал оркестром. Объявление об участии Керенского в митинге-концерте было лучшим приемом для привлечения зрителей. Одна из столичных газет в конце апреля (во время Апрельского кризиса!) писала, что в петроградских театрах за последнее время упали сборы и даже «гастролеры с именами» теперь «не привлекают публику». Только митинги-концерты, в особенности те, на которых выступает министр юстиции, делают полные сборы[434].

В такой ситуации популярность Керенского использовали недобросовестные дельцы – что являлось убедительным доказательством его «продаваемости», востребованности. Спекулянты перепродавали билеты втридорога, а некоторые организаторы без стеснения объявляли об участии знаменитого политика в митинге-концерте, хотя и не вели с ним никаких предварительных переговоров. Когда же плотный и быстро меняющийся рабочий график министра действительно делал невозможным уже согласованные его выступления, то зрители, обманутые в своих ожиданиях, подозревали устроителей митингов-концертов в недобросовестности. Петроградский корреспондент издававшейся в Гельсингфорсе газеты сообщал о выступлениях Керенского:

Это имя за последнее время стало настолько популярным, что в городе нет ни одной афиши, на которой не красовалось бы оно. Стоит только объявить, что на митинге участвует Керенский, как все билеты распродаются в течение одного дня. Между тем популярный министр участвует далеко не во всех митингах, где анонсируется его участие. И вот на этой почве происходят большие недоразумения. На митинге, устроенном в Народном доме, публика, не дождавшись выступления Керенского, чуть не устроила скандал, несмотря на то, что распорядители митинга объявили, что Керенский не смог прибыть вследствие обременения неотложными работами. Любопытно, что на площади Народного дома прибытия Керенского ожидало до 10 000 человек. Другой инцидент разыгрался на днях в консерватории. Распорядители предложили публике получить обратно деньги, но последняя отказалась[435].

Показательно, что своего кумира перед театрами ожидали толпы людей, среди которых были и те, кто не приобрел билетов на митинг-концерт. Возможно, одни желали лишь глазком взглянуть на знаменитость, а другие, рассчитывая на импровизированное выступление Керенского, хотели бесплатно насладиться его прославленным ораторским мастерством. Примечательна и демонстрация патриотизма, проявленная посетителями консерватории, которые отказались от возвращения им денег, предназначенных на политические цели. Были ли столь же добросовестны организаторы представления?

Даже обычные спектакли в присутствии Керенского иногда спонтанно превращались в политическую манифестацию. 13 марта министр вошел в зал Мариинского театра во время уже начавшегося действия. Публика немедленно потребовала от политика произнесения речи, и представление было ради этого прервано[436]. В других случаях появление министра на съездах и совещаниях становилось поводом для праздничных церемоний и выступлений творческих коллективов. Так, вечером 7 апреля Керенский прибыл на заседание съезда Всероссийского учительского союза. Делегаты избрали министра почетным членом союза (наряду с В. Н. Фигнер), после чего хор учителей исполнил «Марсельезу». Случалось, что митинги, происходившие в театрах, приобретали особое политическое значение, ибо министр использовал их для важных заявлений. Например, 1 мая, в разгар правительственного кризиса, Керенский после сложных переговоров явился в Александринский театр, где в это время проходил многолюдный митинг. В своей речи министр заявил, что кризис устранен, правительство чувствует себя твердым и его состав укрепится силами «из среды демократии». Это успокоительное заявление вызвало бурю восторгов[437].

Важным ритуалом приветствия Керенского стало преподнесение ему цветов – служебная квартира министра юстиции была заставлена букетами[438]. Преподнесение цветов артистичный министр тоже определенным образом обыгрывал, и это вновь заставляет вспомнить поведение знаменитого актера. Так, газеты сообщали, что, когда 8 марта министр вернулся в Петроград из Москвы, у него в руках был букет гвоздик, преподнесенных московскими курсистками (надо полагать, что либо сам Керенский, либо люди, его сопровождавшие, намеренно сообщили об этом журналистам). После выступлений министра засыпáли красными розами. Можно предположить, что поклонники оратора, являвшиеся на его выступления с букетами, заранее были уверены в успехе своего кумира. Биограф политика в 1917 году писал: «Тернист путь Керенского, но автомобиль его увит розами. Женщины бросают ему ландыши и ветки сирени, другие берут эти цветы из его рук и делят между собою, как талисманы и амулеты»[439].

Атмосферу выступлений министра передает описание фронтового областного съезда в Одессе, проходившего 15 мая в знаменитом оперном театре. Публика с нетерпением предвкушала прибытие Керенского. В зале царила атмосфера напряженного ожидания прославленного оратора, и вот для эмоций был найден выход. Председательствующий предложил публике, заполнившей зал, пожертвовать свои ордена и медали и передать их Керенскому на нужды армии (преподнесение военному министру боевых наград быстро стало распространенным ритуалом после того, как этот пост занял Керенский; о новом ритуале сообщалось и в газетах)[440]. Ответом на прозвучавший призыв стал настоящий дождь наград, падавших с разных ярусов театра и из лож на сцену. Делегаты, у которых не было орденов и медалей, несли деньги. Раздался возглас: «Женщины – жертвуйте драгоценности!» К столу председателя устремились девушки, срывавшие с себя украшения. Солдаты снимали венчальные кольца… В этот момент в зале появился военный министр, встреченный взрывом восторга: все присутствующие стоя приветствовали Керенского бурной овацией. Хор театра исполнил гимн моряков, министру поднесли букет красных роз.

В своей речи Керенский описал атмосферу, царившую на собрании, цитируя и опровергая свое недавнее знаменитое выступление о «взбунтовавшихся рабах»[441]: «В вашей встрече я вижу тот великий энтузиазм, который объял всю страну. Не часты такие чудеса, как русская революция, которая из рабов делает свободных людей». Собрание устроило министру грандиозную овацию. Хор запел «Марсельезу», все присутствующие подхватили гимн революции. Раздался возглас: «Товарищи-братья! Поклянемся, что пойдем вперед и только вперед!» «Клянемся!» – отвечал зал. Керенский начал разбрасывать пучки красных роз, преподнесенных ему ранее, он кидал их в партер, а затем подошел к ложе, в которой сидели консулы союзных государств, и приветствовал их. Раздались возгласы: «За совесть ведите нас, и мы пойдем». «С вами пойдем», – отвечали тысячи голосов[442].

Можно предположить, что описания этого театрализованного заседания, появившиеся во многих российских газетах, повлияли на атмосферу, которая царила несколько дней спустя и в московском Большом театре, где выступление Керенского оказалось еще более эффектным (визиту в Москву посвящен специальный раздел этой книги). Именно таким желали представить военного министра перед обществом сотрудники Керенского, работавшие с журналистами, и такого информационного повода ждали многие читатели газет.

«Театральность» политика была адекватна общественным настроениям, царившим после свержения монархии. Эйфорическое сознание той поры требовало своего постоянного психологического подтверждения, что проявлялось тяготением к зрелищной праздничности. Керенский, посланец революционной столицы, представитель новой, революционной власти, приносил эту восторженную атмосферу на фронт и в провинцию, его стремительные поездки по стране превращались в новые «праздники свободы». Провоцируемые перемещениями знаменитого политика волны энтузиазма были важны: в подобной атмосфере министру было легче откладывать, сглаживать, а иногда и преодолевать многочисленные конфликты на местах, что часто и было целью его поездок. В то же время местные организаторы этих визитов – члены войсковых комитетов и генералы, деятели местного самоуправления и активисты партии социалистов-революционеров – использовали тот политический ресурс, который предоставляло им прибытие знаменитого министра: они могли успешно проводить денежные сборы, избирательные кампании, укрепляли свой авторитет. Недоброжелатели Керенского имели некоторые основания для сравнения этих визитов с гастролями театральной звезды, однако подобное поведение было и следствием желаний и ожиданий аудитории: ораторская манера министра соответствовала ее вкусам, ее представлениям о жанре политического театра революции.

Успеху Керенского способствовала его специфическая ораторская манера и его собственное ощущение революции. Даже осенью 1917 года, когда популярность главы Временного правительства упала, деятель партии эсеров, публично критиковавший министра уже весной, писал: «Я не люблю Керенского как оратора. Он слишком лиричен для государственного человека. Но в нем еще не угасла романтика первых дней революции. У него есть жест, способный завлекать и зажигать массы»[443].

Выше уже говорилось о «политическом импрессионизме» Керенского, «политиком-импрессионистом» называли его и Н. Н. Суханов, и В. М. Чернов[444]. Эта характеристика метко описывает политика, который готов был проявлять «тактическую гибкость» в разных ситуациях, приспосабливая под них свои взгляды, что воспринималось иногда как безответственность, а порой и как беспринципность. Подобную оценку можно использовать и для описания Керенского-оратора. Он чутко улавливал настроение аудитории и, умело импровизируя, возвращал это настроение своим благодарным слушателям, облекая его в яркую художественную форму, тем самым усиливая подобное настроение и получая от публики новые импульсы для своих ораторских импровизаций. Не всегда эта тактика, впрочем, была успешной. Левый эсер С. Д. Мстиславский (Масловский) писал о Керенском: «Его особенность как оратора… была в исключительной восприимчивости настроения аудитории, перед которой он говорил; не он владел слушателями, но слушатели владели им. Он был поэтому бессилен перед враждебной толпой, он не в силах был переломить силою слова, силою воли, собственной своей силой настроение и мысли массы…»[445]

Характеристика, данная Мстиславским, справедлива лишь отчасти. Да, на счету у Керенского были и пропагандистские поражения, но он мог побороться за своих слушателей, преодолевая безразличие и даже неприятие. Керенский, хорошо чувствующий аудиторию, действительно мог заражать ее своим настроением. Один из публицистов, дружественных министру, отмечал, что его красноречие не вполне подходило к народной и солдатской аудитории: много иностранных слов, мысли выражаются отвлеченно. Но его речи действовали и на простую аудиторию – внешней экспрессией, заражая слушателя настроением, схожим с тем, которое владело оратором. Даже в том случае, когда слова оставались непонятными, равнодушное любопытство зрителей, собравшихся посмотреть на знаменитость, сменялось искренним энтузиазмом: «…Керенский – великий мастер сообщать психическую заразу внимающей ему массе»[446].

Замечание Мстиславского позволяет также понять кажущуюся противоречивость оценок в адрес Керенского: одни и те же люди говорили о его «актерстве» и в то же время признавали его «искренность». Свидетельства людей театра здесь представляют особый интерес. Профессиональный актер М. С. Нароков, «герой» по своему театральному амплуа, вспоминал «наигранный актерский пафос» Керенского, который ошеломлял «политических младенцев». Но тот же Нароков и отдавал должное «игре» министра:

В Большом театре выступал Керенский. Появление его было встречено шумными аплодисментами. Два молодых офицера в адъютантской форме подхватили Керенского и бережно поставили на стол президиума. Сам он привычно воскрылил руками, как архиерей, – руки почему-то были в перчатках – и утвердился на трибуне, как монумент. Театральная поза Бонапарта, лицо измятое, бледное, выражающее мрачную решимость.

Начал он сразу же с высокой ноты, с истошного крика, – и так до конца своей речи. Голос от беспрерывных митингов был явно надорван. Речь взрывалась короткими залпами, пугала истерической грозностью и держала аудиторию в крайнем напряжении. <…>

Актерский пафос, расчетливо-умелое использование ораторских аффектов и пластических жестов сделали свое дело. Актер сыграл свою роль, зная хорошо и свою аудиторию, и все средства и технику эмоционального воздействия на нее[447].

Разбор техники выступления политика, сделанный профессиональным артистом, интересен, хотя и явно пристрастен. Описание Нарокова напоминает оценку, которую дала Коонен: актер, играющий роль вождя и героя, Бонапарта. Впрочем, вряд ли иная, сочувственная оценка ораторского искусства министра Временного правительства могла бы быть высказана в советское время. К тому же автор воспоминаний фактически признает, что оратор держал публику в напряжении, хорошо играл свою «роль», а заядлые театралы, повидавшие на своем веку немало известных актеров, были искренне увлечены выступлением. После митинга будущий мемуарист очутился в группе «буржуазных интеллигентов», окружавших Вас. И. Немировича-Данченко. Глубоко взволнованный, известный беллетрист говорил, встречая одобрение у своих слушателей: «Не знаю, не знаю, не хочется даже разбираться, что тут правильно, что неправильно. Но эта речь ужасно волнует. Это речь крупного государственного человека»[448].

Через несколько дней после этого выступления Керенского в Большом театре Немирович-Данченко опубликовал статью, в которой попытался описать знаменитую речь министра:

Керенский не только сам горит, – он зажигает все кругом священным огнем своего восторга. Слушая его, чувствуешь, что все ваши нервы потянулись к нему и связались с его нервами в один узел. Вам кажется, что это говорите вы сами, что в зале, в театре, на площади нет Керенского, а это вы перед толпой, властитель ее мыслей и чувств. У нее и у вас одно сердце, и оно сейчас широко, как мир, и, как он, прекрасно. Сказал и ушел Керенский. Спросите себя: сколько времени он говорил? Час или три минуты? По совести вы ответить не в силах. Потому что время и пространство исчезли. Их не было. Они вернулись только сейчас.

Он красноречив? Нет. Часто его фразы не подают руки одна другой через беспорядочные и неожиданные паузы. Захватывающий его порыв заставляет перескакивать от одной идеи к другой, которые ярким калейдоскопом, со страшной быстротой вращаются в его воображении. Иногда ему некогда схватить эти вспышки магния. И он сам жмурится перед ними. Случаются периоды незаконченные. Он бросил мысль. Ему некогда продолжать ее. Наплывают другие, которых нельзя упустить. Но все равно вы поняли, а за отделкой он не гонится. Бывают повторения, когда вдруг оборвется нить и новый факел еще не вспыхнул во мраке. Полное отсутствие рисунка и задуманности. Но в каждом звуке бьются учащенные, сильные пульсы… Иногда до боли, отражающиеся судорогой на его лице. Какому рисунку, какой схеме поддастся взрывчатое полымя пожара, – а тут ведь перед нами раскрывается вулкан и в кажущейся неправильности, без ритма и последовательности, выбрасывает снопы всесожжигающего огня. Лицо его, такое обыкновенное, серое, часто замученное, утомленное, делается прекрасным и завоевывает, потому что на нем сквозь багровые отсветы убийственных анафем вдруг мелькнет детская улыбка, трогательное выражение всепрощающих глаз[449].

Возможно, что актер Нароков, работая над своими мемуарами, вспомнил или даже перечитал эту статью, ведь в ней упоминаются те же фрагменты выступления Керенского, но Немирович-Данченко описал их совершенно иначе. Например, он тоже фиксирует появление вождя на столе президиума (слово «вождь» упоминается в статье) и его нервную жестикуляцию, однако трактует ее не как забавный прием актерствующего политикана, а как величественный и вдохновенный жест искреннего лидера, уверенно устанавливающего незримые связи со своей аудиторией:

Ему несносна всякая преграда между ним и слушателем. Он хочет быть весь перед вами, с головы до ног, чтобы его от аудитории отделял только воздух, сплошь пропитанный его и вашими обоюдными излучениями невидимых, но могущественных токов. Поэтому он знать не хочет кафедры, трибуны, стола. Он выйдет из-за кафедры, вскочит на стол, и когда оттуда протянет к вам руки, – нервный, гибкий, пламенный, весь в трепете охватившего его молитвенного восторга, – вам кажется, что он касается вас, берет этими руками и неудержимо влечет к себе[450].

В своих суждениях о Керенском Вас. И. Немирович-Данченко мог быть пристрастным: он давно уже стал членом масонской ложи и, возможно, желал всячески поддержать «брата» в его ответственных политических выступлениях. Однако некоторые характеристики ораторской манеры министра, представленные писателем, перекликаются с оценками, данными другими современниками. Да и актер Нароков в своих воспоминаниях признавал, что слова Немировича-Данченко, произнесенные после митинга в Большом театре, нашли отклик у слушавших его «буржуазных интеллигентов». Показательна оценка, которую мемуарист советской поры давал оратору: «Клокочущая “многоречивая лава” Керенского затопляла многие политически незрелые умы, искажала здоровое чувство патриотизма». Успех министра, которого Нароков, автор воспоминаний, изданных в советское время, именует «оголтелым врагом народа», объясняется политической неопытностью, наивностью его аудитории. «Буржуазных интеллигентов», согласных с мнением Немировича-Данченко, актер именует «политическими митрофанушками»[451].

Разнообразные оценки одинаковым образом, хотя и с разных позиций, объясняли секрет популярности выступлений Керенского: его речи соответствовали стилю, настроениям и политическим взглядам аудитории, разные авторы отзывов, не сговариваясь, использовали образ «слияния» оратора и его слушателей. Последним импонировали и «театральный» стиль, и эйфорическое настроение, и восторженные, завышенные политические ожидания революционного министра, который с энтузиазмом говорил о «сказке» революции. Описывая «феномен Керенского», современники использовали слова «истерия энтузиазма», «психоз толпы», «гипноз» – эти иногда иронические, а подчас уничижительные оценки авторов, испытывавших прямое и опосредованное воздействие работ Г. Лебона и Г. Тарда, подтверждали потрясающий эффект выступлений политика. В то же время и сторонники Керенского описывали ораторские успехи министра, указывая на совпадение эмоциональных состояний аудитории и оратора, ставшего символом нового строя: «И когда вышел на эстраду Керенский, толпа слилась с ним. С олицетворением народоправия»[452]. Керенский оформлял востребованный аудиторией стиль, усиливал эмоции, подтверждал своим авторитетом наивную веру своих слушателей в чудо революции. И при этом воспринимался как искренний политик. В известной степени он таковым и был.

О политическом «слиянии» политизирующейся аудитории и «революционного министра» писали и лидеры различных партий, также с успехом выступавшие в 1917 году на митингах и съездах. Если Коонен и Нароков со знанием дела подмечали артистические приемы Керенского, то партийные деятели обращали внимание на политический контекст, влиявший на восприятие речей. Не без профессиональной ревности Л. Д. Троцкий, сам знаменитый оратор, уже в августе 1917 года объяснял успех выступлений Керенского: «Полупроснувшийся обыватель с восторгом слушал эти речи, ему казалось, что это он сам говорит с трибуны». Здесь также указывается причина ораторских побед Керенского: он и как политик, и как оратор был адекватен массовому сознанию России, «просыпающейся» к политической жизни. Он выражал, отражал и в то же время формировал это сознание. О политическом и психологическом слиянии оратора и аудитории писал в своих воспоминаниях и лидер социалистов-революционеров В. М. Чернов:

В противовес замедленному политическому пульсированию Милюкова, политический пульс Керенского бился лихорадочно. Но революционные эпохи – эпохи массовых истерий и психологических эпидемий, и вожаки толпы должны быть психологической плотью от плоти ее – легко и всецело заражаться и заражать других безудержною силою страсти, действующей в шорах. Такие вожаки нередко прирожденные актеры, сознательно или бессознательно ищущие дорогу к сердцам окружающих театральностью, даже ходульностью слова и жеста. Такого «актерства» было много и в Керенском, что не мешало ему изливать самого себя, свое подспудное глубочайшее духовное существо в видимых формах искусственности и актерства[453].

Примечательно, что Чернов, подтверждая «актерство» Керенского, не отказывает ему в искренности, даже исповедальности, выраженной в яркой форме.

Нет сомнений, что Керенский был жестким и расчетливым политиком, и все-таки его слушатели не вполне ошибались, считая его искренним. Оптимизм после Февраля выражали многие лидеры, но далеко не все из них действительно верили в то, о чем сами заявляли. Для либералов, не говоря уже о консерваторах, революция и на самом раннем ее этапе уже зашла слишком далеко. А для большинства социалистов, даже умеренных, она, напротив, была «буржуазной», не соответствуя их политическим и социальным идеалам, и они выступали за ее дальнейшее развитие, «углубление». Керенский же полностью отождествлял себя со свершившейся революцией, и это настроение разделяли многие люди, впервые входившие в политическую жизнь после свержения монархии.

В речах Керенского нередко звучали слова «чудо», «энтузиазм», «восторг». Он искренне произносил их. Они соответствовали и его собственному отношению к перевороту, и эмоциональному состоянию аудитории, верившей в «чудо» революции. Политик искренне разделял восторженные настроения масс, талантливо их выражал и нередко усиливал.

Всякая революция пробуждает чрезмерные ожидания, всякой революции присущи энтузиазм и оптимизм. Однако во время Российской революции вера в «чудо» имела и особенный источник: политическая революция переплеталась с революцией церковной, а политическое сознание испытывало влияние сознания религиозного, для многих восприятие переворота проявлялось в секулярных формах глубокого религиозного переживания. Революция воспринималась как Пасха, как праздник великого воскрешения России. И в то же время празднование Пасхи в 1917 году приобретало политический характер, нередко во время пасхальных торжеств использовалась революционная символика[454].

Первоначально различные силы пытались задействовать подобные «пасхальные» настроения в собственных политических целях, и консерваторы в этом отношении не представляли исключения. Публицист, стремившийся провозгласить идеи «нового империализма», «империализма новой Великой России», писал: «В эту светлую Христову Пасху, под звон колоколов, хочется верить, что цвет, поднятый на Руси, не есть цвет крови, темной и отвратительной… Хочется расширить его на все небо синее, на весь свет белый. Под этим трехцветным знаменем хочется думать о судьбах не одного народа русского, но всех народов, всего человечества»[455]. Вряд ли оптимизм автора был искренним, но любые проявления пессимизма, даже выражения осторожности не находили тогда отклика у восторженной аудитории, увлеченной революцией. И многие политики – вне зависимости от своих подлинных взглядов – вынуждены были поддерживать завышенные оптимистичные ожидания. Керенский же делал это охотно и искренне, он был убежденным и умелым энтузиастом пробуждения энтузиазма. Он разделял эти настроения, артистично оформлял, стремился их усилить.

Не следует считать всевозможные описания энтузиазма в разных его проявлениях лишь колоритными и экзотичными деталями, украшающими исторические повествования. В политической жизни те или иные сильные эмоции, разделяемые массами людей, являются важным политическим ресурсом. Во времена же революций, когда набор «нормальных» инструментов властвования становится все более ограниченным, использование потенциала распространенных и сильных эмоций приобретает еще большее значение. И Керенский охотно и умело стремился пробуждать энтузиазм, а затем использовать его в политических целях. Так, выступая в Гельсингфорсе, он прямо призывал превратить «революционный энтузиазм» в «организованную стальную машину государственного творчества»[456].

Другие министры также считали, что пробуждение энтузиазма – важнейшая и актуальнейшая задача политиков, и это мнение находило отклик у современников. Генерал А. Е. Снесарев, пребывавший на фронте, сочувственно цитировал в своем дневнике А. И. Шингарева: «Лет 300 назад Россию спас энтузиазм, зажженный Мининым и Пожарским, надо и теперь зажечь огонь народного энтузиазма. Если Керенский вызовет энтузиазм армии, а Пешехонов – в области народного продовольствия – Россия будет спасена». И далее от себя генерал добавлял: «Если рассчитывать на идею энтузиазма, какой, например, Шингарев придает такое значение, то мы готовы ее использовать в полной мере, до решимости пожертвовать собою»[457].

Вместе с тем, несмотря на всю свою склонность к театральным жестам и публичным выступлениям, Керенский игнорировал некоторые важнейшие торжественные церемонии революции. Так, было замечено отсутствие министра юстиции на похоронах жертв революции 23 марта. Между тем это была одна из крупнейших манифестаций в истории России, на ней присутствовали министры Временного правительства и руководители Петроградского Совета. В газетах сообщалось о болезни Керенского, которая не позволила ему присутствовать на похоронах[458]. Однако вряд ли это соответствовало действительности, ибо в этот день министр работал. В личной же беседе он объяснил свое отсутствие занятостью, необходимостью делать дело, а не отвлекаться на торжественные церемонии: «Теперь работать надо, а не в игрушки играть»[459].

Не стоит доверять здесь политику: все его поведение в 1917 году свидетельствует о том, что торжественные церемонии и празднества он считал очень важным делом – в тех случаях, если это соответствовало его целям. Отсутствие популярного министра на похоронах жертв революции могло быть вызвано нежеланием выступать на «вторых ролях»: главным организатором церемонии был Петроградский Совет, с руководителями которого у Керенского складывались непростые отношения. А возможно, сам церемониал похорон заставлял бы министра юстиции и товарища председателя Исполкома Петроградского Совета сделать тот символический выбор, которого он как раз хотел избежать: ведь Керенский не мог быть одновременно и в группе членов Временного правительства, и в группе руководителей Совета. Политически же для него такое одновременное присутствие в двух органах власти было очень важно, поэтому разумнее оказалось игнорировать эту грандиозную манифестацию.

Соединение «театральности» и «искренности» в политическом стиле Керенского требовало и определенных жестов, ритуалов, усиливающих эффект его речей. Если многочисленные рукопожатия должны были подтверждать репутацию «демократа», а вручение военному министру боевых наград доказывало его авторитет «вождя революционной армии», признанного героями, то многочисленные объятия и поцелуи свидетельствовали об особых, близких, эмоционально значимых отношениях, которые Керенский устанавливал со многими простыми гражданами. Иногда же подобная символически интимная политическая связь устанавливалась с целыми категориями жителей России – в том случае, когда министр обнимал и целовал их представителей. Порой он заставлял – в знак примирения – целоваться других. Уже в 1917 году тяга Керенского и его аудитории к объятиям и поцелуям вызывала немало иронических комментариев. Москвич, внимательно следивший за текущими событиями, так описывал 28 апреля в своем дневнике атмосферу праздников революции: «…бурные аплодисменты, веселые лица, поцелуи (Керенский, например, целовал Церетели, и любитель же А. Ф. Керенский целоваться, кого-кого он не “удостаивал” своими поцелуями – и Брешко-Брешковскую, и М. В. Алексеева!)»[460].

Однако в то же самое время находилось немало желающих целоваться и обниматься с Керенским, так что можно говорить об имевшей место востребованности подобного рода действий. Ритуалы объятий и поцелуев были связаны и с теми предписываемыми политическими эмоциями, которые граждане новой России должны были испытывать по отношению к вождю. Автору этой книги уже доводилось указывать, что в политической культуре монархии особое место уделялось любви: императора следовало не только почитать, но и любить, и некоторые монархисты накануне Февраля искренне переживали, когда более не находили в себе способности любить «возлюбленного Государя»[461].

Поиск новых форм эмоционального отношения к республиканским политическим лидерам, форм, адекватных новому политическому строю, был и остается важной проблемой для стран, отвергающих монархию, но остающихся в поле влияния монархистской политической культуры. Нередко предписываемые при «старом режиме» политические эмоции (а иногда и риторика монархии) переносятся на деятелей нового строя, используются для укрепления их авторитета. И язык любви не был в 1917 году исключением: немало людей, целых коллективов признавались в политической любви к Керенскому. Проявления любви к вождю могли иметь различные формы, порой подчеркнутые, «театральные». Но само употребление языка любви предполагает какой-то минимум искренности – и мы опять приходим к тому, что «искренность» и «театральность» в отношениях между вождем и его сторонниками могли сочетаться.

Н. Я. Эйдельман любил повторять, что Пушкина от Пастернака отделяло несколько рукопожатий[462]. Тем самым он указывал на физическое измерение культурной преемственности: Пастернак был знаком с людьми, которые встречались с современниками поэта, его память о пушкинской эпохе была не только культурной, основанной на книжном знании, но и живой, теплой, коммуникативной. Этот прием можно применить и к Керенскому, указав на его связь со множеством жителей России в 1917 году: всего несколько рукопожатий (объятий, поцелуев) отделяло какую-нибудь жительницу далекой сибирской деревни от революционного министра – ее муж (солдат стрелкового полка, находившийся на фронте), скорее всего, пожимал руку члену полкового комитета, а у последнего было немало шансов пожимать руку Керенскому, а то и обнимать, целовать его. Политическое значение имело не только обилие рукопожатий, поцелуев и объятий – само желание совершать эти действия было следствием того «психологического заражения» эмоциональным состоянием, о котором писали современники. «Керенского любят все. <…> Его все боготворят и говорят о нем с умилением», – утверждал один из провинциальных журналистов[463]. Эта любовь к «поэту революции» позволяла соединить «театральность» и «искренность», а такой синтез был важным элементом «феномена Керенского», предпосылкой создания образа вождя.

Если объятия и поцелуи свидетельствовали о близости и любви, то ритуал поднятия политика на руки показывал восторженное, возвышенное почитание Керенского. В дни Февраля его поднимали на руки депутаты Петроградского Совета. Когда министр появился 26 марта в солдатской секции Совета, чтобы дать ответ на обвинения в свой адрес со стороны некоторых социалистов и авторов «Известий» Совета, то подтверждением успеха его выступления стало то, что депутаты, как уже отмечалось, вынесли его на руках. Игнорировать такие проявления восторга не могли и те члены Исполкома Совета, которые в своем кругу именовали выступление министра «демагогическим»[464].

Разумеется, не только Керенского носили на руках, но все же именно с ним современники связывали этот ритуал поднятия на руки и именно этим церемониям уделяла особое внимание печать (порой специально указывался статус тех лиц, которые поднимали министра). Так, когда Керенский завершил 5 мая важную политическую речь на Всероссийском съезде крестьянских депутатов, то один из делегатов, георгиевский кавалер, внес на эстраду кресло и обратился «к нашему вождю» с просьбой разрешить поднять его на руки[465]. На следующий день Керенского поднимали на руки в Морском министерстве, а через день – несли в кресле участники Всероссийского съезда офицерских депутатов, затем его выносили к автомобилю и восторженные солдаты 1-го запасного пехотного полка, и радостные гардемарины, только что произведенные в офицеры…[466] Уже тогда газеты фиксировали не все подобные факты: ритуал становился рутиной, терял сенсационность.

Ироничную зарисовку «проводов» Керенского-оратора, состоявшихся в один из тех дней, привел в своих воспоминаниях В. Б. Шкловский, который в мае стал комиссаром Временного правительства на фронте: «В другой раз я увидел Керенского, когда уже был назначен комиссаром. Ловил его для переговоров и изловил у Морского корпуса. Нашел его серый “Локомобиль” и стал ждать, разговаривая с шофером. “Сейчас вынесут”, – сказал шофер. И действительно, через несколько минут из дверей корпуса вынесли Керенского. Он сидел в обычной усталой позе на стуле, высоко поднятом над толпой»[467].

В то время, когда Шкловский работал над воспоминаниями, мемуаристы – сторонники разных взглядов использовали все средства для дискредитации Керенского, которого прежде, в 1917 году, считали «поэтом революции», и память о былом наивном «возвышении» теперь служила приемом снижения. И все же автор воспоминаний смог передать важную черту эпохи: жест, который первоначально выражал непосредственную эмоциональную реакцию, стал повседневным, привычным, обычным ритуалом власти. Не всякого представителя власти, однако, «носят на руках». Порой и успешные политики, даже «вожди», желающие быть «любимыми», выстраивают отношения со своими сторонниками иначе – определяют большую дистанцию (политическую и физическую) и меньшую «стихийность» в проявлениях предписанных политических чувств.

«Театральный стиль», претензии на роль «искреннего» политика, экзальтированные проявления «любви», выражавшиеся в объятиях и поцелуях, эйфория по поводу переворота, которую стремился усилить министр, открыто претендовавший на статус «вождя», – все это вызывает насмешки у многих историков (и так же воспринималось некоторыми современниками уже в 1917 году). И тем не менее все это крайне важно для понимания сущности власти в эпоху революции. В то время, когда политизировался театр и театрализовывалась политика, пафос умелых агитаторов становился фактором государственной важности, и Керенский, талантливый оратор, оказывался бесценной фигурой и для Петроградского Совета, и для Временного правительства. Иностранцы, посетившие тогда Россию, называли ее страной «180 миллионов ораторов», а Керенский был самым известным, самым популярным, самым успешным из них – и при этом он считался честным, искренним. В тех ироничных оценках «театрального стиля» речей Керенского, которые давали другие знаменитые ораторы 1917 года – Чернов, Луначарский, Троцкий, – чувствуется ревность, даже зависть.

Образы «министра революционной театральности», «поэта революции», «искреннего политика» были адекватны политическому, эстетическому, этическому сознанию начального этапа революции, когда массы людей оказались стремительно вовлечены в мир современной политики. Эти образы были необычайно важны при создании репутации «народного вождя», а Керенский в силу своих способностей стал политическим вождем людей политизирующихся, «просыпающихся» к политической деятельности. Подобный «театральный» и вместе с тем «искренний» стиль копировали многие активисты, для которых манера репрезентации Керенского служила образцом. Исключением не был и Д. А. Фурманов, ставший потом олицетворением большевистского военного комиссара, – об этом говорит запись в его дневнике за 29 мая 1917 года, когда он отмечал, что произнес речь «под Керенского»[468]. Многие «театральные» приемы Керенского использовались впоследствии и теми политиками, которые с презрением отзывались о стиле «народного министра»; немало своеобразного «театра», например, было в выступлениях Троцкого. Прием провоцирования энтузиазма в целях его дальнейшего использования применяли и противники Керенского, пришедшие затем к власти.

5. Великий мученик революции

Писатель М. М. Зощенко в 1938 году опубликовал посвященную Керенскому повесть «Бесславный конец». В ней он так характеризовал героя повествования:

В своем физическом облике он был сын своего времени – типичный представитель дореволюционной интеллигенции: слабогрудый, обремененный болезнями, дурными нервами и неуравновешенной психикой.

Он был сын и брат дореволюционной мелкобуржуазной интеллигенции, которая в искусстве создала декадентство, а в политику внесла нервозность, скептицизм и двусмысленность.

Он был слабый и безвольный человек[469].

В той характеристике, которую писатель дал Керенскому, явно ощущаются «обстоятельства времени и места»: такие уничижительные оценки в адрес главы Временного правительства были весьма востребованы в эпоху Большого террора. И все же в этом тексте чувствуются отзвуки искреннего отношения бывшего боевого офицера, каким и был Зощенко, к главе Временного правительства. Еще в 1918 году Михаил Михайлович написал ницшеанскую статью «Чудесная дерзость», в которой отдавал должное свирепой решительности большевиков, противопоставляя их «бессильному властелину» Керенскому[470].

В тексте же 1938 года «слабость и безволие» политика, отмеченные писателем уже за двадцать лет до этого, обусловлены немощью Керенского, болезненностью физической и духовной. Плохое здоровье «слабого» министра служит индикатором порочности и несостоятельности проводимого им политического курса. Подобный прием использовали также многие мемуаристы и историки, он стал своеобразным штампом: многие писали и об «истеричности», и о «нездоровом», «сером», «пепельном» лице Керенского, некоторые даже вспоминали о «больной коже» его «нездорового лица»[471]. Этот образ политика, больного и телом, и душой, служил яркой иллюстрацией для повторяющихся рассуждений о «слабости» главы Временного правительства и противоестественности его политики.

У Керенского действительно были серьезные проблемы со здоровьем. Как уже отмечалось, в марте 1916 года у него была удалена почка, пораженная туберкулезом[472]. Молодой министр и сам нередко признавал, что его силы находятся на пределе, накануне революции он ходил с палкой и выглядел, как настоящий инвалид. Февральские же дни стали страшным испытанием для его организма. Не только пристрастные мемуаристы, но и авторы дневников, в том числе и те, кто сочувственно относился к министру, описывали его бледное, «страшно бледное», измученное, худое и одновременно отекшее лицо со следами постоянного недосыпания, землистый, «почти мертвенный» цвет лица, бескровные губы[473]. Однако, в отличие от мемуарных свидетельств, синхронные источники личного происхождения, указывающие на болезненность Керенского, часто вовсе не содержали негативной оценки. Во многих случаях в них выражалось сочувствие (которое подчас легко конвертируется в политическую солидарность). В то время упоминание болезненности политика порой «прочитывалось» даже как признание за ним качеств, подтверждающих его статус настоящего вождя.

Такое отношение к «больному» политику, который именно вследствие своей явной болезненности воспринимался как «сильный лидер», требует особого комментария.

О плохом состоянии здоровья Керенского было известно довольно широко. Газеты в 1917 году сообщали о его усталом, бледном лице, об усталом, издерганном голосе[474]. В Петрограде передавали: «Говорят, Керенский – больной человек. У него туберкулез почек. Одна почка уже вырезана. Он держится лишь непрестанным нервным подъемом. И когда этот подъем в силу естественных физиологических причин кончится, то прервется и политическая карьера народного трибуна». Так писал дружественно настроенный по отношению к Керенскому журналист, сопровождавший военного министра во время поездок на фронт[475].

Многие газеты информировали своих читателей об обмороках министра, сопровождавших некоторые его выступления. Впоследствии эти обмороки описывались как проявления его «слабости» и «болезненности», «истеричности» и «женственности» (такие утверждения также стали своеобразными штампами в мемуарных и исторических сочинениях). Но в марте и апреле подобные недомогания производили совершенно иное впечатление, а сам Керенский со своими сторонниками давал им выгодную для себя интерпретацию. В марте, во время выступления в Московском Совете солдатских и офицерских депутатов, министр упал в обморок. Очнувшись, он сообщил взволнованным слушателям, что не спал неделю[476]. Аудитория должным образом оценила жертвенность самоотверженного политика. Известный социалист-революционер М. В. Вишняк так вспоминал этот эпизод: «Бледный, изможденный и не только курсистками “обожаемый” Керенский производил огромное впечатление на аудиторию самим своим видом безотносительно к тому, что он говорил. В конце концов, он повторял самого себя. Но его напряжение и возбуждение передавались слушателям, и они переживали его экстаз. В конце речи в Политехническом музее Керенский упал в обморок, и это только усилило эффект его выступления»[477].

В других случаях до обмороков не доходило, но свидетели выступлений Керенского чувствовали, что силы оратора на исходе. По описаниям газет, министр сходил с трибуны «почти шатаясь от усталости». Это делало речи политика весьма эффектными и запоминающимися. В. Б. Шкловский, вовсе не благоприятно настроенный по отношению к Керенскому мемуарист, так вспоминал одну из его речей: «С измученным лицом человека, дни которого уже кончаются, кричал он и в изнеможении наконец упал в кресло. Это произвело страшное впечатление»[478].

Керенский сам неоднократно указывал на свою крайнюю усталость. Выступая перед депутатами Гельсингфорсского Совета, министр заявил: «Все эти дни с 27-го я почти не спал и делал то, что мог». В другой записи данной речи слова Керенского звучат еще более драматично: «Я не могу долго говорить – прошу верить, что с 27-го февраля я не спал – настолько велико напряжение в атмосфере руководящих кругов молодой России»[479]. Влиятельные публицисты писали о том же: «Работал в первые дни по 24 часа в сутки»[480]. Плохое состояние здоровья объяснялось крайним перенапряжением сил человека, отдающего всего себя революции.

И такой образ Керенского производил огромное впечатление на его аудиторию. Один из депутатов Всероссийского совещания Советов заявил 31 марта: «Я хочу указать, что мы не должны нашими нападками сжигать того сердца, которое горит за народное дело, за дело нашей революции. Тот, кто его видел с этой трибуны, скажет, что он и так горит на наших глазах, и его оскорблять – преступление, товарищи». Это заявление было встречено рукоплесканиями зала[481]. Такого рода указания на самоотверженность революционного министра преследовали цель ограничивать критику в его адрес.

Плохое состояние здоровья лидера при подобной интерпретации никак не мешало обретению статуса настоящего, сильного вождя – напротив, оно этот статус подтверждало. Болезненность представала как проявление крайней формы аскетизма политика, сознательно жертвующего своим здоровьем, даже жизнью ради идеалов революции; как обоснование высокого, уникального морального статуса «борца за свободу». Более того, иные современники полагали, что готовность постоянно переносить боль, перебарывать недуг ради победы революции свидетельствует не только о самоотверженности политика, но и о его колоссальной, «железной» воле, несокрушимой силе духа[482].

Некоторые сторонники министра видели эти качества в его взоре. Так, О. Леонидов писал, что Керенского, «тщедушного, щуплого» человека, «скорее юношу, чем мужчину», характеризуют его глаза – «стальные, непреклонные». Глаза, истинное зеркало души, говорят о необычайной воле политика, которая побеждает его телесные недуги. Постоянное преодоление тяжелой болезни служит доказательством удивительной стойкости вождя-инвалида, закаленного борьбой за свободу:

Говорят, что у Керенского нет одной почки, что у него никуда не годятся легкие, у него больная правая рука, которая все время пухнет… И вот, несмотря на всю эту физическую немощь, которая другого приковала бы к постели, Керенский, не угасая, горит огнем своего пламенного духа, своей неодолимой любви к родному народу, горит сам, зажигает других и буквально творит чудеса, – весь экзальтированный, весь точно под гипнозом, точно посланный Провидением пророк, который, «обходя моря и земли, глаголом жжет сердца людей»![483]

О том же писал и другой биограф Керенского: «Он – человек слабой физической организации, живущий с одной почкой, – ведет такую трудовую жизнь, при которой рабочий день в 16 часов кажется ему недосягаемым идеалом». Автор жизнеописания вождя видел в этом проявление революционного патриотизма:

Да, революция не щадит своих любимцев, – она жжет свои пылающие факелы с обоих концов.

Но не это волнует А. Ф. Керенского. Если бы он не был скромен, он бы мог сказать о себе словами Петра Великого: «А о мне ведайте, что жизнь мне не дорога, благоденствовала бы только Россия».

Тот, который принадлежал к политической партии героев, готовых в любой момент отдать – и отдававших – свою жизнь за счастье народа, не будет трястись, как щедринский пескарь, за свою жизнь[484].

Порой же в описаниях сторонников Керенского он чудесным образом преодолевал усталость и телесные недуги, вновь обретая молодость, которая противопоставлялась возрасту дряхлых сановников «старого режима». Тот же автор, что сообщал о болезнях министра, описывает его появление следующим образом: «Распахнулась дверь, вбежал Керенский, с охапкой сирени в руках, весь юный, солнечный, несмотря на усталость, несмотря на десятки только что сказанных речей»[485]. Живительное воздействие великой революции оказывается целебным для ее лидера, общение с массами восстанавливает его силы… Так писал в 1917 году автор биографии Керенского, намеренно его прославлявший, такие находил аргументы для подтверждения особых, уникальных качеств этого политического лидера, наделенного даром вождя.

Удивительные, сверхчеловеческие качества позволяют политическому лидеру выполнять – вопреки всему – свою историческую миссию; восхищенные сторонники министра поражены его трудоспособностью. Один из провинциальных журналистов писал: «Глядя на этого изможденного человека, я не раз задавал себе вопрос: откуда в нем все это? Где он берет столько силы и энергии, что работает день и ночь и не падает с ног?»[486]

Если для Зощенко «болезненность» Керенского была важным показателем отсутствия у него «мужественности», то многие другие люди во время революции, после Февраля, видели истинное мужество в повседневном преодолении вождем своей болезни, и эта его чудесная победа над собственным телесным недугом служила залогом грядущего излечения политического тела государства, исцеления страны.

Другой сторонник министра-революционера даже сравнивал болезненного Керенского с Геркулесом, освобождающим «сермяжного Прометея» – русский народ. Известная физическая слабость политика противопоставлялась его чудесным деяниям, подчеркивая их грандиозность: «Вы идете за ним, потому что ни на минуту не усомнитесь: если он зовет вас на подвиг, то и сам будет впереди, принимая на свою впалую грудь, узкие и слабые плечи все удары недобитого чудовища злобной стари. <…> Изумляешься, где он, тщедушный, измученный, ломкий физически, как тростник, берет неисчерпаемую силу для работы, которой не выдержал бы любой атлет!»[487]

Сочувствие к больному вождю, симпатия к аскету-революционеру, восхищение его грандиозными «нечеловеческими» деяниями требовали неких немедленных действий для выражения солидарности с таким человеком. И эти чувства тревоги, сострадания и симпатии находили выход в эмоциональных проявлениях заботы о политическом лидере, которую демонстрировали и разные авторы, и целые коллективы, приветствовавшие министра. Одним из первых документов такого рода стало письмо от группы трудящихся женщин города Твери, датированное 10 марта. Составители письма обращались к сотрудникам Керенского с призывом всячески заботиться о любимом вожде: «Мы, бабушки, матери, сестры и дочери, пекущиеся Марфы, просим вас, братья, вас, близко стоящих, – берегите его жизнь, берегите его время, обеспечьте ему хотя бы минимум сна и правильное питание… чтобы силы Солнышка Новой России не надорвались»[488].

Собрание граждан города Красный Холм Тверской губернии направило министру послание: «Мы приветствуем А. Ф. Керенского за его самоотверженную работу для упрочения и расширения завоеваний революции и просим его щадить свое здоровье для блага народа. Он не имеет права расточать свою жизнь – всенародное достояние, и пусть окружающие его позаботятся об его отдыхе и покое, пусть отнимают у него время и здоровье те, кому это действительно необходимо»[489].

Здоровье политического лидера объявлялось «всенародным достоянием», а необходимость его беречь – актуальной и всеобщей политической задачей. Министр юстиции воспринимался как уникальный политик, от физического существования, от состояния здоровья которого зависели судьбы страны. Подобное отношение к лидеру играло большую роль в формировании образов вождя. Показательно, что это обращение было опубликовано в главной газете партии социалистов-революционеров: можно предположить, что некоторые авторитетные сторонники партии считали нужным распространять подобное отношение на политических лидеров, и в частности на Керенского.

Не только политический статус, но и физическое состояние вождя рассматривалось как индикатор политического положения страны. Делегатское собрание Черноморского флота, гарнизона и рабочих Севастополя в начале мая обращалось к Керенскому: «Всем стало ясно, что упадок Ваших сил, и признак кровавой анархии, и гибель Ваша есть гибель свободы России»[490]. О важности сохранения здоровья уникального лидера писала и провинциальная печать: «Керенский безумно переутомлен… Он, говорят, просто шатается – спит стоя, на ходу… Подвергался уже какой-то медицинской операции… Ах, как надо его беречь – этого любимца нашей революции! Иначе, по словам тех, кто видел его и следил за ним, – его надолго не хватит»[491].

Самопожертвование героя революции напоминало некоторым публицистам об образе религиозного аскета, подвижничество которого наделяет его особым даром, позволяя творить настоящие чудеса[492]. Другой автор той же провинциальной газеты через месяц писал, также сравнивая политика с мифическим героем:

Собиратель народа.

Такое название «Русская воля» дала А. Ф. Керенскому, совершающему в настоящее время действительно труд Геркулеса.

Удивительно, что совершает этот труд человек больной, физически слабый, сильный только своим духом.

И дух этот творит чудеса, носится над рассыпающейся Россией, как в Библии Дух Божий над водою.

Да будет свет[493].

Такие сравнения не казались кощунственными или хотя бы преувеличенными даже некоторым искренне верующим людям. И через два месяца после этой публикации газета сторонников реформирования православной церкви писала о таинственной энергии больного, самоотверженного вождя, позволяющей ему выполнять свою важную миссию спасения Отечества: «Какая могучая сила скрыта в этом больном, замученном, почти обескровленном человеке! И как не падет он под тяжестью того креста, который положил себе на плечи? Как не слабеет его голос, призывающий и губящий, как голос совести? И разве можно постичь тайну его вездесущей и неугасимой энергии?»[494]

Но не только состояние здоровья министра пробуждало тревогу у его сторонников. В прессе читатели встречали сообщения о покушениях на его жизнь, и они также становились поводом для выражения солидарности с политиком. В газетах появились сведения о том, что в Таврическом дворце 6 марта публично совершил самоубийство штаб-ротмистр Г. А. Левинг, который якобы хотел убить Керенского. Довольно быстро следственная комиссия пришла к выводу, что самоубийца в действительности не имел намерения покушаться на жизнь министра[495]. Однако общественное мнение в течение нескольких дней было уверено, что политику угрожала смертельная опасность. Весть эта побудила некоторые организации спешно принять резолюции в поддержку министра. Так, артиллерийские техники и пиротехники артиллерийских учреждений Петрограда и его окрестностей, а также действующей армии, обращаясь к Керенскому, сообщали, что «не могли пройти мимо печального факта покушения на Вашу жизнь, выражают глубокое возмущение против этого деяния, шлют привет и желания дальнейшей плодотворной деятельности на славу свободной России». Офицеры и матросы 2-го Балтийского флотского экипажа выражали сочувствие политику, заслуги которого они особенно ценили и за жизнь которого, «столь драгоценную в это время нашей дорогой родине», особенно беспокоились[496].

Слухи об опасностях, угрожающих жизни Керенского, возникали вновь и вновь и нередко опровергались. Например, газеты сообщали, что «на запрос из ставки главнокомандующего Северным фронтом получен ответ», согласно которому «товарищ Керенский в ночь на 25 марта благополучно проследовал через ставку и совершенно здоров. Таким образом, все слухи о несчастье с А. Ф. Керенским ложны и ни на чем не основаны»[497].

Вместе с тем иногда министру действительно угрожала опасность. В день торжественного заседания членов четырех Государственных дум, 27 апреля, в Таврическом дворце задержали подозрительного человека, при нем было обнаружено взрывчатое вещество. Арестованный признался, что хотел совершить покушение на Керенского[498]. И впоследствии возникали слухи о смерти министра, провоцировавшие волны панических настроений. Как мы увидим ниже, в разных городах во время Июньского наступления передавали, что Керенский ранен, и газета Военного министерства опровергала эти слухи[499]. Но они возникали вновь и вновь – передавали даже, что он погиб в бою.

Ни один другой политик не оказывался объектом такого количества подобных слухов. Отчасти это можно объяснить тем, что какие-то покушения на жизнь Керенского действительно готовились и приходилось опасаться новых террористических актов. Но также можно предположить, что появлению все новых и новых слухов способствовало распространенное острое чувство особой тревоги за жизнь вождя.

После того как Керенский стал военным и морским министром, тема заботы о нем претерпела некоторые изменения. Ее особенно развивала газета «Свободная Россия», выходившая под редакцией А. И. Куприна с 6 мая. Уже 8 мая автор этого издания писал: «И завет должны мы все дать: хранить дорогую нам жизнь Александра Федоровича, хранить как зеницу ока, как драгоценную жемчужину, ибо через него придет спасение России»[500]. В тот же день вышел еще один выпуск газеты – под общим лозунгом «Граждане, берегите Керенского!». Военный журналист Б. Филатович делился с читателями своими опасениями относительно состояния здоровья вождя:

Я видел его на днях и остановился, пораженный его видом. Ясно, что человека перегрузили, что ему дано творить сверхчеловеческое.

Если нельзя снять этого бремени, если оно так необходимо родине, то надо принять меры другие. Надо его поберечь. И это необходимо.

Керенскому угрожают две опасности: извне и изнутри. Извне ему угрожает смерть от предателя, ибо министр-гражданин не хочет охраны и доступен всем и каждому, а среди них легко могут оказаться агенты германцев и реакционеров и отнять драгоценную жизнь.

Опасность внутри – это сам Керенский, его организм. Нервы и сердце драгоценного человека подвергаются слишком большим и, я бы сказал, частым испытаниям. Даже пищу ему не дают принимать регулярно те, кому нужен и даже не очень нужен министр. <…>

Во имя России берегите Керенского[501].

Вскоре, однако, журналисты и ораторы радостно, почти по-родственному фиксировали явное улучшение состояния здоровья вождя, который во время посещения фронта много времени проводил на свежем воздухе. Приветствуя Керенского 27 мая в Москве, известный предприниматель и общественный деятель С. Н. Третьяков с удовлетворением заявил: «Министр за это время окреп, вырос и стал сильнее!» Показательно, что именно такие слова он нашел для публичного обращения к государственному деятелю[502].

Вместе с тем образ политика, жертвующего своим здоровьем, своей жизнью ради родины и революции, не уходит вовсе из политического дискурса. Появляется и новая тема для беспокойства: страх за жизнь вождя, рискующего собой при посещении фронта. Показательна резолюция одного из войсковых комитетов:

Узнав, что при посещении Рижского фронта Вы, презирая явную опасность, сидели вместе с генералом Радко-Дмитриевым в передовых окопах на бруствере, наш командир полка сказал: «Керенский не имеет права рисковать своею жизнью потому, что его сейчас заменить некому». Полковой комитет 389[-го] Нижнеднепровского полка всецело поддерживает мнение командира, просит и требует от товарища Керенского беречь свою жизнь для блага свободной России, чтобы армия и народ свободной России не потеряли бы в лице товарища-министра надежды на сохранение дорогой свободы[503].

В данной резолюции прямо указывается та причина, которая особенно способствовала распространению беспокойства за жизнь и здоровье вождя, – его «незаменимость». Уникальность лидера придает особый политический смысл его физическому существованию и самочувствию.

Состояние здоровья самоотверженного вождя становится важным аргументом в борьбе со всевозможными противниками наступления. Показательна в этом отношении антибольшевистская резолюция общего собрания Елисаветградского гусарского полка, принятая 2 июня: «Надрывая свои больные легкие, самоотверженно сжигая свою драгоценную жизнь, военный министр Керенский кричит, предупреждает, умоляет, заклинает не предавать Россию на позор и рабство, а, сплотившись в единую, могучую армию, опрокинуть врага! <…> Знайте вы все, ставящие интересы партии выше интересов родины, а равно и все мародеры тыла, все, укрывающиеся от воинской повинности, – все, мешающие работе Керенского, что революционная армия вас осудит»[504]. Данная резолюция примечательна: полковое собрание, похоже, контролировалось командным составом, а напечатана она была и в издании конституционных демократов, и в газете русских националистов. Но буквально о том же писала несколько ранее и газета правых эсеров: «Керенский на фронте употребляет последние остатки своих сил, чтобы вдохнуть в армию дух революционной обороны», а безответственные интернационалисты «хладнокровно всаживают ему нож в спину»[505]. На какое-то время Керенский становится лидером и знаменем широкого фронта сил, стоящих за продолжение войны, – от «революционных оборонцев» до русских националистов – и различные участники этой пестрой коалиции для достижения своих политических целей используют образ самоотверженного вождя, который «сжигает жизнь», пытаясь спасти Отечество.

Впоследствии состояние здоровья Керенского также становилось аргументом для его сторонников, которые рисовали образ политика, жертвующего собой ради судеб Отечества: «…целых десять лет своей молодой жизни он отдает России, не щадя ни сил своих, ни здоровья, ни самой жизни своей», – заявляла Брешко-Брешковская, защищавшая, как уже отмечалось, главу Временного правительства в начале сентября[506].

В некоторых отношениях образ «больного», «страдающего» и вместе с тем героического и волевого политика напоминает образ Марата, больного «друга народа», готового сжечь самого себя на алтаре революции, мученичеством своим приобретавшего статус символа революции еще при жизни[507]. 7 марта, выступая в Московском Совете рабочих депутатов, Керенский публично заявил о нежелании уподобляться французскому революционеру: «Маратом русской революции я никогда не буду…»[508]. Тем самым министр юстиции давал понять, что не станет проводить политику свирепого революционного мщения (в тот же день Керенский заявил, что уже подготовил закон об отмене «навсегда» смертной казни в России, а на следующий день он его подписал). Но само по себе отталкивание от известного образа деятеля Французской революции заставляет предположить, что российский политик, выстраивавший свою репутацию «друга народа», мог мысленно сравнивать себя с Маратом и его историческими образами.

«Болезненность» Керенского была очень важной частью его позитивной репрезентации в 1917 году и, что показательно, упоминалась авторами нескольких биографий вождя, изданных в то время в разных городах. Вряд ли тут можно говорить о каком-то сговоре или специальном заказе. Вернее было бы предположить, что составители этих текстов находились в поле влияния определенной революционной традиции – прославления героя-аскета, преодолевающего все трудности ради достижения великой цели и готового сжечь ради нее свою жизнь. Проявления такой традиции можно было нередко встретить и во время самой революции. Так, 5 марта общее собрание торговых служащих Тюмени, как мы уже видели, обратилось к Керенскому с просьбой передать «привет святым мученикам и борцам за свободу Екатерине Константиновне Брешко-Брешковской, Вере Николаевне Фигнер, Николаю Морозову, другим ветеранам освободительного движения и сказать им, что мы жизнь положим за идеалы, к которым они стремились»[509]. «Святые мученики» воспринимались в качестве сакрального ядра братства «борцов за свободу», и репутация «мученика» позволяла Керенскому существенно повысить свой статус, придать ему новое качество.

Особый подвиг мученичества во имя народа, победа над своим собственным телом служили в рамках такой политической культуры доказательством наличия исключительных психологических, духовных и политических качеств, которые говорили о харизме политика, о даре, выделявшем его среди иных лидеров. Проявления же сочувствия и заботы о лидере, демонстрируемые многими участниками политического процесса, были важным ресурсом для складывания культа вождя.

6. Керенский как Луи Блан: особенности политической коммуникации большевиков

С самого начала революции у Керенского было немало противников и «слева», и «справа», однако весной 1917 года многие его оппоненты вовсе не спешили открыто критиковать популярного и влиятельного «министра народной правды». Показательно, например, что вплоть до Апрельского кризиса в газете «Правда», центральном печатном органе партии большевиков, не появилось ни одной статьи, в которой Керенский критиковался бы открыто. В газете вообще избегали упоминать популярного министра (хотя соответствующих информационных поводов было достаточно) – о Керенском говорилось лишь в восьми нейтрально-информационных сообщениях, а между тем всего за это время вышло тридцать шесть номеров издания.

При этом на закрытых партийных совещаниях большевики осуждали министра. Например, на заседании Петербургского комитета 4 марта говорилось о «демагогическом выступлении Керенского»[510]. Однако на страницы большевистской прессы подобные характеристики в то время не попадали; суждения партийных активистов первоначально не использовались в печатной пропаганде большевиков.

Интересно сравнить, с одной стороны, отношение к Керенскому В. И. Ленина, эмигранта, жившего в Швейцарии, и, с другой стороны, использование ленинских оценок большевиками, находившимися в России. После свержения монархии в первых своих посланиях товарищам по партии Ленин необычайно резко атаковал молодого министра. Уже 6 марта в телеграмме большевикам, отъезжающим в Россию, он решительно требовал: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству, Керенского особенно подозреваем…» Ленин обнародовал свою позицию на страницах швейцарской газеты «Volksrecht», однако на русском языке эта телеграмма была впервые опубликована лишь в 1930 году[511]. Даже многим партийным активистам подобная оценка была неизвестна: в марте 1917 года и Русское бюро ЦК, и Петербургский комитет большевиков считали позицию Ленина чрезмерно радикальной, поэтому его суждения не получали тогда широкого распространения[512].

Ленин неоднократно упоминал Керенского и в своих «Письмах издалека». Уже 7 марта, в письме «Первый этап первой революции» он критиковал Керенского как одного из «главных представителей» «мелкой буржуазии». Тот, по мнению Ленина, играл во Временном правительстве «роль балалайки для обмана рабочих и крестьян» и даже заслуживал обвинения в скрытом монархизме: «Все новое правительство – монархисты, ибо словесный республиканизм Керенского просто не серьезен, не достоин политика, является, объективно, политиканством»[513].

Это письмо Ленина, часто цитируемое биографами Керенского, было опубликовано в «Правде» 21 и 22 марта. Однако при подготовке публикации многие фрагменты, в том числе и приведенные отрывки, оказались опущены. Можно предположить, что Л. Б. Каменев и другие видные большевики, находившиеся в Петрограде, понимали: абсурдные обвинения Керенского в монархизме будут с негодованием восприняты даже многими сторонниками партии, обнародование подобных текстов поведет к подрыву ее авторитета, – поэтому они решительно редактировали ленинское письмо.

Во втором «Письме» (датируемом не позднее 9 марта) Ленин использовал исторические аналогии для описания Российской революции: «Назначение же русского Луи Блана, Керенского, и призыв к поддержке нового правительства является, можно сказать, классическим образцом измены делу революции и делу пролетариата, измены такого рода, который и погубил целый ряд революций XIX века, независимо от того, насколько искренни и преданы социализму руководители и сторонники подобной политики»[514]. Ленин, допуская, что Керенский лично честен в защите своих взглядов, тем не менее фактически обвиняет его в измене революции. Впрочем, и эта суровая оценка не была известна даже многим большевикам: статью впервые опубликовали лишь в 1924 году. Лидер большевиков, находившийся за границей, рассматривал Временное правительство как единое целое. Ленин либо не видел внутренних противоречий в кабинете, либо игнорировал их. Керенский же описывался им как второстепенная и декоративная фигура в правительстве, что никак не соответствовало реальной ситуации: как раз в это время у министра юстиции складывалась репутация «сильного политика», «сильного человека» в кабинете.

Луи Блан, с которым Ленин сравнивал Керенского, французский социалист-утопист, видный деятель Февральской революции 1848 года, член Временного правительства Франции, был известен Ленину и многим другим марксистам прежде всего по знаменитой работе Карла Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.». Негативные оценки в адрес французского политика, содержавшиеся в данном тексте, Маркс впоследствии еще более усилил: «Луи Блан – представитель сентиментального фразерствующего социализма, интригуя против другого предателя народа, Ледрю-Роллена, присоединился к этой клике второсортных претендентов»[515]. Характеристика эта легко могла быть распространена Лениным и на Керенского.

Наконец, всякий марксист, претендовавший на роль толкователя трудов классика, не мог не помнить известное начало работы «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Гегель где-то отмечает, что великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера…»[516] Луи Блан в такой интерпретации – персонаж фарса, он имитирует действия великого революционера, не являясь в действительности таковым. И примерно так же оценивали Керенского впоследствии люди самых разных взглядов.

Показательно, что Ленин, видевший Французскую революцию 1848 года прежде всего через тексты Маркса, нередко использовал опыт данного конфликта для анализа ситуации в 1917 году. Это отличало его и некоторых других марксистов от многих политиков и публицистов того времени, проводивших аналогии между Российской революцией и в первую очередь Французской революцией XVIII века (для русских консервативных авторов также необычайно важны были и образы Смутного времени)[517].

В середине марта Ленин написал воззвание, адресованное русским военнопленным. В нем министр юстиции характеризовался так: «“Демократ” Керенский приглашен в новое правительство только для того, чтобы создать видимость “народного правительства”, чтобы иметь “демократического” краснобая, который говорил бы народу громкие, но пустые слова, в то время, как Гучковы и Львовы будут делать антинародное дело»[518]. Тем самым демократизм Керенского ставился под вопрос, а его политический авторитет подвергался сомнению: красноречивый министр юстиции лишь позволял «буржуазии» маскировать свою власть. Данный текст был опубликован в виде отдельной листовки, но, насколько можно судить, распространялся он вне России и на ход полемики в революционной стране и даже в партии большевиков, по-видимому, не повлиял.

12 марта Ленин начал работать над статьей «Революция в России и задачи рабочих всех стран», где повторял некоторые уже упомянутые характеристики Керенского. Расстановку сил во Временном правительстве Ленин описывал так: «А одно совсем неважное местечко, министерство юстиции, дали трудовику Керенскому, краснобаю, который нужен капиталистам, чтобы успокаивать народ пустыми обещаниями, одурачивать его звонкими фразами, “примирять” его с помещичьим и капиталистическим правительством, желающим продолжать разбойничью войну в союзе с капиталистами Англии и Франции…»[519] Подобная оценка нисколько не соответствовала действительности. Пост министра юстиции оказался, как уже упоминалось, весьма важным. К тому же Керенский благодаря своему политическому весу мог влиять и на решение многих вопросов, совсем не относившихся к компетенции его ведомства. Впрочем, данная статья Ленина не была закончена и не публиковалась в то время.

В автореферате «О задачах РСДРП в русской революции» Ленин отмечал, что в Совете присутствует течение, выражающее «доверие Керенскому, герою фразы, пешке в руках Гучкова и Милюкова, худшему представителю “луиблановщины”, который кормит рабочих пустыми обещаниями, говорит звонкие фразы в духе европейских социал-патриотов и социал-шовинистов à la Каутский и Ко, а на деле примиряет рабочих с продолжением разбойничьей войны»[520]. Автореферат Ленина появился на страницах уже упоминавшейся швейцарской газеты «Volksrecht», однако русскому читателю той поры также оставался неизвестен.

Итак, в марте, находясь в эмиграции, Ленин необычайно резко критиковал Керенского. Некоторые свои оценки министра он повторил и развил в последующие месяцы, однако в марте о них в России не знали даже многие сторонники Ленина. Отчасти это объясняется тем, что руководство большевиков в России редактировало, сокращало публикуемые ленинские тексты, а то и вовсе замалчивало их.

Можно было бы предположить, что вождь большевиков, вернувшись на родину, сделает свои оценки Керенского достоянием гласности. Но этого не произошло. Ленин, который, по своему обычаю, и в это время необычайно резко критиковал политических оппонентов, в апреле воздерживался от прямых нападок на Керенского. В некоторых критических статьях, впрочем, он явно подразумевал именно министра юстиции, однако имени его не упоминал. Так, 8 апреля Ленин опубликовал статью «Луиблановщина»; как видим, используемый и ранее термин приобрел еще большее значение. Очевидно, что и в данном случае речь шла о Керенском[521]. Однако понять намек автора могли лишь те читатели, которые имели изрядную марксистскую подготовку, знали взгляды Маркса на Луи Блана. В то же время подобные иносказательные характеристики не раздражали тех читателей большевистских изданий, для которых Керенский продолжал оставаться популярным вождем антимонархической революции, и не дразнили горячих поклонников «популярного министра».

Статья «Луиблановщина» по существу делала гласной уже начатую Лениным ранее критику «мелкобуржуазного» политика Керенского, пробуждавшего необоснованные надежды у рабочих и таким образом объективно способствовавшего интересам «буржуазии». Однако адресата этой критики могли узнать лишь посвященные:

Французский социалист Луи Блан в революцию 1848 года печально прославил себя тем, что с позиции классовой борьбы перешел на позицию мелкобуржуазных иллюзий, прикрашенных фразеологией якобы «социализма», а на деле служащих лишь укреплению влияния буржуазии на пролетариат. Луи Блан ждал помощи от буржуазии, надеялся и возбуждал надежды, будто буржуазия может помочь рабочим в деле «организации труда» – этот неясный термин должен был выражать «социалистические» стремления[522].

В этой же статье Ленин прямо, адресно критиковал умеренных социалистов, марксистов, возглавлявших в это время Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, – Н. С. Чхеидзе, И. Г. Церетели, Ю. М. Стеклова. Их Ленин также именует «Луи Бланами», а термин «луиблановщина» использует для характеристики всего политического и идейного течения, выступающего за соглашение социалистов с «буржуазией»[523]. Но речь в статье идет не только о Чхеидзе, Церетели и Стеклове – упоминаются и другие вожди Петроградского Совета, «занявшие позицию Луи Блана». Явно подразумевается и Керенский, который наряду с должностью министра юстиции продолжал занимать пост товарища (заместителя) председателя Исполкома Петроградского Совета, однако от прямой его критики лидер большевиков и на сей раз воздержался.

При этом свои критические взгляды относительно политической роли Керенского Ленин сохранял. Уже 10 апреля он закончил работу над брошюрой «Задачи пролетариата в нашей революции», где влиятельный политик оценивается таким же образом: «…Керенский, представитель трудовиков и “тоже социалист”, не играет ровно никакой роли кроме усыпления народной бдительности и внимания звонкими фразами»[524]. Однако широкому читателю в то время эта оценка оставалась неизвестной: брошюра была опубликована лишь в сентябре 1917 года, когда Керенского уже открыто и резко критиковали не только большевики, но и многие другие политики.

14 апреля, выступая с заключительным словом на Петроградской конференции партии большевиков, Ленин не без презрения отозвался об аналитических способностях Керенского, критикуя его с марксистских, «классовых» позиций: «Большевик должен разделять: пролетариат и мелкая буржуазия, а слова “революционная демократия” и “революционный народ” отдать Керенскому». Такие оценки становились известными активу партии, но не читателю большевистских изданий: ничего подобного Ленин в это время не печатал, а данный текст был впервые опубликован лишь в 1925 году[525].

В некоторых же ситуациях Ленин и другие большевики первоначально даже стремились использовать авторитет Керенского в своих целях. Защищаясь от обвинений, вызванных их проездом через Германию, они охотно цитировали выгодные для них фрагменты публикаций авторитетных оппонентов. 15 апреля было напечатано воззвание «Против погромщиков» от имени Центрального и Петербургского комитетов большевиков, написанное В. И. Лениным. Этот текст, посвященный антибольшевистской пропагандистской кампании, содержал среди прочего ссылку на главную газету партии социалистов-революционеров: «Газета “Дело народа”, в которой близкое участие принимает министр А. Ф. Керенский, уже указала на то, что приемы названных газет помогают погромщикам». Сходный прием ссылки на авторитет Керенского Ленин использовал и в статье «Союз лжи», опубликованной днем ранее, и в статье «Неудачные попытки г-на Плеханова вывернуться», напечатанной 21 апреля[526].

Осторожность лидера большевиков, который воздерживался от публичной критики министра юстиции, была вполне объяснима. В это время даже самые радикальные Советы и комитеты выражали горячую поддержку Керенскому. Например, 15 марта была принята следующая резолюция: «Кронштадтский Совет в[оенных] д[епутатов] с искренней радостью заслушал обращение к нему первого народного министра, выражает ему свою искреннюю признательность за самоотверженное, доблестное служение русской демократии на том посту, где до сих пор лишь узаконяли [так в документе. – Б. К.] вопиющий произвол и беззаконие. Мы верим Вам и единодушны в своем стремлении защищать освободившуюся родину до последней капли крови». Во время дискуссий в Кронштадтском Совете приверженцы различных точек зрения, включая крайних радикалов, ссылались на авторитет Керенского[527]. Даже сторонники большевиков и депутаты, близкие им по взглядам, необычайно почтительно обращались к «первому народному министру».

Некоторые читатели большевистских изданий с доверием относились к популярному министру, и редакции партийных газет вынуждены были с этим считаться. Так, 20 апреля, в день начала Апрельского кризиса, общее собрание писарей Офицерской электротехнической школы и запасного Электротехнического батальона постановило дать следующий наказ делегату в Совет: «…настаивать в Совете рабочих и солдатских депутатов о смещении буржуазных министров, кроме министра гражданина Керенского». Как можно заметить, министр юстиции включался радикально настроенными писарями в число «буржуазных министров», но вместе с тем именовался «гражданином» и ему выражалось доверие. Очевидно, такая позиция отражала мнение какой-то части рядовых сторонников большевиков, хотя и явно противоречила взглядам Ленина и других лидеров партии. Через несколько дней, во время Апрельского политического кризиса, этот документ был опубликован в «Правде»[528]. По-видимому, редакция главного печатного органа партии не могла игнорировать подобные взгляды своих читателей.

Положительно оценивали Керенского и те, кто впоследствии именовался образцовыми ленинцами. С. М. Киров печатался в то время в газете «Терек», выходившей во Владикавказе. В мае он расценил создание коалиционного правительства как «блестяще прошедший первый акт русской революции, который открывает собою огромное поле для укрепления завоеванных позиций». Гарантию будущих успехов он видел в деятельности Керенского. Можно предположить, что до Апрельского кризиса автор также положительно относился к министру. Киров входил в объединенную социал-демократическую организацию, членами которой были и те, кто ориентировался на большевиков, и те, кто склонялся к поддержке меньшевиков разного толка[529]. Организация Владикавказа не была исключением: немало социал-демократических групп в провинции и на фронте даже осенью 1917 года продолжали оставаться объединенными[530]. У членов этих организаций в марте – июне не было какой-то единой позиции относительно фигур Керенского и Ленина. Да и ориентация на большевистские центры не гарантировала поддержку позиции «ленинцев»: даже в Петрограде, где линии политического размежевания были более определенными, у большевиков также существовала разноголосица в оценках министра.

Для этого порой существовали и личные причины. Керенский защищал некоторых большевиков на судебных процессах, и требовалось время, чтобы политические разногласия возобладали над доверительными отношениями, которые устанавливались между «политическими защитниками» и их клиентами. К тому же в качестве министра Керенский мог оказать помощь бывшим заключенным, ссыльным и политическим эмигрантам, в его распоряжении, как уже отмечалось, оказались финансовые ресурсы для поддержки «борцов за свободу» и жертв «старого режима». Неудивительно, что после Февраля различные социалисты, в том числе и некоторые видные большевики, обращались к нему за помощью[531]. Это могло затруднять или отсрочивать критику министра некоторыми большевиками.

При этом Керенский в марте и апреле порой давал повод для недовольства левым социалистам и их сторонникам, что проявлялось в их публичных выступлениях и резолюциях, однако Ленин и другие большевики не использовали эти тактически благоприятные возможности для атаки на популярного министра.

Так, многими современниками в начале марта довольно остро было воспринято заявление Керенского о том, что Временное правительство намеревается отправить царскую семью за границу. Как мы видели, многие активисты были недовольны и относительно мягкими условиями заключения «слуг старого режима». Большевиков, как и некоторых других членов Исполнительного комитета Петроградского Совета, возмущало то, что Керенский мало считается с этим органом власти. Некоторые большевики даже пытались побудить членов Исполкома выступить с публичной критикой министра. Однако самостоятельных действий подобного рода они, что показательно, не предпринимали.

В печати большевики начали критиковать Керенского лишь во второй половине мая – за мягкое отношение к «слугам старого режима». Причем первая такая статья появилась не в центральном, а в московском партийном издании[532]. Знаменательно, что Ленин и другие большевики, которые обычно использовали любые поводы, любые проявления общественного недовольства для жестких пропагандистских атак на своих политических противников, в этих случаях от подобных действий воздержались.

Столь необычную сдержанность можно объяснить несколькими причинами. Так, можно сказать, что это было время, когда для большевиков и их сторонников образ главного врага персонифицировали иные политические деятели. Для левых социалистов разного толка такими фигурами были военный и морской министр А. И. Гучков и, прежде всего, П. Н. Милюков, министр иностранных дел. Умножать число серьезных врагов для большевиков в такой ситуации было невыгодно. Однако, как уже отмечалось, Ленин открыто критиковал Чхеидзе, Стеклова, Церетели, но для Керенского почему-то делал исключение.

Вернее было бы объяснить отсутствие критики в адрес министра юстиции его огромным авторитетом. Керенский был необычайно популярен, поэтому даже самое невинное замечание в его адрес могло вызвать бурю протеста. Большевики же и так подвергались мощным пропагандистским атакам, после того как Ленин вернулся в Россию через территорию Германии. И вовсе не были заинтересованы в том, чтобы лишний раз дразнить военнослужащих, нападая на их тогдашнего кумира – Керенского. В то время даже в Петрограде среди солдат были распространены «антиленинские» настроения, поэтому публичная критика популярного министра могла вызвать острую и непредсказуемую реакцию военнослужащих – гораздо спокойнее относившихся к обвинениям Ленина в адрес Стеклова, Чхеидзе и даже Церетели.

Среди немногих публикаций, содержавших критику в адрес Керенского, можно назвать «Открытое письмо министру юстиции, гражданину Керенскому», написанное неким артиллеристом Федоровым и опубликованное в «Солдатской правде» 18 апреля. Автор, обращаясь к министру, протестовал против отправки маршевых рот из Петрограда: «Вы, блюститель справедливости, ответьте мне, рядовому борцу за свободу, почему Вы молчите и не действуете?» Возможно, письмо редактировалось работниками газеты – некоторые его фрагменты вовсе не напоминают манеру письма простого солдата: «Или Вы думаете, что для сохранения завоеваний революции достаточно эффектно-театральных фраз и театральных поз?»[533]

Как видим, автор критиковал Керенского за те действия властей, которые не относились к прямой компетенции министра юстиции: от адресата требовали вмешательства в сферу деятельности военного министра. В письме также содержится и намек на «театральный» стиль выступлений Керенского (этот стиль мы уже рассматривали выше). И все же данную публикацию следует считать весьма осторожной. Критика действий Керенского – или, точнее, его бездействия – велась от имени «простого солдата», т. е. не могла считаться выражением мнения какого-либо ответственного партийного работника. К тому же «открытое письмо» касалось вопроса, важного для многих военнослужащих Петроградского гарнизона, которые – по разным причинам – не желали отправки маршевых рот на фронт. В данном случае можно было не опасаться всплеска «антиленинских» настроений, ибо многие солдаты разделяли мнение автора письма.

Лишь после того, как Керенский в мае занял пост военного и морского министра, и в особенности после того, как он подписал 11 мая приказ «О правах военнослужащих», большевики, как мы увидим далее, не без успеха использовали сложившуюся ситуацию для развертывания первой массированной пропагандистской атаки против политика. При этом они уже не опасались, что критика в его адрес спровоцирует опасное для партии негодование в солдатской среде.

Изучение образов Керенского в большевистской пропаганде позволяет, как представляется, несколько уточнить историю этой партии. А. Рабинович убедительно показал, что большевистская партия не была сверхдисциплинированной «стальной когортой», беспрекословно выполняющей волю вождя. Он доказал, что различные партийные структуры даже в столице проводили не одну и ту же линию, формировали разнообразные альянсы[534]. Работавший в менее благоприятных, чем Рабинович, условиях Х. М. Астрахан также смог показать, насколько сложной была внутренняя расстановка сил у большевиков[535]. Он, в частности, продемонстрировал, что многие фронтовые и провинциальные социал-демократические организации долгое время оставались объединенными и продолжали посылать делегатов как на большевистские, так и на меньшевистские форумы. Окончательное размежевание произошло только после Октября. Новое исследование А. Рабиновича убедительно показывает, что мы и по сей день мало знаем о различных центрах и течениях внутри партии большевиков[536].

Изучение языка революции позволяет взглянуть на эту проблему с иной стороны. Рядовые сторонники большевиков, активисты низового уровня представляли собой весьма пеструю массу. Весной 1917 года среди них были и поклонники министра юстиции; некоторые радикально настроенные военнослужащие считали возможным создание единого фронта от Ленина до Керенского. Так, некий солдат-фронтовик, противник войны, в начале мая писал: «Нам нужно отмежеваться от Милюкова. Но Керенский с Лениным должны пожать друг другу руку»[537]. Вряд ли подобная точка зрения была распространена. Однако можно с большой долей уверенности предположить, что среди сторонников большевиков были и те, кто осторожно относился к Ленину, и те, кто в разной степени симпатизировал Керенскому, и их число было довольно велико – и партийные лидеры, и редакторы партийных изданий учитывали эти настроения. Руководители большевиков осторожно формулировали в своих публичных выступлениях отношение к самому популярному вождю Февральской революции. Так, критика Ленина в его адрес была «зашифрована» – только образованная партийная элита, знавшая марксистские тексты, могла прочесть важное скрытое послание, содержавшееся в описании «русских Луи Бланов». Лишь после принятия Керенским решений, непопулярных среди многих солдат, некоторые лидеры большевиков, чувствуя изменение настроений своих сторонников, позволили себе открыто выступить против «революционного министра».

Нежелание большевиков активно атаковать Керенского в марте и апреле позволяет точнее оценить показатели того авторитета, которым пользовался тогда этот политик. Колоссальная популярность делала его «неприкасаемым» даже для тех политических сил, которые явно осуждали его курс. Лишь радикальное изменение политического положения в связи с Апрельским кризисом значительно трансформировало ситуацию.

7. «Взбунтовавшиеся рабы» и «великий гражданин»

В разгар Апрельского кризиса Керенский произнес свою самую знаменитую речь. Современники особенно часто вспоминали фразы: «Неужели русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов?.. У меня нет прежней уверенности, что перед нами не взбунтовавшиеся рабы, а сознательные граждане, творящие новое государство».

Выражение «взбунтовавшиеся рабы» вошло в историю, стало крылатым выражением[538]. Удивительно, что Керенский, который в качестве мемуариста скромностью не отличался, не упоминает о данной речи в своих наиболее известных воспоминаниях[539]. Между тем это резонансное выступление представляет большой интерес[540].

18 апреля Россия впервые отмечала 1 мая по новому стилю. Впоследствии люди с разными взглядами вспоминали праздничное настроение, царившее тогда на улицах Петрограда. Его разделял и А. Ф. Керенский. Выступая в тот день на митинге-концерте, он призвал слушателей соблюдать «железную дисциплину», а затем дирижировал полковым оркестром, исполнявшим «Марсельезу». В этой восторженной атмосфере некий солдат бросил клич: «Граждане, поклянемся пойти по первому зову министра-гражданина А. Ф. Керенского». В ответ раздались возгласы: «Клянемся». К публике обратился военный музыкант: «А. Ф. Керенский очень недурно дирижирует оркестром (раздался общий смех). Но он еще лучше дирижирует русской революцией. Позвольте же пожелать ему сил еще долго стоять на этом ответственном посту». В очередной раз раздались аплодисменты, Керенский запел «Интернационал», ему вторил весь зал…[541]

Министр, казалось, мог быть доволен: как раз 18 апреля Временное правительство одобрило наконец ноту, разъяснявшую союзникам цели России в войне. Тому предшествовали долгие и трудные переговоры, закулисные интриги, пропагандистские кампании. Министр иностранных дел П. Н. Милюков стремился сохранить для России возможность воспользоваться плодами победы, казавшейся неизбежной, – такой победы, которая предполагала бы присоединение к России некоторых территорий ее противников. Между тем Петроградский Совет, контролируемый умеренными социалистами, требовал мира без аннексий и контрибуций. Керенский испытывал постоянное давление со стороны меньшевиков и эсеров, которых, в свою очередь, критиковали за умеренность левые социалисты, прежде всего большевики. Керенский и Милюков боролись на заседаниях правительства и на страницах прессы. Эти конфликты не были секретом для иностранных дипломатов. Британский посол писал 17 (30) апреля: «Между Керенским и Милюковым происходит генеральное сражение по вопросу о знаменитой формуле “мир без аннексий”, и так как большинство министров находится на стороне Керенского, то я не буду удивлен, если Милюкову придется уйти»[542].

И заседание правительства 18 апреля не обошлось без споров. Но все же компромисс был найден, министры одобрили согласованный вариант, текст ноты был передан для публикации в прессу. Документ, однако, содержал фрагменты, которые можно было трактовать как уступки Милюкову. Фраза о том, что Временное правительство, «ограждая права нашей родины, будет вполне соблюдать обязательства, принятые в отношении наших союзников», интерпретировалась как поддержка дореволюционных военных целей, а это противоречило принципу отказа от аннексий и контрибуций. Упоминание же о войне «до решительной победы» означало невозможность сотрудничества социалистов воюющих стран в достижении мира, а именно на такое сотрудничество рассчитывали руководители Совета. Появление ноты в редакциях газет вызвало даже в умеренных социалистических кругах негодование, было ясно, что неизбежная публикация этого документа спровоцирует политический кризис.

Керенский не мог этого не чувствовать. 19 апреля, когда он вновь выступал на митинге-концерте, его речь была непривычно пессимистична. Французский посол так передавал слова министра: «Если мне не хотят верить и следовать за мной, я откажусь от власти. Никогда не употреблю силы, чтобы навязать мои убеждения… Когда какая-нибудь страна хочет броситься в пропасть, никакая человеческая сила не сможет ей помешать, и тем, кто находится у власти, остается одно – уйти…»[543] Свидетельство дипломата представляется правдоподобным: Керенский подготавливал свою аудиторию к публикации «ноты Милюкова». В речи звучали темы доверия и недоверия к вождю, угрозы уйти от власти, отказ от использования силы при разрешении кризиса. Упоминались и иррациональные, саморазрушительные силы революции. Эти темы окажутся актуальными в дни Апрельского кризиса и найдут отражение в выступлениях Керенского.

В ночь на 20 апреля Исполком Петроградского Совета осудил ноту, утром ее текст появился в газетах, весть о «ноте Милюкова» стала искрой, которая разожгла нешуточный пожар. Умеренные социалисты, возглавлявшие Совет, не предприняли решительных шагов по преодолению кризиса, протест выплеснулся на улицы, несколько полков перед резиденцией правительства требовали отставки Милюкова. Современники описывали Апрельский кризис как «милюковские дни», хотя ответственность за текст ноты несли все министры, включая и Керенского. Взбудораженных солдат уговорили вернуться в казармы, но к этому времени в центр города устремились и сторонники Милюкова, и радикально настроенные рабочие, протестовавшие против ноты. Демонстрации продолжались и на следующий день, между группами с противоположными взглядами произошли столкновения, были убитые и раненые. В этой атмосфере Совет потребовал прекратить все манифестации, и данное решение было исполнено[544].

Керенский, обычно не упускавший случая выступить с яркой речью, несколько дней воздерживался от публичных заявлений. 20 апреля перед Министерством юстиции собралась толпа, желавшая узнать мнение популярного министра. Когда Керенский приехал, публика устроила ему шумную овацию. Корреспондент одной из газет сообщал, что министр, «усталый, больной», прошел мимо, а в ответ на все просьбы собравшихся показывал жестами, что не может говорить. Толпа не желала расходиться. Тогда к собравшимся вышел адъютант министра, который объявил толпе, запрудившей прилегающие улицы, что Керенский болен – вчера совсем не выходил. Сейчас же он больной приехал на экстренное заседание Совета министров. Говорить ему врачи запретили. Публика с криками «Да здравствует Временное правительство!» стала расходиться[545]. Вероятно, толпа ожидала услышать такой лозунг от самого Керенского, но это явно не соответствовало его планам, ибо осложнило бы для него отношения с Советом.

Однако в то же время предположительно больной министр находил силы участвовать в правительственных совещаниях, встречаться с иностранными дипломатами, делегатами от крестьян, даже с представителями социалистов-эсперантистов и анархистов. Между тем многие задавались вопросом: почему товарищ председателя Исполкома Совета Керенский поддержал ноту, хотя ее содержание противоречит политической линии Совета? Подобное настроение проявилось, например, в резолюции комитета запасного батальона гвардейского Егерского полка[546]. Когда же в начале мая Керенский посетил линкор «Республика», то его ожидал большой перечень неприятных вопросов, в том числе моряки-активисты спрашивали министра, почему он подписался под нотой Временного правительства[547].

В дни кризиса некоторые сторонники Милюкова стремились использовать авторитет Керенского. В рядах этих манифестантов мелькал портрет министра юстиции, раздавались призывы: «Идем сейчас к Мариинскому дворцу, поддержим правительство русской революции, поддержим Милюкова и Керенского»[548]. Очевидно, некоторые манифестанты предполагали, что два министра выступают солидарно. Это лишь увеличивало подозрения социалистов относительно поведения министра юстиции. Разочарование левых было особенно сильным – ведь именно на Керенского, противостоящего «буржуазному» министру иностранных дел, они возлагали надежды. Появились даже слухи, что министр юстиции голосовал против принятия ноты; возможно, их намеренно распускали его сторонники[549].

Сохранению популярности Керенского способствовали вести о покушениях на его жизнь, появившиеся в эти дни. Министр так комментировал их: «Я считаю, что покушение на меня является неизбежным последствием моего ремесла… Покушения, вероятно, еще будут. Вот сегодня один из сотрудников бюро печати при Министерстве юстиции по телефону был предупрежден, что в министерство явится какой-то человек, который намеревается убить меня». Другому интервьюеру Керенский заявил: «Это уже второй случай, когда подготавливается на меня покушение. <…> Конечно, трудно себя уберечь, в конце концов. Что суждено, того не миновать»[550]. Репутация «друга народа», постоянно рискующего жизнью во имя идеалов революции, была укреплена.

Появлялись разные планы преодоления кризиса, кто-то предлагал поручить создание правительства Керенскому, и сам он обдумывал такой вариант[551]. Все большее число политиков видело выход в создании коалиционного правительства, в привлечении во власть умеренных социалистов, делегированных своими партиями. Керенский не без основания полагал, что эта комбинация укрепит его собственное положение[552].

Однако руководители Совета не стремились в министерские кресла – они предпочитали пользоваться уже имеющейся в их руках властью, не обременяя себя правительственной ответственностью. Милюков же хотел сохранить максимум влияния во Временном правительстве, полностью освободив его от контроля со стороны Совета. В этой ситуации Керенский 26 апреля опубликовал заявление, направленное им в ЦК партии социалистов-революционеров, Петроградский Совет, думскую фракцию Трудовой группы и Временный комитет Государственной думы. Обращаясь к политическим структурам, перед которыми он нес ответственность, Керенский предложил перейти к замещению правительственных постов по рекомендациям партий и заявил, что не сможет оставаться в правительстве, если его состав не будет изменен. Фактически он предъявил ультиматум политической элите, требуя создания коалиции либералов и социалистов. Тем самым, по словам Милюкова, Керенский формально открывал министерский кризис и укреплял позицию сторонников коалиции[553].

В тот же день было опубликовано и заявление, в котором Временное правительство предлагало представителям социалистов войти в его состав. Керенский убеждал лидеров Совета поддержать коалицию. Но 28 апреля Исполком Петроградского Совета при участии представителей московских Советов высказался против коалиции[554].

В то же время политики, противостоявшие социалистам, желали ограничить сдвиг оси политического сотрудничества влево. Для воздействия на общественное мнение они использовали событие, вызывавшее немалый интерес: 27 апреля, в день годовщины начала работы I Государственной думы, состоялось совместное заседание депутатов четырех Дум. Собрание такого рода, привлекавшее внимание прессы, должно было явить собой противовес влиянию Совета. Министры сидели в первом ряду, Керенский занимал свое привычное место в левом секторе зала Таврического дворца. Присутствующим запомнилось необычайно бледное лицо министра – «трагическая маска со страдальческими складками», его рука на черной перевязи[555].

Собрание нельзя было назвать чинной встречей представителей политической элиты. В ложах, на хорах и даже в проходах было немало фронтовиков, делегированных в революционную столицу своими соединениями. Они живо реагировали на выступления, приветствовали своих любимцев, вызывающе комментировали выступления оппонентов. Бороться за внимание такой аудитории было непросто.

Керенский не выступал на этом заседании, однако его популярность проявлялась и тогда, когда он молчал. Видный деятель конституционно-демократической партии М. М. Винавер говорил об истории Думы, память о славном прошлом укрепляла авторитет кадетов: «Первым актом новой власти, созданной народом, был акт той амнистии, которой мы тщетно добивались тогда». Речь прервали шумные аплодисменты, но тут раздался голос депутата II Думы, трудовика М. Е. Березина, выкрикнувшего с места: «Это сделал Керенский!» Министру юстиции была устроена овация (остается только гадать, как отнеслись к этому другие министры, знавшие, что решение об амнистии было поддержано всем правительством). Винавер продолжал: «Нынешняя наша народная власть подхватила этот голос народного представительства и одним из первых актов своих отменила смертную казнь». Из зала вновь стали кричать «Керенский». Министру опять была устроена овация[556]. В условиях продолжающегося политического кризиса либералы укрепляли свой авторитет ссылками на историю народного представительства, а публика приписывала принятие популярных законов исключительно Керенскому, что не соответствовало действительности.

Особое внимание привлекла словесная дуэль между националистом В. В. Шульгиным, который заявил, что Временное правительство сидит «под домашним арестом», «под надзором Совета», и возражавшим ему лидером Совета, меньшевиком И. Г. Церетели (последнего горячо приветствовали солдаты). В конце заседания эффектно выступил Ф. И. Родичев. Старый трибун конституционно-демократической партии с небывалым подъемом произнес свою «громоподобную речь». Он, в частности, сказал:

…жить в монархии, под самодержавием может лишь раб, по природе раб, который умеет бунтовать, но не умеет жить свободно, раб, который может сделать насилие над тем, кого ненавидит, угрожать ему этим насилием, но не умеет остановиться перед правом и преклониться перед той чертой, которую кладет между людьми справедливость (шумные аплодисменты). Республика бесконечно труднее монархии, потому что в республике необходимо повиновение закону всех и каждого свободно, не вынужденно, не по принуждению, а по доброй воле. Для того, чтобы жить в республике, нужно работать больше, чем в монархии (голоса: «Правильно»). Чтобы жить в республике, нужно самообуздание граждан[557].

Особый успех выпал на долю А. И. Гучкова, который должен был выступать в начале заседания, но появился значительно позже. Его и не ждали увидеть: военный и морской министр был болен, в газетах печатались бюллетени о состоянии его здоровья. Гучков тяжело поднялся на сцену, сел за стол президиума. После окончания очередной речи ему сразу же предоставили слово. Выступление, по словам журналистов, было «голосом скорби и отчаяния». Оратор призывал создать «сильную власть», говорил о своей «смертельной тревоге» и закончил речь такими словами: «Господа, вся страна когда-то признала: отечество в опасности. Господа, мы сделали еще шаг вперед, время не ждет – отечество на краю гибели!» На всех скамьях, кроме «крайней левой», раздались рукоплескания[558].

Выступление Гучкова было выслушано с напряженным вниманием и стало сенсацией: политики такого ранга воздерживались от столь пессимистичных заявлений даже во время Апрельского кризиса. «Большая пресса» цитировала выступление сочувственно. Атаковали же Гучкова не только левые издания, но и газета, ставшая вскоре центром консолидации правых сил[559]. В свою очередь, автор издания, в котором сотрудничали видные меньшевики-оборонцы, писал (испытывая, возможно, воздействие речи Родичева): «В торжественной обстановке в присутствии представителей союзных держав, перед лицом мира, министр, стоящий во главе армии, счел себя вынужденным произнести следующие слова: “Отечество на краю гибели”. <…> Веками воспитывал царизм в населении чувства рабов, веками держал население в состоянии рабства, теперь настал грозный момент, когда перед трибуналом истории становится новая, революционная Россия и ей задается роковой вопрос: рабы или граждане?»[560]

Гучков решил уйти в отставку: в правительстве он больше не видел центра реальной власти. Опыт предшествующих недель показал, что политики, действующие вне правительства, могут иметь немалую власть, если умело укрепляют свой авторитет с помощью ярких и актуальных публичных выступлений, тиражируемых прессой. Выход влиятельного ветерана российской политики из правительства был шагом, неизбежно воздействовавшим на общественное мнение, отставка государственного деятеля такого ранга являлась немалым ресурсом. Она могла бы создать условия для кристаллизации, консолидации консервативных сил – именно так и оценил ситуацию Исполком Петроградского Совета: «В этой обстановке уход Гучкова есть не просто уход, а апелляция к стране и армии против Совета рабочих и солдатских депутатов… Гучков не один. За ним стоят определенные слои буржуазии»[561]. Уход Гучкова вызвал возмущение и среди членов Временного правительства[562].

Чтобы отставка политика, предупреждающего о «гибели» страны, могла стать ресурсом для мобилизации несоциалистических сил, требовалась подготовка общественного мнения. Площадкой для обнародования Гучковым своих взглядов оказалось совещание делегатов фронта, которое начало работать в Таврическом дворце в разгар политического кризиса. Делегаты уже приглашали Гучкова, фронтовики с нетерпением ждали встречи с главой военного ведомства, однако перспектива стать объектом критики политизирующихся и «левеющих» ветеранов действующей армии не прельщала министра. Во всяком случае, из-за его болезни выступление было перенесено на 28 апреля. Но и в этот день Гучков не появился, хотя депутаты имели возможность слышать его накануне, на думском заседании. Министр сообщил, что сможет прибыть лишь 29 апреля, и предупредил, что произнесет речь, а на вопросы отвечать не будет[563]. Заседание обещало быть интересным, зал был полон, присутствовало и немало журналистов, ждавших сенсации. Их ожидания оправдались.

Керенский вспоминал, что в день этого выступления пытался отговорить Гучкова от отставки[564]. Во всяком случае, министр юстиции знал о предполагаемом уходе главы военного ведомства и сам решил выступить на заседании фронтовиков. Состав аудитории был важен для Керенского: в это время он уже предполагал, что станет военным министром[565]. Популярный министр юстиции появился в зале во время речи Гучкова. Ответственное выступление было прервано – делегаты устроили Керенскому овацию. Едва стихли рукоплескания, как раздался возглас: «Да здравствует сын русской революции!», покрываемый аплодисментами. Энтузиазм аудитории мог быть вызван сочувствием: в этот день в прессе появились сообщения о предотвращении покушения на Керенского.

Овации прекратились, Гучков смог продолжить речь, однако внимание аудитории уже было отвлечено от его выступления. Затем слово было предоставлено Керенскому, но рядом с ним появился солдат, обладатель всех степеней Георгиевского креста, который обратился к нему со словами: «Товарищ министр, примите от глубины моего простого солдатского сердца горячий привет. Товарищи, предлагаю вам от имени нашей многострадальной армии грянуть в честь министра юстиции громкое, могучее “ура!”». Последовала «бурная и продолжительная» овация[566]. В этой демонстрации проявлялось не только желание приветствовать популярного министра, но, возможно, и негативное отношение фронтовиков к Гучкову.

Керенскому был гарантирован успех: дружественная, восторженная аудитория с нетерпением ждала выступления знаменитого энтузиаста революции. Он, однако, не оправдал ожиданий – эта речь не походила на его прежние выступления[567]. Министр затронул болезненные темы, уже поднятые Гучковым, и заострил их. Перечислив опасности, угрожающие стране, он заявил: «В настоящее время положение русского государства сложное и трудное. Процесс перехода от рабства к свободе, конечно, протекает не в форме парада, как это бывало раньше. Это есть тяжелая, мучительная работа, связанная с целым рядом недоразумений, взаимных непониманий, на почве которых дают свой пышный цвет семена малодушия и недоверия, превращающие свободу граждан в людские пытки»[568].

Тема «рабства» и «рабов», носителей политической культуры «рабства», получила в речи Керенского дальнейшее развитие: «Если же мы, как недостойные рабы, не будем организованным, сильным государством, то наступит мрачный, кровавый период взаимных столкновений и идеи наши будут брошены под каблук того государственного принципа, по которому сила есть право, а не право – сила»[569]. Затем нагнетаемое в речи чувство тревоги нашло выражение в нежданном обвинении, которое оратор бросил своей аудитории: «Товарищи! Мы умели 10 лет терпеть и молчать. Вы умели исполнять обязанности, которые налагала на вас старая, ненавистная власть. Вы умели стрелять в народ, когда она этого требовала! Неужели же именно теперь пришел конец нашему терпению? Что же, русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов?»[570]

После этих слов репортеры зафиксировали «сильное движение на всех скамьях»[571]. Можно представить, какой шок испытали от такого обвинения избранники армии, честолюбивые ветераны, за симпатии которых уже несколько дней боролись виднейшие представители политического олимпа. Керенский, почувствовавший реакцию аудитории, продолжал: «Я, товарищи, не умею и не знаю, как народу говорить неправду и как от народа скрывать правду…» Некий солдат закричал в страшном возбуждении: «Да здравствует гордость России!» Вновь раздались «бурные, продолжительные аплодисменты»[572].

Оратор откровенно поведал о своем отношении к событиям. Его речь приобретала исповедальный характер, но тема «взбунтовавшихся рабов» продолжала в ней звучать: «Я пришел к вам потому, что силы мои на исходе, потому что я не чувствую в себе прежней смелости… у меня нет прежней уверенности, что перед нами не взбунтовавшиеся рабы, а сознательные граждане, творящие новое государство с увлечением, достойным русского народа»[573].

Дав зарисовку изможденного вождя, разочарованного безответственным поведением соотечественников, неготовых стать «свободными гражданами», Керенский призвал своих слушателей думать о судьбах страны. Он указал на опасность братания с противником, а затем вновь вернулся к трагедии вождя революции, ожидания которого обмануты: «Я жалею, что не умер тогда, два месяца назад. Я бы ушел тогда в другой мир с твердым сознанием, что раз навсегда для России загорелась новая жизнь, что мы умеем без хлыста и палки взаимно уважать друг друга, и управлять своим государством не так, как им управляли прежние деспоты…» Вновь корреспонденты зафиксировали в зале «сильное движение»[574].

Министр, почувствовавший волнение аудитории, обосновывал свое право говорить горькую истину. Он ссылался на собственные заслуги: «Я пришел сюда потому, что я сохранил за собою право говорить правду так, как я ее понимаю. Людей, которые и при старой власти шли открыто, – этих людей не запугать!» Данное заявление также было встречено бурными аплодисментами[575].

И все же Керенский сохранял надежду на благоприятное развитие событий – при условии утверждения всеобщей самодисциплины: «Судьба страны в ваших руках, а страна в великой опасности. Мы хлебнули свободы, и мы немного охмелели. Но не опьянение нужно нам, а величайшая трезвость и дисциплина. Мы хотим войти в историю с достоинством, и пусть на наших могилах напишут: они умерли, но никогда не были рабами». Вновь раздались бурные и продолжительные аплодисменты[576].

Керенский сошел с кафедры, шатаясь от усталости. Последовали новые аплодисменты и выражения сочувствия и доверия. Правда, И. Г. Церетели вспоминал: «Но на самом собрании, вопреки газетным отчетам, сообщавшим, что речь Керенского сопровождалась бурными одобрениями собрания, большинство делегатов встретило эту речь очень холодно, т. к. оратор, при всем своем подчеркнутом волнении, говорил в туманных выражениях и избегал указывать, кого именно он имел в виду»[577].

Однако читатели газет об этом не знали. Знакомясь с отчетами прессы, они полагали, что выступление сопровождали «шумные аплодисменты» и «бурные овации», а корреспонденты сообщали о потрясающем успехе оратора. Неопределенность же формулировок позволяла многим солидаризоваться с позицией выступающего – читатели не требовали точных определений и адресных обвинений, они ориентировались на общий эмоциональный настрой речи. Возможно также, что Церетели приписывал свои впечатления от речи всем присутствующим. Он не без оснований опасался, что в условиях пропагандистских кампаний, направленных против Совета, речь Керенского может стать оружием противосоветских сил.

Некоторых социалистов настораживали иные мотивы речи Керенского: положительный образ «восставших рабов» был элементом европейской социалистической культуры, в годы войны он был актуализирован названием группы германских интернационалистов – «Спартак».

Слово взял солдат И. О. Иофин, товарищ (заместитель) председателя съезда. Во многие газетные отчеты его выступление не включили, хотя некоторые издания все же писали об «инциденте». Стенографический же отчет, в этой части неполный, указывает, что Иофин приветствовал Церетели, которого назвал «единственным, наиболее точным, наиболее верным выразителем наших желаний». Это было воспринято как критика речи Керенского, не сочтенного, таким образом, «точным» и «верным» выразителем желаний фронтовиков, и на следующий день Иофину пришлось публично оправдываться[578].

После ответов Керенского на вопросы последовало выступление Церетели. Он попытался скорректировать трагическую картину положения в стране, нарисованную Гучковым и усиленную Керенским: «Та тревога, о которой говорил Керенский, царит и среди нас, но это не тревога за будущее близкое счастье нашей родины…» Церетели, уточняя, даже опровергая оратора, постарался сохранить популярного политика в качестве союзника[579].

Можно предположить, что если бы выступление Керенского, ставшее политической сенсацией, не состоялось, то речь Гучкова спровоцировала бы горячую дискуссию: у делегатов накопились острые вопросы, а присутствующие социалисты не упустили бы шанса подвергнуть «буржуазного» министра критике. Конфликт такого рода мог повлиять на переговоры о реорганизации правительства: Гучков не желал входить в новый кабинет и не участвовал в переговорах о создании коалиции, но эффект, вызванный его речью, полемика вокруг нее создали бы определенный фон для дискуссий и обеспечили бы оратору сочувственное внимание консервативной и либеральной прессы. В условиях, когда общественное мнение играло совершенно особую роль в формировании и осуществлении власти, Гучков, политически подготавливая себе уход из правительства, мог укрепить личный авторитет своими выступлениями 27 и 29 апреля. Однако в итоге в выигрыше от комплекса этих выступлений оказался не Гучков, стремившийся укрепить собственные позиции, а Керенский, боровшийся за создание коалиции.

Современники вспоминали знаменитое выступление Керенского по-разному, что проявлялось и в различных вариантах его публикации. Например, пассаж, в котором Керенский выражал сожаление, что не умер во время революции, был опущен в газете «Дело народа», центральном печатном органе партии социалистов-революционеров, членом которой Керенский считался. Вряд ли это было случайным, ибо вскоре в газете появилась статья Н. Русанова, видного деятеля партии, и в ней выступление Керенского подвергалось осторожной критике. Русанов отмечал: «До сих пор Керенский был необыкновенно счастлив в своих выступлениях». Отсюда следовало, что последнее выступление вряд ли может считаться удачным. Подобно Церетели, Русанов стремился и дистанцироваться от речи Керенского и сохранить влиятельного оратора в качестве союзника – он объяснял пессимизм министра его утомленностью и выражал надежду на изменение его оценок: «Но нам бы хотелось надеяться, что наш товарищ лишь на миг попал под влияние мрачного гипноза и что он снова, смелый и бодрый, ступит на путь той самоотверженной деятельности, которая сделала его имя дорогим для всей трудовой, народной, революционной России»[580].

Автор газеты Московского Совета солдатских депутатов в статье «Они пугают, а не страшно» описывал ситуацию схожим образом: «Россия на краю гибели, говорит только что ушедший министр Гучков. И даже сам Керенский, человек вне подозрений, любимец революции, говорил о том же. И все же не страшно»[581]. И здесь умеренные социалисты, высоко оценивая Керенского, дистанцировались от содержания его речи.

Сторонники же Керенского использовали эту речь для тиражирования образа бесстрашного «народного трибуна»: «Министр-социалист нашел в себе смелость сказать всю правду народу, сказать так, как могут говорить только очень и очень немногие. <…> Какая правда в них [в его словах]! Какая смелость! Такие слова могут говорить только сильные духом, подлинные трибуны народа, умеющие говорить с ним как равные с равным, без трусливого опасения и без демагогической лести. <…> Пока есть такие люди, страна не погибла, как бы ни грозны были окружающие ее тучи». «Необыкновенная» речь Керенского и его «грозные предупреждения» использовались газетой и впоследствии для политической мобилизации своих сторонников: «Мы оказались бы хуже взбунтовавшихся рабов, оказались бы лакеями этих рабов, если бы не стали бороться с разлагающей страну демагогией. Отечество в опасности. Докажем, что мы – не взбунтовавшиеся рабы, а свободные граждане. Спасем Россию»[582]. Самая распространенная русская газета также восхваляла речь министра: «Ни разу еще, кажется, не говорил так вдохновенно и смело А. Ф. Керенский»[583].

В целом заседание 29 апреля стало важным информационным поводом и освещалось в печатных изданиях. Порой даже дружественные «революционному министру» газеты существенно «редактировали» текст его выступления. В одних изданиях печатались речи Керенского и Церетели, в других – Гучкова и Керенского. Порой одна речь публиковалась полностью, а другая – в выдержках, иногда издатели обходились маленькой заметкой, обобщающей выступление. Чаще всего упоминались две темы выступления Керенского: тема трагедии вождя, сожалеющего, что он не умер в славные дни революции, и тема «взбунтовавшихся рабов», неспособных стать «свободными гражданами». Некоторые издания вовсе не информировали читателей об этом выступлении – показательно, например, молчание меньшевистской «Рабочей газеты». Возможно, руководители центрального печатного органа этой партии разделяли опасения Церетели. Замалчивали резонансную речь Керенского и иные издания умеренных социалистов, на что злорадно обращали внимание газеты либералов, использовавшие авторитет политика в полемике с оппонентами: «Отчаянный призыв А. Ф. Керенского… – все это очень слабо и туманно отражается партийной левой печатью, занятой своими фракционными спорами»[584].

Если меньшевики не считали возможным публично и откровенно высказывать свое мнение, то некоторые большевики выражались язвительно и грубо. Так, один из руководителей Военной организации, В. Невский, комментируя «жалкие слова о взбунтовавшихся рабах», сравнивал Керенского с «беременной женщиной», «беременной событиями, каких он не ждал и каких боится»: «Министр, сдавленный с одной стороны капиталистами и помещиками, а с другой – голодающим народом, этот министр, растерявшийся и беспомощный, теперь признается в своем бессилии». Автор же статьи «Трагики» писал: «Ушедший Гучков, как и Керенский, удивительно сошлись в одном: “Положение трагично!”» Министра юстиции этот автор счел «недостаточно сильным», «малодушным»[585]. Образ «слабого» и «женственного» политика, получивший впоследствии распространение, стал разрабатываться в связи с этой речью Керенского радикально настроенными большевиками, хотя лидеры партии еще воздерживались от прямых атак на влиятельного министра[586].

Если часть социалистов осторожно, даже критично отнеслась к речи, то либеральные и консервативные газеты, издания правых социалистов и других сторонников политика ее прославляли. Они также отмечали, что аргументы Гучкова и Керенского совпали, но теперь это оценивалось положительно: «Два руководителя нашей государственной политики, представляющие в правительстве два различных течения нашей общественной жизни, сошлись в своей оценке современного положения вещей», – писала газета Военного министерства[587].

В ночь на 30 апреля Гучков покинул правительство, что придало особое значение его речи о «гибели России». Невский проспект был заполнен возбужденными людьми, обсуждавшими эту отставку, постоянно звучало слово «гибель» – вспоминали выступление Гучкова от 27 апреля[588]. Однако политическое значение отставки было уменьшено: в центре общественных дискуссий оказалась речь Керенского.

Пожелание Русанова осуществилось: вскоре Керенский вновь стал излучать революционный энтузиазм, заражая слушателей оптимизмом. Возможно, за его выступлением действительно стоял нервный срыв, но вернее предположить, что знаменитая речь была результатом расчета. Выбор места и времени выступления, даже момент появления Керенского в зале совещания – во время речи Гучкова, – вряд ли все это было случайным. Керенский сознательно использовал пропагандистский ресурс важного политического мероприятия, переключив внимание присутствующих, а затем и читателей газет на свое выступление. Делегаты, журналисты и зрители пришли на заседание, чтобы стать свидетелями политической сенсации, их надежды оправдались вдвойне, и вторая неожиданная сенсация (речь Керенского) затмила первую (выступление Гучкова). Как мы видели, Керенский и раньше обращался через голову руководства партий к низовым активистам, эмоционально воспринимавшим революционный процесс, – и это неоднократно приносило ему успех. Эффектное обращение к фронтовым делегатам было упреждающим пропагандистским мероприятием, которое создавало условия для деятельности Керенского в качестве военного министра.

Высказывание о «взбунтовавшихся рабах» буквально на следующий день воспринималось как «крылатое» и «меткое». Журналисты и читатели использовали наиболее яркие фрагменты выступления для обозначения своей позиции. В одной из публикаций текст речи был разбит на блоки, снабженные подзаголовками, и в том числе таким: «Мы не взбунтовавшиеся рабы, а сознательные граждане»[589]. На следующий день эта же газета призывала: «Что заставляет лучшего из нас бросать нам в лицо такие горькие, такие оскорбительные слова? <…> Помните! Мы должны доказать всем, что солдаты не взбунтовавшиеся рабы, а граждане великой России»[590].

Даже автор меньшевистской газеты, воздержавшейся от публикации речи Керенского, испытал воздействие популярного текста. В своей статье этот автор призывал к солидарности с железнодорожниками, страдавшими от буйной вольницы пассажиров-солдат: «И если железнодорожная армия с героической стойкостью, дисциплиной и выдержкой несет свою тяжелую службу делу революции и свободы, то долг всех сознательных граждан – встать на их защиту от тех, кто ведет себя не как граждане, а как, по крылатому выражению Керенского, “взбунтовавшиеся рабы”»[591].

Цитировать Керенского начали и слышавшие его речь делегаты фронта. Через день, 1 мая, Г. Е. Зиновьев, выступавший перед той же аудиторией, получил записку: «Вы, товарищ, никогда крестьянином не были и своим призывом указываете путь, которым могут идти только восставшие рабы. Приемы демагогии преступны»[592]. Образ «взбунтовавшихся рабов» употреблялся для характеристики большевистской тактики.

Находились и те, кто вместе с Керенским жалел, что пережил дни революции. 3 мая, на совещании делегатов фронта С. Г. Сватиков, историк и общественный деятель, ставший после Февраля помощником начальника Главного управления милиции, заявил: «Вместе с великим гражданином Керенским я хочу сказать: “Как жаль, что я не умер в первые три дня революции”. Я не видел бы тогда развала родины». Сватиков приводил примеры бунтов и беспорядков, охвативших страну[593]. Комментируя это выступление, автор главной газеты социалистов-революционеров иронично заметил: «Жизнь, как Шекспир, выдвигает на сцену рядом с трагическими фигурами и комические»[594].

Казалось бы, к выступлению Сватикова, имевшего обширную информацию о состоянии общественного порядка в стране, следовало отнестись иначе, даже если оно, выступление, было неудачным. Не зря язвительный тон статьи в эсеровском издании осуждался либералами[595]. Однако реакцию части социалистов-революционеров легче понять, если обратиться к тому информационному контексту, в котором протекал политический кризис. Либеральные и консервативные издания были заполнены сообщениями о всевозможных беспорядках, значительная часть таких сообщений соответствовала действительности. Но авторами и редакторами руководило не только желание объективно освещать сложную обстановку (в иные времена они не считали нужным писать о трагедиях, сопровождавших революцию). Опираясь на тревожные настроения, охватившие широкие слои населения, они стремились усилить и использовать это эмоциональное состояние, желая ограничить влияние Совета, социалистических партий и обеспечить соответствующий исход правительственного кризиса: инструментализация чувства тревоги могла стать важным политическим ресурсом. Наиболее ярким текстом такого рода была статья писателя Л. Андреева «Гибель», опубликованная в газете «Русская воля» 30 апреля, в день, когда Гучков публично объявил о своей отставке. Статья была написана под явным влиянием речи Гучкова от 27 апреля, заключительные слова этой речи Андреев использовал в качестве эпиграфа[596]. Публикация вызвала массу откликов, читатели требовали переиздания статьи в виде отдельной брошюры, к письмам прилагались собранные для этой цели деньги[597].

И все же реакция читателей не вполне соответствовала ожиданиям редакции. При иных обстоятельствах статья Андреева могла усилить эффект отставки Гучкова, но в тот же день, 30 апреля, в газетах появился и текст выступления Керенского от 29 апреля. Поэтому статью Андреева часто сравнивали не с речью Гучкова, а с выступлением Керенского[598]. Иногда же статья писателя воспринималась уже через призму выступления Керенского: «Верю в великую душу русского народа, но боюсь взбунтовавшегося раба», – писала о тексте Андреева некая курсистка[599]. Одновременная публикация статьи известного писателя и речи популярного министра усилила эффект выступления Керенского.

Статья Андреева и множество аналогичных текстов вызвали язвительные комментарии со стороны левой прессы: «Есть сезонные, модные слова, успех которых поистине непостижим. <…> За последние дни экзамен на звание модного слова выдержало слово “гибель” – “Россия гибнет”, “на краю гибели”, “на шаг от гибели”, “грозит гибель” – во всех падежах склоняется это звонкое слово», – писал автор газеты интернационалистов[600]. Алармистская кампания «большой прессы», либеральных и консервативных газет Петрограда и Москвы становилась важным фактором, усиливая и оформляя тревожные настроения, сменявшие эйфорию мартовских дней. Речи Шульгина и Гучкова были созвучны этим новым настроениям, умелые политики своими выступлениями пытались тиражировать, усиливать и использовать их. Этим и объясняется острая реакция Церетели на речи Шульгина и Гучкова: лидер меньшевиков опасался распространения таких политических эмоций и стремился его ограничить. Это делает понятным и критические отклики Церетели и Русанова, и молчание «Рабочей газеты» по поводу выступления Керенского. Умеренные социалисты боялись, что речь «революционного министра» будет использована их противниками, ибо он точно и ярко выразил распространенное настроение. Один из известных журналистов писал: «Отовсюду несутся грозные предостережения. Они прозвучали в резолюциях всех последних армейских съездов, они с особенной, с трагической силой раздались из уст Керенского»[601].

Однако это настроение Керенский умело направил в иное русло, имея на своей стороне и «большую прессу», тиражировавшую ударные фрагменты его выступления, и издания конституционно-демократической партии, и некоторые газеты умеренных социалистов. Речь, оформлявшая политически выгодным для ее автора образом общественные тревоги и страхи, стала важным аргументом в пользу создания коалиционного правительства, привлечения социалистов во власть. Формируя общественное мнение и опираясь на него, Керенский принуждал колеблющихся лидеров Совета и либералов к соглашению. И – в отличие от авторов других «тревожных» посланий – оставлял своей аудитории надежду на успех революции. Он требовал решительных действий от «граждан», противостоящих «взбунтовавшимся рабам». Некоторые современники оценивали речь Керенского даже как некий знак «перелома»[602].

Эта речь оказала воздействие и на массы, ориентирующиеся на умеренных социалистов. Если разговоры о «гибели» и призывы к дисциплине, исходившие от либеральных и консервативных кругов, могли быть квалифицированы этими массами как «контрреволюция», то призыв Керенского никак нельзя было ни игнорировать, ни аттестовать подобным образом: устойчивая репутация революционного вождя блокировала такую интерпретацию. Патриотическую тревогу, выраженную и оформленную выступлениями Гучкова, статьей Андреева, другими многочисленными текстами о «гибели России», Керенский переключал на поддержку собственного курса.

С уходом Гучкова в отставку правительственный кризис вступил в новую фазу. Керенский активно участвовал в переговорах о создании коалиции, особое значение имело его давление на руководство Совета[603]. В ночь на 5 мая было создано новое правительство, в состав которого вошли лидеры меньшевиков и эсеров. Керенский стал главой военного и морского министерств. Примечательно, что его право на занятие этих должностей некоторые публицисты связывали с гражданской смелостью, которую он проявил при произнесении своей знаменитой речи:

Кто может сказать многомиллионной массе, хмелеющей от свободы: «Смирно», «Вперед»?

Никто, кроме одного. Только тот, кто решился, и даже не решился, а просто сказал всей стране: «Рабы!», он скажет: «Вперед!»

Это Керенский[604].

И в новой политической ситуации продолжали обсуждать речь Керенского. В. А. Маклаков 4 мая высказал предположение об источниках образа, использованного оратором:

…в какую бы форму мы ни облекли основную мысль: сказали бы мы так, как Керенский, перефразируя старинную «анафему» Ивана Аксакова, который воскликнул в минуту горя: «Вы не дети свободы, вы взбунтовавшиеся рабы!», будем ли мы говорить дипломатическим языком, как Временное правительство, которое объяснило, что социальные связи разрушаются скорее, нежели созидаются новые, каким бы языком мы ни говорили, под этими словами скрывается одна главная мысль: Россия оказалась недостойной той свободы, которую она завоевала.

Вряд ли Керенский был доволен такой трактовкой своей речи, однако его выступление было пригодно и для подобного использования. Маклаков указывал: «Мысль, что Россия может оказаться недостойной свободы, которую она получила, мысль эта заставила Керенского жалеть о том, что он раньше не умер, но эта мысль для других будет не разочарованием, а только подтверждением их прежних горьких сомнений»[605]. Этот фрагмент выступления Маклакова может быть понят и как скрытая критика Керенского, запаздывающего в своих оценках, к которым либералы пришли уже ранее[606].

Слова о «взбунтовавшихся рабах» стали известны буквально всем. И в других своих выступлениях Керенский говорил о «рабстве», описывая дореволюционные общественные отношения; революция рассматривалась им как «освобождение от рабства», а новая Россия представлялась страной, «сбросившей цепи рабства». Образ «рабов», превращающихся в «свободных граждан», был присущ его риторике.

Среди многочисленных и разнообразных откликов на речь Керенского выделяется письмо за подписями Вл. И. Немировича-Данченко, К. С. Станиславского, артистического персонала, рабочих, служащих и администрации Московского Художественного театра:

Речь, произнесенная Вами перед делегатами фронта 29-го апреля, потрясает душу всего коллектива Московского Художественного театра. Мы не можем найти слов, выражающих глубочайшее волнение, охватившее нас при чтении Вашей речи. Она поднимает из самых глубин души все, что есть в ней наиболее благородного, наиболее человечного, наиболее гражданского, – слезы умиления и скорби, восторг великой радости и преклонение перед силой правды Вашего вдохновенного сердца и Вашего проникновенного разума. <…>

Когда крик Вашей наболевшей, скорбной души призывает взбушевавшиеся страсти к высшей духовной дисциплине, к той прекрасной свободе, которая вместе с даром широких прав предъявляет и требования тяжелой ответственности, тогда в Вашем лице перед нами воплощается идеал свободного гражданина, какого душа человечества лелеет на протяжении веков, а поэты и художники мира передают из поколения в поколение. Тогда мы переживаем то высокое счастье, в котором сливаются воедино гражданин и художник.

И когда Вы с тоской восклицаете: «Мне жаль, что я не умер два месяца назад», нам хочется послать Вам не только наши слезы, наше умиление, наш привет, но и нашу горячую веру в то, что Ваш благородный, самоотверженный пафос не потонет в вихре гибельной смуты, что силы правящих и мудрость русского гения победят гражданскую разруху, что чудесные мечты обратятся в действительность и венцом Вашей жизни будет прекрасное, гордое величие России[607].

Театральные деятели компетентно оценили искренность и красоту, эмоциональное воздействие и воспитательное значение речи министра, который в их обращении предстает идеальным воплощением гражданских добродетелей, образцом для подражания. Неизвестный автор письма, подписанного виднейшими представителями русской культуры, стремился их авторитетом поддержать лидера в тяжелый момент.

Эти темы можно встретить и в других откликах на знаменитую речь. Художница Т. Н. Гиппиус, например, особо оценила искренность выступления министра. 30 апреля она сообщала своей сестре, писательнице З. Н. Гиппиус: «Сегодня очень Керенского речь хорошая в газетах, хотя трагическая: пот и кровь. Кровавый пот: “Томление духа”. Очень уважаю за “рыдающий тон” в речах»[608]. О крылатом выражении не давали забыть и известные писатели, цитировавшие его, – Н. Н. Брешко-Брешковский, А. Т. Аверченко, И. С. Лукаш[609]. Слова Керенского о «взбунтовавшихся рабах» нередко вспоминали в своей частной корреспонденции офицеры русской армии, что фиксировалось военной цензурой[610].

Тема солидарности со страдающим вождем нашла отражение и в резолюциях той поры. Так, авторы резолюции, направленной от 1-го дивизиона подводных лодок в Петроградский Совет, писали: «Мы слышали глубокую душевную скорбь друга трудового народа – товарища Керенского»[611].

В письме Московского Художественного театра отсутствует упоминание о «взбунтовавшихся рабах», которое особенно часто встречается в откликах на речь Керенского. Но оппозиция сознательных «свободных граждан» и недисциплинированных «взбунтовавшихся рабов» была важна в пропагандистском отношении и стала тиражироваться в различных текстах. Солдаты и офицеры батареи Кавказской стрелковой артиллерийской бригады заявляли: «В эти роковые дни да не будем мы подобны “толпе взбунтовавшихся рабов”»[612]. И в других резолюциях военнослужащие, провозглашавшие себя «свободными гражданами», противопоставляли себя «рабам». Показательна резолюция полкового комитета 724-го пехотного Любартовского полка: «Мы свободные граждане, а не былые подневольные рабы. <…> Вкусивши только свободы, мы снова станем рабами, рабами еще хуже, чем были так недавно… Мы прислушиваемся к другому голосу, голосу нашего нового военного министра Керенского, послушать которого призываем и вас»[613].

Особое значение образ «взбунтовавшихся рабов» имел при подготовке Июньского наступления. Оппозиция «рабов» и «граждан» все чаще использовалась Керенским и для оптимистичного утверждения – такого, какое он высказал, например, 24 мая, на заседании Cоветов 12-й армии: «Русская демократия – не рабы, русской демократии не нужно нагайки и кнута, чтобы до конца исполнить свой долг перед родиной»[614]. И в дальнейшем министр противопоставлял «сознательных граждан», стойких солдат революционной армии, «рабам», к которым он относил и дезертиров, и сознательных противников войны. Этот образ широко использовался комиссарами правительства, членами войсковых комитетов, публицистами. Если для Б. Савинкова – известного террориста, ставшего комиссаром Временного правительства на фронте, – идеальным воплощением «свободного гражданина» и отрицанием «раба» были бойцы ударных батальонов, готовые пожертвовать своей жизнью, то для Л. Андреева образцом нового человека стали солдаты карательных заградотрядов: «И разве вы не замечаете, как наряду с забунтовавшими рабами нарождается новый русский свободный человек? <…> Те позорные, кто бежал на фронте, сдавался и предавал, – это рабы вчерашнего черного дня. Те, кто удерживал их, кто погибал, не щадя себя, кто с окровавленным сердцем, но бестрепетной рукой расстреливал бегущих рабов, – это люди сегодняшнего дня, дети молодой свободы, просветлившей их разум и совесть»[615].

Влияние речи Керенского ощущалось и позднее. Историк Г. А. Князев писал 16 июля в своем дневнике: «Керенский умеет и говорить. Многие его выражения метки и колки. Все повторяют его слова о взбунтовавшихся рабах». Автор другого дневника пятью днями ранее комментировал приказ Керенского: «Вот ведь до чего дошло, до чего довели взбунтовавшиеся рабы – до восстановления смертной казни!»[616] Показательно, что этот образ проникает и в личные дневниковые записи.

Образы, найденные Керенским, использовали его сторонники, прославлявшие вождя. Характерный пример – одно из стихотворений П. А. Оленина-Волгаря:

<…>

Сам гражданин, ты видишь в русских

Не возмутившихся рабов,

Не себялюбцев, злых и узких,

А стойких граждан и борцов.

<…>

Зови же громче в бой священный

В решительный, последний бой,

Чтобы война – позор вселенной —

Была побеждена войной.

Зови нас жертвовать собою,

Но если на призыв борьбы

Мы не пойдем вперед с тобою,

Как малодушные рабы,

Тогда признай мечтою дикой

Свободы русской торжество

И, сбросив с плеч свой крест великий,

Поставь над родиной его!..[617]

Речь Керенского оказала воздействие на формирование различных образов вождя. Ранее уже отмечалось, что вождей Февраля, прежде всего М. В. Родзянко, именовали «вождями свободы», в ходу было и обращение «первый гражданин». Однако постепенно именно Керенский приобретает статус особого, уникального вождя. «Великим гражданином» называл его не только Сватиков. Оборонческая «Солдатская мысль» 4 мая приветствовала «великого гражданина» и «вождя демократа», а 5 мая Центральный комитет Петроградского союза вольнонаемных служащих всех главных управлений, учреждений и учебных заведений Военного и морского ведомства обращался к «Свободному Гражданину Великой свободной России»[618]. 6 мая и автор другой оборонческой газеты писал: «Теперь нам важно обязательно оправдать доверие этого великого гражданина и страдальца за судьбу своего народа. Мы должны доказать, что мы не “взбунтовавшиеся рабы”, а граждане, достойные своего великого вождя»[619]. Одновременное употребление подобного обращения по отношению к Керенскому разными людьми, в разных текстах, свидетельствовало и о повышении его статуса в ходе кризиса, и об укреплении авторитета вождя.

Информация о покушении на Керенского, поступившая в день его знаменитого выступления, общий болезненный вид политика, «крик души» в его речи – все это усилило мобилизацию заботы о вожде (уже упоминавшее направление в строительстве культа вождя). Известное соревнование в патриотической жертвенности можно наблюдать, сравнивая выступления больного Гучкова и страдающего Керенского, который становится жертвой покушений и носит руку на перевязи. Призывы беречь вождя присутствуют и в цитировавшихся выше письмах и резолюциях, и в газетных статьях.

В описании А. И. Солженицына министр юстиции, произносящий речь о «взбунтовавшихся рабах», предстает как честолюбец, желающий любой ценой добиться ораторского успеха. Отчеты, публиковавшиеся в газетах, позволяют дать такую интерпретацию, а состязание лучших думских ораторов, выступавших 27 апреля, действительно могло подтолкнуть Керенского к произнесению речи. Однако если рассматривать политический контекст этого выступления, то такая характеристика представляется недостаточной. Действия Керенского в конце апреля – начале мая 1917 года были серией последовательных шагов, направленных на создание правительственной коалиции умеренных социалистов и либералов, в которой сам он занял пост военного и морского министра, существенно усилив свое влияние. В исследовании З. Галили показано, что отставка Гучкова и общественная реакция на нее заставили Церетели и некоторых других меньшевиков изменить свою стратегию и пойти на создание правительства[620]. Речь Керенского также повлияла на состояние общественного мнения и в известной степени – на принятие этого решения.

Керенский проявил себя как упорный, энергичный и жесткий политик, использовавший уговоры и угрозы, закулисное давление и публичные выступления; его талант к воздействию на общественное мнение с помощью прессы был особенно востребован. Керенский умело изолировал своих политических противников и принуждал к компромиссам союзников, стремясь создать такую конфигурацию коалиции, которая была бы выгодна ему. Речь о «взбунтовавшихся рабах» была успешным тактическим ходом, способствовавшим достижению политических целей Керенского, эта продуманная импровизация весьма удачно вписывалась в его сценарий борьбы за власть. Выступление было сопряжено с известным риском: оно отнюдь не улучшало отношений оратора с лидерами меньшевиков и эсеров. Однако этот риск был оправдан и, скорее всего, просчитан: умеренные социалисты не могли открыто и резко критиковать Керенского, ибо он продолжал оставаться необходимым для них союзником и кумиром масс.

Введя в употребление образ «взбунтовавшихся рабов», Керенский вооружил активистов разного уровня тем риторическим оружием, которое стало использоваться во всевозможных конфликтах. Одновременно он обогатил свою репрезентацию «вождя революции»: опираясь на репутацию «первого гражданина», способствовал формированию образа «великого гражданина», противостоящего и «старому режиму», и «взбунтовавшимся рабам». Его многочисленные сторонники, преследуя собственные интересы, формировали этот образ, укрепляя авторитет «революционного министра». Керенский становился образцом для граждан России, желавших избавиться от «оков рабства», превратиться в настоящих «граждан». Вождь, воспитывающий в гражданском духе народ, обличая «взбунтовавшихся рабов» и одновременно предлагая образец гражданского поведения, пример для подражания, – создавая такой образ, Керенский укреплял свой авторитет, получал дополнительный властный ресурс.

Керенский-мемуарист, «забывая» поведать читателям о своей самой знаменитой речи, сознательно искажал образ Керенского-политика 1917 года. Можно только гадать о причинах подобной самоцензуры. Не исключено, что автор воспоминаний хотел преодолеть репутацию «человека слов», «говорителя», закрепившуюся за ним в мемуарной и исследовательской литературе, и потому предпочитал вспоминать не о «словах», произнесенных им, а о «делах». Возможно и то, что Керенский не был заинтересован в полной и точной реконструкции своей упорной борьбы за усиление собственного влияния. Он желал создать романтический автопортрет благородного революционера-идеалиста, которому чужда расчетливая борьба за власть, свойственная политиканам, преследующим узкие партийные интересы. Керенский ввел в заблуждение многих мемуаристов, писателей и историков – они недооценили его способности жесткого политика, который манипулировал и своей аудиторией, и прессой, и партнерами по переговорам, настойчиво принуждая общество к выгодному для себя соглашению либералов и умеренных социалистов.

Глава III. Вождь революционной армии

1. «Железная дисциплина долга»

В ночь на 30 апреля военный и морской министр А. И. Гучков подал в отставку. А днем он публично объявил о своем решении делегатам фронта, которые накануне слушали и его выступление, и затмившую его речь Керенского о «взбунтовавшихся рабах». Прошение об отставке Гучкова принял Керенский, исполнявший в этот день обязанности министра-председателя[621]. Правительственный кризис вступил в новую фазу. Возобновились переговоры о коалиции, которую еще 28 апреля отверг Исполнительный комитет Петроградского Совета. На Совет оказывалось давление, и Керенский играл здесь особую роль – газеты сообщали, что его выступление в Исполкоме Совета произвело на собравшихся «большое впечатление»[622].

Политик участвовал в переговорах и пытался воздействовать на общественное мнение, решая важные для себя политические задачи и укрепляя свой авторитет (в ходе Апрельского кризиса и у социалистов, и у либералов появились основания обвинять его в нелояльности). Возникли слухи, что новым военным министром станет именно Керенский, – журналисты, аккредитованные в Министерстве юстиции, фиксировали их уже днем 30 апреля. Возможно, подобные вести намеренно распространяли сотрудники министра. Корреспонденты, находившиеся в Военном министерстве, отмечали такие разговоры и в этом ведомстве. Называли и другого кандидата – инженера П. И. Пальчинского, выдвинувшегося в дни Февраля и имевшего репутацию хорошего организатора. В качестве возможных руководителей Морского министерства назывались также меньшевик М. И. Скобелев и командующий Черноморским флотом адмирал А. В. Колчак[623]. Но, по сообщениям прессы, чаще упоминали Керенского[624]. Напряженные переговоры о создании коалиционного правительства еще продолжались, а газеты уже писали о назначении Керенского как о деле вполне решенном, которое, «как ожидают, в значительной степени укрепит дисциплину в войсках и будет способствовать ослаблению дезорганизации наших вооруженных сил. Сам Керенский, судя по отдельным его разговорам, смотрит на положение дел оптимистично»[625]. Керенский и Пальчинский действительно рассматривались в качестве претендентов на пост военного министра – именно эти кандидатуры называл верховный главнокомандующий, генерал М. В. Алексеев. Уже 2 мая газеты сообщали, что штаб верховного главнокомандующего признал кандидатуру Керенского на пост военного и морского министра «для настоящего момента весьма своевременной»[626].

3 мая Керенский приступил к исполнению новых обязанностей, хотя формально еще возглавлял Министерство юстиции. В этот день он встречал прибывших для совещания с министрами военачальников – в столицу приехали генерал Алексеев, главнокомандующие фронтами: Юго-Западным – генерал А. А. Брусилов, Северным – генерал А. М. Драгомиров, Западным – генерал В. И. Ромейко-Гурко и начальник штаба Румынского фронта генерал Д. Г. Щербачев (главнокомандующим фронта считался румынский король). Полководцы не скрывали от политиков тревожного положения в действующей армии, которое проявлялось в массовом братании солдат с противником и дезертирстве[627]. Публично поддержав кандидатуру столь популярного лидера, как Керенский, генералы исходили из своих интересов: лишь влиятельный министр мог осуществить нужные преобразования в вооруженных силах.

В прессе появились и мнения отдельных военачальников. Генерал Алексеев заявил: «Назначение А. Ф. Керенского на пост военного министра будет принято в армии очень сочувственно. Как офицеры, так и солдаты относятся к нему с большим доверием. Они знают, что он обладает сильным характером и тем принесет армии большую пользу». Генерал Ромейко-Гурко отметил: «Я не стану говорить о громадной популярности Керенского в армии. Солдаты прежде всего считаются с подписью этого члена правительства»[628]. Красноречив был и генерал Брусилов: «А. Ф. Керенский – именно тот человек, который нужен России в настоящий момент на таком ответственном посту, как пост военного министра»[629]. В том же духе выступал и генерал Щербачев: «Вы слышали голос коалиционного министерства, особенно сильно и рельефно раздавался голос всеми нами уважаемого и популярного министра Керенского»[630]. Важно привести эти цитаты: довольно скоро генералы изменят свое мнение о Керенском, но в те дни они надеялись на его популярность и влияние и стремились всячески укрепить его авторитет. Показательно, что именно популярность кандидата, доверие к нему солдат считались необходимыми качествами для занятия должности военного министра, а верховный главнокомандующий отметил и «сильный характер» Керенского. Такое ответственное заявление основывалось на сложившейся к тому времени репутации министра. Поддержка со стороны генералов была важна для Керенского: штатский человек, считавшийся антимилитаристом, отчасти заслуженно, он возглавил военное ведомство огромной страны в разгар грандиозной войны.

Прославление министра стало важной задачей сторонников продолжения войны. Уже 7 мая «Солдатское слово» опубликовало письмо некоего солдата своей матери: «А во главе министерства военного и морского стал наш народный вождь и герой, великий борец за права русского народа А. Ф. Керенский»[631]. Существовало ли такое письмо в действительности? Во всяком случае, именно так, по мнению газеты, должны были реагировать на назначение министра настоящие солдаты, истинные патриоты. Весть эта должна была вызвать восторг у людей разной политической ориентации; крымская газета так описывала атмосферу митинга конституционно-демократической партии: «“Товарищи! Товарищи! Слушайте: военным министром назначен наш товарищ Керенский! Ура!” Взрывом загремело жгучее “ура” и аплодисменты! Несколько минут все стояли, аплодировали и кричали “ура!”»[632]. Еще до публикации программы министра люди с энтузиазмом приветствовали его назначение: репутация популярного политика работала на него.

Составители резолюции, направленной Керенскому от лица команды дредноута «Севастополь», одного из наиболее мощных кораблей флота, писали:

Горячо приветствуем Вас с вступлением на новый, весьма ответственный и трудный пост и от души желаем Вам крепости сил и успехов.

Мы гордимся, что ныне имеем у руля управления такого кормчего, на которого обращены взоры всего мира. Вы наш вождь. Мы Вам беззаветно верим. Ведите нас на борьбу за братство, равенство и свободу не только России, но и всех порабощенных народов[633].

Образ революционного «кормчего» использовали в то же самое время и моряки линкора, базировавшегося в Одессе. Матросы, офицеры и командир судна направили приветственную телеграмму «товарищу рулевому государственного корабля революционной России», «ведущему корабль мимо рифов анархии и отмелей реакции и открывшему первым берег демократической республики»[634].

Если одна резолюция выделяла задачу активизации военных действий под руководством признанного вождя, а другая акцентировала внимание на обеспечении революционного порядка, то резолюция президиума Московского Совета солдатских депутатов делала упор на сотрудничестве министра с выборными организациями: «Московский Совет солдатских депутатов приветствует военного и морского министра-социалиста Керенского, твердо веря, что при дружной поддержке солдатских организаций будет создана стройная и мощная революционная армия, выступающая в тесном и полном единении с Советом рабочих и крестьянских депутатов на защиту родины»[635].

Киевский военно-республиканский союз послал Керенскому телеграмму, в которой выражал уверенность в том, «что творческие силы революции, объединившиеся вокруг министра, создадут власть, способную защитить свободную Россию от всех ее врагов, закрепить завоевания революции и довести страну до Учредительного собрания»[636]. Именно военный министр, а не глава Временного правительства и не какой-либо иной политический деятель воспринимался как центр объединения «творческих сил революции». Некоторые русские патриоты, не являвшиеся социалистами, – а судя по тексту, именно такой была позиция этой организации, – считали укрепление личной власти министра условием политической консолидации. По свидетельству же газеты, отличавшейся особым энтузиазмом в прославлении Керенского, депутат Совета города Режица заявил на заседании Трудовой группы в Петрограде, что для спасения фронта от анархии «нужна сильная власть, которая в лице А. Ф. Керенского найдена»[637]. Новый военный министр и здесь изображался как сильный политик, представляющий всю правительственную власть.

Эти примеры позволяют выделить нюансы в различных положительных откликах на назначение Керенского. Авторы резолюций стремились использовать новую обстановку, возникшую в связи с назначением политика на высокий пост, – использовать для лоббирования наиболее важных для себя решений. И список последних отнюдь не ограничивался указанными выше. Лидера описывали в резолюциях по-разному, однако во всех случаях составители этих описаний, как и редакторы изданий, публиковавших подобные тексты, желали укрепить авторитет министра, выделяя в нем разные, но неизменно положительные качества. Сам же Керенский стремился не обманывать ожиданий своих сторонников и «справа», и «слева» – он хотел заручиться поддержкой и авторитетных генералов, и влиятельных представителей Советов и комитетов; нужна была ему и помощь широкого спектра изданий, представлявших не только умеренных социалистов и либералов, но и часть консерваторов. И это ему удавалось: газеты разных направлений публиковали отзывы профессиональных военных, известных политиков, предпринимателей, деятелей искусства, поддерживавших его назначение.

Уже 3 мая министр выступил на соединенном заседании комиссий по выработке положений, касающихся военно-морского быта, и по пересмотру военно-судебных уставов. Риторика выступления учитывала настроения левых кругов: «…такого строя, свободного и демократического, какой сейчас имеется в России, не имеет ни одно государство в мире». Министр счел нужным указать на новые принципы осуществления власти: «…мы хотим лучше умереть, но не опозорим себя применением физической силы, пока она не нужна и пока она не признана необходимой самим народом». В ретроспективе подобные высказывания выглядят наивными, однако именно таких слов ждала аудитория Керенского – недаром это заявление было прервано одобрительными возгласами. Вопрос о правительственном соглашении еще не был решен, и Керенский стремился убедить лидеров умеренных социалистов пойти на компромисс. Его выступления следует рассматривать в контексте актуальных политических задач: он стремился успокоить своих левых союзников, обосновывая необходимость коалиции. В то же время министр находил нужные слова и для генералов: «…в настоящее время отказ России наступать уже дал результаты, дал возможность Германии, братаясь на нашем фронте, остановить весьма серьезное французское наступление. Мы достигли обратных результатов – стремясь, и совершенно искренно, приблизить мир, мы его отдалили, потому что мы усилили в Германии не демократические слои населения, а слои безответственной бюрократии и юнкерского класса населения». Керенский пытался мобилизовать те настроения тревоги, которые были выражены в речи Гучкова о «гибели» России и в его собственном выступлении о «взбунтовавшихся рабах»: «…государство в опасности в буквальном смысле этого слова»[638].

Первые же действия нового министра давали представление о его планах реорганизации вооруженных сил. Текст его приказа от 5 мая гласил:

Взяв на себя военную власть государства, объявляю:

1. Отечество в опасности, и каждый должен отвратить ее по крайнему разумению и силе, невзирая на все тяготы. Никаких просьб об отставке лиц высшего командного состава, возбуждаемых из желания уклониться от ответственности в эти минуты, я поэтому не допущу.

2. Самовольно покинувшие ряды армии и флотских команд должны вернуться в установленный срок (15-го мая).

3. Нарушившие этот приказ будут подвергнуты наказаниям по всей строгости закона[639].

Таким образом, первым объектом революционного дисциплинирования новый министр назвал генералитет. Тем самым он заручался поддержкой социалистов, членов войсковых комитетов, которые подозрительно относились к командному составу. Газеты умеренных социалистов выражали надежду, что новый министр очистит командный состав от «недостойных элементов»[640]. Но этим пунктом, предупреждавшим нелояльных или безответственных начальствующих лиц, предварялся фрагмент приказа, который требовал борьбы с дезертирством, а именно этого ждали от министра военачальники[641]. Современники отмечали не только содержание приказа, но и новый для данного политика «державный» стиль документа: в качестве главы военного ведомства Керенский корректировал свою репрезентацию «сильного политика» и менял риторику.

Приказ был встречен с энтузиазмом многими: такие оценки можно встретить и в пропагандистских изданиях, и в резолюциях, и в документах личного происхождения. Современники, которых нельзя было заподозрить в восторженном отношении к революции, в своих дневниковых записях положительно оценили приказ: «Приказ министра Керенского. <…> Давно пора!» (Ф. Я. Ростковский); «Керенский начал молодцом. Вот его первый приказ…» (Н. П. Окунев)[642]. Впрочем, некоторые считали, что министр недостаточно жестко формулирует свои задачи. Корпусной военный врач отмечал в дневнике: «Керенский на крестьянском съезде обещал насадить в армии железную дисциплину. Пошли ему, Господи! Но первый его приказ по армии и флоту звучит пока довольно решительно и строго в отношении высшего командного состава, в отношении же серой массы – всех этих “летчиков”, дезертиров – сравнительно мягко и сентиментально. А назрела острая необходимость в противоядных средствах против отравляющей народный и армейский организм анархии»[643].

Некоторые армейские организации рапортовали о готовности установить новую дисциплину. Комитет 2-й армии, обращаясь к Керенскому, сообщал, что, «с восторгом выслушав первый приказ первого революционного военного министра в России, горячо приветствует твердую волю и властный призыв своего вождя к спасению родины и торжеству революции. Совет уверен, что армия приложит все силы и не дрогнет в тяжелой борьбе во главе с народным героем»[644]. Это приветствие содержит несколько важных характеристик. Керенский именуется не «первым военным министром-социалистом» (как именовали его в других обращениях), но «первым революционным военным министром», т. е. предполагается, что его предшественник, Гучков, таковым не был[645]. Приказ демонстрирует «твердую волю» министра. Наконец, Керенский именуется «народным героем». Очевидно, такую характеристику сделала возможной уже сложившаяся революционная репутация политика, ибо в качестве военного министра он проявить героизм и твердость воли еще не мог.

В то же время в приветствии Исполнительного комитета Совета солдатских и офицерских депутатов района штаба Румынского фронта (такое название указано в публикации этого документа) была выделена задача установления правильного воинского порядка. Исполком, обращаясь к Керенскому, постановил: «…приветствовать Вас как первого министра-социалиста: выражая полное доверие и нашу готовность всеми силами поддержать Вас, взявшего на себя бремя власти в тяжелое время, переживаемое отечеством, верим, что Вы, опираясь на демократию России и нашу военную мощь, не остановитесь перед принятием самых решительных мер против лиц, нарушающих воинский порядок, какое бы место они ни занимали и как бы ни было велико их число»[646]. Иными словами, комитет призвал министра опираться на Советы и комитеты и поддержал его и в возможном противостоянии с высокопоставленными начальниками, и в борьбе с дезертирами.

В другой свой приказ, изданный также 5 мая, Керенский включил обращение съезда делегатов фронта – того самого собрания, которому была адресована речь о «взбунтовавшихся рабах»[647]. Военный министр, «министр-демократ» укреплял свою власть в вооруженных силах, опираясь на авторитет представительного форума фронтовиков-активистов.

В качестве своих ближайших помощников Керенский избрал нескольких сравнительно молодых офицеров Генерального штаба, с которыми сотрудничал и ранее. (Энергичные полковники, со своей стороны, способствовали тому, чтобы пост военного министра достался именно Керенскому.) Некоторые современники скептически наблюдали за подобным стремительным карьерным ростом[648]. Можно, однако, предположить, что у сверстников этих помощников Керенского подобные назначения пробуждали надежду на быстрое продвижение в условиях революции. Первые приказы нового военного министра давали и иные ободряющие сигналы храбрым и инициативным солдатам и офицерам. Так, приказ, подписанный 6 мая, открывал возможность производства в прапорщики тем унтер-офицерам, которые принимали непосредственное участие в боевых действиях. В газете Военного министерства это нововведение интерпретировалось как «демократизация армии»[649].

В тот же день, 6 мая, Керенский встретился с Ф. М. Онипко, депутатом I Государственной думы и членом партии социалистов-революционеров, который после падения монархии возвратился из эмиграции. Онипко получил должность правительственного комиссара на Балтийском флоте. Затем последовали и другие назначения. Сенсацией стало получение известным террористом и писателем Б. В. Савинковым должности комиссара 7-й армии. Назначение комиссарами лиц, имевших революционную репутацию, авторитетных для Совета и армейских выборных организаций, было связано с важной политической победой министра: Петроградский Совет стремился назначать собственных комиссаров, но Керенский убедил лидеров Совета в том, что в каждой армии должен быть только один комиссар, подчиненный военному министру[650].

На должность помощника начальника Петроградского военного округа был поставлен бывший прапорщик, эсер А. И. Козьмин, который в 1905 году являлся одним из руководителей «Красноярской республики». В 1912 году Козьмин вернулся из эмиграции и был осужден (Керенский содействовал его защите в суде). Газета социалистов-революционеров так аттестовала Козьмина, произведенного в поручики: пострадал за демократию, «хорошо знаком с правилами революционной дисциплины, которую он сумеет привить войскам Петроградского округа»[651].

Письмо Керенского Козьмину было опубликовано ведущими газетами. Оно содержало важные темы, которые получили развитие при обосновании политики министра:

Красное знамя труда, гордо поднятое Петроградским гарнизоном, развевается над всей Россией.

На мне как на военном и морском министре-социалисте лежит обязанность создать демократическую армию, твердую своей дисциплиной и спаянной революционною мыслью – вести человечество по пути к общей цели демократии, как нашей, так и союзной: [к] миру всего мира и созданию жизни на основах труда и справедливости. Демократическая армия должна добиться этих целей путем самых решительных действий, которые только и могут привести к быстрому достижению идеалов демократии и народных стремлений.

Для создания такой армии особенно важно установить правильные отношения между командным и солдатским составом – отношения полного взаимного доверия и понимания, легшие в основу новой дисциплины, без которой немыслимо существование армии[652].

Военный министр рисовал картину революционной армии, которую следовало преобразовать в мощные демократические вооруженные силы на основе новой дисциплины, чтобы распространить революционную миссию России на «все человечество». Залогом такой дисциплины являются «правильные» отношения между командирами и подчиненными. Именно министр-социалист призван реализовать эту задачу, а его идеальным сотрудником станет ветеран революции, «старый солдат», осужденный старым режимом. «Демократизированная» армия сможет перейти к «самым решительным действиям», т. е. начать наступление, чтобы достичь демократического мира. Сторонники продолжения войны могли увидеть в письме обязательство по подготовке наступления, а социалистов привлекала революционная риторика (недаром это письмо подробно цитировали ведущие социалистические газеты). Задачи дисциплинирования армии решались с помощью ссылок на авторитетный язык революции, на революционную репутацию исполнителя и на собственный уникальный статус социалиста, ставшего военным министром.

Открытое письмо Керенского, его приказы и речи можно было интерпретировать по-разному. Порой акцент ставился на необходимости срочного достижения «мира всего мира». Например, общее собрание выборных от солдат, чиновников и офицеров Петроградского разгрузочного 127-го батальона горячо приветствовало нового военного министра и выражало уверенность, что «вступление социалиста на столь ответственный и трудный в настоящее время пост придвинет развязку и окончание войны». «Да здравствует единение армии с новым министром-товарищем!» – провозглашали представители батальона. Показательно, что это обращение было напечатано в главной газете социалистов-революционеров[653]. Очевидно, такая интерпретация выступлений Керенского соответствовала позиции части партийного руководства.

Серия публичных речей военного министра должна была пропагандистски обеспечить его преобразования в вооруженных силах. В день издания своих первых приказов, 5 мая, он выступил на представительном форуме – Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов: «Я никогда не был в военной среде. Я никогда не испытывал, что такое дисциплина, но тем не менее я намерен установить железную дисциплину в армии…» Обращаясь к аудитории, поддерживавшей социалистов, Керенский ссылался на авторитет ветеранов освободительного движения и признанных партийных лидеров. Указывая на членов президиума, он заявил: «Вы должны помнить, что заодно с нами наши старые учителя…». Выступление нашло отклик у восторженных депутатов. Как уже отмечалось, солдат, обладатель боевых наград, вынес на эстраду кресло и обратился к Керенскому с просьбой разрешить поднять его на руки. Солдат заверил «нашего вождя» в своей поддержке и поклялся, что армия пойдет в бой по его призыву[654]. Поддержка съезда была важна для Керенского, и депутаты оправдали его ожидания, приняв соответствующую резолюцию: «Нам надо идти вместе с нашим новым военным и морским министром Керенским, которому мы всецело должны доверить судьбу и счастье России, который поведет нашу армию к славе и почетному миру»[655]. Резолюция не говорила прямо о наступлении, но явно могла интерпретироваться как призыв к решительным боевым действиям.

На следующий день министр выступил на митинге делегации Черноморского флота. (Благодаря политическому маневрированию адмирала Колчака Севастополь на какое-то время стал центром консолидации оборонцев; командование и местные организации полагали, что оборонцы смогут содействовать «оздоровлению» ситуации на фронте и в тылу; делегация получила политическую и финансовую поддержку в Петрограде.) Вряд ли по случайному совпадению на страницах нескольких столичных газет как раз в день митинга была опубликована важная политическая резолюция из Севастополя, адресованная Керенскому:

Делегатское собрание Черноморского флота, гарнизона и рабочих громким и единодушным «ура» встретило известие о принятии Вами поста военного и морского министра. <…>

Служите Родине так, как Вы служили до и после революции.

Никакие темные силы не подорвут неограниченного к Вам доверия народа.

Верим и будем верить, что Вами сделанное и сказанное будет на благо демократии нашей и всего мира, и заявляем, что мы обязуемся беспрекословно исполнять все Ваши приказы[656].

Энтузиазм по поводу того, что на пост министра назначен революционный политик, противостоящий «темным силам», подразумевал беспрекословную дисциплину. Именно такие настроения должен был пробудить у военнослужащих митинг черноморцев в Петрограде. И на этом мероприятии Керенский в качестве примера для солдат новой России приводил «железную дисциплину» испытанных «борцов за свободу»: «Мы, революционеры, могли совершить свою работу только при условии железной дисциплины, при полном и безусловном подчинении руководящим органам». От своих слушателей Керенский требовал решительной поддержки: «…все вы по одному только моему зову, закрыв глаза, пойдете за мной туда, куда я вас позову». Многие голоса отвечали: «Пойдем! Пойдем!» Гремели аплодисменты, раздавались крики «ура!»[657].

В тот же день Керенский произнес речь перед служащими Морского министерства. И здесь он обосновывал необходимость «железной дисциплины, основанной на взаимном доверии». Причем многозначительно отметил: «Нашей армии предстоит великая задача». Это могло быть воспринято как призыв к наступлению. Слушатели приветствовали оратора, он на руках был вынесен из зала[658]. О том же говорил Керенский и на митинге, посвященном «Займу свободы»: «При сильной воле и железной дисциплине свободная Россия укрепит свою свободу!»[659]

Тема «железной дисциплины», основанной на патриотических и революционных традициях, звучала в выступлениях Керенского с первых же дней его министерства. Если верить отчетам, аудитория с энтузиазмом встречала такие призывы. Однако следовало донести данное послание и до солдат столичного гарнизона, которые внушали правительству особые опасения. 7 мая Керенский начал посещать войска, его сопровождал Козьмин. Пресса уделяла повышенное внимание смотру запасного батальона гвардейского Волынского полка – первой воинской части, поддержавшей революцию 27 февраля, – этот смотр имел особое символическое значение. И вновь министр говорил о «железной дисциплине»: «Я требую дисциплины – не прежней, бессмысленной дисциплины, а дисциплины, основывающейся на доверии друг к другу, на сознании долга перед родиной». В тот же день Керенский посетил запасные батальоны других гвардейских полков. Смотры быстро превращались в митинги, всюду министр произносил речи, везде призывал к «железной дисциплине», основанной на взаимном доверии. В некоторых полках он указывал на их «исторические заслуги», обращая внимание на те части, из которых вышли декабристы[660].

Стремительное посещение полков продолжалось и на следующий день, энергия министра вызывала восторг у его сторонников[661]. Уже в 8 часов утра Керенский, передвигавшийся на автомобиле, посетил Гвардейский экипаж, в 8:30 приветствовал солдат запасного батальона гвардейского Кексгольмского полка, в 9 часов добрался до гвардейцев Финляндского полка, а через пятнадцать минут выступал перед личным составом 180-го запасного пехотного полка. Затем министр покинул Васильевский остров и поспешил на Выборгскую сторону. В 9:40 наступила очередь запасного батальона Гренадерского полка, в 10 часов Керенский приветствовал гвардейцев Московского полка, а через пятнадцать минут появился в 1-м пулеметном полку – наиболее радикально настроенной войсковой части гарнизона. Тут министр пробыл дольше, но уже в 10:40 оказался в Самокатном батальоне. После чего направился в распоряжение 1-го запасного пехотного полка, где ему был оказан особенно горячий прием. Там Керенский произвел в генеральский чин полковника К. Ф. Неслуховского, который в дни Февраля первым привел свою часть к Таврическому дворцу. Нескольких подпрапорщиков министр произвел в офицерский чин, восторженные солдаты вынесли его на руках к автомобилю. Показательны и обращения к Керенскому представителя полка: он назвал министра не только «вождем русской демократии», но и «вождем русской армии». Неслуховский же заявил: «Мы наполнены глубокой верой в нашего вождя»[662].

В тот же день, 8 мая, Керенский принимал депутации, участвовал в заседании Временного правительства, а также выступил на съезде офицерских депутатов и поздравил гардемаринов Морского училища, которые производились в офицеры. Министр призвал юных мичманов быть «старшими товарищами матросов, имеющих одинаковые с ними гражданские права». Молодые офицеры ответили громовыми криками «ура» и пением «Марсельезы», а потом и они несли Керенского на руках до автомобиля[663]. В политически важной речи перед делегатами офицерского съезда министр развивал те же темы – необходимость «железной дисциплины», обращение к революционным традициям. Керенский вновь указывал на дисциплину революционеров как на образец новой дисциплины новой армии, но в этой речи данная тема увязывалась с обоснованием права министра требовать «железной дисциплины» от подчиненных. И это право вновь обосновывалось биографией нового главы военного ведомства:

Я пришел из чужой для вас среды, я никогда не носил военного мундира. Но я прошел школу железной дисциплины в революционной партии. Там мы так же, как вы теперь, давали клятву победить или умереть во имя свободной России. В армии профессиональных революционеров были свои офицеры и солдаты. Все были равны, и все одинаково уважали друг друга. Во имя долга и сознания необходимости подчиниться одним и указывая путь другим, мы подчинялись своим офицерам. И обязанность офицеров мы понимали как привилегию нести двойной труд и двойную ответственность. В армии свободных сынов свободной России не может быть никого, кто бы не пользовался полнотою гражданских прав. Я требую от всех исполнения своего долга.

Керенский закончил свою речь призывом к делегатам: «Вы должны пойти с открытым лицом и с открытым сердцем к своим солдатам, и вы найдете путь к воссозданию армии. Тогда вы поймете, какое счастье быть офицером революционной, свободной армии. Об этом счастье не мог мечтать ни один из ваших предков. Прочь уныние и разочарование!» Восторженные офицеры, в свою очередь, усадили министра в кресло и пронесли по всему залу к выходу. Председатель съезда заявил Керенскому при одобрении депутатов: «Мы все, как один человек, скажем министру: пусть он возьмет нашу волю и направит туда, где она нужна для блага России. Да здравствует А[лександр] Ф[едорович] Керенский!»[664]

Интересно, что главная газета партии социалистов-революционеров подвергла эту речь Керенского редактированию: из нее исчезло упоминание о декабристах. Существенно сокращен был и автобиографический фрагмент речи – Керенский не предстает в данной публикации как ветеран освободительного движения. В то же время приведено описание восторженного приема, оказанного Керенскому депутатами: «А. Ф. Керенского съезд встретил и проводил бурной овацией и избрал своим почетным председателем». Однако упоминание о том, что офицеры подняли министра на руки, в этом тексте отсутствует[665]. Можно предположить, что публикация отражала непростые отношения между министром и ветеранами той партии, членом которой он считался. Вместе с тем в своем следующем отчете о столичном офицерском съезде «Дело народа» поместило и фрагмент выступления депутата съезда, войскового старшины А. И. Дутова, который заявил, что «казачество поддерживает народных вождей во главе с народным министром А. Ф. Керенским»[666]. Будущий лидер Белого движения предлагал тем самым некую иерархию «народных вождей» (прочие вожди не назывались), где военному министру отводилась роль главного вождя.

Каков же был эффект от кратковременных визитов министра в войсковые части Петроградского гарнизона? Козьмин писал о смотре запасным батальонам Преображенского и Павловского полков: «Во время прохода на приветствия Керенского или совсем не отвечали, или на роту раздавалось несколько голосов. Это несколько смутило как Керенского, так и его свиту. Но объяснили это тем, что трудно отвечать на ходу, и успокоились. Но показатель был важен. Мы видели, как проходили не солдаты перед своим главою, когда каждое слово, обращенное к ним, вызывает невольный отклик от всего существа, а вооруженные люди, показывающие своему товарищу, как ходят с ружьями на плечах»[667]. Можно объяснить недостатки смотра падением дисциплины и слабостью строевой подготовки – так, скорее всего, и было. Но, возможно, влияние оказывала и новая, непривычная манера смотров, по воле Керенского превращавшихся в политические митинги, во время которых солдаты покидали строй и окружали министра, произносящего речи.

Однако для граждан России главным источником информации о посещении Керенским полков гарнизона являлись газетные сообщения, а они нередко были восторженными (да и Козьмин пишет о «большом энтузиазме»). Корреспонденты, например, извещали, что солдаты преподнесли министру букет красных роз, а его речь «была покрыта единодушным “ура” тысячи голосов и бурными рукоплесканиями», раздавались крики: «Да здравствует военный министр!» Читателям сообщалось, что преображенцы церемониальным маршем, рядами проходили перед министром, который приветствовал их: «Хорошо идете, товарищи»[668]. Это отличалось от описания, оставленного Козьминым. К тому же выступления Керенского перед солдатами даже тех войсковых частей, которые станут эпицентрами движения в дни Июньского и Июльского кризисов, не вызвали никаких эксцессов – о каковых наверняка оповестили бы большевики и другие оппоненты министра. (Через месяц такие визиты главы военного ведомства в эти полки уже вряд ли были бы возможны.)

Некоторые петроградские запасные батальоны посылали в те дни на фронт пополнения. Можно предположить, что призывы Керенского сыграли в этом известную роль. Корреспондент одной из газет спросил у солдат маршевой роты, направлявшейся на железнодорожный вокзал под флагом, на котором было написано «Война до победного конца»:

– Вы какого полка, товарищ?

– Мы гвардия Керенского, – отвечает солдат.

– Все его, – подхватывает другой, – из огня революции идем в огонь окопов[669].

Возможно, корреспондент приукрасил историю, а то и вовсе выдумал ее, но определенно можно утверждать, что активисты использовали имя столь авторитетного человека, как Керенский, при организации пополнений для действующей армии. Так, маршевая рота запасного батальона Московского полка, в котором вопрос об отправке на фронт уже в это время вызывал острые конфликты, шла на вокзал с красным флагом, и на нем красовался призыв: «Привет и доверие гражданину Керенскому – гордости революционной демократии». А флаг маршевой роты Петроградского полка был украшен лозунгом: «Доверие Керенскому»[670].

Представители военных организаций рапортовали о выполнении указаний министра. Делегат одного из армейских корпусов заявил на заседании Городской думы Москвы: «…армия, верная велениям вождя Керенского, внедряет необходимую дисциплину…»[671]. Заявление не соответствовало действительности. Верил ли сам оратор своим словам? Во всяком случае, многие его слушатели хотели в них верить.

Керенский стал военным и морским министром благодаря поддержке, оказанной ему и главными военачальниками, и умеренными социалистами, опиравшимися на войсковые комитеты. Репутация «народного вождя», «героя свободной России», «великого борца за права русского народа», «стойкого и вдохновенного борца за свободу всей русской демократии», «министра-гражданина» и «министра-социалиста» была важным политическим ресурсом, который обеспечил этому назначению широкую общественную поддержку.

Итак, первые речи и приказы Керенского содержали требование «железной дисциплины», дисциплины нового типа, при этом он обращался к авторитету революционной традиции. Первоочередными задачами министр считал борьбу с дезертирством и создание условий для продвижения храбрых и инициативных военнослужащих. В некоторых текстах Керенского упоминалось и о возможности наступления российской армии (о том же говорилось и в декларации коалиционного правительства). Генералы и «комитетчики» поддержали данный курс своим авторитетом (мнение генералов было важно для офицеров, а поддержка со стороны членов комитетов имела огромное значение для воздействия на солдат). Сложно замерить степень этой поддержки, однако в то время никто публично не подвергал сомнению сообщения о проявлениях энтузиазма: по мнению представителей той разнородной коалиции, которая приветствовала идею установления «железной дисциплины» и подготовку наступления, подобный эмоциональный фон был необходим. Участники этой коалиции различались по своим взглядам, но одинаково стремились, поддерживая авторитет Керенского, укрепить свой собственный авторитет. Они преследовали разные цели, по-разному расставляли политические приоритеты, интерпретируя выступления министра выгодным для себя образом. Одни пытались подготовить условия для наступления, другие – укрепить авторитет комитетов, а энергичных карьеристов, желавших воспользоваться назначением Керенского в своих интересах, можно было найти во всех лагерях.

Не все настроения сторонников министра нашли выражение в публичных выступлениях. Документы личного происхождения содержат свидетельства того, что высокопоставленные военные и политики в эти дни рассматривали назначение Керенского как последний шанс на установление дисциплины в вооруженных силах. Разные люди независимо друг от друга в разных ситуациях использовали схожие слова. Адмирал В. М. Альтфатер писал 12 мая морскому офицеру М. Б. Черкасскому: «Единственная логическая надежда у меня – это на авторитет и талант Керенского и на партию социалистов-революционеров и трудовиков, т. е. на разумные социалистические организации, если им удастся взять в свои руки эту темную массу и вложить в нее здоровый и спокойный здравый смысл государственности, тогда бы дело выгорело и все может восстановиться»[672]. Министр иностранных дел М. И. Терещенко указал генералу Куропаткину, что «Керенский и его поездка на фронт – их последняя ставка». Одни собеседники Куропаткина из военной среды также возлагали надежды на нового министра, другие – были настроены пессимистично. Надежд на преобразования Керенского не питал и бывший глава ведомства Гучков, и его сотрудники, потерявшие свои должности. А влиятельный в военных и политических кругах полковник Б. А. Энгельгардт заявил, что «Керенский – последняя ставка, в которую он не верит»[673]. Убежденность в том, что политик представляет собой последнюю возможность установления дисциплины, влияла и на тон публичных выражений поддержки Керенскому, и на восприятие этих заявлений.

Военный министр тем самым приобретал уникальный статус спасителя страны, возрождающего армию. Такая оценка сначала проявлялась в частных разговорах, а через некоторое время стала проговариваться и публично. Одни с нетерпением ждали от Керенского восстановления дореволюционной военной дисциплины. Представители гарнизона Очаковской крепости, например, отправили в мае телеграмму на имя князя Г. Е. Львова и Керенского: «…для спасения гибнущей родины необходимо незамедлительно восстановление железной дисциплины в войсках на новых началах и немедленный переход от гибельного бездействия на фронте к активной поддержке союзников…»[674]. В этом тексте мы встречаем и тему «гибели», и требование «железной дисциплины», и идею поддержки наступления. У других, в частности у радикально настроенных активистов, обращения такого рода усиливали подозрение, что военный министр действительно стремится восстановить именно дореволюционную дисциплину (в этом его вскоре и стали обвинять большевики, иные левые социалисты и анархисты).

Но Керенский не обещал воссоздать старую дисциплину. Он декларировал создание совершенно новой, революционной «железной дисциплины», «дисциплины долга», основанной на сознательном и ответственном поведении «солдата-гражданина». Практически это означало не ликвидацию двоевластия в вооруженных силах (в чем его подозревали левые социалисты), а некую отладку, рационализацию той системы, которая сложилась после свержения монархии. На I съезде Советов рабочих и солдатских депутатов в июне Керенский вновь заявил: «Моя задача – создать истинно-революционную армию и железную дисциплину, дисциплину долга…» Политик ратовал за «дисциплину разума и совести»[675].

Задним числом проект создания боеспособной революционной армии на таких принципах выглядит совершенно утопическим – именно так его аттестовали впоследствии и некоторые мемуаристы, и многие историки. Однако в специфических условиях весны 1917 года этот план мог восприниматься иначе. Идея революционного воспитания «солдата-гражданина» имела тогда немало сторонников. Не менее трех газет, появившихся в 1917 году, носили название «Солдат-гражданин»; наиболее известной из них была газета Московского совета солдатских депутатов[676]. Первоначально и профессиональные военные не подвергали проект создания «железной дисциплины долга» публичной критике – это поставило бы их в опасное положение, да и особого выбора у них не было. Как раз план восстановления дисциплины дореволюционной выглядел в тех условиях совершенно нереалистичным: вряд ли можно было ожидать, что молодые и энергичные офицеры, вольноопределяющиеся, унтер-офицеры и рядовые солдаты, ставшие членами всевозможных войсковых комитетов, расстанутся с обретенной в ходе революции властью.

К тому же все воюющие страны – участники мировой войны столкнулись через некоторое время с необходимостью проведения «ремобилизации»: патриотическая мобилизация образца 1914 года выработала свой ресурс. Современные исследователи полагают, что именно во время Первой мировой войны сформировался характер человека нового времени, «солдата-гражданина» как «результат обретения военного опыта»[677]. Простое возвращение к дореволюционным практикам дисциплинирования в тех конкретных условиях было просто невозможным.

Новые политические задачи вызвали и корректировку тактики репрезентации Керенского, которого стали аттестовать как «революционного военного министра». Уже созданные образы «министра-демократа» должны были работать на установление «железной дисциплины долга», а революционная биография министра подтверждала его право на реформирование армии. В упоминавшихся выступлениях Керенского тема «взбунтовавшихся рабов» не звучала прямо, не встречалась она часто и в первых реакциях на его действия в качестве военного министра. Но об этой его речи помнили, и предлагавшийся новым министром образец «сознательного гражданина» противопоставлялся «взбунтовавшемуся рабу», который своими действиями приближал «гибель России». Образцовым примером «сознательного гражданина» служил сам «народный герой».

После назначения Керенского на пост военного министра обращение «вождь» стало получать новые смыслы и применяться по отношению к этому политику значительно чаще, чем в марте и апреле. На некоторых митингах уже в начале мая Керенский говорил, что принял на себя «тяжелые обязанности вождя русской армии и флота»[678]. Тем самым он давал понять, кто является первым лицом в вооруженных силах: ранее вождями именовали императоров, главнокомандующих. И этот новый статус революционного министра не подвергался сомнениям теми разнородными силами, которые поддерживали курс на установление «железной дисциплины».

2. Поездка в Гельсингфорс

Если упомянуть имя Керенского в присутствии финнов, то нередко они вспоминают задорную песню:

Замесил Керенский пресное тесто,

Маленькой Финляндией его он солил.

Ай-ай, Керенский, пусты твои надежды,

Суоми уже свободна от власти рюссей.

Мукою Польша стала, Эстония – дрожжами,

Сахаром – Украина, Ливония – отваром,

Олония, Вепсская земля, Ингерманландия, Дон, Крым, Кавказ —

Кардамон, шафран, славные специи.

Тесто пухло, кипело, поднималось,

Керенский бушевал, мешал и перемешивал.

Замесил хорошее тесто, редко такое увидишь,

Приятное и сладкое, как мед.

Немецкая породистая собака уронила тесто,

Сожрала огромной пастью дрожжи и соль.

Повар убежал, за границу ускакал.

Ай-ай, Керенский, пусты твои надежды[679].

В этой песне Керенский представлен как неудачливый политик, безуспешно и неуклюже пытающийся предотвратить распад империи. Такая репутация начала складываться у него среди финнов еще в мае 1917 года.

9 мая Керенский прибыл в Гельсингфорс, столицу Великого княжества Финляндского, – это была первая его поездка за пределы столицы в качестве военного и морского министра. Главная база Балтийского флота внушала правительству серьезные опасения. Свержение монархии сопровождалось там восстанием, в результате которого десятки офицеров были убиты, погиб и командующий Балтийским флотом адмирал А. И. Непенин. Память об этих событиях продолжала оказывать воздействие на дисциплину солдат и моряков, особенно осложнены были отношения между матросами и офицерами флота.

Другим фактором, влиявшим на настроения военнослужащих, было национальное движение в Финляндии. Временное правительство подтвердило все права Великого княжества, нарушавшиеся до революции. Финны, арестованные ранее по политическим причинам, получили амнистию. 7 марта был издан Акт об утверждении Конституции Великого княжества и о применении ее в полном объеме. В качестве министра юстиции Керенский участвовал в разработке этих мер, приказы о них публиковались за его подписью, что способствовало его популярности в Финляндии. Однако после падения монархии одни финские политики требовали расширения автономии, а другие – даже ставили вопрос о независимости. Если финские социал-демократы стремились привлечь русских солдат и матросов в качестве союзников в своем противостоянии с буржуазными силами, то многие другие жители Великого княжества с возрастающим опасением следили за кризисом дисциплины в российских вооруженных силах, а его углубление становилось дополнительным аргументом в пользу дистанцирования от империи. Эти взаимосвязанные процессы, которые можно назвать процессами двойной радикализации, накладывали особый отпечаток на ситуацию двоевластия в Финляндии: власть военных и гражданских представителей Временного правительства была ослаблена, финляндское правительство стремилось усилить свои позиции, а переплетавшиеся социальные, национальные и политические конфликты обостряли положение[680]. При этом Советы и комитеты, представлявшие российских военнослужащих, дислоцированных в Финляндии, были по сравнению с аналогичными организациями других регионов лучше организованы. Адмирал А. С. Максимов, «избранный» командующим Балтийским флотом в дни восстания, пытался сотрудничать с Советом и комитетами, что делало его популярным в глазах многих матросов, но пользовался все меньшим авторитетом у офицеров и не воспринимался в Морском министерстве как сильный командующий, способный установить дисциплину.

В этих условиях выбор Гельсингфорса для первой командировки министра был оправданным.

У Керенского с Финляндией были связаны особые воспоминания. Там в 1916 году ему провели операцию по удалению почки, затем он возвращался в местный санаторий для реабилитации[681]. После революции министр не раз посещал Великое княжество. Первый визит состоялся 16 марта. По окончании торжественной встречи на вокзале Гельсингфорса, в которой участвовали и финские студенты со своими знаменами, Керенский возложил красные цветы к памятнику поэту Рунебергу и произнес речь. Затем вел переговоры с генерал-губернатором, адмиралом Максимовым, политическими деятелями Великого княжества, выступал перед русскими матросами и финскими рабочими. В своей речи в Сейме министр высказал уверенность в крепости вечного союза России и Финляндии, после чего расцеловал социал-демократа О. Токоя, возглавлявшего Сенат[682]. Обращаясь к депутатам местного Совета, представлявшего русских военнослужащих и рабочих, Керенский заявил, что приехал, «чтобы принести финляндскому народу весть о его свободе, которую ему дал русский свободный крестьянин, рабочий, солдат». Выступления министра, провозглашавшего здравицы в адрес свободной Финляндии, приветствовались ликующими аудиториями русских и финнов[683].

В марте российские и финляндские политики нередко обменивались горячими приветствиями, исполненными энтузиазма, но и на этом фоне эйфория по поводу визита Керенского выделялась. В мае социалистическая газета «Кансан Лэхти» напоминала о мартовских днях: «Когда великая русская революция заставила империализм выпустить нашу страну из своих львиных когтей и повергла в прах хищного орла царизма – он, Керенский, первый официально принес нам весть о свободе. Он прилетел, как голубь с пальмовою ветвью. Пришел, увидел, победил. Он поздравил нас с освобождением, говорил проникающие в глубь сердца слова, целовался с Токоем». А газета «Ууси пяйва» отмечала, что Керенский был тем членом Временного правительства, «на которого финляндцы… главным образом возлагали надежды»[684].

В конце марта – начале апреля Керенский вновь посетил Финляндию. Он выступил с речью на церемонии открытия Сейма, выразив надежду, что «свободный финский народ в настоящее трудное время создания новой демократической России, со своей стороны, поможет нам в откровенном союзе и изберет один общий путь для достижения равенства и братства». Депутаты стоя выслушали речь министра, приветствовали ее долгими и шумными рукоплесканиями, а председательствующий выразил надежду, что «между обоими народами установится полное согласие на основе взаимного доверия». Затем Керенский отдыхал в санатории, но и здесь не обошлось без торжеств. К гостю обратились с приветствием ученики местных школ. Керенский выразил восхищение финскими учителями, воспитавшими добросовестных граждан, и закончил свою речь призывом к учащимся: «Вы никогда не должны подчиняться рабству». Газеты сообщали, что министр стал предметом заботы всего населения и, когда он возвращался в Петроград, вагон был заполнен цветами, преподнесенными финнами[685].

Именно Керенский символизировал собой новую Россию для части общественного мнения Финляндии[686]. Надежды, возлагавшиеся на министра юстиции, были связаны с планами социал-демократов, желавших радикально изменить характер отношений между Гельсингфорсом и Петроградом. Лидеры партии заявили Керенскому, что Великое княжество уже не может довольствоваться нынешним статусом. Позднее финские социал-демократы утверждали, что по просьбе Керенского известили его письмом о тех правах, которые Россия могла бы предложить Финляндии для одобрения их Сеймом. Предлагалось, чтобы народу Финляндии было предоставлено право избрать себе форму правления, выбирать главу правительства, заключать торгово-экономические договоры с другими государствами. Россия в мирное время не должна была держать войск на финской территории, кроме количества, необходимого для защиты Петрограда. Планировалось, чтобы Финляндии была дана самостоятельность во всех отношениях, за исключением внешней политики. Финские социал-демократы утверждали, что эти требования минимальны, и сверх того предлагали, чтобы соответствующий акт был подписан и другими державами[687]. Керенский через заместителя генерал-губернатора якобы уведомил социал-демократов, что одобряет их предложения, кроме последнего пункта – о международной гарантии. Когда же финляндский Сенат представил в Петроград проект расширения своих прав, то Керенский энергично восстал против проекта, признав его чуть ли не объявлением войны со стороны Финляндии, хотя проект, по мнению финнов, содержал «гораздо меньше» того, что им обещали ранее[688]. Временное правительство отвергло план финляндского Сената о разделении власти великого князя (т. е. несуществующего российского императора) между Сенатом и Временным правительством. Между тем финские газеты указывали, что министр юстиции в своих обещаниях шел еще дальше: «Керенский обещал нам, от имени революции и Временного правительства, в качестве уполномоченного которого он к нам пожаловал в марте, особое, пересмотренное, дополненное и исправленное издание внутреннего самоуправления, обещал даже независимость, если мы только об этом заикнемся»[689].

Накануне второго визита в Финляндию Керенский ознакомился с переводами деклараций финских социал-демократов и был возмущен «неблагодарностью» финнов. Он даже хотел отказаться от выступления в Сейме, однако передумал и, как уже отмечалось, приветствовал депутатов[690]. Можно предположить, что общая атмосфера визитов министра внушала финским социал-демократам необоснованные надежды, поэтому, не получив затем положительного ответа, они чувствовали себя обманутыми.

Для целей настоящего исследования не очень важна реконструкция истории запутанных переговоров Керенского с финскими политиками – переговоров, которые сопровождались взаимным непониманием сторон, усиливавшимся вследствие взаимных же завышенных ожиданий, присущих эйфорической атмосфере марта. Заметим только, что вряд ли сам министр юстиции мог лично «одобрить» столь радикальные преобразования, хотя он не всегда ответственно относился к своим заявлениям, а его энтузиазм во время визита 16 марта мог пробудить у финнов чрезмерные надежды. Ни одна серьезная политическая сила в Петрограде не поддержала бы такой проект, и министр не мог об этом не знать. Как бы то ни было, надежды финнов на Керенского не оправдались, и настроения населения Великого княжества изменились в неблагоприятную для Временного правительства сторону. Токой, только что целовавшийся с Керенским, уже вскоре после завершения второго визита министра в Финляндию прямо заявил о необходимости достижения независимости. Хотя буржуазные сенаторы, в отличие от социал-демократов, держались осторожнее, Сейм встретил данное заявление бурным одобрением. Речь Токоя вызвала обеспокоенность в России и в союзных державах: казалось, что влияние Германии может укрепиться в этом стратегически важном районе[691].

Напряженность во взаимоотношениях между Сенатом Финляндии и Временным правительством к маю нарастала. Когда же 9 мая поезд Керенского прибыл в Гельсингфорс, никто из финских общественных деятелей его не встречал – атмосфера встречи разительно отличалась от предшествующих визитов политика в Великое княжество.

В то же время представители российских организаций в Финляндии с энтузиазмом приветствовали Керенского. Член эсеровского комитета Гельсингфорса, матрос, так описывал атмосферу, царившую на вокзале: «По вступлении на пост военного и морского министра А. Ф. Керенский первым долгом посетил давно любимый им Балтийский флот…несколько тысяч человек… с большой жаждой желали видеть своего великого вождя и услышать его деловое горячее слово»[692]. Можно предположить, что и другие активисты российских комитетов, встречавшие политика, схожим образом описывали отношения с «великим вождем»: они считали, что Балтийский флот пользуется его особым вниманием и расположением. Социалисты-революционеры видели в визите высокопоставленного партийного товарища возможность для мобилизации своих сторонников: была организована манифестация, звучала музыка, развевались знамена. Местные большевики иронически комментировали праздничные хлопоты эсеров, однако визит министра был важным политическим ресурсом, который его товарищи по партии и задействовали[693].

Между тем подготовка к встрече Керенского спровоцировала дискуссии, в которых отразилась сложная расстановка политических сил в гарнизонах Финляндии. Командующий флотом отдал распоряжение об организации парада в честь министра, но Центральный комитет Балтийского флота это распоряжение отменил[694]. И все же визит Керенского проходил весьма торжественно. В сопровождении адмирала Максимова министр посетил суда флота и сухопутные части. Он начал с 1-й бригады линейных кораблей, в которую входили дредноуты «Петропавловск», «Гангут», «Полтава» и «Севастополь». Можно предположить, что публикация уже упомянутой резолюции команды «Севастополя» была приурочена к визиту: она была напечатана в местной эсеровской газете в день визита министра[695]. На каждом корабле он провел не более двадцати минут. Везде министр произносил речи, отвечал на вопросы. Затем он посетил другие корабли и сухопутные части. Газета Военного министерства сообщала, что Керенский «был встречен солдатами и матросами с редким энтузиазмом»[696]. Сообщение, перепечатанное и иными столичными изданиями, лишь отчасти соответствовало действительности. На встречах с командами линкоров «Петропавловск», «Республика» и крейсера «Россия» затрагивались острые темы. Особенно сложно происходил разговор на «Республике» (до революции – «Павел I»), где министру предъявили список неприятных вопросов. Судовой комитет, как уже отмечалось, запрашивал министра о причинах подписания им ноты, спровоцировавшей Апрельский кризис. Члены комитета интересовались и дореволюционной позицией Керенского по отношению к войне. Матросы «Республики» потом заявляли, что «на все предложенные… г. министру вопросы… получили неудовлетворительные ответы»[697]. Очевидно, свое неудовольствие моряки линкора от Керенского не скрывали (на особый радикализм команды влияло то обстоятельство, что матросы «Павла I» вели себя особенно активно в дни переворота). Но большинство солдат и матросов Гельсингфорса восторженно приветствовали министра.

Днем состоялся обед в резиденции Исполнительного комитета Совета (тот факт, что организатором обеда выступил Исполком, а не командующий флотом или генерал-губернатор Финляндии, свидетельствовал об особой расстановке сил на главной базе Балтийского флота). Министр произнес речь на заседании Исполкома, в которой признал, что «Гельсингфорс является наиболее трудным местом во флоте», и призвал от слов перейти к делам. Кроме того, он вновь вернулся к теме новой дисциплины – «дисциплины не механического принуждения, а дисциплины разума и совести». Местный лидер левых эсеров поднял вопрос о давлении на союзников, отказывающихся признать принципы внешней политики, провозглашенные Временным правительством. Керенский отвечал, что для решения этой дипломатической задачи Россия должна продемонстрировать силу, т. е. фактически обосновывал подготовку наступления[698].

Вечером Керенский выступил в Народном доме, где собралось до двух тысяч слушателей – члены комитетов и депутаты Совета[699]. Министр развивал темы, которые уже звучали в его выступлениях: прославление революционных вооруженных сил и призывы к созданию «дисциплины долга». Керенский заявил, что революция создает «не какой-нибудь английский или немецкий строй, а демократическую республику в полном смысле этого слова», преобразования же в вооруженных силах не имеют аналогов: «…флот русский – самый свободный из всех флотов». Министр требовал, чтобы флот действовал «с точностью, определенностью и последовательностью самых лучших и самых утонченных механических аппаратов…». Он призвал превратить революционный энтузиазм «в организованную стальную машину государственного творчества». Вновь он ссылался на жизненный путь министров-социалистов как на образец для матросов и солдат, призванных создать дисциплину нового типа: в правительство входят его, Керенского, «боевые товарищи по революционной работе», которые готовы жертвовать жизнью за идеалы свободы. К числу революционных борцов оратор относил и себя: «…мы спокойными рядами, один за другим шли, если нужно было, на смерть». Этот пример должен был вдохновить аудиторию: «…в настоящее время борьба на фронте – это та же самая революционная борьба». Министр осудил братание, что вызвало одобрение со стороны собравшихся (тема братаний, важная для фронтовиков, не была актуальной для моряков и солдат Гельсингфорса).

Повышенное внимание жителей Великого княжества привлек заключительный фрагмент речи Керенского. Возвысив голос (это особо отмечалось в некоторых газетах), он заявил: «И здесь, в Финляндии, нам особенно нужно быть осторожными, ибо наше великодушие, нашу любовь могут понять как слабость и бессилие не только немцы». Намек на чрезмерные требования финских политиков был понят русской аудиторией, раздались аплодисменты, из зала кричали «верно». Керенский продолжал: «Революция – это творчество, революция – это сила, и пусть никто не думает, что русский революционный народ слабее старого царизма и что с ним можно не считаться. Нет, вы посчитаетесь». Здесь стенограмма зафиксировала «бурные аплодисменты». Речь министра была особенно важна для оборонческой пропаганды – неудивительно, что ее перепечатывали и военные издательства, и издания правых социалистов[700].

Выступление Керенского прерывалось аплодисментами, криками «ура». Особый восторг вызвало утверждение, что государственный строй новой России будет превосходить политические системы других государств. Керенского приветствовали представители местной власти, особо выделяя его демократизм. Председатель Исполкома Совета так аттестовал его: «…министр, товарищ-гражданин, просто наш товарищ и друг нашего народа Керенский. <…> Мы все были уверены и знали, что Вы наш заложник, заложник социалистов». Адмирал Максимов пытался использовать авторитет министра-демократа для укрепления своего авторитета и дисциплины флота: «Военные и рабочие! Можете ли вы обещать министру без погон, министру из рабочих, что вы будете исполнять его приказы лучше, чем исполняли приказы министров, генерал-адъютантов царя?» Затем Керенский ответил на вопросы. И здесь левые социалисты, в том числе и левые эсеры, использовали встречу для обозначения своей позиции[701]. Прозвучал вопрос о публикации тайных договоров. Керенский заявил, что международные соглашения могут быть опубликованы только во всех воюющих странах одновременно. Симпатии большинства собравшихся были на стороне Керенского, да и автор большевистской газеты при описании этого эпизода воздержался от критики министра – лишь сухо констатировал: «Ответ г[осподина] Керенского на собрании 22-го мая подтверждает именно то, что говорили мы»[702].

Газета же социалистов-революционеров описывала визит министра как его триумф, который следовало использовать для укрепления дисциплины: «В это время было услышано много теплых речей из уст товарищей солдат и матросов, а именно была почти одна и та же фраза у всех: “Теперь мы надеемся на нашего вождя, что наша армия будет крепко сплочена в одно целое и устранится всякая дезорганизация на фронте…”»[703] Оптимистично звучало и сообщение Петроградского телеграфного агентства, перепечатанное в ведущих газетах: пребывание Керенского в Гельсингфорсе «было для него сплошным триумфом. Всюду, где ожидалось появление популярного революционного вождя, с необычайною быстротой вырастали толпы моряков и солдат, жаждавших видеть министра-социалиста и услышать горячее революционное слово. <…> Те, кто болел душой и сердцем, наблюдая происходившее некоторое разногласие в среде моряков, воспрянули снова»[704].

Подобными настроениями проникнуты и свидетельства участников этих встреч. Некий артиллерист так описывал свои впечатления в письме, направленном в эсеровскую газету: «Великий день пережит нами 9-го мая, приезд нашего дорогого товарища, товарища социалиста Керенского». Автор письма делал все возможное, чтобы оказаться рядом со своим кумиром: «Вполне понятно, что у всех нас, товарищей социалистов-революционеров, было одно горячее желание – быть как можно ближе к нашему дорогому вождю, и я находился около него во время его речи». Особое впечатление на артиллериста произвела предупредительность министра, который протянул ему стакан воды «без всяких церемоний, а попросту, как товарищу в казарме». Слушатели передавали Керенскому разные сувениры, матросы пересылали ленточки с бескозырок. Автор письма тут же снял со своих погон эмблему артиллерийских войск – перекрещенные пушки – и протянул ее министру. Тот был так благодарен, что расцеловал дарителя. Восхищенный солдат писал: «Товарищи социалисты, вы видите, какая простота, какая искренность и доверчивость между нами и нашими народными вождями…»[705] Сторонник Керенского обращал особое внимание не на содержание речи министра, а на его стиль: демонстрируемая близость вождя к народу служила выражением естественной простоты, демократичности – так мог поступать только министр-товарищ. Показательна и публикация этой заметки в газете эсеров. Очевидно, подобное восприятие выступления министра считалось правильным, образцовым, нормативным.

Некоторые российские издания выражали особенное одобрение того фрагмента речи, где Керенский высказал предостережение в адрес Финляндии. Либеральные «Биржевые ведомости» отмечали в этой связи, что «стремление Финляндии к отделению от России оказало отрезвляющее действие на настроение войск армии и флота в Гельсингфорсе». Демарш министра поддержали и некоторые издания умеренных социалистов. Между тем и сама его речь, и подобные комментарии не могли не вызвать острой реакции со стороны финских газет. «Кансан Лэхти» выражала сожаление по поводу слов, которые «с решительностью истинного военачальника» произнес «утраченный друг Финляндии»: «И прискорбно то, что такой баловень революции, каким является Керенский, меняет взгляды социалиста на точку зрения империалиста»[706]. Другие газеты Финляндии противопоставляли военного министра иным представителям российской элиты. Член финской делегации, посетившей Петроград, был «рад сообщить, что все русские министры, кроме военного министра Керенского, во время обсуждения показали, что они вполне понимают серьезное свойство дела, и с надлежащим вниманием отнеслись к объяснениям, данным комиссией основных законов…»[707]. Вряд ли это сообщение соответствовало действительности.

Впоследствии некоторые русские социалисты выражали солидарность с Финляндией. Однако между речью Керенского и этими выступлениями прошло несколько дней, в течение которых у большевиков и их союзников появились и другие важные причины быть недовольными военным министром, и новые возможности для пропагандистских атак на него. В такой, изменившейся обстановке они могли припомнить министру и его речь в Гельсингфорсе. Критика финского национального движения первоначально не вызвала протеста у солдат и матросов, служивших в Финляндии. Вернее было бы предположить обратное: требование сохранения единства империи воспринималось в то время позитивно. Весьма вероятно, что Керенский намеренно затронул эту тему, обращаясь к российским военнослужащим, – чтобы сплотить их, укрепить дисциплину в противостоянии финскому сепаратизму (такое предположение, как мы видели, высказали некоторые журналисты). Во всяком случае, по этому вопросу поддержка со стороны российских либералов, консерваторов, да и части социалистов, была ему обеспечена.

Публично министр оценивал визит с оптимизмом: он-де лично убедился в полной боевой готовности Балтийского флота, а все «затруднения, связанные с переходным временем», близятся к «благополучному разрешению»[708]. Дружественная ему пресса описывала визит как пропагандистский успех, газета эсеров даже именовала его «сплошным триумфом»[709].

Впоследствии большевистские мемуаристы и советские историки указывали, что революционные матросы дали отпор министру. Казалось бы, эти оценки подтверждаются и воспоминаниями самого Керенского: «На публичных митингах я не раз становился объектом почти неприкрытых нападок большевиков, а на частных встречах мне довелось услышать весьма резкую критику со стороны офицеров, чья жизнь под бдительным оком матросских комитетов превратилась в настоящий кошмар. Однако в большинстве своем как офицеры, так и матросы были настроены дружественно»[710].

Ситуация в Гельсингфорсе была сложной, и тем не менее такие солидарные оценки, сделанные мемуаристами разной политической ориентации, следует считать преувеличенными – задним числом свидетели «спрямляли» процесс радикализации российских военнослужащих в Финляндии. Визит Керенского все же дал некий пропагандистский эффект: на какое-то время оборонцы усилили свое влияние на главной базе флота. Местные эсеры использовали авторитет министра для проведения политических кампаний; так, обращение, призывавшее крепить дисциплину, имело заголовок: «Поддержим Керенского!»[711] Некоторые корабли присоединились к резолюции команды «Севастополя» – моряки требовали «…разъяснить армии, что только энергичное наступление может привести к падению железного кулака Гогенцоллернов, освобождению немецкого пролетариата и скорейшему прекращению братоубийственной войны»[712]. Для Керенского, готовившего наступление, такая поддержка была весьма важна.

Местные большевики в Финляндии оказались на какое-то время в сложном положении. Видный член партии вспоминал: «…в самом начале мая… в связи с приездом в Гельсингфорс Керенского и демагогическими выступлениями против большевиков, общественная атмосфера против нас резко сгустилась»[713]. О напряженности ситуации свидетельствовало и то, что Исполком Совета принял особое воззвание, в котором осудил «подпольную агитацию» и «недостойную травлю», направленную «против левого крыла социал-демократической партии, и в особенности против тов. Ленина и его последователей», – агитацию, которая сопровождалась призывами к насилию[714]. Это косвенно подтверждает значительные масштабы распространения «антиленинских» настроений в то время.

Даже радикально настроенный комитет линкора «Республика» счел нужным представить разъяснения: «Последнее время очень заметно недружелюбное отношение к матросам нашего корабля; в городе носятся всевозможные нелепые слухи, будто бы линейный корабль “Республика” не желает выходить в море, якобы на “Республике” творится анархия; за последние дни присоединились еще такие слухи, которым и верить совестно: говорят, будто бы морского министра выгнали с корабля, будто бы ему “нагрубили” у нас и прочее»[715]. Понимая, что большинство военнослужащих базы не сочувствуют критике в адрес Керенского, и стремясь избежать политической изоляции, активисты линкора предъявили список вопросов, предложенных ими «гражданину министру»; свои действия они представляли как корректную политическую полемику. Критика министра большевиками Гельсингфорса была в то время весьма осторожной – от персональных атак на него они воздерживались. Разъяснение комитета было опубликовано в большевистской газете, а представитель линкора, выступая на заседании местного Совета 10 мая, т. е. на следующий день после визита Керенского, был еще более осторожен. Он попросил слова вне очереди (что само по себе указывало на остроту проблемы), чтобы опровергнуть слухи о «неприятии» министра командой. Оратор доложил собранию об «овациях», которыми была покрыта речь гостя, о заданных ему вопросах и последовавших ответах[716]. Усилия комитета «Республики» дали результат: соединенное собрание судовых комитетов 2-й бригады линейных кораблей осудило распространение слухов о «Республике» как «провокацию»[717]. Однако соединенное собрание не солидаризовалось даже с умеренной критикой в адрес министра. Все это свидетельствует о сложном положении, в котором оказались радикально настроенные активисты линкора, противопоставившие себя Керенскому.

Для пропагандистского подкрепления большевики вызвали в Гельсингфорс А. М. Коллонтай, известного оратора партии. Она удачно выступила на митингах, а в конце мая в местном издании партии стали появляться материалы с открытой критикой в адрес Керенского[718]. Об успехе выступлений Коллонтай косвенно свидетельствует письмо рабочего Свеаборгского порта в газету эсеров. Он отмечал, что Коллонтай «обвиняла товарища Керенского в том, что он якобы не по правилу занял этот пост и поставлен он буржуазным правительством». Автор письма стыдил доверчивую аудиторию, которая легко меняла свои политические взгляды: «Вчера мы делали овацию товарищу Керенскому, сегодня ветер подул в другую сторону – мы приветствуем товарища Коллонтай и уже забыли клятвы, данные Керенскому». Он напоминал о выступлении министра: «Мы слышали его золотые слова, мы поняли, что он ведет дело на пользу нашего многострадального народа. Товарищ Керенский своими речами исцелил наши раны и влил живого бальзаму в сердца наши больные, мы теперь снова скажем: живы мы, жива свободная Россия!» Автор говорил о заслугах вождя: «Керенского мы хорошо знали еще при старом правительстве, его знает вся демократия Петрограда; этот человек достоин быть вождем нашей революционной армии, его любят солдаты, матросы, рабочие, никто не сомневается, что Керенский достоин доверия. С этим вождем мы пойдем в огонь и воду и умрем за него, он наш гений»[719]. Казалось бы, публикация пылкого письма в защиту «вождя» и «гения» служит косвенным доказательством успеха большевистской пропаганды, его критиковавшей. Однако не все слушатели Коллонтай готовы были соглашаться с ней: в прессе отмечалось, что дискуссии на митингах с участием этого оратора приобретали «страстный характер» и включали весьма резкие выражения[720]. Усилившаяся агитация большевиков встречала в Гельсингфорсе серьезное сопротивление.

Возобновление атак на Керенского, которые сопровождались не только заявлениями о солидарности с финнами, но и критикой приказов министра, вернее было бы связывать не с ораторскими способностями Коллонтай, а с изменением политической ситуации. Положение Керенского стало радикально иным, как мы увидим, в середине мая, после подписания им «Декларации прав солдата». Однако и в этой, новой ситуации авторитет министра оказался достаточным, чтобы произвести перемены в командовании Балтийского флота. Вместо адмирала Максимова, пользовавшегося поддержкой комитетов, на должность командующего флотом был назначен адмирал Д. Н. Вердеревский – авторитетный для офицеров и в то же время умевший вести переговоры с комитетами. Команды некоторых кораблей протестовали против нарушения «демократического» принципа назначения командующего. Центром такого движения стал дредноут «Петропавловск» – его команда требовала признания права избирать начальников, что само по себе свидетельствовало о кризисе дисциплины. Но все же новый командующий смог приступить 5 июня к исполнению своих обязанностей. Определенную роль здесь сыграло и обращение Керенского 3 июня к морякам «Петропавловска»[721]. Министр вновь использовал свой авторитет, и в сочетании с другими мерами его призыв способствовал временной стабилизации ситуации.

Визит в Гельсингфорс был очень важен для Керенского не только политически, но и как возможность уточнить тактику репрезентации министра. В ходе этой поездки был выработан некий общий регламент поездок популярного политика. Он включал деловые совещания с гражданскими и военными властями, политические переговоры с членами влиятельных Советов и комитетов, митинговые выступления перед активистами, а также целыми подразделениями и частями армии и флота. Пресса больше всего внимания уделяла общению Керенского с комитетами и рядовыми военнослужащими. При этом выбиралось одно, особенно «ударное» выступление, которое наиболее подробно освещалось. Не следует полагать, что этот стандартизируемый план визита создавался лишь усилиями Керенского и его окружения. Для местных активистов, считавших себя союзниками министра, приезд «вождя» был важным политическим ресурсом, умножающим их авторитет. Они старались повлиять на организацию визита и его освещение в прессе. Командование флота также пыталось использовать авторитет министра для укрепления своей власти. И активисты, и командующие подчеркивали высокий статус гостя, что помогало им в решении актуальных местных задач. Подобные визиты способствовали созданию и распространению новых форм прославления лидера: уже в это время Керенского при освещении его визита именовали «популярным революционным вождем», «дорогим вождем», «вождем революционной армии» и даже «великим вождем и гением».

Посещение министром главной базы Балтийского флота не могло существенно улучшить дисциплину российских военнослужащих, дислоцированных в Финляндии. Но атмосфера визита, политическая мобилизация в связи с ним – все это способствовало тому, что для агитации оборонцев создались более благоприятные условия, а большевики и их союзники на время оказались в затруднительном положении.

Наконец, после визита министр, пользовавшийся, как казалось, чуть ли не всеобщей поддержкой, впервые стал объектом серьезной публичной критики. Для финского национального движения он сделался олицетворением русского империализма. Финские политики старались приобрести союзников среди российских политиков и военнослужащих. В связи с полемикой вокруг «Декларации прав солдата» голоса солидарности с финскими социал-демократами зазвучали сильнее, а 20 мая II Областной съезд Советов армии, флота и рабочих в Финляндии обещал поддержать требование независимости Великого княжества, если его выразит большинство финляндцев[722]. Активисты, «бурными аплодисментами» приветствовавшие угрозы Керенского в адрес Финляндии, буквально за десять дней изменили свою позицию. И это было следствием новых приказов министра – важных приказов, которые вызвали неоднозначную реакцию военнослужащих.

3. «Декларация Керенского»

10 мая Керенский вернулся в Петроград. Прямо с вокзала он направился в Гвардейский экипаж, где сообщил, что действующий флот находится в полном порядке. Это утверждение не соответствовало действительности, но общественное мнение столицы не было осведомлено о положении в Гельсингфорсе, а Керенский, призванный пробуждать революционный энтузиазм, демонстрировал оптимизм. Днем поезд уже увозил министра на фронт. Проводы превратились во внушительную манифестацию: у вокзала собралась большая толпа, в которой преобладали солдаты и офицеры, оркестр играл «Марсельезу». Керенского сопровождали адъютанты, другие офицеры, с ним ехали представители русской прессы, а также известный французский журналист Клод Анэ[723]. Министр планировал в ходе поездки собирать делегатов воинских частей «с целью внушения им мысли о необходимости введения в армии железной дисциплины»[724]. Именно выборные армейские организации считались важнейшим инструментом создания новой дисциплины.

Поезд проследовал Дно, Новосокольники, Витебск. Везде Керенского встречали тысячные толпы с красными флагами, звучали приветствия. Ораторы, обращавшиеся к министру, «высказывали глубокую веру в то, что под его руководством армия воспрянет духом и пойдет туда, куда поведет ее вождь народа, ставший во главе армии», – по крайней мере, так сообщало официальное коммюнике. Обращение «вождь народа» становилось чуть ли не нормативным, ораторы поддерживали курс вождя, демонстрируя готовность следовать за ним. Такие сообщения печатались и в официальном издании военного ведомства, и в главной газете партии социалистов-революционеров – подобная риторика считалась приемлемой для широкого спектра политических сил. Керенский же открыто заявлял своим слушателям о грядущем наступлении: «Мы идем добывать трудовому крестьянству землю и волю и, сильные своей дисциплиной, добудем их. Мы завоюем тот мир, к которому стремимся, никого не желая грабить и обижать»[725].

Министр спешил, и ответные речи порой «доносились вслед отходящему поезду»[726]. В Гомеле состав сделал небольшую остановку, но уставший Керенский не вышел к встречающим. Вечером министр прибыл в Киев, где его ожидали почетный караул кирасирского полка с оркестром, делегации и тысячи горожан. Встречающие, воодушевленные речью высокопоставленного гостя, в которой он выразил убеждение, что Учредительное собрание выскажется за федеративное устройство страны, подхватили его на руки, именно такие слова желали услышать многие украинцы[727]. В Киеве к Керенскому присоединился и французский министр-социалист А. Тома, что придавало еще большее значение посещению фронта.

12 мая Керенский прибыл в Каменец-Подольск – там находился штаб Юго-Западного фронта, армиям которого предстояло играть решающую роль в наступлении. В городе в день приезда министра царило праздничное настроение, корреспонденты фиксировали приветственные возгласы: «Вождю русской демократии – ура!», «Да здравствует герой Керенский!», «Ура народному министру!». На фронтовом съезде председательствующий приветствовал «первого борца за свободу». Яркая речь Керенского на съезде соответствовала задачам пропагандистской подготовки наступления[728]. 13 и 14 мая военный министр посещал соединения фронта, среди лозунгов на красных флагах встречалась и надпись «Кто с Керенским, тот с нами»[729]. Пресса сообщала об этих восторженных встречах; вместе с тем 14 мая читатели газет могли ознакомиться и с важным документом, подписанным Керенским еще 11 мая, по пути на фронт[730]. Это был приказ по армии и флоту, получивший известность как «Декларация прав солдата». И дружественная министру, и враждебная ему пропаганда нередко называла приказ «Декларацией Керенского». Некоторые издания приказа украшал портрет министра, порой же Керенский упоминался как автор документа. Можно предположить, что министр надеялся укрепить свой авторитет с помощью «Декларации», ставшей для него важным политическим инструментом.

Документ давно уже готовился специальной комиссией. Он представлял собой результат компромисса между умеренными членами комитетов и теми генералами и офицерами, которые были готовы принять часть революционных преобразований в армии. Предшественник Керенского на посту военного министра, Гучков, отказался его утвердить, ибо считал реформу вредной, в этом его поддерживали верховный главнокомандующий генерал Алексеев и командующие фронтами. Коалиционное правительство обещало закрепить «демократические» преобразования в армии, а лозунг создания «железной дисциплины» требовал правового оформления. Таким образом, игнорировать подготовленный документ было невозможно. Исследователи не без основания полагают, что к началу мая борьба за армию между Временным правительством и Петроградским Советом закончилась в пользу последнего[731]. Становилось очевидным, что правительство может ввести дисциплину в вооруженных силах лишь в согласии с Советами и комитетами, в сотрудничестве с умеренными социалистами, а это было невозможно без принятия декларации.

Данным документом объявлялось, что военнослужащие пользуются всеми гражданскими правами, имеют право состоять в общественных, политических и профессиональных организациях и не могут быть подвергнуты телесным наказаниям (исключение не делалось и для отбывающих срок в военно-тюремных учреждениях). Отменялось обязательное отдание чести – взамен устанавливалось «взаимное добровольное приветствие». Вместе с тем каждый военнослужащий был «обязан строго согласовывать свое поведение с требованиями военной службы и воинской дисциплины». Пункт 14 декларации гласил: «…в боевой обстановке начальник имеет право под своей личной ответственностью применять все меры, вплоть до применения вооруженной силы включительно, против не исполняющих его приказания подчиненных». Это корректировало идею полной отмены смертной казни, провозглашенную еще первым Временным правительством. Пункт 18 предоставлял «исключительно начальникам» право назначения и смещения с должностей. Тем самым отменялся принцип выборности командиров, введенный Приказом № 1 Петроградского Совета и реализованный в ряде частей столичного гарнизона[732]. Пункты 14 и 18 вскоре стали излюбленными темами пропаганды большевиков[733].

Многие генералы были настроены по отношению к декларации критично – они считали, что с ее принятием дисциплина в вооруженных силах будет окончательно подорвана. Либеральные, консервативные и правые силы впоследствии обвиняли Керенского в том, что, одобрив этот документ, он завершал процессы, начатые Приказом № 1, а осенью появились и слухи, будто он был вдохновителем последнего[734]. Еще на совещании в Ставке 2 мая против принятия декларации категорически выступили главнокомандующие фронтов; генералу М. В. Алексееву приписывались слова о том, что она станет «последним гвоздем, забиваемым в гроб русской армии»[735]. На упоминавшейся выше встрече с министрами, состоявшейся 4 мая, военачальники также высказались против одобрения этого документа. Полководцы надеялись, что Керенский, которого они только что поддержали, не будет спешить с утверждением декларации.

И все же министр подписал 11 мая соответствующий приказ, изменив, впрочем, окончательный вариант декларации: в нем была усилена власть командования, что и отразилось на редакции пунктов 14 и 18; Гучков не смог бы добиться этой уступки от социалистов[736]. Однако, как уже отмечалось, опубликована декларация была тремя днями позже. Одновременно с ней был опубликован и приказ Керенского от 12 мая, официально объявлявший о грядущем наступлении. В этом документе, обращенном к «воинам свободной России», Керенский напоминал о культивируемой им репутации «борца за свободу» и призывал к установлению «дисциплины долга» в «самой свободной» армии. Стиль приказа соединял риторику революционных речей и державную стилистику имперских манифестов:

В великий грозный час жизни родины нашей, воля народа призвала меня встать во главе всех вооруженных сил государства Российского. Безмерно тяжело бремя мое, но, как старый солдат революции, беспрекословно подчиняясь суровой дисциплине долга, я принял перед народом и революцией ответственность за армию и флот.

Все вы, воины свободной России, от солдат до генерала, выполняете тяжелый, но славный долг защиты революционной России. Только этот долг – помните это. Но, защищая Россию, вы боретесь и за торжество великих идеалов революции, за свободу, равенство, братство! Ни одной капли вашей крови не прольется за дело неправды.

Не для захватов и насилий, а во имя спасения свободной России вы пойдете вперед, туда, куда поведут вас вожди и Правительство. Стоя на месте, прогнать врага невозможно. Вы понесете на концах штыков ваших мир, право, правду и справедливость. Вы пойдете вперед, свободные сыны России, стройными рядами, скованные дисциплиной долга и беззаветной любви к революции и родине[737].

Биограф Керенского В. П. Федюк предположил, что одновременная публикация декларации и приказа о наступлении должна была совпасть по времени с известиями об успехах пропагандистской поездки министра на фронт. Декларация, адресованная левым силам, была призвана обеспечить поддержку ими наступления, а приказ о наступлении – примирить генералов с декларацией[738]. Это предположение представляется весьма вероятным. Можно добавить, что революционная риторика приказа была рассчитана на левых, а его содержание должно было привлечь на сторону Керенского либеральные и консервативные издания, которые действительно стали восхвалять приказ о наступлении.

Союзники Керенского расценивали принятие «Декларации» как «крупную победу демократии». Особое значение имело воззвание Исполнительного комитета Петроградского Совета[739]. Декларацию поддержали и некоторые войсковые комитеты. Представители 3-го армейского корпуса приветствовали «исторический акт, которым заложен прочный фундамент демократизации военной среды»[740]. Но все-таки среди множества резолюций, одобрявших в то время различные аспекты политики Керенского, поддержка декларации встречается редко. Расчет же на то, что приказ о наступлении нейтрализует протесты против декларации, ожидаемые «справа», оправдался не вполне, хотя даже в рядах конституционно-демократической партии она была встречена с осторожным оптимизмом. Военный обозреватель партийной газеты указал на уникальность проводимой реформы: «…декларацией этой даются русскому солдату такие права, каких не имеет ни один солдат ни в одной армии в мире». Общая оценка звучала так: «Декларация имеет своей целью поднять в армии дисциплину, несколько пошатнувшуюся в революционные дни, и перестроить жизнь армии на новых, демократических началах»[741].

Реакция высшего командования была предсказуемо негативной: недовольство декларацией редко демонстрировалось публично, но оно ощущалось. Открыто это настроение проявилось в июле, после провала наступления, когда требование отмены «Декларации прав солдата» стало одним из главных лозунгов генералов, не останавливавшихся уже перед прямой критикой Керенского. Но еще в мае главнокомандующий Западным фронтом, генерал В. И. Ромейко-Гурко, подал в отставку в знак протеста против подписания декларации. Керенский же, действуя в духе своего первого приказа, отставку отклонил, и генерал 23 мая был лишен права занимать должности выше начальника дивизии (Западный фронт возглавил генерал А. И. Деникин). Такое наказание было выбрано «лишь ввиду прежних боевых заслуг» военачальника – другим возможным протестующим грозил перевод «на самые низкие должности». Это решение Керенского вызывало недовольство «справа» (хотя оно редко проявлялось публично), но с одобрением воспринималось «слева». По времени оно совпало с распоряжением министра о расформировании нескольких полков, отказавшихся выполнять приказы. Данное распоряжение приветствовалось «справа», а для умеренных социалистов публичное наказание «реакционного генерала» делало приемлемыми репрессии в отношении недисциплинированных солдат. Сам Керенский в беседе с журналистами признал, что практически одновременное подписание приказов не было случайным[742]. И в данном случае разнонаправленные действия министра обеспечивали ему поддержку разных политических сил. Большинство профессиональных военных не спешили открыто критиковать декларацию – очевидно, это считалось неуместным в момент подготовки наступления. Однако отсутствие генералов, желающих публично одобрить этот важнейший акт военного министра, было примечательно.

Казалось, что социалисты будут довольны декларацией. Так, лидер большевиков гвардейского Гренадерского полка штабс-капитан И. Л. Дзевалтовский распространял ее до публикации, утверждая, что командование утаивает этот важный документ от солдат[743]. Даже в большевистской прессе встречались положительные оценки декларации. Например, 12 мая в «Солдатской правде» появилась статья, в которой приказ, официально еще не опубликованный, оценивался положительно: «Это огромная наша победа. Это победа революции», – писал А. И. Жилин, один из руководителей большевиков 1-го пулеметного полка, участвовавший в разработке положения о правах солдат и знавший о спорах, которые сопровождали его обсуждение. (Очевидно, редакция «Солдатской правды» сочла возможным появление на страницах газеты такой статьи – с одобрением еще только ожидавшегося решения военного министра.) Другой армейский большевик, А. М. Любович, в тот же день заявил на заседании Кронштадтского Совета: «Керенский энергично действует, ему надо предоставить действовать»[744].

Тем не менее в это время Л. Д. Троцкий, находившийся еще вне рядов партии большевиков, одним из первых стал публично критиковать Керенского, но первоначально и он делал это осторожно. Министр описывался им не как враг, но как лицо, попустительствующее врагам. На заседании Петроградского Совета Троцкий заявил: «Обратите внимание на отсутствие Керенского в Совете и на ту рекламу, которую создает вокруг имени Керенского буржуазная пресса: не пытается ли эта пресса использовать Керенского в целях русского бонапартизма?» Сообщалось, что у части собрания эта речь имела «шумный успех»[745]. Реформы же Керенского в военном ведомстве Троцкий в тот момент не осуждал, но и такое сравнительно мягкое критическое выступление было воспринято сторонниками министра как недопустимо резкое[746].

Между тем негативное отношение к Керенскому фиксировалось и до публикации декларации и приказа о наступлении. Из действующей армии уже 8 мая писали, что на митингах и в частных разговорах заявляют, будто военный министр «подкуплен буржуазией»[747]. Само требование «железной дисциплины», озвученное Керенским, уже настраивало многих солдат против него, однако именно публикация декларации резко изменила отношение военнослужащих к министру, при этом особое неприятие вызвали пункты 14 и 18. Н. И. Подвойский, руководитель Военной организации большевиков, отмечал, что именно «Декларация» выявила недовольство солдатских масс[748]. В результате появилась возможность для политической мобилизации даже тех военнослужащих, среди которых недавно были распространены антиленинские настроения, и возможность эту большевики не упустили. Они немедленно начали пропагандистскую кампанию, направленную против приказов Керенского, а затем и лично против министра. Не следует, впрочем, полагать, что решение об этом было принято в партийном центре, а потом реализовано дисциплинированными функционерами. Недовольство приказами министра проявлялось одновременно в разных местах и в разных формах, вне зависимости таких случаев друг от друга.

Съезд представителей Балтийского флота, например, не признал декларацию и приостановил действие соответствующего (содержавшего ее текст) приказа по флоту. Постановление съезда выделяется особым радикализмом – как раз тогда многие моряки оспаривали решение правительства о замене командующего флотом. Но в то же время съезд корректно приветствовал «гражданина морского министра товарища Керенского». Это сочетание – отрицание декларации и почтительное отношение к главе ведомства, ее утвердившему, – может объясняться тем, как атмосфера принятия декларации была представлена морякам-депутатам. П. Е. Дыбенко так поведал съезду о встрече членов ЦК Балтийского флота с Керенским: «В декларации прав солдата сам министр не вполне согласен с пунктами 14 и 18, которые должны быть рассмотрены…» Иными словами, сохраняющийся авторитет известного политика использовался его оппонентами для критики одобренного им документа. Различные комитеты, большинство которых контролировалось умеренными социалистами, также выступили с критикой декларации. Дискуссии порой завершались победой сторонников Керенского, однако само обсуждение вопроса способствовало политической мобилизации его противников. Гельсингфорсский Совет, например, после острой дискуссии принял эсеровскую резолюцию, одобрявшую декларацию, но собрание представителей судовых комитетов некоторых кораблей, в том числе линкора «Республика», дредноутов «Петропавловск», «Гангут», «Севастополь», потребовало отмены 18-го пункта[749]. Как видим, на этот раз неприятие «Декларации Керенского» объединило и активистов «Республики», которые ранее также критиковали политика, и комитетчиков «Севастополя», которые прежде его горячо приветствовали.

В резолюциях осуждению подвергалось содержание приказа, но в ходе дискуссий речь порой шла и о военном министре. На заседании Исполнительного комитета Западного фронта, состоявшемся 17 мая, в центре внимания оказался пункт 14. Один из членов комитета заявил: «Я протестую не против Керенского, я протестовал бы и против Церетели, и против родного отца: дело не в имени, а в данном параграфе». Другой оратор отмечал негативное влияние генералитета на главу ведомства: «…в худшем положении из всех министров оказался Керенский, потому что ему приходится опираться на штабы, где остались… ставленники режима Сухомлинова. Если кратко охарактеризовать декларацию, то она есть уничтожение бесправия солдата, но не провозглашение его прав…» Очевидно, на позицию членов Исполкома повлияли настроения простых солдат. Один из выступавших отмечал, что фронтовики, изучив 14-й пункт, называют Керенского «жуликом»[750].

17 мая и комитет запасного батальона Измайловского полка критически оценил декларацию. Таким образом, эти радикально настроенные активисты выступили против приказа Керенского еще до того, как начало сказываться воздействие критических публикаций большевистской прессы[751].

Для многих солдат декларация была недопустимой ревизией Приказа № 1, ликвидацией завоеваний революции. И большевики использовали эти настроения для развертывания первой массированной пропагандистской атаки против Керенского. 16 мая в «Правде» была опубликована статья Г. Е. Зиновьева «Декларация прав или декларация бесправия», на следующий день о «Декларации бесправия» писала и «Солдатская правда». Статья Зиновьева задавала тон для большевистской пропаганды, а 18 мая к атаке на военного министра подключился и Л. Б. Каменев, который заявил: «Декларация нового правительства и деятельность Керенского показывают яснее ясного, что вожди меньшевиков и народников пошли по дорожке, предуказанной англо-французским и русским империализмом»[752]. На различных собраниях, в армейских комитетах большевики предлагали принимать резолюции, осуждающие декларацию, которая, по их же собственному признанию, стала для них «превосходным агитационным материалом»[753].

Действия большевиков не остались незамеченными. Видный эсер, участвовавший в разработке декларации и хорошо осведомленный о положении в столичном гарнизоне, писал: «Последние дни в Петроградском гарнизоне ведется усиленная агитация против приказа т. Керенского об общих правах военнослужащих. <…> Вокруг имени т. Керенского в связи с этим приказом поднята шумиха…»[754] Агитация «вокруг имени товарища Керенского» была успешной, и сторонникам министра следовало на нее реагировать. В их газетах появлялись статьи в защиту декларации, против пропагандистских атак большевиков. Так, газета Петроградского Совета писала: «“Правда” превратила декларацию прав солдата в декларацию солдатского бесправия и сделала из нее сплошной обвинительный акт против Керенского»[755]. Цитирование пропагандистского штампа, изобретенного Зиновьевым, свидетельствовало, однако, о его распространенности.

Для тревоги у сторонников министра были основания: 23 мая, на собрании Военной организации большевиков в Петрограде, отмечалось желание солдат выйти на демонстрацию в знак протеста против приказов Керенского, при этом «боевое настроение» некоторых полков было таково, что они могли выступить и без «решения из центра». В то же время В. И. Невский, один из руководителей Военной организации, заявил: «…практически осуществить демонстрацию невозможно, ибо в Совете рабочих и солдатских депутатов большинство солдат поддерживает того самого Керенского, который подписывает бьющую солдат декларацию»[756]. Непопулярность приказа, утвержденного Керенским, не означала автоматически снижения авторитета политика в солдатской среде, поэтому шансы на успех демонстрации, направленной против политики военного министра, было трудно оценить.

К критике декларации подключилась и большевистская печать других городов. 24 мая в московской газете «Социал-демократ» появилась статья, осуждавшая министра: «…явно реакционным является и приказ Керенского о правах военнослужащего: этот приказ ведет не вперед, а назад, поближе к приказам, бывшим при царе». Критика декларации продолжалась и в последующих номерах издания[757]. Газета большевиков Гельсингфорса также атаковала министра: «Если представитель социалистов, товарищ Керенский, способен отдавать приказы, урезывающие нашу свободу, восстанавливать полноту власти начальников и расстрел, то что же мы дождемся от класса вековых наших угнетателей?»[758] Между тем даже в конце мая некоторые большевики именовали Керенского «представителем социалистов», «товарищем» и противопоставляли его «классу вековых угнетателей». Их товарищи по партии, как видим, в это время перешли уже к более жесткой критике министра, обвиняя его чуть ли не в восстановлении дореволюционных порядков.

Соответствующие резолюции проводились большевиками на митингах, печатались в партийных газетах. Еще 16 мая, в день публикации статьи Зиновьева, митинг матросов и солдат Кронштадта принял резолюцию: «Ознакомившись с содержанием “Декларации прав солдата”, изданной военным министром Керенским, митинг находит, что декларация эта полна ошибок, не удовлетворяет солдат, в некоторых параграфах, например [в] 14-м и 18-м, направлена против интересов солдат». А 18 мая собрание солдат 1-го пехотного запасного полка, который еще недавно так тепло приветствовал министра, постановило: «Мы считаем декларацию Керенского, и в особенности пункт 18-й[, касающийся] выборного начала в армии, попыткой урезать завоевания революции, шагом в стремлении буржуазии к превращению армии в слепое орудие буржуазии»[759]. В то же время группа солдат 9-й роты того же полка выразила доверие Петроградскому Совету и «обновленному правительству, в составе коего состоит товарищ министр Керенский». А кроме того, осудила ораторов, «которые призывают не доверять министру Керенскому, говоря, что последний продался буржуям. Все это так действует на нервы, что так и боишься, как бы не произошло то же, что и 20 и 21 апреля»[760]. Вероятно, инициаторами резолюции, предостерегавшей от новых вооруженных столкновений в столице, были сторонники умеренных социалистов. Итак, отношение к Керенскому уже начало разделять солдат, служивших в одной войсковой части. Это разделение проявлялось в тех формулировках, которые предлагали активисты, боровшиеся за право выражать мнение своих однополчан.

В некоторых радикально настроенных полках принимались резолюции, не только отвергающие пункты декларации, но и критикующие министра. Так, резолюция солдат Павловского полка гласила: «Собрание полагает, что министр Керенский отказался от мысли демократизации армии… Собрание считает, что таким образом министр Керенский не выполняет воли демократии, из рядов которой он вышел. Он отнимает у солдат право, а это право предоставляет начальникам»[761]. Данная резолюция стала образцом для некоторых других[762].

В то же время не все большевики даже на этом этапе считали возможным атаковать Керенского столь резко. В партийной газете Гельсингфорса, например, была опубликована резолюция собрания социал-демократов Тавастгусского гарнизона. В ней отвергались некоторые пункты декларации и указывались условия, необходимые для реформирования армии: «Требуем впредь, до издания новых деклараций, считаться с мнением солдат. Только тогда Вы, гражданин Керенский, создадите “железную дисциплину”»[763]. Саму идею «железной дисциплины» авторы резолюции не осуждали, но настаивали на «демократической» процедуре подготовки приказов.

В некоторых резолюциях отвергались не отдельные пункты приказа, а весь документ: «Горячо протестуем против “Декларации прав солдата”, изданной министром Керенским…», – гласила резолюция митинга солдат Харьковского гарнизона[764]. 7 июня и общее собрание Кронштадтского Совета постановило отвергнуть декларацию целиком[765]. Моряки заградителя «Мста» требовали проведения некоего армейского референдума: протестуя против приказа, который «служит скорей бесправием солдата», они требовали либо его немедленной отмены, либо передачи на голосование «по частям войск»[766].

9 июня Е. Д. Стасова от имени секретариата ЦК большевиков писала в Московское областное бюро партии: «Настроение повысилось в течение последних 2½–3 недель на почве недовольства деятельностью коалиционного министерства, “Декларацией прав солдата” Керенского, приказом о наступлении, расформированием полков…» Перечислялись и иные причины обострения ситуации, но исходной точкой политической мобилизации называлась декларация. В тот же день было принято и воззвание ЦК и Петербургского комитета большевиков – в разгар Июньского кризиса критика приказа министра использовалась для привлечения военнослужащих на сторону партии: «Вместо обеспечения прав солдат – “Декларация” Керенского, нарушающая эти права в ряде очень важных пунктов»[767]. Данное воззвание важных партийных центров несло в себе критику в адрес министра, однако, в отличие от ряда большевистских резолюций, не содержало требования отвергнуть приказ целиком.

Всероссийская конференция военных организаций большевиков, состоявшаяся 16–23 июня, несмотря на то что цитировала оценку Зиновьева, также не отвергала декларацию полностью. «…Хотя в этой декларации имеется много правильного и необходимого для солдат, – говорилось в резолюции, – но вместе с тем в основных своих положениях, в целом ряде важнейших пунктов она является на деле декларацией бесправия солдат»[768]. Таким образом, в отличие от некоторых радикально настроенных активистов этот форум армейских большевиков находил в декларации «много правильного». Можно предположить, что авторы резолюции вынуждены были учитывать разнородность «фронтового большевизма», который мог весьма отличаться от большевизма столичного, тоже, впрочем, довольно разнообразного[769].

В то же время и некоторые оппоненты большевиков отнеслись к декларации отрицательно – такие настроения проявлялись в действующей армии. Большевистская фронтовая газета писала, что «печально знаменитая» декларация вызвала отпор не только в «крайне левых», но и в «умеренно-меньшевистских кругах»[770]. Действительно, в рядах умеренных социалистов не наблюдалось единства. В газете «Солдатское слово» была напечатана карикатура «Нож в спину»: человек в длинном пальто, из кармана которого высовывается экземпляр газеты «Правда», заносит кинжал с надписью «Клевета» над Керенским, сосредоточенно работающим с бумагами, среди которых видна и декларация[771]. Некоторые меньшевики и эсеры стали критиковать декларацию. Даже социалисты-революционеры Гельсингфорса, активно защищавшие Керенского, потребовали изменения 14-го и 18-го пунктов «для полного соблюдения принципа демократизации армии», хотя и стремились сохранить авторитет вождя: «Минуя штабы, необходимо с заявлениями поправок обратиться прямо к Керенскому, которому снизу и указать на ошибки, не по его вине вкравшиеся в общие положения приказа». На заседании местного Совета представитель эсеров обосновывал необходимость внесения поправок в декларацию «для достижения полной демократизации армии»[772]. Можно предположить, что умеренные социалисты учитывали настроения военнослужащих, критиковавших приказ. Большевики же радостно регистрировали колебания и разногласия в рядах своих оппонентов. Зиновьев с удовлетворением ссылался на газету социалистов-революционеров, которая цитировала моряка-эсера: «Мы глубоко уважаем А. Ф. Керенского, но мы не считаем возможным принимать его распоряжения без критики. <…> Эти два пункта мы вычеркнули и их в жизнь проводить не будем»[773]. По-видимому, похожие настроения повлияли и на текст резолюции, принятой 31 мая на общем собрании запасного батальона 3-го стрелкового полка: батальонному комитету удалось отстоять пункт о доверии Керенскому и командованию в целом, но солдаты добились включения в резолюцию пункта об их «изоляции от революционной армии»[774].

Декларация меняла отношение к Керенскому: ее открыто и резко осудили большевики и порой подвергали критике даже некоторые сторонники военного министра. А те политические группы, которые столь же открыто поддерживали этот документ и прославляли «вождя русской демократии», не могли мобилизовать своих сторонников. Их газеты, например, печатали статьи в поддержку декларации и солдатские резолюции, превозносившие «народного министра» по другим поводам, но резолюции в поддержку этого его приказа не публиковались. Очевидно, такие резолюции были редкостью – в отличие от тех, где поддерживалась идея наступления (они принимались часто).

В то же время нельзя утверждать, что декларация нанесла решающий удар по популярности Керенского: как раз в мае и июне, как мы увидим, он одержал ряд пропагандистских триумфов. В связи с публикацией декларации и приказа о наступлении министр оказался в центре политических дискуссий, в которых поддерживал позицию, защищаемую одной стороной и яростно атакуемую другой, что ограничивало базу его собственной поддержки. Более того, он становился персонификацией нараставшего конфликта. Споры о министре, олицетворявшем собой злободневные проблемы, проникали в беседы политизированных и политизирующихся граждан России. Так, корреспондент одной из газет, посетивший Кронштадт, свидетельствовал, что в центре разговоров его попутчиков оказался министр: «Хвалят Керенского, поругивают Керенского»[775].

Большевики и другие радикальные социалисты ощущали недовольство многих военнослужащих декларацией. Такое настроение они успешно использовали. Можно зафиксировать различие между устной и печатной агитацией большевиков: на фоне учащающихся солдатских разговоров о том, что «Керенский продался буржуазии», пресса левых, воздерживаясь от таких обвинений, перешла к активной критике отдельных пунктов, а затем и всего текста декларации – и лишь затем был подвергнут критике сам министр. Эти дискуссии позволяют лучше увидеть то многообразие взглядов, которое существовало даже внутри партии большевиков. Изначально некоторые большевики одобряли декларацию, порой при критике документа авторитет популярного министра не затрагивался, а иногда даже использовался. Но в некоторых случаях критика декларации перерастала и в осуждение министра, могла принимать резкие формы. Например, на заседании комитета запасного батальона гвардейского Петроградского полка указывалось, что многие солдаты настроены по отношению к Керенскому враждебно, а его политику даже сравнивали с деятельностью Николая II[776].

В то время, когда критика декларации со стороны большевиков становилась все более резкой и адресной, некоторые умеренные социалисты также приступили к критике отдельных пунктов этого документа. Отношение к приказу и к Керенскому становилось фактором, провоцировавшим расслоение в рядах меньшевиков и эсеров: одни активно прославляли «вождя народа», а другие начинали от него дистанцироваться.

Если левые критиковали декларацию открыто, то люди консервативных взглядов, осуждая ее «справа», редко делали это публично. Коалиция поддержки декларации, важнейшего для Керенского документа, была довольно узкой, но либеральные, консервативные и правые силы в целом воздерживались от открытой критики, ибо одобряли подготовку министром наступления. Иногда они даже поддерживали приказ в прессе, хотя и без политической мобилизации своих сторонников, что проявлялось в весьма малом количестве резолюций, одобрявших декларацию (это особенно заметно на фоне множества резолюций, прославлявших тогда же Керенского в связи с подготовкой наступления).

Дискуссии по поводу «Декларации Керенского» не способствовали формированию новых положительных образов военного министра (они, однако, появлялись в связи с другими политическими процессами) – напротив, в это время начал складываться репертуар его негативных образов. Тем не менее нельзя сказать, что эти споры однозначно свидетельствовали о пропагандистском поражении лидера. Главную цель Керенского составляла политическая подготовка наступления, и тут принятие декларации было необходимо. Многих союзников министра, принадлежавших к разным политическим направлениям, эта критика со стороны «ленинцев» как раз заставляла сплачиваться вокруг вождя, искать аргументы в его поддержку, использовать соответствующие риторические конструкции и яркие образы.

Ситуация вокруг декларации и санкционировавшего ее Керенского дает представление и о состоянии вооруженных сил, и о напряженной атмосфере, в которой готовилось Июньское наступление. Политическая же борьба вокруг наступления, обострившаяся к концу мая, способствовала тому, что критика декларации и военного министра становилась все более жесткой.

4. «Неутомимый триумфатор»: Керенский на фронте

Ведущие российские газеты сообщали о невероятных успехах поездок военного министра на фронт. Действительность была более сложной, но и сами визиты, и их освещение в прессе существенно повлияли на развитие системы образов Керенского, поэтому и поездки, и публикации о них в печати, и восприятие подобной информации заслуживают особого внимания.

Речь Керенского на съезде делегатов Юго-Западного фронта стала важнейшим выступлением во время посещения им действующей армии 12, 13 и 14 мая. Вновь он именовал российских солдат «самыми свободными в мире», вновь обличал братание. Опять он обращался к революционной традиции, воодушевляя военнослужащих: «Мои товарищи социалисты-революционеры умирали один за другим в борьбе с самодержавием. Если вам предстоит почетная смерть на глазах всего мира, позовите меня. Я пойду с ружьем в руках впереди вас!» Он призывал солдат к подвигу и торжественно обещал быть примером для них: «Мы на карты поставили судьбы миллионов людей. Вперед, на борьбу за свободу, не на смерть, а на пир зову я вас! Мы, деятели революции, имеем право на смерть!» Эти слова были встречены громом аплодисментов, раздались возгласы: «Мы идем за тобой, товарищ. Вперед, за свободу!» Министр заявил о своей вере в победу и торжественно обещал генералу Брусилову, главнокомандующему фронтом, что солдаты исполнят его приказ о наступлении[777]. Эти темы звучали и в других речах Керенского, в последующие дни. Через некоторое время Брусилов обратился к подчиненным ему армиям: «Я счастлив засвидетельствовать перед войсками вверенного мне фронта, что во всех частях и всех комитетах военный министр был встречен с необыкновенным подъемом, энтузиазмом и воодушевлением»[778].

Политический ресурс пропагандистской поездки Керенского прославленный полководец стремился использовать. Он тоже утверждал, что его подчиненные готовы откликнуться на призыв министра – забыть все старые счеты и недоразумения, восстановить железную дисциплину и порядок, строго исполнять все распоряжения начальства, прекратить братание с противником. Наконец, со своей стороны полководец заверял, что все его подчиненные готовы перейти в наступление. Вряд ли сам Керенский одобрил бы утверждение о «восстановлении» дисциплины (как раз в этом его упрекали противники «слева»[779]) – он говорил о создании принципиально новой «дисциплины долга», но данное заявление военачальника было оставлено без комментариев.

Впоследствии Брусилов вспоминал визит Керенского иначе: «Солдатская масса встречала его восторженно, обещала все что угодно и нигде не выполнила своего обещания. Шкурничество и отсутствие дисциплины взяло верх, что и было вполне понятно»[780]. К мемуарам генерала следует относиться осторожно: например, он не счел нужным упомянуть о своих собственных речах и обращениях того времени, в которых сам прославлял военного министра. А ведь именно эти тексты оказывали воздействие на общественное мнение – суждения известного военачальника, ставшего вскоре верховным главнокомандующим, воспринимались как авторитетнейшая экспертная оценка. Если Брусилов, опираясь на авторитет Керенского, стремился укрепить дисциплину и поднять боевой дух войск, то подобные обращения полководца, в свою очередь, усиливали популярность политика.

Поездки Керенского на фронт играли большую роль в подготовке наступления, а также существенно влияли на формирование образа вождя революционной армии. После посещения Юго-Западного фронта он провел переговоры с командованием Румынского фронта, затем в Одессе и Севастополе участвовал в важных совещаниях, выступал на митингах. На обратном пути он вновь заехал в Киев, потом отправился в Могилев, в Ставку верховного главнокомандующего. 21 мая Керенский прибыл в Петроград, а 22-го – вновь отправился в действующую армию, на этот раз чтобы посетить соединения Северного фронта.

Многие газеты сообщали о восторженном приеме, оказываемом Керенскому. Так, после митинга в расположении 3-го Кавказского корпуса тысячи солдат долго бежали за автомобилем военного министра, многие от радости плакали, некоторые на ходу вскакивали в машину, обнимали министра, целовали его. Газеты писали и о тех войсковых частях, которые, изначально настроенные против войны, выходили встречать министра под антивоенными лозунгами, но под воздействием речей Керенского меняли свою политическую позицию и заявляли о готовности наступать. Особо отмечалось, что, находясь на фронте, министр посетил и передовые окопы[781].

К сообщениям «большой прессы», освещавшим пропагандистские успехи Керенского, разные читатели относились по-разному. Политические взгляды, социальное положение, профессия, а также местонахождение человека существенно влияли на восприятие им этой информации. Так, оценки фронтовиков часто весьма отличались от мнения тех, кто находился в тылу.

Генерал А. Е. Снесарев сам не был свидетелем выступлений Керенского, но фиксировал в дневнике впечатления офицеров и генералов, слышавших министра. 14 мая, когда визит Керенского на фронт еще продолжался, Снесарев писал:

Вчера Станюкович… присутствовал на митинге военного министра (одет по-английски, в гетры, кепи… красиво). Он кричит, прыгает, впадает в истерические возгласы, совершенно как митинговый оратор… Отдельные периоды он заканчивает вопросами, на которые нет другого ответа, [кроме] как в его духе («правильно», «лучше» – армия царя или нынешняя и т. п.). За ним Брусилов – тоже кричит, махает красным знаменем («Это революционное знамя вручил мне военный министр…» и т. д. Керенский иногда у него вырывает знамя и махает им еще быстрее и выше, становясь на цыпочки), играет на слове «царь»… Тоже делает из себя митингового оратора. <…> После Керенского создавалось впечатление у Станюковича, что Керенский говорит искусственно, сам не верит своим словам и не верит, что пойдут в наступление. <…> Впечатление минутное – на короткое время, пока Керенского несли на руках, а затем ни следа, как от пены морской. Уже в нашем дивизионном обозе и в 17-м Финляндском полку… говорят: «Что он там нам говорит, Керенский… мы сами знаем…»[782]

Критически оценивая содержание выступления и его стиль, собеседник Снесарева одобрил новый облик министра, сменившего к тому времени свою темную тужурку на форму защитного цвета. Первоначально Керенский, приезжая на фронт, внешне напоминал простого солдата революционной поры: фуражка без кокарды, шаровары и ботинки с обмотками, гимнастерка, лишенная погон, – восторженным иностранцам она напоминала «простую рубашку русского крестьянина»[783]. Позднее он облачился во френч, кепи, бриджи и краги. Образ демократического министра, возглавившего военное ведомство, милитаризовался и вестернизировался. Впоследствии некоторые современники сравнивали вид военного министра с полувоенными костюмами служащих Земского союза, которых иронично называли «земгусарами»[784]. Но, как видим, новый облик Керенского был одобрен даже критически настроенными кадровыми военными[785].

И все же негативные оценки пропагандистских выступлений Керенского в дневниковой записи Снесарева преобладают. Критике подвергаются и его манера выступать, и содержание его речей – они не адекватны поставленной задаче, «митинговый оратор» подозрителен профессиональным военным. Под вопрос ставится искренность политика, эффект же его выступления хотя и признается – «несли на руках», но оценивается как кратковременный.

В последующих дневниковых записях Снесарева эти оценки повторяются. Теми же словами характеризуется ораторский стиль Керенского – «митинговый оратор». Иногда автор дневника, ссылаясь на слушателей министра, даже пишет о провале его выступлений: «Наблюдается определенное явление: Керенский производит впечатление, может быть даже энтузиазм, в больших штабах – фронта… армии… где нет солдат, а рабочие, переодетые в солдатское платье… они приветствуют в нем – бессознательно или сознательно – социалиста, товарища, а не военного министра; где же он подходит к настоящей солдатской массе, там контакта нет, там он чужой человек и… гробовое молчание. Там и Керенский теряется, выбивается из колеи…» Правда, другие собеседники Снесарева характеризовали министра как «опытного оратора», который производил впечатление на солдат, офицерскую молодежь[786]. Как бы то ни было, хорошо информированный автор дневника, несмотря на свое критическое отношение к Керенскому, признавал, что выступления министра оказали положительный эффект на отдельные недисциплинированные части[787]. Тем самым подтверждаются и некоторые газетные сообщения.

В ряде случаев оценки, записанные Снесаревым, буквально совпадают с мнением военного врача В. П. Кравкова. Он также служил на Юго-Западном фронте и, в частности, отмечал: «Керенский на меня производит впечатление не государственного ума человека, а лишь велеречивого жонглера, отличного митингового оратора. В беседе с корреспондентами после своего объезда Юго-Западного фронта и в докладе Временному правительству он пренаивно констатирует о победном подъеме духа у солдат, что все в армии идет хорошо, нашел в ней какой-то “здоровый рост”… Ничего же подобного в действительности!»[788]

Автор приведенных строк был корпусным врачом и тоже лично не видел Керенского, но говорил с людьми, слышавшими министра. И Кравков, и Снесарев общались со штабными офицерами дивизионного, корпусного уровня. Можно предположить, что подобные оценки были распространены в этих кругах еще в мае (потом они нередко воспроизводились в мемуарах). Однако в «большой прессе» такие суждения тогда не отражались. Восторженные описания поездок министра были созвучны и публичным заявлениям, и индивидуальным оценкам со стороны многих современников. Визита Керенского на фронте ждали, слава политика пробуждала интерес к его выступлениям. Стиль «митингового оратора» мог шокировать некоторых офицеров, но массы политизированных солдат как раз и жаждали услышать популярнейшего оратора, покоряющего тысячные митинги. Еще до прибытия Керенского на съезд делегатов Юго-Западного фронта ему было обеспечено доброжелательное внимание представителей войсковых комитетов, с нетерпением его ожидавших. Это настроение стремились передать и усилить устроители фронтового съезда:

Восторженно встретив весть о Вашем скорейшем приезде, съезд делегатов Юго-Западного фронта горячо приветствует Вас, любимого вождя русской революционной демократии, и выражает бесконечную радость всех частей фронта видеть Вас во главе народной армии. Мы глубоко убеждены, что под Вашим руководством русская армия сможет выйти сплоченной и мощной из всех испытаний переходного времени и в полной мере выполнит свой долг перед освобожденной Россией[789].

Организаторы съезда рассчитывали на всероссийскую аудиторию, объявляя о грядущем визите «любимого вождя». И простые военнослужащие с нетерпением ожидали встречи с Керенским. Некий солдат телеграфной роты еще в апреле писал: «У вас в Москве идет слух, что наши солдаты не хотят идти в наступление. Нет, это неправда, это выдумка черной сотни, а наши солдаты заявляют, что пусть нам прикажет только освободитель рода человеческого, наш военный министр товарищ Керенский, то всегда готовы умереть за свободную Россию. И мы его ждем к себе на фронт, желательно бы было увидеть своего спасителя, это второй Иисус Христос; но только того распяли, а этого, я думаю, что каждый воин заплатит жизнью, но не даст в обиду»[790]. Этот текст выделяется своим особым стилем, но желание увидеть Керенского проявляется и в других письмах солдат: «Сегодня весь день ждали нашего дорогого гостя, солнце России, военного министра А. Ф. Керенского, но не дождались. Он будет, наверное, в гостях у нас завтра. Эх, Миша, ты не знаешь, какое настроение, какой дух в армии, как все ждут этого великого гения. Если удастся сделать снимок с министра, пришлю тебе»[791]. «Гением» и «солнцем России» именовали Керенского в печати этого времени нередко.

Его действительно «носили на руках» – этот ритуал, как мы уже знаем, сопровождал многие выступления Керенского, о чем сообщала пресса. Но ритуализация не исключала и спонтанного проявления чувств. Британская сестра милосердия, находившаяся на Юго-Западном фронте, оказалась свидетельницей выступления военного министра перед двенадцатью тысячами солдат. Она записала в своем дневнике: «Когда он уезжал, то они [солдаты. – Б. К.] на плечах донесли его до автомобиля. Они целовали его, его форму, его автомашину, землю, по которой он ступал. Многие, преклонив колени, молились, другие рыдали. Некоторые кричали, другие пели патриотические песни». Англичанка пишет об истерическом взрыве энтузиазма, о страстном патриотизме[792]. Таким образом, официальные коммюнике и свидетельства дружественных Керенскому корреспондентов не всегда преувеличивали степень восторженности встречавших его солдат – она подтверждается, как видим, и источниками личного происхождения.

Если одни современники писали об «истеричности» самого Керенского (эта тема, звучавшая уже начиная с марта, будет воспроизводиться затем во враждебной министру пропаганде, а после перекочует и во многие мемуары), то другие отмечали данное состояние у его слушателей. Совпадение эмоциональных состояний и было одним из условий ораторских успехов военного министра. Британская сестра милосердия явно не считала преувеличенными те восторженные описания выступлений Керенского, которые публиковались ведущими русскими газетами. Можно предположить, что и многие солдаты, видевшие министра, с удовлетворением и доверием читали подобные корреспонденции.

В то же время и на фронте, и в тылу находились читатели, критически воспринимавшие сообщения прессы. Московский агент пароходства «Самолет», выражавший ранее радость по поводу первых приказов военного министра, уже 12 мая записал в дневнике: «Керенский начал объезды всех фронтов. Конечно, ведет зажигательные речи, которые покрываются “бурными аплодисментами”, но возродится ли от этого дисциплина – это еще вопрос, а без нее революционная армия даже слабее старой, царской». Еще до получения каких-либо вестей о выступлениях военного министра автор дневника был скептически настроен относительно их пропагандистского эффекта. Неудивительно, что затем его оценки становились все более пессимистичными и ироничными: «Керенский в Киеве опять целовался с К. М. Оберучевым, назначенным им же главным начальником Киевского военного округа»; «Керенский ездит по фронту, целуется, говорит, как Минин, его качают, аплодируют, дают клятвы идти, но на деле этого не показывают: погрызывают подсолнушки да заявляют разные требования»[793].

Отставной генерал, проживавший в Петрограде, находил похожие слова для оценок в адрес министра: «Общее мнение, что ничего он не достиг и русская армия вперед не пойдет, что она совершенно дезорганизована»; «Много пишут о его поездках, много шуму, а результата никакого почти не видно»[794].

Оба автора оценивали ситуацию не только по газетам, и очевидно, что их информанты разделяли подобное мнение. В Петрограде тема поездок Керенского на фронт постоянно возникала в беседах высокопоставленных военных и политиков, с которыми общался в мае генерал А. Н. Куропаткин. Мнения своих собеседников он фиксировал в дневнике. Куропаткин и после этих бесед продолжал сохранять оптимизм. Во всяком случае, он желал успеха военному министру: «Пошли боже сил Керенскому помочь этому отступлению солдатской деспотии». Впрочем, признавая успехи пропаганды в армии, генерал считал их недостаточными: «Вести с юга и юго-запада, из армий и городов, где объезжает Керенский, благоприятные: встречают его с энтузиазмом, обещают идти вперед, но пока всё говорят, говорят без конца, а наши союзники, особенно французы, истекают кровью», – записал он 20 мая[795]. Никто из собеседников Куропаткина не оценивал ситуацию оптимистично, но не все считали ее безнадежной. Показательно, что некоторые, как мы уже видели, называли наступление, подготавливаемое Керенским, «последней надеждой». Подобное ощущение влияло и на характер оценок, которые часто давались экспертами за пределами своего круга: пессимистические суждения не оглашались, а оптимистические, напротив, озвучивались. Это касалось и публичных заявлений, предназначенных широкой аудитории, и конфиденциальных сообщений.

Министр иностранных дел М. И. Терещенко писал российскому послу в Париже 19 мая: «Поездка Керенского на фронт носила триумфальный характер и дала уже заметные результаты. Начальники доносят, что приезд произошел вовремя и произвел перелом настроения в армии. <…> В тылу, вследствие выступлений Керенского и его мер, ведется энергичная борьба с дезертирами с видным участием солдатских комитетов». Через некоторое время Терещенко информировал и посла в США:

Поездки Керенского и принятые им меры произвели большое впечатление; можно считать, что на фронте идет процесс оздоровления армии. Из принятых мер следует отметить закон, карающий дезертирство лишением права земли [т. е. права на получение земли в результате аграрной реформы. – Б. К.] и каторжными работами. В борьбе с дезертирством принимают деятельное участие солдатские комитеты. Рядом с этим смещение генералов, расформирование полков, оказывающих неповиновение, привлечение к суду за воинские преступления. В общем, военный министр бодро смотрит на будущее армии[796].

Людям, сделавшим последнюю ставку на Керенского и наступление, никакой оптимизм не казался чрезмерным. Неудивительно, что любые признаки улучшения ситуации, даже только слухи о них описывались как устойчивая тенденция. Действительные проявления энтузиазма было трудно отличить от преувеличенных их описаний. Но и реальные пропагандистские успехи Керенского, и тиражируемые пропагандой слухи о подобных успехах имели немалое значение: информационные сообщения вне зависимости от их истинности использовались в тех или иных целях разными политическими силами. Читатели газет верили тому, во что желали верить, а у Керенского к тому моменту уже было немало поклонников, готовых поверить в чудо перерождения армии, осуществленное «любимым вождем».

Различные оттенки пессимизма и оптимизма в отношении пропагандистских действий Керенского не всегда проявлялись публично, но иногда внимательные читатели газет могли их заметить. Внимание современников привлекли слова видного деятеля конституционно-демократической партии и министра финансов А. И. Шингарева, произнесенные им на съезде представителей организаций, занятых обеспечением страны продовольствием: «Триста лет тому назад Россию спас энтузиазм, зажженный Мининым и Пожарским. Надо раздуть огонь народного энтузиазма. Если министр Керенский вызовет энтузиазм в армии, а Пешехонов – в области народного продовольствия, они спасут Россию». Союзник военного министра утверждал, что пробуждение энтузиазма – главная задача Керенского, выполнение которой позволит ему сравниться с героями Смутного времени, столь важными для исторической памяти России. Показательно, что и оппоненты кадетов, социалисты-революционеры, в то время писали: «Мы должны вдохнуть в революционные массы творческий энтузиазм»[797].

Генерал Снесарев, несмотря на свой скептицизм в отношении Керенского, не считал эти надежды совершенно несбыточными: «Если рассчитывать на идею энтузиазма, какой, например, Шингарев придает такое значение, то мы готовы ее использовать в полной мере, до решимости пожертвовать собою. Во всяком случае, и в армии, как в стране, коалиционное министерство, Керенский и, например, идея батальона смерти – последняя ставка: будет она бита… и все погибло». В тылу и на фронте разные люди, не сговариваясь, использовали схожие слова – «последняя надежда», «последняя ставка», «энтузиазм». Однако и осторожный оптимизм Шингарева подвергался сомнению. Так, в газете «Биржевые ведомости» 13 мая была опубликована статья с характерным названием «Последняя ставка». Автор статьи, явно подразумевая речь Шингарева, отмечал, что призыв к энтузиазму «необходим», но выражал сомнение в том, что энтузиазм может помочь, «когда переходит в транс, когда его выдвигают в качестве последней и притом отчаянной ставки». Этот аргумент представлялся Снесареву серьезным, он цитировал статью в своем дневнике. Но вряд ли он полностью разделял пессимизм автора «Биржевых ведомостей», ибо на полях сделал пометку: «Настроения буржуазии»[798]. Маловероятно, чтобы генерал отождествлял себя с «буржуазией».

Информация о встречах Керенского позволяет судить о корректировке репрезентационной тактики министра. Генералы, члены комитетов и Советов, соперничавшие друг с другом в демонстрации гостеприимства, рядовые слушатели министра – все влияли на восприятие его образа разными аудиториями.

Во время выступления Керенского на съезде делегатов Юго-Западного фронта один из воодушевленных слушателей вручил ему свой Георгиевский крест. Пример оказался заразительным: на новых встречах фронтовики нередко стали передавать оратору свои боевые награды. И ранее солдаты и матросы жертвовали ордена и медали в пользу патриотических фондов и политических партий, поддерживая тем самым различные кампании[799]. Но в данном случае речь идет о передаче наград не в пользу какой-либо организации, а лично лидеру, олицетворяющему подготовку наступления, – такая акция приобретала особое значение. Иногда соответствующие решения принимали целые войсковые части. Солдаты и офицеры гвардейского Семеновского полка писали Керенскому, которого именовали «старшим товарищем»: «…сбросившие иго царизма и вкусившие блага свободы, шлют земной поклон лучшему из лучших – первому министру-демократу». «На защиту свободной России» гвардейцы передавали 454 Георгиевских креста, 575 Георгиевских медалей, а также сделанные из драгоценных металлов шейные цепочки, кольца, иконы и кресты[800].

Едва ли все семеновцы в глубине души считали Керенского «лучшим из лучших». Не очевидно и то, что офицеры элитного полка были искренними сторонниками демократии. Но сложно предположить, что более тысячи боевых наград могло быть пожертвовано ветеранами военному министру, если он не пользовался в этой среде авторитетом. И вряд ли это было лишь проявлением гостеприимства энергичных и честолюбивых комитетчиков. Во всяком случае, инициатива старейшего полка российской армии, вероятно, не оставила равнодушными многих и послужила примером для других военнослужащих – такие инициативы становились элементом ритуала встреч Керенского. Масштабы пожертвований, собранных в те дни министром, не могли не впечатлять. Во время поездки Керенского на фронт ему вручили до 200 тысяч рублей на помощь «борцам за свободу» и на иные цели. Корреспондент самого распространенного в стране издания сообщал: «В вагоне министра лежат грудами Георгиевские кресты и золотые вещи, отданные ему разными лицами»[801]. Эти пожертвования могли служить доказательством успеха пропагандистской поездки Керенского: герои Великой войны, жертвуя боевые награды военному министру, укрепляли его авторитет.

Вскоре вождь армии получил новый знак признания со стороны фронтовиков. 13 мая, после посещения Керенским 3-го Кавказского армейского корпуса, столь гостеприимно встречавшего министра, собрание георгиевских кавалеров этого прославленного соединения приняло постановление:

Первому гражданину министру революционных российских войск армии и флота Александру Федоровичу Керенскому пожаловать Георгиевский крест 2[-й] степени за № 27087 – тот самый крест, который гражданин солдат 3[-го] Кавказского инженерного полка Д. А. Виноградов, воодушевленный призывом министра к защите свободы России, сорвал с своей груди и передал министру в знак своей преданности и понимания долга.

Жалуется крест господину гражданину министру как выдающемуся герою, совершившему великие подвиги в борьбе за свободу земли Русской, и как нашему вождю, который, прибывши к нам на театр военных действий 13[-го] сего мая, пламенным словом своим зажег сердца бойцов 3[-го] Кавказского корпуса и создал страстный порыв единого желания ринуться вперед на врага для спасения чести и славы России и закрепления завоеванной свободы[802].

Для вручения ордена специальная делегация была направлена в Петроград. Испытанные воины, «граждане солдаты», публично признавали Керенского, «министра революционных войск», героем, достойным награды. Это влияло на репрезентации «вождя революционной армии» и корректировало их восприятие. Очевидно, министр счел, что принятие ордена было бы бестактностью. Именно так, наверное, оценило бы этот поступок и общественное мнение (трудно было не вспомнить награждение Георгиевским крестом бывшего императора в 1915 году). К тому же немалая часть социалистов считала всю наградную систему анахронизмом, знаком «старого режима». Однако некоторые военнослужащие были возмущены отказом Керенского от ордена. Некий полковник писал министру из Ревеля: «Вы должны подчиниться этому решению, благоговейно принять и носить присужденный Вам крест»[803].

И георгиевские кавалеры 3-го Кавказского корпуса, и те военнослужащие, которые передавали Керенскому свои награды, и полковник, требовавший от министра принятия и ношения ордена, – все они считали его достойным наград, героем. Керенского именовали «героем» и ранее – героем революции. Например, З. Гиппиус, Д. Мережковский и Д. Философов 17 марта направили ему письмо, в котором именовали его «истинным героем восстания народного»[804]. В других обращениях того времени революционного министра называли «героем России», «самоотверженным борцом, героем, гражданином», «народным героем», «доблестным историческим героем»[805]. Комитет 2-й армии уже в начале мая выражал уверенность, «что армия приложит все силы и не дрогнет в тяжелой борьбе во главе с народным героем»[806].

Подобные характеристики опирались на репутацию «борца за свободу», «героя революции», подвиги которого были подвигами «самоотверженной» борьбы со «старым режимом». Но во второй половине мая Керенский провозглашался уже и героем армии, воодушевляющим полки на борьбу с внешним врагом, и эта репутация подтверждалась авторитетом знаменитых полководцев и признанных героев известнейших полков. Теперь образ Керенского использовался не только как идеальный образец для «свободных граждан», но и как пример для будущих офицеров российской армии. В Одессе министра приветствовали воспитанники кадетского корпуса, он расцеловал воспитанников, а они по уже установившемуся обычаю донесли его на руках до автомобиля. Исполняющий должность директора корпуса издал особый приказ:

Среди нас был гений русской свободы, любимый народный вождь, великий патриот и честный гражданин.

Тяжелое бремя несет он на своих плечах: создать в армии дисциплину на новых началах, укрепить боевую мощь армии и победить врага – задача поистине титаническая.

Тем не менее мы твердо веруем, что подъем народного духа, вызванный сознанием – «Отечество в опасности», сплотит всех истинных граждан свободной России вокруг своего любимого вождя Керенского и поможет ему до конца выполнить свой долг защиты Родины[807].

И прежде Керенского именовали «гением» и «вождем», но посещение им в мае фронта позволило включить эти обращения в систему военно-патриотического воспитания: «народный вождь», преобразующий вооруженные силы, должен был стать центром патриотического объединения граждан. Красноречивый приказ одесского полковника не был исключением. I Всероссийский съезд деятелей кадетских корпусов, состоявшийся в Москве, приветствовал «вождя революционной армии» и выражал глубокую благодарность «за его героическую деятельность в деле возрождения свободной могучей революционной армии»[808]. Возможно, военные педагоги желали заручиться поддержкой Керенского в деле развития системы кадетских корпусов, ведь в то время находилось немало критиков «старорежимного» воспитания будущих офицеров. Но показательно, что в обращении к министру они находили именно такие слова для лоббирования своих корпоративных интересов.

Патриотическая героизация Керенского влияла на уже существовавшие его образы. Если репрезентация «министра-демократа» подверглась милитаризации, то и образы «поэта революции», «романтика революции» героизировались. Теперь, после посещения Керенским фронта, они воспринимались иначе, приобретали для аудитории министра иные смыслы: опасности, которым тот подвергал себя во время визитов в действующую армию, чтобы лично пообщаться с фронтовиками, мужественно переносящими лишения, придавали новое значение высокому стилю энтузиаста революции.

Сама атмосфера встреч вождя была важна для восприятия его визитов. Военачальники разного ранга, депутаты Советов и члены комитетов проявляли инициативу и изобретательность, стремясь сделать приезд Керенского значимым и ярким событием. Салюты и «демократические обеды», украшенные флагами корабли и полеты аэропланов – все это возбуждало интерес и создавало информационные поводы для прессы. Сам министр тоже знал, как привлечь внимание журналистов. В Севастополе, например, он возложил цветы на могилу лейтенанта Шмидта (по другим данным – положил на надгробие «борца за свободу» преподнесенный ему, Керенскому, Георгиевский крест). Посещение каждого города превращалось в новый «праздник революции». Особое внимание привлек визит Керенского в Одессу. В городе царила атмосфера энтузиазма, которую передают дневниковые записи одной из студенток консерватории. Уже в марте она предстает горячей поклонницей министра: «Я прямо боготворю Керенского, вождя нашей революции. Сколько энергии, жара, искренности! Милый, чудный Керенский!» Неудивительно, что день встречи с кумиром описывается ею как «один из лучших и радостных» в ее жизни – ведь она получила возможность увидеть «надежду всей России»! Министра с нетерпением ожидали и другие встречающие: «Творилось что-то неописуемое»; «Все были в каком-то религиозном экстазе, и толпа превратилась в дикарей. Бешено орали “Ура!”». Когда показался автомобиль министра, толпа бросилась к нему, прорвав солдатскую цепь. В страшной давке девушка чуть не потеряла сознание, но это не умерило ее энтузиазма: «У всех был удивительный подъем. Как его любят, как боготворят! Многие стояли и плакали от восторга и умиления». И кумир оправдал ожидания юной поклонницы: «Я никогда не забуду выражения его энергичного лица: озабоченного и скорбного и вместе с тем бесконечно доброго. А какая у него обаятельная улыбка! И сколько он должен был сделать хорошего, чтобы заслужить всеобщее обожание. Против него никто не может сказать ничего дурного, даже его враги, даже ленинцы». Непривычный еще вид министра тоже привлекал внимание: «Он был в коричневом элегантном френче с широкой красной лентой через плечо с надписью “Социалист-революционер”»[809]. Студентке казалось, что все одесситы, вся Россия разделяют ее чувство обожания вождя:

Все газеты полны только им и его приездом и поют ему восторженные дифирамбы. <…> Керенский сказал где-то на митинге, что нигде его так не встречали, как в Одессе. Я думаю! Одесситы экспансивные и восторженные. Многие ему целовали руки и даже ноги, притрагивались к его одежде… В особенности были растроганы наши защитники, бородатые серые солдатики, которые стояли и от полноты чувств вытирали слезы мозолистыми кулаками. Это зрелище было прямо умилительно. Дай Бог, чтобы он здравствовал и чтобы горячо любимая им родина обрела наконец хоть относительный покой. Каким удивительным и вполне заслуженным почетом он пользуется. Вот кто завоевал всеобщую народную любовь! В какой-то газете я прочла, что портреты Керенского можно увидеть в каждой крестьянской семье, где он почитается как святой, и ему даже молятся. Дошло до того, что его изображение вытеснило даже портреты Иоанна Кронштадтского, столь почитаемые в простом народе[810].

По-видимому, атмосфера в Одессе действительно отличалась от настроений в других городах, где, впрочем, тоже тепло приветствовали Керенского. Как уже отмечалось, его речь, произнесенную в знаменитом Одесском оперном театре, отличало особое настроение – пронизывающим ее энтузиазмом она напоминала мартовские выступления политика. Такие участники этой эффектной манифестации, как начальник штаба Румынского фронта генерал Щербачев и командующий Черноморским флотом адмирал Колчак, самим своим присутствием подтверждали авторитет Керенского. Для тех жителей страны, которые продолжали доверять этим известным военачальникам, подобное подтверждение не могло не усилить эффекта выступления министра.

Оценивая воздействие пропагандистских поездок Керенского, следует учитывать разнообразные интересы разных субъектов политического процесса. Сложившаяся репутация военного министра способствовала огромному интересу к его выступлениям, задавала эмоциональный настрой для их восприятия.

Некоторые современники искренне считали его поездки успехом, другие рассматривали их как «последнюю надежду» и поддерживали положительные оценки только из расчета. Наконец, многие пессимисты не верили в пробуждение энтузиазма как в ресурс власти, но не считали возможным публично критиковать министра. Все это способствовало распространению восторженных настроений и завышенных ожиданий. В такой атмосфере корректировались репрезентация министра и ее восприятие: если сам Керенский милитаризовал свой облик и риторику, то в ходе посещений им фронта новые значения приобрела репутация «героя», которая была важна для формирования образа вождя.

Обострилась и борьба «за Керенского»: различные политические силы не только защищали министра от нападок большевиков и других противников, но и ссылались на авторитет популярного политика, полемизируя с собственными оппонентами. Примером может послужить полемика между газетами «Речь» и «Дело народа», главными печатными органами конституционных демократов и социалистов-революционеров соответственно[811]. Постоянное выборочное цитирование Керенского, сопровождаемое комментариями, доказывающими правоту противостоящих друг другу изданий, служит показателем авторитета упоминаемого политика. В то же время такое почтительное цитирование еще более укрепляло авторитет министра, ставило его самого выше партийных разногласий. Статус же надпартийного лидера, выступающего в роли арбитра и организующего широкую коалицию, также укреплял влияние вождя.

Впоследствии Керенский признал правоту тех генералов и офицеров, которые говорили о кратковременности эффекта его выступлений: «Конечно, перемены в настроении солдат после моих встреч с ними, как правило, были весьма недолговечны, однако в тех частях, где командиры, комиссары и члены военных комитетов смогли осознать психологическую важность моих слов, моральный дух значительно укрепился и восстановилось доверие солдат к офицерам»[812]. Поддержка со стороны войсковых комитетов действительно делала приказы командования легитимными, и некоторые офицеры и генералы этим пользовались, хотя иногда и совместные действия комиссаров, командиров и комитетов не приводили к установлению дисциплины. И все же поездки министра не были безрезультатными: их следствием стало укрепление влияния военных комитетов и сторонников наступления внутри комитетов – авторитетные военные-большевики вынуждены были отступать. Прапорщик Н. В. Крыленко, большевик и председатель комитета 11-й армии, публично заявил, что подчинится приказу о наступлении, хотя и не будет убеждать своих солдат в необходимости такой операции. Однако и он вынужден был сложить полномочия председателя, некоторые другие большевики также покинули комитеты. На армейских съездах само упоминание имени Керенского вызывало аплодисменты. Правда, это воздействие авторитета министра сказалось прежде всего на уровне фронтов и армий, а в дивизионных и полковых комитетах ситуация порой была более сложной[813].

Косвенным доказательством успехов пропагандистских визитов на фронт может послужить и та озабоченность, которую популярность Керенского вызывала в то время у политиков левых взглядов. Не только большевики, но и интернационалисты из рядов меньшевиков и эсеров, противостоявшие грядущему наступлению, полагали, что популярность министра в армии может способствовать оживлению контрреволюционных тенденций. Одни стали видеть в Керенском возможного диктатора, а другие рассматривали его как орудие противников революции. Это также привело к появлению новых образов вождя: в мае его имя все чаще упоминалось в связи с разговорами о «бонапартизме».

5. «Ищут Наполеона»: Керенский и «бонапартизм»

Керенский нередко описывался как ложный Наполеон, как политический деятель, претендующий на роль полководца и главы государства, хотя и не имеющий к тому должных оснований. Советские художники и писатели впоследствии использовали этот образ. Широкое распространение получила карикатура Д. Моора (1920), воспроизведенная затем в «Истории гражданской войны»[814].

В. В. Маяковский предлагал различные сатирические образы Керенского. В поэме «Хорошо» (1927) он прямо связывал министра и французского императора:

Забывши

и классы

и партии,

идет

на дежурную речь,

Глаза

у него

бонапартьи

и цвета

защитного

френч[815].

С. М. Эйзенштейн в фильме «Октябрь» (1927) изобразил главу Временного правительства как самодовольного и хвастливого претендента на роль Наполеона. Конфликт Корнилова и Керенского иллюстрировался с помощью обращенных друг к другу статуэток Бонапарта – режиссер напоминал зрителю о «деле Корнилова», которое современники с разными взглядами ощущали как противостояние двух кандидатов на роль Наполеона. В сценарии фильма есть сцена, в которой Керенский, «в халате и, как всегда, иронически улыбаясь, подписывает приказ О ВОССТАНОВЛЕНИИ СМЕРТНОЙ КАЗНИ. Поставив точку, он гордо встает и считает “всех за дерьмо, а себя за Бонапарта”. Это смешно»[816].

Образ ложного Бонапарта был присущ не только советской политике памяти – его можно найти, например, в мемуарах эмигрантов. «Не Наполеон, но, безусловно, позирует под Наполеона», – описывал Керенского генерал П. Н. Краснов[817]. Другой генерал, Б. В. Геруа, так вспоминал о своей встрече с военным министром накануне Июньского наступления: «Где я видел точно такое лицо? Нездорово-бледное, с рыжей щеткой на голове, без бороды и усов, с крупной бородавкой? И такое выражение глаз и рта: загадочное, говорящее о тщеславии и о слабости, о зависти и мстительности, о фальши и холодности? Вообще, где я видел такую редко отталкивающую маску? Вдруг меня осенило: Гришка Отрепьев! Именно такое лицо смотрело на нас теперь. Нет, это не был Бонапарт!»[818] За маской великого полководца и решительного государственного деятеля скрывался национальный предатель. Можно, впрочем, предположить, что до описанной встречи Геруа готов был увидеть в Керенском Бонапарта.

Не следует полностью доверять мемуаристам, особенно если речь идет о реконструкции ими давних впечатлений. Но образы Наполеона, ложного Наполеона и даже Лжедмитрия нередко использовались уже во время революции: «До чего довел этот паршивец Керенский нашу Русь. Он хотел быть Наполеоном, но не сбылись его мечты…» – писал солдат-фронтовик осенью 1917 года[819]. Сравнение Керенского с Наполеоном, однако, можно было встретить и еще раньше, поэтому политическая атмосфера мая 1917 года влияла на складывание образа «российского Наполеона», а дискуссия о «бонапартизме» оказывала воздействие на политическую ситуацию[820].

После падения монархии образованные жители России, пытавшиеся понять новую сложную реальность, не могли не вспомнить Францию конца XVIII века[821]. Многие думали и о Смутном времени – официальная традиция русского монархического патриотизма, актуализированная в связи с трехсотлетним юбилеем дома Романовых в 1913 году, настраивала на эту историческую аналогию. Для части социалистов важным было сопоставление с революцией 1848 года и Парижской Коммуной, они использовали тексты Маркса для описания Российской революции, эти аналогии нередко применял Ленин, вспоминавший Луи Блана и Ламартина, Кавеньяка и Наполеона III (и в разговорах о «бонапартизме» часто шла речь о «маленьком Наполеоне»). Но все же особенно часто современники Российской революции вспоминали события конца XVIII века. «Жирондистами» и «якобинцами» именовались разные силы, а роли «Марата» и «Дантона» примерялись на русских политиков. Одни с надеждой, а другие с ужасом ожидали приближения «Термидора» и пришествия «могильщика революции». Многие мечтали о генерале, который положит конец «смуте»: «Пути революции те же, пока не появляются Наполеон или Галифе…» – еще в марте записал в дневнике А. Е. Снесарев[822]. Честолюбивые молодые офицеры перечитывали биографию французского императора, черты которого виделись современникам 1917 года в разных деятелях их эпохи. Во время политических кризисов поиски «Наполеона» обострялись. Энергичного спасителя отечества газета конституционно-демократической партии увидела в стороннике Милюкова, противостоящего «ленинцам» в дни Апрельского кризиса. Автор заметки признавался, что часто думал о «нем»:

Старался его себе представить. Искал его лицо среди встречных прохожих на улице, пробовал угадать его имя в длинных вереницах неизвестных прежде имен, которые ежедневно преподносит газетная пресса.

Потому что с каждым днем я все меньше и меньше сомневаюсь в его приходе. Он придет рано или поздно. Так всегда бывало. Все клонится к тому. И даже его враги, те, кому одна мысль о нем внушает ужас и отвращение, своими действиями невольно подготавливают его триумфальное шествие. <…>

Он, должно быть, желчен, уверен в труде, чудовищно самолюбив, но умеет скрыть это. Ум у него совершенно холодный, трезвый, свободный от всяких иллюзий, острый и гибкий, как шпага.

Такие слова, как «отечество», «свобода», «пролетариат», «равенство», «демократия», «социализм» и «всеобщее счастье», не имеют над ним никакого обаяния. Энтузиазм во имя идеи ему непонятен. Однако как раз по этой причине он умеет пользоваться чужим энтузиазмом для своей выгоды. На службу к себе он готов привлечь любые слова и все идеи, находящиеся в данный момент в обращении.

Среди шума и толкотни революции он проскальзывает незаметно. Он сближается с разными партиями вплоть до самых крайних. Но по существу все они для него чужие. Он смотрит, выжидает, рассчитывает. Он твердо решил выдвинуться, возвыситься над людьми. Однако, весьма вероятно, он сам еще не подозревает, как высоко может поднять его поворот колеса фортуны. <…>

21 апреля, сейчас же после первой стрельбы на Невском, мне одну минуту чудилось, что я вижу его.

Взволнованная толпа шумела, как море. И вот, словно пловец на гребне волны, на плечах группы солдат появился офицер в кожаной куртке, с тремя нашивками, означающими число ранений, на рукаве. Через плечо его была перекинута винтовка, которую он только что отнял у красногвардейца.

Он был невелик ростом, гибок и грациозен. Смуглое бронзовое лицо приближалось к итальянскому типу. Пристально и зорко глядели блестящие черные глаза.

Его профиль напоминал… ну да, конечно, призрачное, наверное, сходство – но он напоминал Наполеона в молодости. Генерал Бонапарт накануне первой итальянской кампании, когда он не успел еще разбухнуть, разжирнеть и отяжелеть и обладал наружностью в этом роде…[823]

Статья была одной из первых в череде множества текстов, посвященных новой породе людей, людей в кожаных куртках, а рассуждения о различных Бонапартах, использующих различные идеологии, получили широкое распространение. Текст мог читаться как грозное предостережение: если «взбунтовавшимся рабам» не будет противопоставлена сознательная дисциплина свободных граждан, то придет диктатор, который установит «железную дисциплину», – именно об этом писала газета днем раньше. А в том же номере известный ученый, цитируя Керенского, противопоставлял организованность сознательных граждан разгулу «взбунтовавшихся рабов»[824]. Но «наполеоновская» статья «Речи» могла восприниматься и как призыв к установлению военной диктатуры, ведь автор считал ее неизбежной: «Он придет рано или поздно». Статьи привлекли внимание других изданий[825]. Вскоре роль Наполеона стали примерять на Керенского[826].

На разных этапах развития революции при описании популярного министра использовались разные образы. Вспоминались герои Смутного времени: весной Керенского именовали новым Мининым, реже – новым Пожарским. Епархиальный съезд в Симферополе так обращался к министру: «Идейный вождь трудовой России и воевода народной армии и флота. Кликни клич, Минин земли Русской…»[827]

Нередко Керенского сопоставляли и с деятелями мировой истории – Брутом, Гракхом, Жанной д’Арк, Гарибальди. В мае на одном из митингов оратор из Америки именовал военного министра «русским Вашингтоном». В конце июня британские газеты писали, что Керенский сочетает в себе «огненную энергию Гамбетты с организационными дарованиями великого Карно», а русская пресса знакомила своих читателей с этими характеристиками. Генерал, командовавший Кавказской армией, именовал военного министра «организатором победы», что также заставляло вспомнить о Л. Карно[828]. Сравнивали Керенского и с другими деятелями Французской революции. И сам он ориентировался на образы той эпохи: «Керенский, несомненно, чувствовал себя героем 1793 года», – вспоминал Н. Н. Суханов. В речах военного министра современникам слышались ноты, заимствованные из эпохи войн Французской революции[829].

На суждения мемуаристов могла повлиять репутация Керенского, сложившаяся в последующие месяцы, но в его речах и приказах также можно найти отсылки к событиям конца XVIII века. Иногда же он открыто говорил о преемственности революций: «Нам суждено через сто лет повторить сказку Великой Французской революции о новом мире со светлыми порывами и энтузиазмом», – заявил Керенский в Одессе. Это высказывание не было случайным – через день, выступая в Севастополе, он вновь воскликнул: «Сказка Французской революции воскресла!»[830] Уже в мае социалисты отмечали, что «буржуазные» газеты используют подобную риторику министра для обоснования своей политической линии. Автор издания интернационалистов писал по поводу консервативного «Нового времени»: «…приспособляют гражданина Керенского, который в своих речах часто пользуется стилем героев Французской революции 1789 года…»[831]

Министра сравнивали с разными французскими революционерами. Обещания карать слуг «старого режима» заставляли вспомнить о Марате, «друге народа». «Другом народа» Керенского именовали в некоторых посланиях еще в начале марта: «свободные граждане» села Лежнева Владимирской губернии приветствовали «милого, дорогого друга народа», «избранника угнетенных и оскорбленных», а земские служащие Бирюченского уезда обращались к «другу народа, борцу революции, хранителю справедливости»[832]. Впрочем, здесь отсылка к Марату неочевидна, поскольку подобная риторика уже была усвоена российским освободительным движением для описания «борцов за свободу». Сам Керенский, как уже отмечалось, тоже сопоставлял себя с «другом народа», но решительно отвергал эту аналогию[833]. Его отказ от роли Марата Российской революции был с удовлетворением воспринят некоторыми современниками, но вызвал осуждение со стороны ряда видных деятелей партии эсеров, членом которой Керенский считался: «Разве можно только по хотению стать непоколебимым “другом народа”? Можно отвергать способы борьбы Марата, но нельзя по одному желанию зажечь все свое существо энтузиазмом его ненависти. Так ненавидеть может лишь тот, кто умеет так любить, и где сердце однажды и навсегда удержало в памяти крестную муку народа и не забудет, где источник его страданий»; «Да, проще и легче подражать Робеспьеру, усвоить его напыщенность и под громкими кличами идти назад, назад…»[834] Так эсеры писали уже после августовского выступления генерала Корнилова, когда критика в адрес Керенского со стороны многих из них усилилась (подобная характеристика Робеспьера могла читаться как негативная оценка деятельности главы Временного правительства). Но можно предположить, что в сентябре публично заявлялось то, о чем в марте говорилось лишь кулуарно – в своих, эсеровских кругах: осуждение Керенским Марата вряд ли могло быть созвучно настроениям членов партии, героизировавших революционный террор, романтизировавших якобинскую традицию. Вместе с тем образ Марата использовался для критики Керенского и левыми. На заседании Демократического совещания ему кричали: «Марат! Смертная казнь!»[835] Речь шла о репрессиях, направленных против большевиков и их союзников после Июльских дней, и о восстановлении смертной казни.

Керенский не возражал, когда его сопоставляли с Дантоном. Бельгийский социалист Э. Вандервельде писал в июне: «Будет ли Керенский Дантоном русской революции? Одержит ли он верх над разрушительными элементами, убивающими в армии порядок и дисциплину?» Не все, однако, считали это сравнение лестным для молодого министра. Так, известный литературовед С. А. Венгеров писал: «Меня всегда сердит, когда называют Керенского русским Дантоном. Он – Керенский, и этого достаточно для бессмертия»[836].

Как бы то ни было, все чаще и чаще военного министра начинали сопоставлять с Наполеоном, что неизбежно вызывало публичные дискуссии[837]. И вновь спровоцировала подобные споры «Речь». Газета цитировала письмо фронтовика, опубликованное в издании сторонников Г. В. Плеханова. Автор описывал братание в действующей армии, называя себя и своих единомышленников людьми, которые «потеряли всякую веру, всякую надежду, у которых опустились руки». Писал он и о демократах, «которые возможное спасение видят в Наполеоне». В итоге автор вопрошал: «Неужели этому не будет положен конец? Неужели без Наполеона нельзя обойтись? Неужели мы только будем довольствоваться разговорами о железной дисциплине?»[838] Эти слова могли читаться как скрытая критика Керенского, которого призывали действовать решительно, перейти от слов к делу, чтобы избежать установления военной диктатуры. Но можно было трактовать их и как указание кадетской газеты на необходимость действовать методами Наполеона – именно такую интерпретацию предложил Ленин, который увидел в публикации «Речи» возможность для пропагандистской атаки на своих политических противников: «Неужели не ясно, что эта фраза есть подбивание Керенского или “соответственных” генералов на то, чтобы они взяли на себя роль Наполеона? роль душителя свободы? роль расстреливателя рабочих?»[839]

В свою очередь, статья Ленина вызвала протесты на страницах главной газеты эсеров, защищавшей партийного товарища: «…можно, пожалуй, догадаться, что “Правда” не прочь отвести А. Ф. Керенскому и роль Наполеона?»[840] Такое обвинение представлялось эсерам столь абсурдным, что не нуждалось, казалось, в аргументированном опровержении. Однако сравнение военного министра и Бонапарта проводилось вновь и вновь. Несколько факторов этому способствовали. Поездки Керенского на фронт давали повод к разговорам о перспективах военной диктатуры, противники министра писали о «триумфальном шествии» «завоевателя» и «властолюбца», а его сторонники яростно опровергали подобные характеристики[841].

Плохую услугу Керенскому оказывали и некоторые генералы, выступавшие с неосторожными резонансными заявлениями, свидетельствовавшими об их политической неопытности. Уже 7 мая, при открытии съезда офицеров, верховный главнокомандующий генерал М. В. Алексеев заявил: «Россия погибает, она стоит на краю пропасти. <…> Враг занял восьмую часть ее территории. Его не подкупишь утопической фразой “мир без аннексий и контрибуций”. Он откровенно говорит: “И с аннексией, и с контрибуцией”»[842]. Без особой необходимости генерал бросил вызов и умеренным социалистам, и коалиционному правительству, которое только что официально отказалось от аннексий и контрибуций. (Немало людей либеральных и консервативных взглядов по существу были согласны с простодушным генералом, но в тот момент большинство политиков считало несвоевременным открыто критиковать правительство.) К тому же и пропагандистская подготовка наступления, которую вел Керенский, строилась вокруг концепции «демократического мира». Алексеев осложнил положение военного министра и спровоцировал критику левых социалистов в его адрес.

В формировании образа «Керенского-Бонапарта» немалую роль сыграл Л. Д. Троцкий. Влиятельная московская газета «Утро России» указывала, что именно он создавал вокруг военного министра «ореол бонапартизма»[843]. 13 мая, на заседании Петроградского Совета Троцкий заявил, что «министры-социалисты» отстранены от реальной власти: «В действительности управляет сейчас один лишь Керенский». При этом глава военного ведомства действует бесконтрольно, не информируя о своих планах Совет: «Но его тут нет, он к вам не приходит». Троцкий вспомнил и выступление Керенского в Гельсингфорсе: «Он не является и никого не присылает, чтобы ответить хотя бы по поводу речи, произнесенной им в Финляндии». Политика военного министра, произносящего «хорошие речи», создает условия для политических демонстраций генералов: «И тем временем главнокомандующий Алексеев устраивает контрреволюционные съезды и оскорбляет все Временное правительство». Троцкий назвал министра «математической точкой русского бонапартизма»: «А я вижу, что русская буржуазия и реакционная пресса создают вокруг Керенского какой-то ореол. И я не ошибусь, если скажу, что имущие классы делают из него математическую точку русского бонапартизма»[844].

К подобной оценке Керенского Троцкий возвращался и впоследствии. В сентябре он заявил на Демократическом совещании: «…борющиеся партии создают такой режим, когда ответственное лицо становится математической точкой русского бонапартизма. Таким образом, ответственность за этот режим не может падать на злую волю одного лица… В эпоху истории междуцарствия возникает потребность искать третейского судью, диктатора, Бонапарта. Вот почему, прежде чем Керенский занял то место, которое он занимает, вакансия на Керенского была открыта слабостью русской демократии»[845].

Троцкий использовал распространенные отрицательные значения образа Бонапарта (могильщик революции, диктатор), но лишал Керенского его романтического ореола: он не человек с железной волей, творящий историю, а некая получившая телесную оболочку политическая функция, пародия на Бонапарта. В подобной оценке чувствуется высокомерие марксиста, вооруженного законами познания истории и свысока взирающего на политиков, которые не понимают соотношения сил, выдвигающих их на арену политической борьбы. Но в отношении Троцкого к Керенскому ощущается и оценка масштаба личности «сильного человека» Временного правительства, оценка, к которой примешивается презрение: министр лишен качеств настоящего вождя. В августе Троцкий характеризовал правительство Керенского как «бонапартизм подготовительного класса», а в сентябре написал статью «Бонапартята»[846]. С нескрываемым уже пренебрежением Троцкий заявлял, что предпочитает Наполеона Керенскому; статья вызвала критические комментарии в прессе эсеров[847]. В этих предъявленных Троцким оценках сказалось «дело Корнилова», но слова о «математической точке русского бонапартизма», произнесенные еще в мае, повлияли на формирование негативных образов Керенского в последующие месяцы.

У некоторых депутатов Совета выступление Троцкого 13 мая имело успех: им не нравилось, что Керенский их игнорирует, они были возмущены речью Алексеева, на которую военный министр, казалось, никак не реагировал. Троцкому возражали лидеры умеренных социалистов, хотя и в их выступлениях звучало требование смены верховного главнокомандующего. Церетели признал опасность бонапартизма, но всю ответственность за нее возложил на большевиков и других радикальных социалистов, бросавших вызов правительству. Депутаты одобрили действия министров-социалистов, против этой резолюции голосовала лишь небольшая группа членов Совета (часть большевиков демонстративно покинула собрание ранее)[848]. Однако депутаты скорее поддержали выступивших с отчетами И. Г. Церетели, М. И. Скобелева и В. М. Чернова, чем Керенского, которого умеренные социалисты защищали в его отсутствие.

В прессе политические друзья революционного министра отрицали его диктаторские намерения и заявляли, что по сравнению с французским императором он представляет более значимую величину[849]. Дружественный Керенскому публицист в июле писал:

Кто-то в его облике подсмотрел черты Наполеона.

Какое оскорбление самоотверженному трибуну свободы! Самодовольный корсиканец, воспользовавшийся ею как цоколем для своего личного величия, этот коренастый и холодный бухгалтер переворота, подсчитавший его в свою пользу, – и Керенский! Наполеон раз вышел на Аркольский мост. Это было экзаменом будущему императору. Он сдал его блестяще, чтобы потом не повторять таких опытов. Керенский всю свою политическую жизнь стоит на Аркольском мосту, и, если бы такой Наполеон попался ему в руки, он, наверное, запер бы гениального хищника в застенок Петропавловской крепости…

Да, Керенские умирают за свободу, но не взнуздывают ее под свое седло… Они – ее знаменосцы, а не палачи.

Трибун, а не кондотьер.

И да будет стыдно тем, которые в его облике подсмотрели черты Наполеона[850].

Однако в новых публикациях консервативной прессы фактически подтверждались те обвинения, которые выдвигали в адрес Керенского левые. Автор «Нового времени» писал:

Я не знаю, похож ли гражданин Керенский на Наполеона и, главное, желает ли он повторить карьеру великого корсиканца. По-видимому, нет: он – социалист, и этим все сказано, но если бы он или кто другой повторил некоторую часть программы Бонапарта, а именно – разбил бы немцев и австрийцев и склонил бы их к ногам своего отечества, – отечество было бы ему благодарно. Если бы, сверх того или наряду с этим, он сумел бы подавить разбойную анархию внутри страны – отечество было бы ему благодарно вдвойне[851].

В этой ситуации газета интернационалистов призывала министра положить конец всем попыткам подтолкнуть его к исполнению роли Наполеона: «Мы уверены, что для А. Ф. Керенского не опасны сладострастные завывания буржуазных сирен. Но обратить внимание на них он, безусловно, должен, должен сделать и соответствующие выводы, пока еще не поздно»[852].

В пропаганде левых тема «Бонапарта» была многомерной, многослойной. Если Ленин и Троцкий не именовали самого Керенского Наполеоном, но отмечали, что деятельность министра создает условия для «бонапартизма», то некоторые активисты прямо сравнивали его с «могильщиком революции». Большевик А. М. Любович упрекал коалиционное правительство в непоследовательности, Керенского же он обвинил в стремлении стать «российским Бонапартом»[853]. Сторонники министра считали, что на настроения военнослужащих в радикализирующихся гарнизонах Финляндии влияла и пресса большевиков: «Надо сказать, что усилиями “Правды” и гельсингфорсской “Волны” среди солдат уже посеяна ядовитая клевета о “буржуе и Бонапарте” Керенском и “декларации бесправия”», – писала газета «Голос солдата»[854].

В то же время для других современников сравнения Керенского с Наполеоном служили доказательством величия военного министра; обличения Керенского в «бонапартизме» их не пугали – напротив, подтверждали его репутацию «сильного политика». В связи с этим сторонники Керенского признавали, что его «врагам… помогают совершенно бессознательно и его самые восторженные поклонники, вся эта необозримая масса обывателей, еще не переродившихся в граждан, растерянно ищущих опоры, мятущихся без твердой власти, без городового и градоначальника…»[855]

Среди «восторженных поклонников» Керенского была и М. И. Цветаева. 21 мая она написала стихи, посвященные военному министру:

И кто-то, упав на карту,

Не спит во сне.

Повеяло Бонапартом

В моей стране.

Кому-то гремят раскаты:

– Гряди, жених!

Летит молодой диктатор,

Как жаркий вихрь.

Глаза над улыбкой шалой —

Что ночь без звезд!

Горит на мундире впалом —

Солдатский крест.

Народы призвал к покою,

Смирил озноб —

И дышит, зажав рукою

Вселенский лоб[856].

Французский император для Цветаевой – великий исторический деятель, возвышающийся над несчетными рядами невыразительных посредственностей. Именно надежда на российского Бонапарта, каковым она считала Керенского, примиряла на время автора этого стихотворения с революцией. Вождь, украшенный боевым орденом (который Керенский в действительности отверг), воспринимался Цветаевой как торжествующий «диктатор». Такой вождь казался ей своеобразным символическим замещением Наполеона, что проявлялось и в водружении бюста военного министра в московской «Пражской столовой»: «Помню, в военные времена, бюст Бонапарта. Февральская революция сменила его на Керенского»[857]. Другие современники, сравнивавшие революционного министра с Наполеоном, тоже выражали надежду на появление вождя – спасителя отечества и создателя нового государства. Развитая европейская и российская традиция романтизации бонапартизма была использована некоторыми сторонниками Керенского.

Не следует полагать, что выполнения миссии Наполеона от Керенского ждали лишь интеллектуалы. В конце июня солдат-фронтовик писал в частном письме: «Про Керенского у нас говорят, что Керенский кровожадный человек, второй Наполеон. Правда, я Наполеона обожаю – по-моему, это был гениальнейший из гениальных»[858]. Негативные образы «Керенского-Наполеона» получили распространение в действующей армии, но иногда они интерпретировались и в выгодном для военного министра смысле. Однако вскоре люди, возлагавшие надежды на появление сильного политика, который остановит развитие революции, разочаровались в Керенском. Находившийся на фронте военный врач в июле сочувственно цитировал популярную газету: «“Русская воля” стенает, что-де мы до конца обнищали людьми, никого у нас нет, даже Юань Шикая нет. Нет великого Наполеона, нет даже самого маленького, плюгавенького наполеонишки!»[859] Можно предположить, что в мае надежды на появление «Наполеона» у сотрудников этого издания – и его читателей – еще сохранялись.

Во второй половине мая перед Керенским стояли сложные задачи. Он должен был укреплять свою репутацию «сильного политика», а это создавало опасность обвинений в «бонапартизме». Министру нужно было сохранять авторитет среди умеренных социалистов, опасавшихся появления «Наполеона», и в то же самое время обеспечивать поддержку со стороны влиятельных «буржуазных» газет, требовавших «крепкой власти» и «сильного» властителя. Некоторые социалисты отвергали идею наступления, а консервативные и либеральные политики именно подготовку активных боевых операций считали главной заслугой министра. Керенский должен был учитывать эти требования – он стремился сохранить всех союзников, а по возможности и расширить свою базу поддержки.

Между тем в столичном Совете его продолжали критиковать. На заседании рабочей секции Совета, которое состоялось 18 мая, некий депутат, названный в ряде публикаций большевиком, зачитал фрагмент речи, произнесенной министром на фронте, и заявил, что наступление может привести к «бонапартизму». Часть депутатов поддержала это заявление («Утро России» сообщало, что такова была позиция «всех большевиков» Совета). Другие ораторы возражали. Так, некий эсер заявил, что подобные обвинения в отсутствие Керенского, лишенного возможности дать объяснения, будут «предательским ударом в спину». Последовали аплодисменты, и вопрос был снят с обсуждения[860].

Сторонникам Керенского становилось ясно, что назрела необходимость его выступления в Совете – иначе настроение беспартийных депутатов может получить неблагоприятное развитие. 22 мая министр появился в Петроградском Совете, чтобы выступить по вопросу, который в повестке был обозначен как «объяснения А. Ф. Керенского»[861]. Министр ответил на вопросы, поднятые в его отсутствие. Он утверждал, что «Декларация прав солдата» была разработана в согласии с Советом, указывал, что его внешнеполитические заявления соответствуют линии Совета. Коснулся Керенский и обвинений в узурпации власти: такие слова, заявил он, прокладывают путь для настоящих диктаторов. Отвечая на вопрос о Финляндии, министр отметил, что вопрос о ее независимости уполномочено решать только Всероссийское учредительное собрание. Для эффектного завершения своего выступления Керенский приберег сенсационную новость: «Меня еще спрашивают о мерах, которые я принял против речи верховного главнокомандующего. Которого?» При настороженном внимании зала оратор пояснил: «Раньше был генерал Алексеев, а теперь главнокомандующим генерал Брусилов». Неожиданная весть была встречена взрывом аплодисментов, солдаты вскакивали с мест и кричали: «Спасибо! Спасибо!» Новые рукоплескания раздались после завершения речи, один из газетных репортеров отмечал: «Заключительные… слова вызвали такой энтузиазм, подобного которому не приходилось наблюдать с первых дней революции». Керенский выбрал нужное время и удачное место для оглашения важного правительственного решения (в тот же день был опубликован и приказ о понижении в должности генерала Гурко). Весть о замене непопулярного в депутатской среде Алексеева известным Брусиловым, который демонстрировал оптимизм и использовал революционную риторику, повлияла на настроение рядовых депутатов и с удовлетворением была воспринята руководством меньшевиков и эсеров[862].

После выступления фронтовика, заявившего, что солдаты «молятся на Керенского», перед депутатами Совета выступили оппоненты военного министра – анархист И. Блейхман, интернационалист А. Луначарский и большевик Л. Каменев. Блейхман, выступление которого прерывалось негодующими возгласами, указал на опасность бонапартизма и связал ее с действиями министра: «Не от внешнего врага погибла Французская революция, а от внутреннего – Наполеона I. Не Декларацию прав, а бесправие дал Керенский солдату». Критика министра другими ораторами не была столь жесткой: Луначарский говорил о своем уважительном отношении к Керенскому, подтверждал «чистоту намерений» министра и заявлял, что критика в его адрес представляет собой вид сотрудничества, а Каменев выражал надежду, что Керенский будет корректировать свои действия под влиянием критики со стороны левых, говорил о «доверии» к министру и желал ему успехов. Отсутствие резких выпадов в адрес Керенского могло объясняться не только сравнительной умеренностью Луначарского и Каменева, но и тем, что они учитывали настроение аудитории (министру в тот день аплодировали даже некоторые большевики).

В частном письме Луначарский пренебрежительно описывал речь Керенского:

Является Керенский, молодой и стройный, в хаки и высоких сапогах. Овация. Говорит короткими, хриплыми фразами, искренне, часто – ловко, большей частью с благородной пустотой. О нас, критиках, выражается. Мы-де ведем с ним борьбу за глаза, путем сплетен, «как трусы»! <…>

…Керенский кончает и имеет успех. <…>

Мои 10 минут я употребил хорошо, не теряя попусту ни одного слова, я разрушил все аргументы Керенского. Хотя слово мне не продлили, хотя аплодировали мне главным образом большевики, но все собрание, равно как Исполнительный Комитет и министры (особенно Церетели) слушали меня с напряженным вниманием. Пусть затем перед Керенским вываливали мешки медалей и крестов, присланных с фронта, пусть устроили ему театральную овацию – след остался. Ему не удалось серьезно пошатнуть в ответной (опять большой!) речи ни одного моего положения. Он смотрел на меня, пока я говорил, прищурившись, и словно мерил противника.

Бедняга! Театрал и истерик, не искренний демократ, он, вероятно, сломит себе шею на половинчатой позиции. Для буржуазии он и его все еще огромная популярность – ширма и последняя позиция ее обороны. Он – последнее орудие империалистов[863].

Луначарский признавал, что «поле битвы» осталось за Керенским. И этому способствовали выступления представителей армии: делегат гвардейского Семеновского полка передал министру награды, которые высыпаны были на стол президиума, Керенский же расцеловал фронтовиков. Награды передал министру и представитель запасного батальона того же полка, заявив, что четыре маршевых роты готовы отправиться на фронт. Это сообщение вызвало новый взрыв аплодисментов и возгласы: «Да здравствует революционная армия!» Затем Керенского приветствовал и делегат одной из дивизий, раздались рукоплескания, прозвучали возгласы: «Да здравствует Керенский!» Очевидно, военный министр счел, что необходимый эффект достигнут, и провозгласил: «Да здравствует русская революция и революционная армия! Да здравствует грядущее братство народов!» Это вызвало новые аплодисменты, и Керенский покинул собрание – Совет стоя провожал его.

Выступление министра было умело подготовленной акцией. Вряд ли стоит считать совпадением появление тогда же в Таврическом дворце делегаций с орденами; большой эффект произвела весть об отставке Алексеева[864]. Вечером того же дня Керенский отправился на Северный фронт. Площадь перед вокзалом была запружена народом, а на платформе выстроился почетный караул Семеновского полка с оркестром. Выбор полка наверняка не был случайным.

Керенский представил депутатам свои ответы на критику, и Совет нашел их убедительными. Министр опровергал обвинения в стремлении установить диктатуру, и на этом этапе аудитория была с ним согласна. Поддержка со стороны Совета создавала политические условия для принятия мер, непопулярных в солдатской среде, но необходимых для подготовки наступления, – таких, как расформирование полков, отвергавших приказы, и как отмена отпусков.

И все же критика Керенского со стороны левых сил не прекращалась, тема «бонапартизма» звучала вновь и вновь, и он вынужден был возражать, при этом упоминая и «наполеоновскую» тему, что свидетельствовало о ее распространенности. Сторонники военного министра также отрицали неприятную для них историческую аналогию. Некий прапорщик писал в газету правых эсеров: «Не забудьте, что во главе военного ведомства сейчас стоит А. Ф. Керенский, который один может быть русским Гарибальди и никогда не будет для России ее Наполеоном». Не случайно в том же номере газеты был опубликован текст выступления Керенского на съезде эсеров, где он также отвергал обвинения в «бонапартизме»[865].

В то же время надо признать – министр и сам немало сделал для того, чтобы создать и укрепить свою репутацию «кандидата в Наполеоны». Известную роль здесь играли не только его речи и приказы, но и особенности его репрезентации. На многих фотографиях он запечатлен в «наполеоновской» позе – правая рука заложена за отворот френча, левая за спиной. Именно такой образ Керенского облюбовали карикатуристы и сатирики. Такую его позу увековечили Моор, Эйзенштейн и Маяковский. Отчасти она была вызвана причинами медицинскими: у Керенского, как уже упоминалось, болела правая рука, которая не выдержала огромного числа рукопожатий. Сначала он носил руку на перевязи – именно так министр изображен на некоторых фотографиях[866]. Но, очевидно, энергичный политик не хотел публично демонстрировать свою болезнь и поэтому предпочел мужественную «позу Наполеона». П. Н. Милюков писал: «…сотни тысяч солдат и граждан видели стройную фигуру молодого человека в помятом френче без украшений и отличий, с больной рукой, согнутой в локте и спрятанной за борт»[867].

Однако нельзя объяснить «наполеоновскую» позу Керенского только состоянием его здоровья: он намеренно позировал так перед фотографами, делающими художественные снимки, – положение руки явно было обдуманным. Отчего же Керенский, отвергавший в публичных выступлениях свое намерение стать «русским Наполеоном», продолжал использовать «наполеоновскую» позу, провоцирующую подозрения и обвинения его в желании быть «русским Бонапартом»?

Часто встречающееся в мемуарах и исторических трудах описание его как тщеславного актера, который ценит сиюминутную популярность, предлагает простой ответ на этот вопрос: политик просто не мог упустить возможность выглядеть эффектно. Но если рассмотреть задачи, которые Керенский ставил в то время, и ту расстановку политических сил, которую он должен был учитывать, то можно предложить и иное объяснение.

Авторы писем и дневниковых записей в мае и июне довольно редко описывали Керенского как «Наполеона». Похоже, что образованные современники не видели в министре настоящего «русского Бонапарта». Образы «Наполеона» и «Бонапарта» отсутствуют в резолюциях той поры. Вряд ли сторонники либералов и консерваторов открыто призывали бы Керенского подражать «великому корсиканцу» – такие обращения и не могли появиться в петициях, резолюциях и коллективных письмах. Но показательно, что этот образ, негативно окрашенный, отсутствовал тогда и в тех резолюциях, которые проводили большевики и левые социалисты. Очевидно, в мае и июне они не считали его особенно важным для политической мобилизации. К тому же в рядах левых не было единства в оценках «русского Наполеона»: Ленин и Троцкий не оценивали Керенского как потенциального «Наполеона», но считали, что его действия способствуют «бонапартизму». Одновременно другие представители левых прямо обвиняли политика в желании стать «Бонапартом». Керенский и его сторонники были обеспокоены появлением таких обвинений, что косвенно свидетельствует об их распространенности в те дни.

Между тем либеральные и консервативные издания требовали от военного министра проведения жестких мер – эти требования и интерпретировались как подталкивание его к «бонапартизму». Сравнение Керенского с Наполеоном не всегда казалось оправданным, но многих оно вовсе не отпугивало: от министра ждали того, что он предотвратит углубление революции, прежде всего – установит дисциплину в армии. Даже некоторых ветеранов освободительного движения не пугала перспектива временного исполнения Керенским задач российского Наполеона. Ветеран освободительного движения Н. В. Чайковский накануне Июньского наступления характеризовал военного министра следующим образом: «Россия теперь переживает такой момент, когда нарождаются Бонапарты, – и русский народ должен считать себя бесконечно счастливым, что из его среды вышел большой человек, в руках которого даже роль Бонапарта не представляет никакой опасности»[868]. Показательно, что такое суждение появилось в газете, особенно прославлявшей Керенского.

Аргументы большевиков и левых социалистов, с одной стороны, и консерваторов и либералов – с другой, в известной степени укрепляли друг друга, поддерживали мысль о том, что Керенский может/должен стать «Бонапартом». Умеренные же социалисты пытались опровергнуть заявления левых и в то же время критиковали своих оппонентов «справа», обличая их стремления подтолкнуть Керенского к исполнению роли «Наполеона». В то же время руководители меньшевиков и эсеров требовали от популярного политика, чтобы он определенно заявил о том, что роль эта для него совершенно неприемлема. В дискуссиях о «Наполеоне» проявлялась та «борьба за Керенского», которую вели между собой участники неустойчивой политической коалиции, поддерживавшей наступление: умеренные социалисты, либералы и консерваторы желали иметь влиятельного министра и предлагали ему соответствующие их интересам роли и образы.

Готовя наступление, военный министр стремился создать, укрепить и расширить политическую коалицию поддержки активных боевых операций. Эта коалиция включала в себя умеренных социалистов, либералов и консерваторов. Политик должен был соответствовать общественным ожиданиям, которые противоречили друг другу. В этом отношении избранная Керенским тактика репрезентации приобретала определенный политический смысл. Он должен был одновременно быть «Бонапартом» и обличать «бонапартизм». В своих речах он отвергал роль Наполеона, становясь при этом в наполеоновскую позу «сильного политика». Постоянное отталкивание от образа «Бонапарта» и повторяющееся репрезентационное цитирование «Бонапарта», проявлявшееся в словах и поступках Керенского, в действиях его сторонников и противников, играли немалую роль в оформлении образа вождя.

6. Большой театр и рождение «нового человека»

Философ Н. А. Бердяев в своих воспоминаниях так описывал отношение писателя А. Белого к революционному вождю: «В лето 17[-го] года он был страстным почитателем А. Ф. Керенского, был почти влюблен в него и изображал свои чувства у нас в гостиной посредством танцев. Но потом он также был увлечен большевизмом и увидел в нем рождение нового сознания и нового человека». Можно предположить, что до увлечения большевизмом Белый связывал появление «нового человека» с деятельностью Керенского. В примечаниях к этому фрагменту мемуаров Бердяева его свояченица, Е. Ю. Рапп, уточняет:

Как-то однажды я осталась дома одна. Раздался звонок. На пороге нашей гостиной стоял А. Белый. Не здороваясь, взволнованным голосом, он спросил: «Знаете ли вы, где я был?» – и, не дожидаясь ответа, продолжал: «Я видел его, Керенского… он говорил… тысячная толпа… он говорил…». И Белый в экстатическом состоянии простер вверх руки. «И я видел, – продолжал он, – как луч света упал на него, я видел рождение “нового человека”… Это че-ло-век». Н. А. [Бердяев] незаметно вошел в гостиную и при последних словах Белого громко расхохотался. Белый, бросив на него молниеносный взгляд, не прощаясь, выбежал из гостиной. После этого он долго не приходил к нам[869].

Очевидно, восторженная реакция Белого запомнилась другим участникам этой сцены. Правда, Бердяев указывал на один из летних дней, но, скорее всего, Белый был свидетелем знаменитой речи Керенского в Большом театре 26 мая, о которой уже упоминалось в связи с мемуарами известных актеров.

Как уже отмечалось, нельзя полностью доверять воспоминаниям современников, даже если свидетельства эти подтверждают и дополняют друг друга. Однако положительное, восторженное отношение А. Белого к революционному министру и к его речи зафиксировано и в других источниках. В брошюре, написанной Белым в июне – июле 1917 года, можно прочесть: «Революция до революции, до войны еще издали внятно кивает без слов. И когда говорит министр Керенский “будем – романтиками”, мы, поэты, художники, – мы ему отвечаем: “Мы – будем, мы – будем”…»[870] В тексте брошюры прямо указано, что автор цитирует речь Керенского, произнесенную им в мае 1917 года в Большом театре.

Для лучшего понимания этой туманной фразы следует привести предшествующий фрагмент текста, также достаточно неясный, отсылающий к ранним произведениям писателя, посвященным интерпретациям творчества Ф. Ницше: «Бренный образ изломанной формы есть символ: мир нам данных искусств – он не есть мир искусства; искусства создания жизни; он – все еще символ, который, по Ницше, всего лишь кивает без слов; мир искусств, нам доселе гласивший, давно уж молчит и кивает без слов; заговорили далеко грохоты еще невнятного слова, которого первая буква – война, а вторая – восстанье… из мертвых»[871].

А. Белый описывал революцию и революционного министра в терминах Ницше (или в терминах своей интерпретации Ницше). Это проявляется в разных источниках: «новый человек» (при описании раннего творчества немецкого философа Белый не писал о «сверхчеловеке», а использовал этот термин), «Ecce homo» в мемуарах Бердяева и Рапп и «кивает без слов» в статье самого Белого[872]. Можно предположить, что разные современники, пытаясь описать и интерпретировать феномен Керенского, вспоминали тексты Ницше, иногда же они прямо ссылались на философа. Так, одна из статей, посвященных министру, заканчивалась следующим образом: «Люди, не знающие лучшей цели жизни, [кроме] как погибнуть, расточая великую душу свою на великом и невозможном (Ф. Ницше), люди, которые умеют светить, только сгорая, – такие люди бессмертны»[873]. Это было написано примерно через две недели после упомянутой речи Керенского – возможно, именно она заставила и этого автора цитировать Ницше.

Идея проведения грандиозного митинга-концерта в Большом театре принадлежала С. А. Кусевицкому, выдающемуся музыканту и дирижеру, а главной звездой торжества должен был стать Керенский. Московский союз артистов-воинов выступил организатором этого культурного события, получившего характерное название: «Песни и речи свободы». Собранные во время митинга-концерта средства должны были пойти на нужды культурно-просветительной работы в войсках Московского военного округа. Именно Кусевицкий убедил руководителей Московского Совета солдатских депутатов поехать к министру, чтобы добиться его согласия выступить в Большом театре. Необычайно занятый Керенский сообщил, что не сможет прибыть в Москву в предлагаемое время, но пообещал приехать 25–26 мая. Организаторы тут же изменили дату проведения мероприятия, сообщив об этом в печати: именно участие министра придавало ему особое значение. Кусевицкий немедленно приступил к подготовке митинга-концерта и в кратчайший срок создал оркестр из двухсот музыкантов[874].

Утром 26 мая экстренный поезд доставил Керенского в Москву. Вокзальная площадь была заполнена многотысячной толпой, а на перроне министра встречал огромный почетный караул: все военные училища и полки гарнизона прислали по взводу. Популярного политика приветствовали представители разных организаций. Президиум же Совета солдатских депутатов, выступавший в роли приглашающей стороны, прибыл на вокзал в полном составе. Представитель Совета обратился к «вождю русской армии»: «…Вы являетесь великой организующей силой. Ваши слова, словно электрический ток, ударяют по всем сердцам, внушая энтузиазм и веру в торжество революции». После обмена речами и многократного исполнения «Марсельезы» Керенский расположился в автомобиле, покрытом венками из красных роз и ландышей, машину украшал плакат «Солдат-гражданин» – так называлась газета Совета солдатских депутатов, и такой плакат соответствовал духу той политики, которую проводил военный министр. Юнкер московской школы прапорщиков вручил Керенскому свои боевые награды – министр расцеловал его. Затем утопающий в цветах автомобиль направился к бывшей резиденции генерал-губернатора, где теперь заседали московские Советы. Толпы людей встречали министра, машину забрасывали букетами, люди сопровождали автомобиль, чтобы не пропустить выступлений Керенского. Он приветствовал горожан, произносил речи, вслед ему гремели крики «Ура!», «Да здравствует Керенский!». Один из журналистов так описывал передвижения министра по Москве: «Это зрелище, этот маленький, хрупкий человек, вознесенный над толпами и повелевающий массами, как «власть имеющий», силою одного лишь своего пламенного слова – в этом есть что-то классическое, что-то близко напоминающее не только революционные времена Франции, но и век Перикла, первого гражданина, “диктатора духа” Эллады, или дни, когда римский народ позволял себя убеждать своим любимым трибунам»[875].

Триумфальному въезду министра не помешало и то, что, вследствие начавшейся забастовки дворников, улицы Москвы выглядели не лучшим образом. На одном из перекрестков машина Керенского оказалась поблизости от демонстрации стачечников, требовавших отмены ночных дежурств и повышения жалованья. Эти лозунги никак не соответствовали настроению речей Керенского, который от тыла требовал жертв и помощи действующей армии. Между возмущенными манифестантами, встречавшими «вождя армии», и бастовавшими дворниками могла возникнуть потасовка, но, по свидетельству очевидца, министр сумел предотвратить эксцессы, проявив выдержку и такт[876].

В Московском Совете Керенский выступил перед депутатами, а затем, выйдя на балкон, обратился к огромной толпе, которая встретила его шумной овацией. После этого министр направился в Городскую думу, где обменялся речами с московскими гласными. Затем состоялись беседа с прокурором Московской судебной палаты, смотр чинам арсенала Кремля, посещение университета и штаба военного округа. И вновь толпы приветствовали Керенского и требовали произнесения речей. Лишь к пяти часам вечера министр прибыл в Большой театр.

Между тем митинг-концерт уже должен был начаться, и публика встревоженно обсуждала отсутствие Керенского, ради которого многие и пришли в театр. Зал был переполнен. В одной из лож сидели представители союзных держав, в двух других расположились иностранные офицеры. Почти вся сцена была занята огромным оркестром.

Откладывать представление было уже невозможно, и председатель Совета солдатских депутатов торжественно объявил о начале митинга-концерта. За дирижерский пульт встал Кусевицкий. Оркестр три раза сыграл «Марсельезу», затем прозвучала увертюра из оперы Дж. Россини «Вильгельм Телль». К. Д. Бальмонт читал свои стихи и произнес соответствующую моменту речь. Хор исполнил гимн А. Т. Гречанинова «Да здравствует Россия, свободная страна», который был повторен три раза. Дважды хор спел «Эй, ухнем!» (в обработке А. К. Глазунова). После этого прозвучала увертюра «Робеспьер».

Перед зрителями появился Л. В. Собинов. На этот раз известный певец вышел на сцену в качестве общественного деятеля – первого выборного представителя Большого театра. Он призвал поддержать Временное правительство и провозгласил здравицу в честь министров-социалистов Керенского и Чернова. Театрализация политики сопровождалась политизацией театра и его служителей.

Затем видный деятель партии социалистов-революционеров А. Р. Гоц приветствовал собравшихся от имени Петроградского Совета. Оратор бросил упрек заполнявшим ложи и партер представителям деловых кругов Москвы: он заявил об опасности, которая является следствием политики «некоторых торгово-промышленных групп», – покупка облигаций «Займа свободы» по своему объему не соответствовала правительственным ожиданиям, из-за чего финансовое положение страны еще более осложнялось.

Восстановить праздничную атмосферу попытался вождь эсеров В. М. Чернов, незадолго до того возглавивший Министерство земледелия. Импозантный «селянский министр», имевший репутацию прекрасного оратора, вышел на сцену, к петлице его сюртука была прикреплена большая красная роза. Он с воодушевлением говорил об успехах организации крестьянства. Однако эффект от его выступления оказался смазан из-за прибытия главного действующего лица: примерно в пять часов вечера на эстраду наконец вышел Керенский. Его встретили овациями и цветами, оркестр играл туш. Публика услышала наконец ту речь, которую так ждала.

Впоследствии репортеры сообщали, что Керенский говорил с огромным подъемом. Его выступление постоянно прерывалось взрывами аплодисментов. Оратор стремился поддержать чувство воодушевления у своей аудитории: «Великий энтузиазм охватывает нас, ибо мы чувствуем, что русская свобода уже больше не умрет никогда». Он обратился и к теме, затронутой ранее в речи Гоца. Только что посетивший действующую армию, Керенский говорил об ответственности тыла перед фронтом, о патриотическом долге имущих классов, которые должны делом поддержать войска, а не осуждать солдат-окопников: «Вы живете здесь, вы приходите в эти залитые светом залы, вы осыпаны бриллиантами, а там людей едят насекомые, там никто не знает, что принесет утро или вечер, что даст следующий час. <…> И подумайте, разве там, в окопах, не знают, сколько радости, света, сколько огней зовут здесь к себе гуляющие массы». Он призывал своих слушателей к жертвам: «Пусть, кто богат, отдаст свое богатство родине». Завершая речь, популярный министр воскликнул: «Пусть… смеются над нами! Мы останемся романтиками и великими мечтателями». Другой репортер записал эти слова несколько иначе: «И пусть скептики думают, что хотят: мы останемся всегда романтиками и великими мечтателями!»[877] Именно этот фрагмент выступления и цитировал А. Белый.

Оратора забросали красными розами, Керенский долго кланялся на все стороны, театр гремел рукоплесканиями[878]. Восторженные зрительницы, отвечая на призыв оратора, кидали на сцену свои драгоценности. Британский дипломат Р. Б. Локкарт, сидевший в театральной ложе, так вспоминал впоследствии выступление Керенского:

Окончив речь, он в изнеможении упал назад, подхваченный адъютантом. При свете рампы его лицо казалось мертвенно-бледным. Солдаты помогли ему спуститься со сцены, пока в истерическом припадке вся аудитория повскакала с мест и до хрипоты кричала «ура». Человек с одной почкой, человек, которому осталось жить полтора месяца, еще спасет Россию. Жена какого-то миллионера бросила на сцену свое жемчужное ожерелье. Все женщины последовали ее примеру. И град драгоценностей посыпался из всех уголков громадного здания. В соседней со мной ложе генерал Вогак, человек, прослуживший всю свою жизнь царю и ненавидящий революцию больше чумы, плакал, как ребенок. Это было историческое зрелище, вызвавшее более сильную эмоциональную реакцию, чем любая речь Гитлера и других ораторов, когда-либо слышанных мною. Речь продолжалась два часа. Ее действие на Москву и всю Россию продолжалось два дня[879].

Вскоре Керенский и Чернов покинули зал. В этот день военный министр успел произнести еще несколько речей – в солдатской секции Областного съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, на продовольственном съезде, а к концу дня министр поспешил на съезд партии социалистов-революционеров. Выступления Керенского в различных аудиториях Москвы продолжались и 27 мая. В этот день он выступил, в частности, на митинге-концерте, организованном партией эсеров.

Вернемся к грандиозному митингу-концерту 26 мая. После отъезда министров Большой театр заметно опустел. В заключение представления были проданы с аукциона в пользу Культурно-просветительского отдела Московского Совета солдатских депутатов два портрета Керенского, на которые он успел поставить свои автографы: один ушел за 5 тысяч рублей, другой – за 16 тысяч[880].

Организаторы митинга-концерта были необычайно довольны. Представитель Совета солдатских депутатов прапорщик Н. Лавров писал в благодарственном открытом письме «гражданину Кусевицкому»: «Народ, Москва увидела своего вождя, тысячи людей слышали титанический призыв Керенского к работе, в тысячи сердец запало чувство великого праздника, который пережила Москва, который пережил весь театр и народ 26-го мая. Слово и звук сочетались своей силой и красотой в этот день, идея единой красоты человека прошла перед театром, зажгла великим огнем душу и мысль каждого»[881]. В тексте Лаврова особое значение придавалось торжественному явлению вождя народу, сам же митинг-концерт оценивался не только политически, но и эстетически: слияние музыки огромного оркестра и речей знаменитых ораторов, прежде всего выступление самого Керенского, создавало эффект демонстрации «единой красоты человека».

Тема одаренного лидера, соединяющего политику и искусство, присутствовала и в брошюре А. Белого. Автор считал подобный синтез актуальной задачей: «Соединение революционера с художником в пламенном энтузиазме обоих, в романтике отношения к происходящим событиям»[882]. Белый сочувственно цитировал Керенского, одобрительно отзывался о «романтическом» политическом стиле революционного министра, соединяющего в одном лице политика и художника. Подобное восприятие вождя революции вовсе не было уникальным. Оно отвечало панэстетическому восприятию действительности, сложившемуся в русской культуре Серебряного века во многом под влиянием идей Ницше.

Московские речи Керенского сыграли определенную роль в создании и других текстов, важных для русской культуры. Б. Л. Пастернак, находившийся в огромной толпе на Театральной площади, описал восторженную встречу революционного министра:

…Это не ночь, не дождь и не хором

Рвущееся: «Керенский, ура!»

Это слепящий выход на форум

Из катакомб, безысходных вчера.

Это не розы, не рты, не ропот

Толп, это здесь, пред театром – прибой

Заколебавшейся ночи Европы,

Гордой на наших асфальтах собой[883].

Впервые эти строки были опубликованы в 1917 году, в московском историко-литературно-художественном журнале «Путь освобождения», который выпускался Культурно-просветительским отделом Московского Совета солдатских депутатов[884]. Стихотворение, передающее восторженную атмосферу встречи революционного министра, было напечатано в издании, которое отчасти финансировалось за счет средств, собранных во время визита Керенского в Москву. Текст Пастернака допускает различные интерпретации, однако можно с уверенностью предположить, что редакторы и издатели журнала, сторонники Керенского, восприняли подобное поэтическое описание этого дня положительно.

Весной 1917 года театрализация политики не вызывала отторжения, а идея о вожде революции, который олицетворяет собой синтез политики и искусства, привлекала многих. В этом отношении А. Белый, С. Кусевицкий и прапорщик Н. Лавров не были исключением. Именно объединения искусства и жизни ждали от Керенского многие его сторонники. Выступление военного министра в Большом театре стало апогеем его образа политика-художника – образа, который был так востребован на начальном этапе революции.

По всей очевидности, именно выступление Керенского в Большом театре повлияло на оценку министра деятелями русской культуры. О реакции профессиональных актеров и Вас. И. Немировича-Данченко на эту речь мы уже говорили – когда рассматривали театральность речей Керенского. Писатель А. И. Куприн, характеризуя выступления министра, назвал его «народным сердцем»: «Во все времена и у всех народов в годины тяжелых испытаний находился тот непостижимый и непосредственный душевный приемник [?], тот божественный резонатор, тот таинственный выразитель воли народной, что я называю живым, бьющимся сердцем народа. Керенским руководит его сердце, сердце народа, его коллективная воля»[885]. Харизматичный «вождь народа», спасающий страну во время «тяжелых испытаний», точно выражающий волю сограждан в своих ярких и эмоциональных выступлениях, может исполнять свое призвание благодаря особому дару «божественного резонатора» даже без выборов, референдумов и плебисцитов. Вряд ли сторонники демократического образа правления, пусть и поддерживавшие Керенского, могли в данном случае считать Куприна выразителем своих взглядов. Но кумиром многих поклонников министра был артистичный и победоносный вождь-спаситель, дающий надежду своим приверженцам и пробуждающий в них энтузиазм. Схожим образом интерпретировали триумфальное посещение Керенским Москвы и некоторые другие современники:

Исстрадавшийся, измученный войной, продовольственной неудачей, обессиленный лихорадкой общественного перестроения, народ испытывает острую жажду власти, он ищет твердую руку, хочет кому-нибудь отдать руку, хочет кому-нибудь поверить, отдать душу, пойти за ним. Страдание часто рождает любовь, и эта любовь народа-страдальца проявилась во всей стихийной мощности вчера… Страстные, болезненно-исступленные вопли восторга и преклонения, экстатические овации, фанатический огонь юных глаз; руки, протянутые к нарядному, укрытому ковром живых цветов автомобилю, взоры, прикованные к бледному, почти юношескому, без слов говорящему лицу. <…> Товарищ Керенский? Нет, для толпы нет товарища, пред нею был вчера бог, кумир, неприкосновенный фетиш, ниспосланный небом для спасения России[886].

Реакция на речь Керенского заставляет вспомнить и особую эмоциональную атмосферу мартовских дней, энтузиазм воскрешения России и любовь к народному вождю. Об атмосфере любви, царившей на улицах Москвы 26 и 27 мая, писали журналисты, слова любви можно встретить и в обращениях к министру. Так, некий «бывший вождь сербско-македонских чет», Андрей Войнич-Сяножецкий, обучавшийся в московском Александровском военном училище, направил телеграмму «великому гражданину Александру Федоровичу Керенскому»: «Веря, что только Вы спасете Россию, народ и армия пойдет за Вами всюду. Россия любит Вас и поныне видит в Вас великого своего вождя – единого спасителя гибнущей родины». Показательно, что телеграмма была направлена в… московский Большой театр[887]. Если в качестве адресов иных «писем во власть» указывались Таврический дворец, а затем Смольный и Кремль, то письмо «бывшего вождя» – четника «вождю русской армии» естественно было направить в Большой театр.

Провинциальная же пресса в это время сочувственно цитировала слова писательницы Тэффи, которая утверждала, что «русская революция влюблена в Керенского». Министр в описании его сторонников «неутомимый триумфатор», он олицетворяет одновременно веру, надежду и любовь[888]. «Новый человек» эпохи революции рождался в атмосфере взаимной любви народного вождя и народа.

И все же не стоит полагать, что реакция на речь Керенского в Большом театре была лишь воспроизведением особой «пасхальной» атмосферы мартовских дней. Ведь и А. Белый увидел «рождение» «нового человека» именно в мае. Вряд ли можно объяснить успех этого грандиозного митинга-концерта лишь талантом Кусевицкого, подбором музыкальных произведений и ярких ораторов. Реакцию на выступление вождя в театре нельзя понять без учета поездок Керенского на фронт и триумфального проезда министра по улицам Москвы.

В то время, когда большевики и левые социалисты осуждали «бонапартизм» Керенского, готовящего наступление, тысячи москвичей восторженно приветствовали военного министра, который внушал им оптимизм в условиях нарастания экономического, социального и политического кризиса. Эта общественная поддержка была важна для него. Именно слава «неутомимого триумфатора» и «героя», который, рискуя своей жизнью, воодушевляет суровых фронтовиков; слава, соединявшаяся с уже сложившейся репутацией «политика-художника», создавала новый образ вождя, «нового человека», пробуждала энтузиазм.

Впрочем, не на всех современников речь Керенского была способна произвести такое чарующее впечатление. Московская газета «Утро России», выражавшая взгляды части деловых кругов, так описывала настроения улицы, встречавшей популярного министра: «Уходит автомобиль, увитый цветами… “Урра! Спасибо! Все умрем!” – гремит в толпе… Толпа остывает; на полуслове обрывает: “Умр…” – и разбегается под навесы и ворота»; «Дай бог, чтобы эти восторги не оказались мыльными пузырями… В толпе, выражающей страстное желание умереть за Керенского… лица, в середине марта горевшие пламенной жаждой умереть за Гучкова. Те же клики: “Веди! Умрем! Спасибо!..”»[889] Публикация зафиксировала настроения тех, кто уже переставал верить в значение «слов» и требовал свершения «дел» (схожим образом, как мы помним, оценивал воздействие речи министра и Локкарт). Если одни рассматривали поездку Керенского на фронт как важное деяние, подтверждающее его репутацию сильного политика, то другие требовали решительных действий. Такие настроения проявились и в критике политического стиля министра.

Особенно явно это противопоставление красивых слов и реальных дел проявлялось в критических выступлениях левых противников Керенского. Так, «Правда» в июне 1917 года писала о «театральных речах» популярного министра[890]. «Театральность» в этих случаях описывалась как нечто недостойное серьезного политика. Напомним, что еще до Апрельского кризиса в партийной газете иронично упоминалось об «эффектно-театральных фразах и театральных позах» Керенского[891]. Тогда это было письмо читателя, в мае под подобными оценками подписывались уже ответственные авторы, открыто выражающие мнение редакции. Большевики, как отмечалось выше, усилили критику военного министра в связи с изданием «Декларации прав солдата», подготовкой наступления, расформированием ряда полков на фронте. Они язвительно сравнивали пропагандистские поездки «народного министра» с шумными гастролями модной примадонны, милой сердцу биржевиков. В тех же словах описывали они и его визит в Москву. Автор московского «Социал-демократа» так представил читателям картину визита, который другие издания характеризовали как триумфальный: «Громадный автомобиль, весь убранный красными розами, а в нем, утопая в цветах, возлежит на мягких подушках Керенский. Что это? Въезд балетной танцовщицы или деловая поездка министра?» Образы, найденные большевиками, подчас тиражировались прессой русских националистов, яростно полемизировавших с «ленинцами», но при этом подозрительно обильно их цитировавших[892]. Однако даже подобные карикатурные зарисовки позволяют почувствовать ту атмосферу триумфа и обожания, которая сопровождала выступления «народного трибуна».

Впоследствии и «актерство» Керенского, и феминизация его образа будут использованы в пропагандистских атаках на революционного министра. Даже некоторые сторонники и союзники Керенского, одобряя его политический курс, не принимали политического стиля министра, стиля романтического и театрального. Г. В. Плеханов, по словам Н. Валентинова, говорил: «Он не лицо мужского пола, а скорее женского пола. Его речь достойна какой-нибудь Сары Бернар из Царевококшайска»[893]. В этом сравнении министра со знаменитой французской актрисой, которой к тому времени было уже семьдесят два года, объединяются несколько негативных образов: женственный и провинциальный актер, живущий былой славой. Интересно, что Плеханов, в политическом отношении весьма близкий в это время к Керенскому, в данном случае почти цитирует большевистские издания. Схожие оценки содержались и в частной переписке левых социалистов: «Говорил как Сара Бернар, позировал, модулировал. Наконец, после часовой мелодраматической речи едва доплелся до дивана в соседней комнате – упал в обморок. Политически его речь была обывательщиной и пустым местом», – писал 6 июня 1917 года в личном письме А. В. Луначарский, характеризуя ораторский стиль Керенского[894].

Теоретики разных национальных и политических движений начала ХХ века полагали, что в результате их деятельности появится «новый человек». В некоторых идеологических проектах его рождение должно было стать следствием общественных процессов, в других – их необходимым условием. Так, в ХIХ веке «новые люди» из рядов разночинцев воспринимались как предвестники «нового общества». Порой же эти задачи рассматривались в качестве равнозначных и синхронных[895]. В этом контексте Российская революция не представляла собой ничего необычного. Однако образцом «нового человека» и нового гражданина здесь был не выдающийся герой движения, а вождь, пришедший к власти в результате революции.

Идея появления «сверхчеловека», отличного от «великих людей» прошлого, «сверхчеловека», отрицающего старую мораль и наделенного «волей к власти», была популярна в русском обществе начала ХХ века. Многочисленные интерпретаторы и переводчики, популяризаторы и эпигоны Ф. Ницше сделали немало для того, чтобы найденные им слова и образы получили новую жизнь на русской почве. Ницшеанство усваивалось и тиражировалось представителями различных художественных и идейных течений – народниками, марксистами, символистами. «Стадами начали ходить одинокие сверхчеловеки, вообразившие, что им все дозволено», – писал в 1915 году Н. Бердяев. И не один только А. Белый смотрел на революцию «через Ницше»[896]. Культура начала ХХ века провозглашала идеал полного самовыражения личности, была пропитана ожиданием появления «нового человека», чья жизнь представляла бы истинный шедевр, а исключительность – подтверждалась бы эмоциональным признанием со стороны множества поклонников. Именно так современная исследовательница описывает тот контекст, в котором возник культ Муссолини – «нового человека», Человека с большой буквы, как его именовали сторонники[897]. Теми же словами можно было бы описать и атмосферу, в которой появился культ Керенского: образ вождя олицетворял ожидания Серебряного века. Ницшеанские слова и образы отражали важную динамику настроений эпохи революции: значительная часть общества искала вождя-спасителя, триумфатора, который соединял бы в себе качества военного вождя и политика-творца, политика-художника, отвечал бы чаяниям Серебряного века, ждавшего появления «нового человека», политического лидера нового типа. «Театральность» Керенского отходила на задний план, уступая место образу военного вождя, «вождя революционной армии». Это лишь усиливало эффект его театральных выступлений, заставляя воспринимать их как важнейшую часть революции.

В то же время некоторых этот «театральный» политический стиль, отличавший Керенского, уже начинал утомлять и раздражать, и в мае подобные настроения стали ощущаться даже в публикациях прессы. Эти настроения использовали и усиливали политические противники военного министра, критиковавшие его преобразования в армии и подготовку наступления. В таких условиях распространенные образы «политика-творца» начали перекодироваться и получать негативную окраску. Критика Керенского усилилась даже в рядах партии социалистов-революционеров, к которой принадлежал военный министр. Через несколько дней после своего выступления в Большом театре он смог это почувствовать.

7. Керенский и партия социалистов-революционеров

10 марта 1947 года, находясь под впечатлением новой книги мемуаров В. А. Маклакова, А. Ф. Керенский писал этому видному деятелю конституционно-демократической партии:

Да и вовсе не надо принадлежать к крылу консервативно-либеральных монархистов для того, чтобы сейчас – да и тогда – видеть, что после Манифеста 17-го октября и во время перводумья к. – д. сыграли роковую роль (как эс-эры в февральское время; об этой параллели я написал в рецензии на Вашу первую книгу, но Руднев – вычеркнул, храня чистоту партийных риз перед посторонними[898]). «Вожди» обеих партий взрывали власть, при которой только и могли плодотворно работать для России, не потому, что не любили России; не потому, что были безмерно честолюбивы, но потому, что видели действительность только через книги или доктрину и были лишены способности «прямого зрения», т. е. политической интуиции, а без нее нельзя быть политиком, как нельзя быть скрипачом без музыкального слуха и со знанием только теории скрипичной игры. Один делал политику по книжкам/ историческим прецедентам, другой – по партийной подпольной программе, не догадываясь даже, что ни книжки, ни программа НЕ применимы в той действительности, которая их окружала… А в обеих партиях, в центральных партийных аппаратах у них не было конкурентов «на власть». У нас с Вами был один общий – при всем различии взглядов на соотношение сил в России – недостаток: мы пренебрегали существовавшими партийными аппаратами и своих не создавали. Поэтому Ваши правильные интуиции остались примерами внутрипартийной безответ[ственной] критики, а моей работе после Февраля [удар] был нанесен не Лениным, не Милюковым – Корниловым, а изнутри – ц.к. п.с. – р. [ЦК партии социалистов-революционеров][899].

Керенский считал себя и своего адресата заложниками, а то и жертвами догматической, нереалистичной, «книжной» политики П. Н. Милюкова и В. М. Чернова – честолюбивых вождей партий, к которым адресат и автор письма соответственно принадлежали. В тексте, не предназначенном для чужих глаз, Керенский оценивал ситуацию более жестко, чем в различных вариантах своих опубликованных воспоминаний: главным виновником собственного политического поражения он называл руководство партии социалистов-революционеров, прежде всего Чернова. Именуя своих оппонентов догматиками, способными лишь следовать книжной теории, автор письма заставлял предположить, что сам он обладал качествами талантливого импровизатора, который мог творить «музыку революции», хотя отсутствие необходимого инструмента – политической организации – помешало ее успешному исполнению.

В свою очередь, видные деятели эсеров уделяли внимание ответственности самого Керенского за кризис в рядах социалистов-революционеров. В показаниях, данных советским следственным органам в 1937 году, А. Р. Гоц отмечал:

Руководство партии c. – р. всегда рассматривало Керенского как случайного члена партии, органически не связанного с ее основным руководящим ядром, как в известной мере попутчика, не принимавшего участия в нелегальной работе партии в дореволюционный период. Для широких же кругов населения Керенский и партия с. – р. представляли одно неразрывное целое. Керенский в глазах страны олицетворял партию с. – р. За подобную оценку партия с. – р. расплачивалась уже в первые месяцы Февральской революции, когда чрезвычайная популярность Керенского привлекла в ряды партии с. – р. огромные массы сочувствующих из кругов интеллигенции, мелкой буржуазии, кооперации, влила в партию с. – р. элементы социально разнородные, быстро разводнившие основные подпольные кадры партии – выкованные в период борьбы с царским правительством, – и толкавшие партию вправо. Но еще больше партия с. – р. пострадала, когда популярность Керенского, в особенности после Июньского наступления, пошла резко на убыль и рабочий класс и крестьянская часть армии свое разочарование Керенским перенесли на партию c. – р. в целом. Вместе с тем, благодаря участию Керенского в правительстве с первых же дней революции, у партии с. – р. не было периода, когда она находилась бы в открытой оппозиции к правительству. А ведь период оппозиции для всякой политической партии является периодом накапливания сил, их оформления, организации, политической консолидации, идейного сплачивания[900].

Конечно, нельзя не учитывать те драматические условия, в которых создавался этот текст: можно предположить, что на допросе в НКВД Гоц был склонен преувеличивать разногласия между испытанными лидерами партии и популярным в 1917 году министром, от которого двадцать лет спустя следовало максимально дистанцироваться. Однако характерно, что и в откровенном письме Керенского, и в показаниях Гоца конфликт ветеранов партии и Керенского рассматривается как фактор огромного политического значения. Близки и оценки «партийного патриотизма» главы Временного правительства, хотя знак оценки меняется: Керенский признает, что был готов жертвовать «партийной догмой», а Гоц указывает, что наиболее популярный лидер Февраля оставался чужим в руководстве эсеров.

Можно предположить, что на мнения и Керенского, и Гоца повлияли важнейшие события революции и Гражданской войны, победа большевиков и поражение социалистов-революционеров. Однако противоречия между партийной элитой и Керенским проявились еще в мае 1917 года, а вскоре перестали быть тайной и для общественного мнения: на III съезде партии, состоявшемся в Москве 25 мая – 4 июня, Керенский не набрал нужного количества голосов, чтобы быть избранным в Центральный комитет. Итоги голосования стали политической сенсацией: популярный министр, который для многих людей был наиболее известным лидером социалистов-революционеров, не получил поддержки со стороны партийной элиты.

В марте сложно было предвидеть подобное развитие событий: многие эсеровские организации и издания с энтузиазмом поддерживали министра юстиции, призывая своих сторонников демонстрировать такую же поддержку. В центральном органе партии социалистов-революционеров, газете «Дело народа», которая начала выходить в Петрограде 15 марта, было опубликовано не менее двадцати резолюций, поддерживавших А. Ф. Керенского, которые были приняты в марте и апреле. Схожей публикационной политики придерживалась и газета Петроградского областного комитета партии «Земля и воля», издававшаяся с 21 марта, – в ней подобные резолюции публиковались даже чаще. Ни один другой лидер революции в это время не удостаивался подобного внимания со стороны редакций (в этом отношении с Керенским могла соперничать лишь Е. К. Брешко-Брешковская, легендарная «бабушка русской революции», живой символ партии. Сторонники эсеров приветствовали ее особенно часто).

В первых же номерах «Дела народа» и «Земли и воли»[901] была напечатана уже упоминавшаяся резолюция конференции столичных социалистов-революционеров от 2 марта. В этом документе высоко оценивались деятельность Керенского во время революции и его вхождение во Временное правительство. Схожую оценку вынес и областной комитет партии[902]. Видные деятели эсеров, оказавшиеся в дни революции в Петрограде, публично одобряли поступок Керенского, считая, что он будет контролировать «буржуазных» министров. Можно предположить, что публикация резолюций столь авторитетных собраний оказала воздействие на членов партии в иных городах. Во всяком случае, в том же номере «Дела народа» печатались резолюции партийных групп, конференций и комитетов, приветствовавших Керенского и присоединявшихся к решениям столичных организаций[903].

Однако и до этих публикаций видные эсеры считали нужным выразить поддержку Керенскому. Не позднее 5 марта группа политических ссыльных направила ему телеграмму (копия была адресована и председателю Исполкома Петроградского Совета Н. С. Чхеидзе): «Приветствуем вас, товарищи, выразители интересов всей трудовой России. Верим, что ваше участие в правительстве обеспечит интересы труда». Первым подписал этот текст О. С. Минор, ставший затем редактором московской газеты эсеров и председателем Городской думы Москвы. Другая группа ссыльных также тепло приветствовала министра Керенского («Лично Вас поздравляем на новом посту, крепко целуем») и призывала его к решительным действиям. Среди подписавших данное обращение был Н. Я. Быховский, избранный вскоре в ЦК партии. Группа социалистов-революционеров, находившихся в ссылке в Якутске, приветствовала министра «как представителя трудовых масс населения России во Временном правительстве». Не позднее 5 марта поздравление «первому министру – борцу революции» поступило и от Саратовского комитета эсеров: «Верим, что в этом залог осуществления идеалов партии»[904].

Появление схожих текстов – почти одновременно, в разных частях страны, до публикации соответствующих образцов в партийных изданиях – свидетельствует о близости политических позиций активистов партии в отношении Керенского и его вступления в правительство.

Подобные резолюции и позже продолжали печататься в петроградских изданиях эсеров[905]. Вступление Керенского в правительство обосновывалось различными аргументами (контроль над деятельностью иных министров), а порой описывалось и в весьма восторженных тонах. Так, собрание членов партии в Тифлисе, состоявшееся 17 марта, оценило этот поступок как «акт подлинной мудрости»[906]. Иногда же условная поддержка правительства обосновывалась как раз тем, что в его состав вошел Керенский: «…признаем Временное революционное правительство лишь до тех пор, пока в состав его входит представитель демократии и пока оно не отступает от программы, выработанной совместно с Советом рабочих и солдатских депутатов», – гласила резолюция большого митинга рабочих Ижорского завода и солдат, опубликованная в эсеровской газете[907].

Публикация же приговора сельского схода Ключевской волости Вольского уезда от 13 марта задавала пример для крестьянских резолюций: «…выразить Александру Федоровичу Керенскому, избраннику Вольскому, как стойкому борцу за свободу, благодарность за отстаивание народных прав»[908]. В коллективных письмах и резолюциях, публикуемых на страницах «Дела народа» в марте и апреле, Керенский, как правило, не описывался как «вождь», хотя это слово использовалось эсерами для характеристики политических лидеров[909]. Он изображался как «защитник интересов народа и его свободы, страж прав человека и гражданина», «стойкий, неустанный борец и защитник интересов всей революционной демократии», «стойкий борец за свободу», «министр-социалист», «министр-гражданин», «единственный стойкий защитник народных прав в составе Временного правительства», «министр-товарищ». Схожие характеристики приводились и в резолюциях, публиковавшихся «Землей и волей»: «представитель демократии», «стойкий борец за идеалы», «стойкий и энергичный борец за идеалы трудового народа», «представитель и выразитель интересов широких трудовых слоев населения». Для авторов ряда резолюций Керенский был олицетворением революционных идеалов, «в его лице» они приветствовали «полное торжество демократических идей и водворение в Великой России нового строя на началах справедливости, свободы, равенства и братства»[910].

Такие тексты подтверждали революционную репутацию Керенского и его исключительное положение во Временном правительстве, однако он не рассматривался в них как признанный вождь эсеров, оставаясь просто товарищем по партии. В статьях авторов главных партийных газет Керенский характеризовался более сдержанно, чем в резолюциях, которые печатались в тех же газетах. Это указывало на некоторое различие между партийной элитой и местными активистами в их отношении к лидеру. В аналитических текстах риторика прославления политического лидера проявлялась гораздо слабее, чем в публиковавшихся речах эсеров и резолюциях сторонников партии. Но и в статьях Керенский аттестовался порой крайне положительно – например, его именовали «средоточием живых революционных токов»[911].

Со временем в различных петроградских изданиях социалистов-революционеров отношение к Керенскому стало проявляться по-разному, что было выражением противостояния различных партийных группировок. Газета «Дело народа» пыталась передавать мнение всей партии, публикуя тексты разной политической направленности, хотя редакция преимущественно солидаризовалась с позицией центристских групп (между ними, впрочем, тоже возникали существенные разногласия). Газета «Земля и воля», орган Петроградского областного комитета партии, все чаще выражала мнение левого крыла партии, хотя продолжала печатать на своих страницах резолюции в поддержку Керенского[912]. «Полевение» газеты отражало расстановку сил в столичной организации социалистов-революционеров, где постепенно усиливались позиции левых и левого центра, что и проявилось в итогах 2-й Областной Петроградской конференции, состоявшейся в начале апреля. Конференция приняла решение о недопустимости участия членов партии во Временном правительстве. Автором этой неприятной для Керенского резолюции был Н. С. Русанов[913]. В то же время председатель конференции, А. Гоц, от лица всего собрания обращался к министру юстиции с такими словами: «Петроградская конференция партии социалистов-революционеров горячо приветствует в Вашем лице, Александр Федорович, своего товарища, стойкого, неустанного борца и защитника интересов всей революционной демократии»[914]. Видный деятель эсеров, впоследствии столь критически оценивавший деятельность Керенского, подтверждал его революционную репутацию и высокий статус, несмотря на негативное отношение этого партийного форума к правительству.

Решения конференции вызвали протесты со стороны правого крыла эсеров[915]. А. И. Гуковский и П. С. Сорокин вышли из редакции «Дела народа», и уже 29 апреля «правые» стали издавать в Петрограде газету «Воля народа», которая особенно активно стала поддерживать Керенского. Можно предположить, что в организации и финансировании издания участвовали люди из окружения министра[916]. Газета не представляла какую-либо партийную организацию и именовалась «литературно-политической ежедневной газетой, издававшейся под редакцией членов партии социалистов-революционеров», однако фактически являлась главным изданием правых эсеров. В газете сотрудничали опытные публицисты и известные ветераны освободительного движения, что придавало ей особый авторитет, а первой в числе редакторов называлась Брешко-Брешковская[917].

Если правые эсеры и до революции поддерживали военные усилия России, то левые и многие центристы занимали антивоенную позицию[918]. После Февраля некоторые противники войны стали «революционными оборонцами», эта позиция имела различные оттенки, нередко полемика велась и между «революционными оборонцами» разных взглядов. Левые социалисты-революционеры были противниками сотрудничества с «буржуазными» политическими организациями, а правые – приветствовали создание коалиции. Со временем левые эсеры существенно усилились в некоторых партийных организациях. Но ни левые, ни правые не шли в это время на раскол партии, а руководящая группа, представлявшая разнообразные оттенки центризма, стремилась сохранить партийное единство и разнообразие мнений внутри партии, балансируя между группировками и вырабатывая компромиссные решения. Сторонники «Воли народа» уступали левым эсерам в их способности мобилизовать массы, но в рядах правых было немало уважаемых ветеранов партии, что представляло собой важный политический ресурс, немало молодых членов партии именовали себя «внуками» Брешко-Брешковской и были сторонниками Керенского. Разнообразие мнений внутри партии со временем начинало проявляться и в тех оценках деятельности Керенского, которые приводились на страницах главных партийных газет. Социалисты-революционеры, группировавшиеся вокруг «Воли народа», были политической группой, наиболее близкой к Керенскому, – их оппоненты даже именовали это издание «Волей Керенского».

В конце апреля на страницах «Дела народа» впервые появляется и критика в адрес Керенского. Многие руководители партии были недовольны тем, что министр юстиции наряду с другими членами Временного правительства одобрил так называемую «ноту Милюкова», что, как мы видели, спровоцировало Апрельский кризис, однако они не спешили критиковать Керенского публично. Первым критическим посланием была уже упоминавшаяся статья Н. Русанова, посвященная речи Керенского о «взбунтовавшихся рабах». Статья отражала недовольство Керенским среди части руководителей партии социалистов-революционеров. Оно проявлялось и в том, что «Дело народа» опубликовало речь министра с купюрами, а «Земля и воля» вообще воздержалась от оценки этого важного политического выступления. Впрочем, некоторые члены партии оценивали речь Керенского иначе – в публикациях «Воли народа», как уже отмечалось, она использовалась для тиражирования образа бесстрашного «народного трибуна». Уже на этом этапе в отношении к Керенскому и его выступлениям проявлялись противоречия среди эсеров.

Статья Русанова стала исходной точкой «битвы за Керенского», которую повела с эсеровским центром «Речь». Газета конституционных демократов, положительно оценивавшая обличение «взбунтовавшихся рабов» и способствовавшая его популяризации, сообщила, что в отношении к выступлению популярного министра проявляются основные линии политического противостояния, и выступила в защиту Керенского от критики со стороны его однопартийцев – левых эсеров и представителей левого центра партии. Тем самым авторы «Речи» стремились усилить позиции правых эсеров, которые по многим вопросам занимали близкие кадетам позиции. Неудивительно, что «Дело народа» и «Земля и воля» критически оценили публикации «Речи». Со своей стороны, газета конституционных демократов писала: «“Речь” является лишь козлом отпущения для социал-революционеров, которые недовольны А. Ф. Керенским». Главным эсеровским газетам противопоставлялась «Воля народа», которая удостоилась положительных оценок конституционных демократов[919]. К этой теме видные кадеты возвращались и впоследствии, после завершения правительственного кризиса[920]. Они стремились напомнить о разногласиях между руководством самой массовой партии и наиболее известным министром. Надо полагать, эта «битва за Керенского», участниками которой были представители руководства социалистов-революционеров, правые эсеры и видные конституционные демократы, объективно способствовала росту популярности министра. Все хотели считать его «своим», а он не спешил точно определять свою позицию, стремясь сохранить максимально широкую базу поддержки.

На отношение к Керенскому различных групп эсеров влияло несколько обстоятельств. Программа создания «дисциплины долга» и подготовка наступления углубляли разногласия среди социалистов-революционеров, что проявлялось и в отношении к военному министру. Популярность Керенского была важным политическим ресурсом, который пытались использовать различные группировки эсеров. Как мы уже видели, местные комитеты стремились организовать мероприятия с участием министра во время его визитов на фронт и посещения им различных городов. Этот ресурс использовался и во время выборов в органы самоуправления – нередко избиратели голосовали за «партию Керенского», обеспечивая электоральные успехи эсерам. Такой подход способствовал персонификации восприятия политики.

Наконец, на различные аспекты жизни партии социалистов-революционеров повлияло возвращение в Россию в апреле В. М. Чернова, виднейшего теоретика партии. Позицию Чернова можно определить как левоцентристскую, широкое распространение получили его слова, произнесенные на заседании партийных активистов в начале мая: «Или революционное движение съест войну, или война съест революцию»[921]. В то же время Чернов стремился предотвратить расколы в партии, что требовало разнообразных политических маневров.

В коалиционное министерство Чернов вступил в качестве министра земледелия. Социалисты-революционеры, многие крестьяне с энтузиазмом приветствовали «селянского министра», ожидая от него радикальной аграрной реформы. Ожидания эти оказались явно завышенными: возможности Чернова были ограничены и соглашениями о создании коалиции, и объективными обстоятельствами. Но даже и те меры, которые он проводил, в сочетании с его позицией по вопросу о войне вскоре сделали Чернова излюбленным объектом критики для консервативной и либеральной прессы. Со временем к этой критике подключились и правые эсеры, прежде всего газета «Воля народа».

От эсеров поддержка ими Чернова, защита его от нападок оппонентов требовала разработки риторики прославления руководителя, а это не могло не влиять и на язык описания Керенского. В некоторых случаях активисты приветствовали одновременно двух лидеров, иногда такие резолюции публиковались в партийной прессе. Собрание социалистов-революционеров Александро-Невского района 5 мая постановило: «Приветствовать дорогих товарищей по партии В. М. Чернова и А. Ф. Керенского, а также и всех других социалистов, вошедших ввиду создавшегося крайне тяжелого положения родины во Временное революционное правительство, которое, опираясь на трудовую демократию – Советы крестьянских, рабочих и солдатских депутатов, явится сильной революционной властью»[922].

В некоторых же случаях Керенскому и Чернову адресовались резолюции, в которых они оба именовались вождями партии. Например, собрание эсеров города Златоуста направило министру земледелия телеграмму, в которой сообщало, что «единогласно приветствует» в его лице «вступление наших товарищей вождей в коалиционное министерство». Нет сомнения, что Керенский здесь включался в число «вождей», хотя главным олицетворением министров-социалистов для членов партии был все же Чернов. В то же время губернский съезд социалистов-революционеров в Саратове направил телеграмму военному министру: съезд «приветствует товарищей граждан Керенского, Чернова как ответственных вождей своей партии, взявших на себя высокую обязанность спасения родины в тяжелую минуту внешних испытаний, опасности анархии внутри»[923]. Телеграмма была адресована Керенскому, Чернову же направлялась копия, что само по себе могло свидетельствовать о некоей иерархии вождей (саратовцы, возможно, особенно гордились Керенским как «своим» представителем в Государственной думе). Но для большинства активистов-эсеров в мае именно Чернов был главным партийным вождем. Так, Бобруйское организационное собрание эсеров именовало его «идейным вождем», организация партии в Грозном приветствовала «своего духовного вождя и учителя», а общее собрание петропавловской партийной группы слало «товарищеский» привет «вождю, гордости партии своей». Объединенный съезд лесничих, лесоустроителей, лесных кондукторов, лесной стражи и рыбного надзора Сахалинской области, используя партийную риторику в обращении к главе своего ведомства, слал «горячий привет первому министру социалисту, являвшемуся вождем и вдохновителем партии, на знамени которой начертаны великие лозунги “Земля и воля”»[924].

В некоторых случаях к Чернову обращались с теми же словами, которыми характеризовали Керенского, встречался и упоминавшийся выше образ «кормчего». Бьорнбергский комитет партии социалистов-революционеров так приветствовал министра земледелия: «Дорогой вождь, знамя “Земля и воля” воздвигнуто на руль [так в документе. – Б. К.] государственного корабля. Мы всеми силами будем очищать дорогу, и Вашими руками руль со знаменем “Земля и воля” направит корабль к помеченной цели». Министра земледелия именовали также «старым испытанным поборником свободы и счастья трудового народа», «первым народным министром», «испытанным борцом», «истинным другом народа»[925].

Вместе с тем для описания Чернова использовались и иные слова, которые не удалось обнаружить в обращениях к Керенскому: «идейный вождь», «духовный вождь», «учитель»[926]. Именно такие характеристики соответствовали представлениям активистов партии. Так, Кутаисская губернская конференция эсеров посылала Чернову «сердечный привет… как своему испытанному теоретическому вождю». Это была первая резолюция, приветствовавшая Чернова, опубликованная в главной партийной газете. И в других резолюциях той поры авторы именовали лидера партии «дорогим учителем и товарищем»[927].

Данное наблюдение свидетельствует о разных репутациях двух политических лидеров, разном их положении в партии эсеров, разных тактиках их прославления.

Выдвижение Чернова на авансцену политической жизни способствовало тому, что слово «вождь» получило более широкое распространение в рядах социалистов-революционеров. Это же привело к тому, что участие эсеров в строительстве культа Керенского стало более заметным. Одни считали возможным включить военного министра в число партийных «вождей» – наряду со старыми лидерами. Другие же, в частности правые эсеры, противостоявшие Чернову и поддерживавшие Керенского, создавали культ «вождя революционной армии» – в противовес прославлению министра земледелия, который становился для них оппонентом.

Динамика публикации резолюций в главной газете партии социалистов-революционеров позволяет полагать, что отношение к Керенскому в партии начинало становиться проблемой. В мае «Дело народа» опубликовало не менее девяти резолюций, прославлявших Чернова. В то же время публикация резолюций в поддержку Керенского сократилась: удалось выявить всего лишь три таких резолюции, хотя в газетах либералов и правых социалистов, даже в консервативных изданиях печаталось тогда немало приветствий в адрес военного министра. Да и некоторые выражения поддержки, приводившиеся в главной газете эсеров, вряд ли могли полностью удовлетворить военного министра. Так, участники Общего собрания выборных от солдат, чиновников и офицеров Петроградского разгрузочного 127-го батальона заявляли: собрание «…горячо приветствует нового военного министра А. Ф. Керенского и выражает уверенность, что вступление социалиста на столь ответственный и трудный в настоящее время пост придвинет развязку и окончание войны. Да здравствует единение армии с новым министром-товарищем!»[928] Поддержку такого рода можно охарактеризовать как условную: военнослужащие приветствовали нового министра лишь в той степени, в какой это приближало мир.

В то же время поддержка со стороны других эсеров могла быть и более восторженной, при этом дальнейшее развитие получал образ вождя революции. Как уже отмечалось, образ умелого рулевого, уверенно ведущего корабль революции, был близок эсерам главной базы Балтийского флота[929]. Одна из статей, опубликованных в «Народной ниве», была озаглавлена: «Поддержим Керенского!»[930] Если одни эсеровские организации в качестве великого кормчего называли Чернова, то другие доверяли эту миссию военному и морскому министру.

Резолюции и статьи такого рода, печатавшиеся в провинциальной эсеровской прессе, на страницах «Дела народа» почти не появлялись. Исключением стала резолюция солдат и офицеров запасного моторно-понтонного батальона, в которой утверждалось, что в связи с назначением военным министром социалиста и «искреннего защитника народных интересов» военнослужащие могут доверять всем своим начальникам, подчиненным «любимому вождю народа»[931]. Итак, обращение «любимый вождь народа», указывавшее на особый статус Керенского, появилось на страницах главной партийной газеты (что вряд ли приветствовалось всеми активистами партии). Но и эта резолюция не выражала активной поддержки продолжению войны. Да в партии и не было единства взглядов относительно курса на установление «железной дисциплины» в армии и подготовки наступления. Немало социалистов-революционеров были решительными противниками этих мер, еще большее число членов партии связывали свою поддержку с выполнением ряда условий, которые Керенский и его сторонники считали неприемлемыми.

На отношение эсеров к Керенскому влияло еще одно обстоятельство. Выступления и поступки министра могли создать противоречивое впечатление о его отношении к своей партии и ее руководству. В одних случаях он позиционировал себя как представителя партийной молодежи, который с почтением ждет советов и одобрения от испытанных вождей. Это проявлялось и в отношении Керенского к Брешко-Брешковской. Неизменная же поддержка ею «любимого внука» была важным политическим ресурсом, хотя некоторых лидеров партии постоянное использование авторитета Брешко-Брешковской не могло не раздражать. Впрочем, откровенно критиковать ее они не могли: эсеры становились заложниками своей собственной политической традиции, прославлявшей героев, пророков и мучеников партии.

В других же ситуациях Керенский, как уже отмечалось, аттестовал самого себя в качестве ветерана освободительного движения, который десятилетиями мужественно боролся с царским режимом. Можно с уверенностью предположить, что члены партии с давним стажем иронично или критично воспринимали такую самооценку. Вместе с тем в некоторых резолюциях молодой министр изображался как испытанный герой, достойный прославления наряду с наиболее почитаемыми революционной традицией ветеранами. Организаторы собраний, происходивших в разных местах и независимых друг от друга, включали Керенского в число важнейших участников политического процесса, помещая его имя рядом с именами знаменитых ветеранов освободительного движения. Надо полагать, видные деятели эсеров, входившие в то время в редакции эсеровских газет, не возражали против придания Керенскому столь высокого символического статуса, хотя вряд ли такое отношение разделяли все.

Порой же Керенский, как уже отмечалось, занимал позицию «надпартийного политика», вождя всего народа. В первые месяцы после Февраля «надпартийное» положение сулило немалые политические выгоды: «проснувшиеся» к политической жизни жители России полагали, что падение монархии и «ликвидация темных сил» означают и уничтожение всех внутренних противоречий – метафора «единой семьи» распространялась на все население. Межпартийные противоречия воспринимались как проявления «эгоистических» интересов. «Надпартийная» позиция помогала Керенскому создавать и воссоздавать политическую коалицию умеренных социалистов и либералов, однакоослаблялаего связи с партией социалистов-революционеров, что влеклоза собой и негативные последствия (о которых Керенский и писал впоследствии Маклакову)[932].

Эти обстоятельства влияли на настроения делегатов III съезда партии социалистов-революционеров, открывшегося в Москве 25 мая. Многие эсеры стали свидетелями триумфального въезда Керенского в древнюю столицу 26 мая, а некоторые и слышали речь министра в Большом театре. В тот же день, около одиннадцати часов вечера, председательствующий уже закрыл заседание съезда, когда раздались голоса: «Товарищи, не расходитесь, приехал Керенский». Популярному политику было предоставлено слово, и под шумные и продолжительные аплодисменты он поднялся на трибуну. Керенский в этом собрании аттестовал себя как молодого члена партии, почтительно относящегося к ее ветеранам:

Как усталый путник приникает к живительному ключу, так и я после моей внешней тяжелой работы окунаюсь в товарищескую среду моих партийных единомышленников и здесь пью живую влагу идейной бодрости, энергии, энтузиазма. Товарищи! В самые мрачные годы реакции, когда не только о съезде партии нельзя было мечтать, но когда лучшие наши учителя и товарищи были или на каторге, или же умерли, или же были за границей, мы, молодежь, ощупью, в потемках на свой страх несли огонек партийной веры, партийной жизни. И многие снисходительно смотрели на нас как на последние остатки навеки исчезающей с лица земли утопической партии, далекой от научных основ. Но мы верили, что именно в этих основах сила и в них грядущее торжество. И теперь мы наше дело исполнили. Мы довели дело до этого съезда, мы отдаем все, что мы делали, на единственно компетентный суд всероссийского съезда. Пусть возродившаяся партия, имея в своих рядах, как встарь, всех учителей, руководителей, великих борцов в прошлом, и нас, учеников и рядовых работников, пусть она скажет, то, что мы делали в прошлом, было ли верно[933].

Почтительность по отношению к ветеранам оратор демонстрировал и выбором слов. Наиболее употребляемые слова в этой речи – «мы» (32 раза), «партия» (16 раз), «я» (14 раз). Керенский и в данном выступлении заявлял, что в качестве министра ему первоначально трудно было «проявлять себя определенно и ярко партийно», ибо он вступил в правительство «от имени всей демократии», однако он отождествлял себя с товарищами по партии. И в других выступлениях перед активистами разного уровня, на съездах и конференциях, Керенский чаще употреблял местоимение «мы», отождествляя себя со своей аудиторией. В то же время, адресуясь к менее подготовленным слушателям, министр чаще использовал местоимение «я». Так, в одной его из его речей перед солдатской секцией Петроградского Совета на 49 предложений приходилось 39 «я». Речи министра «для митингов» в этом отношении весьма отличались от «речей для съездов»[934]. Но все же по своему содержанию речь Керенского на съезде партии социалистов-революционеров была скорее «митинговой», ее тон весьма отличался от выступлений других ораторов, делегатов съезда. Создается впечатление, что такой стиль, приносивший Керенскому успехи в менее искушенной и заведомо дружественной аудитории, хуже воспринимался ветеранами, строившими партию на протяжении многих лет: в этот день, выступая в различных московских аудиториях, военный министр одержал немало ораторских успехов, однако его речь на съезде социалистов-революционеров не принадлежала к их числу.

Н. Русанов так вспоминал это заседание:

В общем, шум был ужасный, и в конце концов слушатели решили воздержаться от рукоплесканий, которые сильно мешали надлежащему вниманию к речам. Я как раз был председателем в этот злополучный, или же, лучше сказать, высоко комичный, день: не успели мы вотировать предложение, как с шумом, с гамом раскрылись настежь широкие двери помещения и явился овеянный ореолом славы Керенский в полувоенном костюме, а с ним целая толпа его восторженных сторонников. Гром рукоплесканий прервал доклад какого-то товарища, который, очевидно, не поняв торжественности минуты, продолжал выкладывать подробности плана какого-то нового предприятия по книгоиздательству, учрежденному в провинции. Рукоплескания продолжались, несмотря на несколько сердитых возгласов, требовавших их прекращения. Но все стихло, и на трибуне появился вождь народа. «Товарищи, как путник в пустыне стремится к свежему ключу воды, чтобы утолить свою жажду, так и я стремлюсь к общению со своими товарищами, чтобы сказать им, какие вопросы занимают и должны занимать в данный момент правительство, и чтобы прислушаться к советам мудрости, исходящим из уст партии». Невероятно громкие рукоплескания прервали оратора, и я не знал, что делать. В сущности, я был внутренне взбешен: разве так взрослые люди ведут себя на съезде??? Сдерживая свое негодование, насколько возможно спокойным голосом я произнес: «Товарищи, мы только что голосовали за резолюцию, воспрещающую, по крайней мере временно, всякие рукоплескания и другие проявления согласия или несогласия, мешающие слушанию речей. Но что мы делаем теперь? Я уверен, что мы глубоко оскорбляем демократические чувства самого нашего дорогого товарища Керенского, который, конечно, понимает, что он не представляет какой-нибудь личности милостью божией, и страдает – я чувствую это – от нарушения нами партийной дисциплины в этот самый момент».

Рев возмущения керенистов прервал мои слова, которые показались сторонникам нашего доблестного премьера верхом непочтительной иронии. «А ты кто такой? Как ты смеешь говорить такие дерзости? Забыл, что на трибуне стоит пред тобой человек, в котором воплощается весь дух России и все ее надежды на победу? Такого председателя нам не надо, пошел долой!»

Но тут почти все члены президиума и значительная часть собрания стали на мою сторону: «Браво, Русанов, мы не идолопоклонцы, мы уважаем от всей души Керенского, но не кланяемся ему в ноги». Собрание явно разделилось на две части, каждая из которых довольно бесцеремонно вела себя по отношению к другой. Я, конечно, говорю о «словесности», потому что до потасовки дело не дошло, так как Керенский и его приятели сочли нужным в этот критический момент оставить наше собрание[935].

Подобный эпизод не был зафиксирован в протоколах съезда. К воспоминаниям Русанова следует относиться осторожно. Однако он довольно точно цитирует фрагмент речи Керенского и, возможно, верно передает собственное настроение. Стоит также вспомнить, что именно Русанов был первым видным членом партии, который публично критиковал популярного министра в связи с его речью о «взбунтовавшихся рабах». И в том и в другом тексте чувствуется неприятие политического стиля Керенского, только в мемуарах это отношение еще более усилено, что могло произойти под воздействием последующих событий. Тем не менее, как представляется, воспоминания все же передают и атмосферу обожания популярного политика, и неприятие подобного политического стиля некоторыми руководителями эсеров[936]. Русанов призывал делегатов съезда, шумно приветствовавших Керенского, «не создавать себе идолов»[937].

На другой день Керенский прибыл на съезд, чтобы в новой речи ответить на вопросы, заданные ему заранее[938]. Делегатов интересовала трактовка военным министром «революционного оборончества», корректность описания его визитов и выступлений «буржуазной прессой». Наконец, министра прямо спросили о том, является ли он представителем партии в правительстве. Керенский заявил, что его присутствие на съезде говорит само за себя. Хотя это утверждение противоречило предыдущим его высказываниям, оно было встречено аплодисментами. В целом министр не сказал на съезде ничего, что уже не говорилось бы им в речах, адресованных более широкой аудитории. Вряд ли это могло польстить депутатам, представлявшим цвет партии и желавшим быть причастными к большой политике. Речь оратора неоднократно прерывалась аплодисментами, стенографический отчет даже фиксирует возгласы «Браво», за которыми последовала овация, когда Керенский в очередной раз отверг обвинения в стремлении стать «Бонапартом». Можно предположить, что «керенистов» и «керенисток», о которых писал Русанов, привлекала эффектная форма выступления Керенского, а не ее содержание – не отличавшееся ни новизной, ни глубиной анализа, ни точностью формулировок.

В завершение речи Керенский заявил, что некоторые заданные ему вопросы носят «технический характер», и попросил разрешения не отвечать на них. Вряд ли все делегаты считали их «техническими», ибо вопросы стали выкрикивать с мест. На некоторые министр явно не хотел отвечать. Один депутат интересовался отношениями между Керенским и партией: «Считаете ли Вы необходимым для Вашего дальнейшего пребывания министром получить санкцию партийного съезда?» Другой вопрос касался самой важной для Керенского темы – активных боевых операций: «Считаете ли Вы возможным наступление в данный момент, когда наши союзники не отказались от завоевательных тенденций?» Отвечая на первый вопрос, министр с сожалением заявил, что не сможет участвовать в работе съезда, но выразил надежду, что его поддержит «огромная масса друзей и товарищей». На другой вопрос он не ответил. Когда Керенский покидал зал, стенограф зафиксировал аплодисменты и шум[939]. Можно предположить, что отношение к выступлению министра разделило депутатов на противостоящие группы.

Через несколько дней, 1 июня, на съезде состоялись выборы в Центральный комитет партии, и Керенский, популярнейший политик страны, получил лишь 134 голоса «за», а 136 – «против»[940]. Уже во время голосования, нарушая процедуру, левый эсер П. П. Деконский, разоблаченный через некоторое время как агент царской тайной полиции, выступил против кандидатуры Керенского – ввиду того, что министр только что издал приказ, усиливающий меры наказания дезертиров и военнослужащих, отказывающихся выполнять боевые приказы. Сообщение вызвало острую полемику – в итоге текст приказа Керенского был зачитан, но обсуждения допущено не было. Возможно, демарш Деконского повлиял на исход голосования[941].

Для руководства партии итоги выборов представляли очевидную проблему: следовало найти им объяснение, приемлемое для различных течений. Председательствующий огласил несколько заявлений (групповых и личных), авторы которых удостоверяли, что, не подавая за Керенского голоса, они руководствовались не политическими, а деловыми соображениями: он перегружен работой в правительстве и не сможет участвовать в практической работе ЦК[942]. Вряд ли это обоснование выглядело убедительным: в ЦК были избраны и Чернов, также работавший в правительстве, и Брешко-Брешковская, которая физически не могла уделять много времени «практической работе».

Корреспонденты газет сообщали, что итоги голосования стали полной неожиданностью для большинства делегатов съезда. Волновались представители фронта, ведь их влияние в армии строилось на авторитете военного министра, обаяние имени политика способствовало популярности социалистов-революционеров – «мартовские» эсеры нередко записывались «в партию Керенского» (порой офицеры и даже генералы вступали в партию, членом которой был военный министр[943]). Некоторые провинциальные депутаты полагали, что итоги голосования будут способствовать пропаганде большевиков, критикующих Керенского. На следующий день группы делегатов проводили частные совещания по вопросу возможной ликвидации инцидента. На закрытом заседании съезда правая группа требовала нового голосования, но левые и многие представители центра заявили, что «воля съезда» относительно кандидатуры Керенского «выражена ясно»[944].

Итоги голосования остались без изменений, однако острая полемика продолжалась и после окончания съезда. Создается впечатление, что партийное руководство хотело поскорее забыть о конфликте, но правые эсеры продолжали его нагнетать. Протестуя против того, что Керенский не избран в ЦК партии, Брешко-Брешковская в заявлении, опубликованном в партийной печати уже после начала наступления на фронте, выразила возмущение тем, что съезд не удостоил своим доверием «достойнейшего из достойных граждан земли русской Александра Федоровича Керенского». В знак протеста она вышла из Центрального комитета. В ответ ЦК принял официальное решение, в котором вновь повторил версию, представленную после оглашения итогов голосования: «для участников съезда было очевидно», что товарищ Керенский, «всецело поглощенный своей работой» в правительстве, «не может уделить своих сил и для Центрального комитета партии». ЦК выражал «глубокое уважение» «Бабушке», но констатировал, что ее заявление представляет собой попытку подорвать авторитет съезда и ЦК[945].

Отношение к Керенскому становилось показателем разногласий внутри партии, касающихся различных проблем, прежде всего наступления, и провоцировало новые разногласия. При этом если газета «Воля народа» продолжала активно поддерживать министра, то центральный орган партии должен был лавировать, сохраняя некий баланс мнений. В июне «Дело народа» опубликовало всего лишь четыре резолюции в поддержку Керенского. Например, было напечатано постановление студенческого батальона, военнослужащие которого подтверждали свое «безусловное подчинение министру Керенскому» и выражали готовность ведения, «когда это потребуется, активной борьбы в защиту русской революции»[946]. Но в газете была опубликована и резолюция собрания 6-го запасного саперного батальона, осуждавшая одну из милитаристских манифестаций[947]. Если учесть, что участники этой манифестации прославляли Керенского, то разумно предположить, что сторонники военного министра без радости встретили данную публикацию. В целом вряд ли можно говорить о какой-то единой линии редакции «Дела народа» по отношению к военному министру.

В то же время различные организации партии социалистов-революционеров продолжали использовать популярность Керенского как важный политический ресурс. На его авторитет, например, часто ссылались во время выборов в органы местного самоуправления, прежде всего в Москве и Петрограде. И современники полагали, что избирательные победы эсеров – неожиданные даже для руководства партии – во многом объяснялись этим фактором: «В Москве голосовали за эсеров благодаря Керенскому», – записала 29 июня в своем дневнике видная представительница партии кадетов[948].

Процитированные в начале раздела тексты Керенского и Гоца не вполне точно отражают динамику конфликтов в партии эсеров. Керенский писал о своем личном противостоянии с «догматиком» Черновым, которому-де чуждо было творческое отношение к политике. Но при таком видении ситуации игнорируется сложнейшая обстановка в партии, организацию которой вряд ли можно было назвать «вождистской». Хотя в пропаганде эсеров присутствовали многие элементы культа вождя, связанные с развитыми приемами прославления «борцов за свободу» и партийных лидеров, тем не менее партия представляла собой сложную и динамичную коалицию различных группировок, которые не мог контролировать какой-то один руководитель.

Утверждение же Гоца о том, что руководство эсеров всегда рассматривало Керенского как «случайного члена партии», «не связанного с ее основным руководящим ядром», как «попутчика», также требует комментария. Некоторые ветераны партии действительно видели в Керенском «выскочку», даже «чужака». Представляется, что не только политический расчет, не только рациональные мотивы повлияли на то, что эсеры не избрали в ЦК наиболее популярного политика России. Сказалось и неприятие иной политической культуры, которую представлял Керенский. Жесты политика, идеально соответствовавшие жанру «митинга-концерта», поведение его обожателей отталкивали ветеранов партии.

И все же, хотя руководство и воспринимало Керенского как «попутчика», петроградские партийные газеты и влиятельные члены партии, включая самого Гоца, в течение нескольких месяцев формировали у своих читателей совершенно иное мнение: авторитетные лидеры эсеров публично подтверждали его репутацию как видного члена партии. Особое значение имела поддержка Брешко-Брешковской, других ветеранов освободительного движения. Их авторитет «борцов за свободу», авторитет, долгое время создававшийся партией, работал на Керенского.

Современный исследователь К. Н. Морозов отмечает, что для руководства социалистов-революционеров наиболее авторитетным лидером был В. М. Чернов, в то время как широкие массы и многие «мартовские» эсеры, примкнувшие к партии после падения монархии, вождем партии считали А. Ф. Керенского[949]. Само по себе это противопоставление и противостояние лидеров не могло не создать известного напряжения, хотя нараставшие внутри руководства конфликты поначалу долгое время скрывались от партийных масс. И все же указанное утверждение требует уточнения: некоторые ветераны партии примыкали к правому крылу, сотрудничали с «Волей народа», а немало «мартовских» эсеров, напротив, стали опорой левой фракции.

При формировании образа Керенского использовалась разработанная десятилетиями революционная традиция описания лидера. Партия, упорно боровшаяся за идеалы демократического социализма, вместе с тем способствовала формированию культа вождя народа, культа, ставшего важным элементом политической культуры Российской революции и опосредованно – советской политической культуры. Первоначально своим авторитетом видные члены партии подтверждали репутацию «борца за свободу», само слово «вождь» в эсеровской среде применительно к Керенскому использовалось редко. Однако ситуация существенно изменилась в мае, когда различные члены партии по разным причинам стали прославлять в качестве «вождя» Чернова, что позволило распространить подобное обращение и на Керенского. При этом одни члены партии готовы были считать «вождями» и Чернова, и Керенского, а другие – противопоставляли двух политиков, считая настоящим «вождем» лишь одного из них.

Став военным и морским министром, Керенский существенно укрепил свое влияние. Он взял на себя обязательство подготовить армию к активным боевым действиям, а это требовало установления дисциплины в вооруженных силах и одновременно создания и сохранения широкой политической коалиции в поддержку наступательных операций. Такими задачами определялись направления и ритм политических действий министра: каждая акция, поддерживаемая умеренными социалистами, его союзниками «слева», уравновешивалась одновременными действиями, обеспечивающими поддержку «справа», со стороны либералов и консерваторов. Так, публикация «Декларации прав солдата» совпала по времени с приказом о наступлении, а распоряжение о расформировании полков – с отстранением генерала Алексеева от должности верховного главнокомандующего и понижением в должности генерала Ромейко-Гурко. Предложенный Керенским курс на утверждение «железной дисциплины долга» представлял собой компромисс и имел ограниченную политическую поддержку. Союзники министра «справа» воспринимали этот проект как утопию, а в рядах умеренных социалистов он провоцировал разногласия: меньшевики и эсеры испытывали давление со стороны многих военнослужащих, которые считали данный проект первым шагом на пути восстановления дореволюционной дисциплины. В этих условиях сохранение коалиции требовало постоянных усилий со стороны ее организаторов, представляя собой сложную задачу, и Керенский демонстрировал здесь немалую энергию и изобретательность. Это проявлялось и в его приказах, и в назначениях, и в пропагандистских акциях, и в корректировке репрезентационной тактики.

Не только содержание приказов, призванных строить «железную дисциплину» на основе сотрудничества войсковых комитетов, командования и комиссаров правительства, но и их стиль должны были быть легитимными в глазах тех, кому предстояло эти приказы исполнять, – в противном случае последние просто игнорировались бы (что нередко и случалось). Керенский и его окружение вырабатывали особую риторику, в которой преобладало влияние революционной политической культуры, но ощущалась и имперская патриотическая, военная традиция.

Часть обязанностей по администрированию министр передоверил своим помощникам в военном и морском ведомствах, справедливо полагая, что именно политическое обеспечение поставленных им целей является для него приоритетной задачей. Сыграв большую роль в создании коалиционного правительства, Керенский впоследствии сосредоточил свое внимание не на переговорах с партийными лидерами коалиции, а на пропагандистской подготовке наступления. С этой целью он предпринял ряд поездок на фронт, его выступления, адресованные делегатам съездов и военнослужащим разных соединений армии, широко освещались и «большой прессой», и изданиями политических союзников министра. Керенский довольно умело создавал информационные поводы, чтобы его поездки, привлекавшие внимание публики на фронте и в тылу, вызывали особый интерес.

Решение сложных политических задач требовало умелого использования уже имеющегося авторитета. Всячески эксплуатировалась репутация «борца за свободу» – она должна была сделать легитимными и непопулярные действия министра. И сам Керенский, и дружественная ему пропаганда, и авторы приветствовавших его резолюций ссылались на этот источник легитимности. Вместе с тем и стиль «театра революции», получивший столь широкое распространение в марте и апреле, продолжал способствовать популярности министра. Солдаты мечтали увидеть самого известного «митингового оратора», а выступления Керенского в одесском театре и Большом театре в Москве стали яркими проявлениями его ораторского стиля. В той ситуации, когда даже ответственные политики считали, что важнейшей задачей министра является пробуждение энтузиазма, такая манера была востребована – объятия, поцелуи и разбрасывание цветов казались уместными и многим суровым солдатам.

Керенский продолжал развивать образ «демократического министра», «министра-гражданина», используя соответствующие риторические приемы и жесты. Фотографии, растиражированные затем изготовителями почтовых открыток, известные не только в России, но и в других странах, запечатлели военного министра, пожимающего руку членам комитетов, простым солдатам. Вместе с тем образ «демократического министра» милитаризовался: Керенский облачился во френч и фуражку английского типа, «железные ноты» стали звучать в его приказах и публичных выступлениях. Милитаризация репрезентации министра и его поездки на фронт способствовали тому, что существенным изменениям подвергся и образ «героя революции». Теперь Керенский представлялся и как герой, демонстрирующий свою храбрость на фронте, воодушевляющий войска. Авторитет героев войны, награждавших министра боевым орденом, подтверждал эту репутацию. Образ «вождя революционной армии», создававшийся Керенским, его сторонниками и временными союзниками, был востребован значительной частью общества, и именно в мае министр стал часто именоваться «вождем» – при этом соединялись и имперская традиция прославления «военных вождей», и революционная традиция почитания вождей социалистических партий.

Май стал и временем усиленной разработки негативных образов Керенского. И ранее, когда он был министром юстиции, его действия порой подвергались критике, которая исходила прежде всего от тех, кто считал слишком гуманным отношение Керенского к деятелям «старого режима». Но все же видные политические силы за этими критическими выступлениями не стояли, да и устойчивых негативных образов в результате этой критики не появилось. В целом общественное мнение положительно оценивало деятельность Керенского как главы Министерства юстиции.

Став же главой военного ведомства, Керенский неизбежно попал под огонь критики, ибо политические противоречия, касавшиеся реформирования вооруженных сил в условиях революции, были гораздо более серьезными. Осуждение Керенского «снизу», со стороны части солдат и матросов, предшествовало оформлению критических замечаний со стороны основных участников политического процесса. Еще в начале мая дружественные Керенскому издания с возмущением и удивлением фиксировали, что в уличных разговорах встречаются рассуждения, будто министр «продался буржуазии». Правда, подобные выступления встречали отпор со стороны других участников дискуссий, но вскоре Керенского начали критиковать и организованные политические силы.

Резкие высказывания министра в адрес политиков Финляндии, выступавших за независимость Великого княжества, способствовали формированию негативного отношения к автору этих высказываний в финском обществе. Впрочем, на восприятие Керенского в России это повлияло слабо. Хотя Ленин, Троцкий, некоторые другие левые социалисты осудили имперские высказывания министра, данная тема не стала особенно важной для партийной агитации.

Иное значение имели требование установления «железной дисциплины» в армии, принятие «Декларации прав солдата». Либеральные и консервативные силы, недовольные декларацией, увольнением Алексеева и Ромейко-Гурко, сдерживали свою критику ввиду подготовки наступления и к тому же одобряя расформирование недисциплинированных полков.

В то же время Керенский мог почувствовать недовольство рядовых военнослужащих уже в ходе своей поездки в Гельсингфорс. Ощущали это недовольство и его противники. Большевики, опираясь на данное настроение, повели атаку против военного министра. Затем его начали критиковать также некоторые меньшевики и социалисты-революционеры. В рядах эсеров отношение к Керенскому стало, кроме прочего, индикатором глубоких внутрипартийных разногласий. Настоящую сенсацию произвел тот факт, что на партийном съезде Керенский не был избран в Центральный комитет, – факт, еще более обостривший эти разногласия.

Первоначально большевики критиковали отдельные приказы, изданные Керенским, затем они перешли к общей политической критике министра, что сопровождалось и развенчанием его политического стиля. В милитаризации образа Керенского, а не только в его политических действиях, левые социалисты видели признаки «бонапартистской диктатуры», а «театральный» стиль выступлений популярного политика подвергали осмеянию. В некотором отношении можно сказать, что левые открыто писали то, о чем правые говорили в своем кругу, – люди разных взглядов все больше иронизировали по поводу восторженных речей, «объятий» и «поцелуев».

Но все же и стиль, и политика Керенского продолжали пользоваться значительной поддержкой общественного мнения. Формы проявления революционного и патриотического энтузиазма воспринимались как вполне адекватные. К тому же критика министра со стороны «ленинцев» заставляла сплачиваться всех сторонников Керенского, укрепляла разнородную коалицию поддержки «вождя революционной армии»: задачи подготовки наступления требовали прославления – искреннего или прагматичного – его главного вдохновителя. Это вело к появлению новых форм прославления вождя.

Глава IV. «Наступление Керенского»

З. Н. Гиппиус 20 мая сделала запись в своем «дневнике»: «Керенский настоящий человек на настоящем месте. The right man on the right place, как говорят умные англичане. Или – the right man on the right moment? А если только – for one moment?»[950] Интересно, что похожие слова – «нужный человек на нужном месте» – нашел и бывший император, который 8 июля записал в дневнике: «Этот человек положительно на своем месте в нынешнюю минуту. Чем больше у него власти, тем будет лучше»[951]. Как видим, Николай II, в отличие от Гиппиус, даже не питал никаких сомнений, категорично оценивая деятельность военного министра позитивно. И некоторые другие современники разделяли это мнение[952]. Такая репутация была следствием той роли, которую Керенский сыграл при организации боевых операций.

18 июня 1917 года войска Юго-Западного фронта перешли в наступление, чему предшествовала мощная артиллерийская подготовка[953]. Никогда еще русское командование не имело такого количества артиллерии, никогда еще не было заготовлено столько снарядов: «…на тех же местах, где год тому назад захлебнулся прорыв 1916 года, вновь начиналась грандиозная по своим размерам и по количеству введенной в дело тяжелой артиллерии операция», – писал известный военный историк[954]. Первоначально атака была успешной, войска прорвали оборону врага, продвинулись вперед, захватывая пленных и трофеи. Однако противник вводил в бой резервы, некоторые позиции в ходе тяжелых боев переходили из рук в руки[955].

Наступление должны были поддержать войска Западного и Северного фронтов. Начать операцию они смогли лишь в начале июля, когда наступление Юго-Западного фронта уже захлебнулось, и не выполнили поставленных перед ними задач. Порой солдаты захватывали первую линию вражеских позиций и отказывались наступать дальше. Но и эти атаки иногда ставили противника в сложное положение. На Румынском фронте российские и румынские соединения успешнее атаковали врага, хотя развить успех не смогли, ибо к тому времени войска соседнего Юго-Западного фронта уже стали отступать.

Германское командование, получавшее сведения о предстоящих операциях русской армии, заранее готовилось к отражению удара и перебросило несколько испытанных дивизий из Франции. Хорошо подготовленное контрнаступление было мощным – некоторые недисциплинированные полки Юго-Западного фронта, к тому же понесшие потери во время наступления, не могли его выдержать. Затем стали отходить и более стойкие части, опасавшиеся окружения. Отступление порой превращалось в бегство, от буйства русских солдат страдало мирное население. Лишь использование жестоких мер, включая применение заградительных отрядов, позволило остановить врага на новой линии обороны, которая отчасти проходила по государственной границе. При этом некоторые соединения русской армии наносили противнику ощутимые контрудары, сдерживая его продвижение, затрудняемое, помимо прочего, растягиванием его коммуникаций.

Потери армий Юго-Западного фронта составили свыше 12 тыс. убитыми, более 90 тыс. человек было ранено, контужено, отравлено газами, свыше 50 тыс. – пропало без вести (во вражеском плену оказалось до 42 тыс. человек, немало солдат дезертировало). Более 13 тыс. российских военнослужащих было пленено в Румынии. Однако и противники России заплатили за свое продвижение высокую цену. Их потери на Восточном фронте в июле – августе (по новому стилю) составляли до 16 тыс. убитыми, до 77 тыс. ранеными и до 52 тыс. пропавшими без вести. Общий боевой урон войск противников России (убитыми, ранеными, пропавшими без вести) достиг 143 566 человек[956].

Вопрос о виновниках провала наступления сразу же оказался темой дискуссий, впоследствии аргументы той поры воспроизводились мемуаристами и историками. Некоторые социалисты привычно обвиняли во всем «старорежимных генералов». «Козлом отпущения» для многих политических сил – от умеренных социалистов до консерваторов – стали большевики, которые в начале июля попытались осуществить штурм власти в Петрограде, – их действия описывались как предательство наступающей армии. Вскоре круг обвиняемых был расширен: причиной поражения начали называть «Декларацию прав солдата». Либералы и консерваторы требовали ее отмены, тем самым часть ответственности за неудачу наступления фактически возлагалась на армейские организации, военного министра А. Ф. Керенского и его преобразования в вооруженных силах. Затем обвинения в адрес министра стали звучать и открыто.

Главная причина поражения российской армии лежала на поверхности: падение дисциплины затрудняло управление войсками, а подчас делало его и вовсе невозможным. Показателен один из слухов той поры: якобы германские офицеры были поражены картиной наступления русских солдат – после каждой перебежки те залегали, поднимали руку, а затем продолжали атаку. Солдаты-де всякий раз голосовали за продолжение наступления…[957] Вряд ли подобная атака имела место в действительности. Но войсковые комитеты разного уровня, а порой и общие собрания солдат предварительно обсуждали наступление, в самом деле голосованием решая вопрос об участии в операции. Иногда такие дискуссии происходили уже в ходе боя. В операциях современной войны, когда действия различных родов войск предварительно согласовывались и расписывались поминутно, наступление «демократической армии», обстоятельно обсуждающей боевые приказы, было обречено на провал.

Уместно ставить вопрос не о том, почему наступление провалилось, а о том, как ответственные политики и военачальники высокого ранга могли принять решение о проведении масштабной операции такой сложности силами войск, находившихся в подобном состоянии. Молодой офицер гвардейского Павловского полка, дислоцированного на Юго-Западном фронте, писал родным в начале июня: «К самой идее наступления я отношусь отрицательно. Я не верю, что с такой армией можно победить. Если же наступление будет неудачно, то правительство и весь командный состав полетят к черту. Они играют опасную игру. По-моему, наступление – легкомысленная авантюра, неудача которой погубит Керенского. Ну, впрочем, там видно будет. Бывают ведь на свете чудеса»[958].

Можно предположить, что и профессиональные военные, превосходившие молодого гвардейца рангом и опытом, также надеялись на чудо. Генерал Деникин, участвовавший в подготовке наступления, впоследствии описывал ситуацию так:

…в пассивном состоянии, лишенная импульса и побудительных причин к боевой работе, русская армия несомненно и быстро догнила бы окончательно, в то время как наступление, сопровождаемое удачей, могло бы поднять и оздоровить настроение, если не взрывом патриотизма, то пьянящим, увлекающим чувством победы. Это чувство могло разрушить все интернациональные догмы, посеянные врагом на благоприятной почве пораженческих настроений социалистических партий. Победа давала мир внешний и некоторую возможность внутреннего. Поражение открывало перед государством бездонную пропасть. Риск был неизбежен и оправдывался целью – спасения Родины[959].

Свидетельство Деникина подтверждается и другими источниками – генералы и офицеры разного ранга, консервативные и либеральные политики не скрывали, что ждут от наступления «оздоровления» армии и страны.

Известный военный историк генерал Н. Н. Головин критически оценил признания Деникина: «Эта выдержка чрезвычайно характерно обрисовывает указанную нами примитивность мышления, с которой подходил высший командный состав к революционному процессу…из слов генерала Деникина видно, что весь расчет на спасение русской армии был основан на одержании окончательной победы, приводящей к миру. Между тем в 1917 году война находилась еще в той стадии, когда была применима только стратегия изнурения и когда наполеоновские сокрушительные удары, решающие сразу судьбу войны, были абсолютно невозможны». Головин выносит суровый приговор военачальникам, ставившим нереальные цели: «…наступление на русском фронте в июне месяце для общесоюзной стратегии было совершенно бесцельно, а для самой России представлялось чрезвычайно опасной авантюрой»[960].

Однако, как уже отмечалось, в 1917 году ответственность за провал наступления профессиональные военные нередко возлагали на Керенского. Командующий одним из армейских корпусов записал 7 ноября в своем дневнике: «Если бы Керенский нашел в себе достаточно ума и мужества, чтобы в июне решительно сказать союзникам, что мы наступать не в состоянии, то он до сих пор сидел бы в Петрограде и большевики не были бы хозяевами России»[961]. Между тем командиры высокого ранга не стремились предотвратить злополучную операцию, хотя военный опыт позволял им видеть все ее возможные последствия: случаи отказа со стороны целых частей выполнять боевые приказы, более того – солдатские бунты имели место и до революции[962]. Можно было бы предвидеть, что «демократизированная» армия, получившая опыт массового братания с противником, не проявит должной стойкости в наступлении. (В 1917 году и многие соединения более дисциплинированной французской армии, не переживавшей последствий революции и сохранявшей единоначалие, отказывались исполнять приказы и предъявляли командованию и правительству собственные требования.)

Как же войска, утверждавшие боевые приказы голосованием, удалось убедить наступать? Французский офицер, находившийся в России, так описал ситуацию: «Значит, надо, чтобы русский солдат сам себя обрек на смерть. Если он сделает такое, это будет уникальный подвиг»[963]. При каких обстоятельствах многие солдаты сами обрекали себя на смерть? Что побуждало их совершать «уникальный подвиг» самопожертвования? Каким образом фронтовики, братавшиеся с врагом на протяжении нескольких недель, возобновили боевые действия? Как солдаты, имевшие возможность «легально» уклониться от участия в боевых действиях, смогли первоначально проявить достаточную дисциплину, храбрость и спаянность? Ведь до самого последнего момента и Керенский, и многие командиры не были уверены, что русские солдаты пойдут в бой[964]. Между тем они не только атаковали противника, но и проявляли иногда такой наступательный порыв, какого не ожидали ни российское командование, ни противник. Наступление было воспринято врагом в качестве серьезной угрозы, несмотря на тот факт, что немецкие и австрийские генералы были прекрасно осведомлены о деталях грядущей операции – благодаря действиям своих разведчиков и чрезмерной откровенности российских солдат, участвовавших в братаниях[965].

Для ответа на эти вопросы необходимо уделить особое внимание пропаганде, адресованной фронтовикам. Пропаганда играла невиданную дотоле роль на всех фронтах мировой войны, но и на таком фоне ее значение для Июньского наступления было исключительным.

При подготовке наступления большую роль сыграли военная печать, войсковые комитеты, комиссары Временного правительства, иногда с ними удачно сотрудничали командиры. Наконец, совершенно особое значение имели выступления и действия Керенского, который участвовал в заседаниях комитетов, произносил речи на митингах и к которому пристало ироничное прозвище «главноуговаривающий». Сроки наступления несколько раз переносились – генералы непременно желали, чтобы министр выступил перед частями, назначенными для атаки. Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта обратился 6 июня к Керенскому: «Считаю долгом высказать убеждение, что перед началом наступления необходим как последний нравственный толчок призыв Временного правительства в форме приказа в виде телеграммы комиссарам. Все начальствующие лица и солдаты во главе со мной покорно просят Вас посетить войска ударных армий для духовного общения с нами перед генеральным сражением, которому, быть может, суждено сыграть исключительную роль в судьбах нашей обновленной Родины»[966].

Противник тщательно регистрировал выступления военного министра, о которых сообщала русская пресса. Военный историк генерал А. М. Зайончковский писал: «В армию вводился новый элемент духовной подготовки, в виде революционного экстаза Керенского… Фронт намеченных ударов обратился в[о] фронт сплошных митингов в присутствии военного министра Керенского, места которых усердно и точно отмечались на разведывательных картах германского генерального штаба. Для того, чтобы Керенский успел объехать все ударные корпуса, наступление Юго-Западного фронта было отложено на 4 дня»[967].

«Демократический военный министр», воодушевляющий солдат, стал на время европейской сенсацией; соответственно, о грядущем наступлении знали все. Российские генералы были осведомлены о тех рисках, которые влекло широкое оповещение о выступлениях Керенского, однако считали необходимым рисковать – чтобы поднять боевой дух войск[968].

1. «Главноуговаривающий»: пропагандистская подготовка наступления

Приказ о подготовке наступления Керенский подписал 12 мая и в этот же день выступил на съезде делегатов Юго-Западного фронта. 13 и 14 мая военный министр посещал войска фронта, затем – Одессу, Севастополь, Киев. Политическая поддержка со стороны выборных органов Румынского фронта, Черноморского флота, а также Советов и комитетов Киева, украинских организаций, была важна для наступления. 20 мая Керенский прибыл в Могилев, где совещался с генералом Алексеевым, который еще занимал должность верховного главнокомандующего. После краткого пребывания в Петрограде министр отбыл на Северный фронт (23–25 мая), затем последовал визит в Москву. 28 мая Керенский вновь посетил Ставку в Могилеве, где его встречал уже новый верховный главнокомандующий – генерал Брусилов. После этого министр вернулся в Петроград.

На фронте Керенский проводил совещания с генералами и войсковыми комитетами, выступал на многолюдных заседаниях съездов, пленумах Советов – делегаты боевых частей должны были поведать своим избирателям о встречах с министром. Наконец, он выступал перед войсками. Часто это были полки, которым предстояло сыграть важную роль в наступлении, иногда же командующие особенно просили Керенского повлиять на недисциплинированные части. Обычно сначала выступали командиры частей, затем – члены комитетов, после чего приходил черед и главного оратора, выступления которого ждали с напряжением все собравшиеся. Информацию о наиболее важных речах быстро передавали в редакции ведущих газет, некоторые из этих речей печатались на отдельных листовках и в специальных брошюрах.

И в тылу Керенский львиную долю времени уделял подготовке наступления: проводил совещания, давал указания о разработке приказов, производил назначения. Большую роль играло политическое обеспечение наступления – переговоры с лидерами ведущих партий, выступления на важных форумах, прежде всего на Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, который открылся 3 июня. В Петрограде министр вынужден был задержаться: подготовка большевиками демонстрации 10 июня, которая могла перерасти в атаку на власть, требовала его присутствия в столице. Наконец в ночь на 14 июня Керенский покинул Петроград – сообщалось, что он выехал в Казань для осмотра тыловых военных округов[969]. В действительности министр направлялся на Юго-Западный фронт.

16 июня по вражеским позициям открыли огонь тысячи орудий Юго-Западного фронта (некоторые батареи использовали химические снаряды) – им отвечала артиллерия противника. Под звуки непрекращающихся залпов Керенский выступал перед полками, предназначенными для атаки.

Существуют разные оценки эффективности выступлений Керенского. Газеты, поддерживавшие наступление, были склонны высоко оценивать их воздействие. К подобным свидетельствам следует относиться осторожно – писать иначе сторонники военного министра и не могли. Но, как мы уже видели, и в документах личного происхождения можно встретить упоминания о том восторге, с каким солдаты встречали Керенского. Впрочем, иногда министр терпел неудачи: наиболее известен его провал на митинге гвардейцев Павловского и Гренадерского полков. Большевистская организация Гренадерского полка, начавшая в июне выпускать свою газету «Правда гренадерская», насчитывала несколько сотен человек – полк за его радикализм называли «армейским Кронштадтом». Гренадеров фактически возглавлял штабс-капитан И. Л. Дзевалтовский-Гинтовт, кавалер боевых орденов, ставший большевиком после падения монархии. Дзевалтовский заявил Керенскому, что содержание его речей известно из газет и убеждать солдат бесполезно. Он вручил высокому гостю резолюцию о недоверии правительству и потребовал, чтобы Керенский сложил с себя полномочия министра[970]. О митинге Дзевалтовский написал в газету Военной организации большевиков[971]. В письмах же гренадеры и павловцы хвастались тем, как они «срезали» министра:

Но мы, гвардейцы, благодаря нашей организации сказали военному министру Керенскому в глаза, когда он приезжал к нам 16 июня, что мы в наступление не пойдем и мы Вас министром не признаем. А он говорит: что же Вы мне, министру-социалисту, не верите? Но мы сказали, что мы Вам не верим и что Вы, если социалист, то Вы знаете, что теперь все мы граждане, но зачем же Вы издаете такие приказы, что офицер имеет право застрелить своего подчиненного за неисполнение приказания и что если подчиненный не исполнит приказания начальника, то жена или мать лишается [права] пайка получать. <…> Мы встретили военного министра со свистом[972].

Гренадерский полк стал центром притяжения для других солдат, отказывавшихся исполнять приказы. С началом наступления мятежный полк был окружен сводным отрядом, в который входили артиллерия и броневики. После предъявления гренадерам ультиматума они разоружились, Дзевалтовский и другие активисты были арестованы и отданы под суд.

Вызов командованию бросали и другие войсковые части, и не всегда за этим стояли радикальные социалисты. На благополучном Румынском фронте полки 163-й дивизии вступили в союз с местными крестьянами, которые при поддержке русских солдат громили помещичьи экономии и распределяли земли; возникла неподконтрольная властям территория – «Нигульская республика». Вождем восстания стал подпоручик И. Филиппов, который в это время еще не был большевиком. Он заявлял, что своими действиями способствует утверждению на «Святой Руси» свободы, равенства и братства. Дивизия получила приказ о передислокации, но повстанцы решили остаться в контролируемых ими деревнях вплоть до заключения мира. Их также окружили и принудили сложить оружие, Филиппов и другие руководители восстания были арестованы[973].

Эти случаи выделяются своими масштабами, но и в иных ситуациях дисциплина нередко восстанавливалась только силой либо угрозой ее применения. К операциям такого рода привлекались кавалерийские, артиллерийские и броневые части – наступлению российской армии порой предшествовали малые гражданские войны между разными ее полками. Применение же «надежных» войск было невозможно без санкции комиссаров и комитетов, а те, сколачивая импровизированные карательные отряды, опирались на авторитет военного министра. Информация об этих конфликтах могла устрашать потенциальных бунтовщиков, однако ситуация на фронте все равно оставалась непредсказуемой: «Целые дивизии готовы были взбунтоваться, полки повиновались чисто формально. Одни офицеры вообще игнорировали резолюцию о наступлении, другие открыто саботировали подготовку к боевым действиям», – вспоминал сам Керенский[974].

Порой активная фаза подготовки к наступлению приводила к падению популярности военного министра. Командующий одним из армейских корпусов сообщал 7 июня: «Доношу, что 169-я дивизия как боевая единица не существует. <…> Во время посещения комкором [командиром корпуса] одного из полков ему заявили, что если Керенский призывает к наступлению, то и ему верить не надо»[975].

Иногда полки, с энтузиазмом приветствовавшие министра, затем отказывались идти в наступление[976]. Все это не было секретом для современников. 16 июня, в день, когда, как уже отмечалось, началась артиллерийская подготовка, В. М. Пуришкевич сообщал членам Государственной думы: «Когда Керенский находится здесь, среди полков, среди военачальников, среди солдат, когда он говорит свои вдохновенные речи, то те гады, которых немного в каждом полку… эти темные силы, грязные силы, в тот момент, когда говорит Керенский, – я был во всех местах после Керенского, – эти темные силы молчат, когда министр в их среде, но когда министр уезжает, начинается пропаганда этих темных сил». Москвич же, черпавший информацию из прессы, также писал о кратковременном эффекте от речей министра: «В момент налета Керенского, под натиском его пламенных речей, в солдатах зажигается на время подобие патриотического чувства, а как только он умчался в другое место, солдаты кричат: “Долой войну!”»[977]

В других случаях, хотя командиры и отмечали «прекрасный» эффект от выступления Керенского, они признавали, что его испытали только депутаты частей и подразделений соединения, присутствовавшие на митинге[978].

И все же имеются свидетельства и того, что встречи военного министра с войсками оказывали положительное воздействие на солдат. Из 7-й армии, например, докладывали: «Приезд военмина [военного министра] произвел благоприятное впечатление». Командир же одного из корпусов, сочувственно цитируемый Деникиным, уже после начала наступления также особо отмечал «обработку солдат комитетами, начальством и военным министром Керенским, которая в конечном итоге сдвинула на самый трудный первый шаг»[979]. Можно допустить, что генералы намеренно преувеличивали эффективность пропагандистских усилий министра, желая польстить начальству. Однако известны случаи, когда полки, считавшиеся недостаточно боеспособными, не только с воодушевлением приветствовали Керенского, но и проявляли стойкость во время наступления, о чем сообщалось в официальных сводках. Следует, разумеется, осторожно относиться к пропагандистским сообщениям, восхвалявшим Керенского. Но и в документах личного происхождения можно увидеть свидетельства того, что некоторые фронтовики, сперва без оптимизма оценивавшие перспективы наступления, затем вынуждены были признать свои опасения чрезмерными: войсковые части, казавшиеся ненадежными, шли в атаку. Врач одного из армейских корпусов Юго-Западного фронта 14 мая записал в своем дневнике:

На днях приезжал на фронт и в армию Керенский, от которого более легковерная публика ожидает с нетерпением обещанного им насаждения «железной дисциплины» и применения «во всей строгости законов» в развалившихся войсках; но – увы! – пока еще ничто не предвещает этого…

…наконец прибыл сам министр; поговоривши перед солдатами о царском гнилом режиме и о сладостях полученных свобод, он в самых изысканно-вежливых сантиментах пригласил собравшуюся ораву с позиций самовольно не уходить, подчеркнувши, что силой-де удерживать вас в окопах не будем, надеясь, что вы (подразумевай – «паиньки»!) не будете удирать… «Ведь вы этого не сделаете? Да? Да?..» – настойчиво он заключил этим вопросом свое обращение к нашим горе-воинам; погладивши по голове их, он еще разъяснил им, что офицер – тот жеде солдат, который только должен вдвое больше работать и вдвое, если не больше, несет ответственности против них, милых голубчиков! Нетрудно предвидеть, как все эти прекрасные речи «власти» преломятся в черепах всей серой массы – отобьют ли у нее смертную охоту втыкать штыки в землю и неудержимое устремление «до лясу», или нет; а пока результаты толстовского непротивленства нашей власти злу мы видим…[980]

10 июня в дневнике появилась новая запись: «Без радости и надежды все относятся к готовящейся операции… Все приходящие новые войсковые части находятся в состоянии того же морального разложения, как и части нашего корпуса. <…> Я на это наступление смотрю как на наше последнее погребальное шествие! На днях сюда приезжает Керенский. Готовимся к удару шумя, крича, анонсируя, и удар этот, как обычно, не будет для немцев неожиданным! Угостят нас противоядием, от которого нам и не оправиться»[981]. Однако, вопреки этим предсказаниям, солдаты данного соединения упорно атаковали врага – несмотря на тяжелые потери, которые они несли: «Потери в корпусе на 18-е число убитыми и ранеными превышают половину состава! Керенский щедро наградил наш корпус: произвел одного солдата в офицеры, приказал выдать на каждую роту по 10 Георгиевских крестов и по 10 Георгиевских медалей»[982].

На время преодолел свой пессимизм и солдат инженерного полка М. В. Шик. В частном письме от 25 мая он отмечал: «Надломлена только какая-то пружинка в солдатской душе. Пружина эта (кажется) – вера в русское государство. Каких руководителей Вы ни поставьте во главе России – результат будет один, вернее – никакого. Керенский, главнокомандующий, начальник армии, командир корпуса, солдатские комитеты ежедневно бомбардируют нас приказами-воззваниями. <…> Слово потеряло всякую власть, а власть потеряла силу»[983].

Буквально накануне наступления, 16 июня, тот же солдат писал и о недовольстве военным министром: «Приказы Керенского волнуют и не удовлетворяют солдат, уже привыкших себя чувствовать хозяевами и не желающих терпеть над собой власть имеющего». Однако итог первого дня операции Шик оценивал восторженно, а министра воспринимал как героя: «Керенский, даст Бог ему здоровья, среди нас – я его видел, но по официальной телефонограмме – он на артиллерийских наблюдательных пунктах, а по солдатской версии – ходил в атаку и остался невредим»[984].

Критические оценки «новой дисциплины» были справедливы, но порой современники недооценивали боевой дух тех частей, которые казались им совершенно недисциплинированными. В поддержании боевого духа свою роль сыграли комиссары, комитеты и сам военный министр.

Выступления Керенского оказывали воздействие и на тех, перед кем он не выступал непосредственно. Газеты, брошюры и листовки знакомили с его речами самую широкую аудиторию, телеграфные агентства спешно передавали их содержание, корреспонденты влиятельных газет освещали поездки популярного политика. Члены комитетов, офицеры и комиссары черпали в речах Керенского необходимые аргументы, ссылались на авторитет влиятельного министра, цитировали фрагменты его выступлений, копировали его риторические приемы и репрезентационную тактику – Троцкий впоследствии с иронией писал о «дивизионных и полковых Керенских»[985]. Действительно, у «главноуговаривающего» был целый «корпус» энергичных «уговаривающих» разного ранга, на которых он опирался при проведении невиданной дотоле пропагандистской кампании. Командующих армиями порой называли «убеждармами» – вместо «командармов»[986]. Убеждали солдат и командиры другого уровня, однако особую роль в этой агитационной деятельности играли авторитетные представители «комитетского класса». Только в армиях Юго-Западного фронта к лету насчитывалось не менее 63 тысяч членов войсковых комитетов (к концу августа, несмотря на ту борьбу с комитетами, которую повел генерал Корнилов, их стало уже не менее 76 тысяч)[987].

Многие офицеры и генералы разного ранга рассматривали комитетчиков как бездельников, уклоняющихся от службы, а то и как вредных демагогов, разлагающих армию, но в их лице пропагандистские усилия военного министра получили поддержку авторитетного для солдат аппарата организационного воздействия, поэтому у него были основания восхвалять их. И члены комитетов не могли не оценить ту помощь, которую им оказывал военный министр. С. М. Лордкипанидзе, эсер и влиятельный комитетчик 6-й армии Румынского фронта, лично ликвидировавший «Нигульскую республику», заявил на заседании Всероссийского съезда рабочих и солдатских депутатов: «Критика Керенского и его приказов легка, но всякий фронтовик должен подтвердить и подтвердит, что под его руководством мы за неделю сделали больше, чем за предыдущие месяцы, ибо с его именем, которому верят все, нам, незаметным работникам, гораздо легче работать»[988].

Немалое значение сторонники Керенского придавали не только содержанию его речей, но и той обстановке, в которой эти речи произносились. Поездка его на фронт в мае описывалась как героический поступок, а упоминавшееся выше постановление о награждении министра боевым орденом подтверждало эту репутацию. Последующие посещения им фронта также способствовали героизации и провоцировали волны заботы о незаменимом вожде, рискующем своей жизнью.

Подобное освещение визитов Керенского придавало особый вес его речам. В них часто звучала тема верности «демократическим союзникам» – Великобритании, Франции и США: если российская армия будет продолжать брататься с врагом, даже если она просто воздержится от наступательных операций, то Германия сможет беспрепятственно перебросить войска на запад. Победа «мировых демократий» в этом случае окажется под угрозой, восторжествуют «германский милитаризм» и «прусский абсолютизм», Россия же не сможет в одиночестве защищать идеалы демократии. Германские правящие круги представлялись как союзники русской реакции, а наступление – как «защита революции» и «мировых демократий».

Иногда же необходимость наступления обосновывалась и тем, что революционная страна должна продемонстрировать свою мощь не только противникам, но и союзникам. До Февраля, как уже отмечалось, многие умеренные социалисты осуждали «империалистическую» войну, солидаризуясь с идеями Циммервальдской международной конференции. После Февраля они признали необходимость защиты «самой демократической страны в мире». Тем не менее их идеология продолжала содержать и «циммервальдские» элементы. «Революционные оборонцы» обличали империализм, порой не делая исключения и для союзных с Россией государств. Завоевательным планам держав противопоставлялась концепция всеобщего «демократического мира», мира «без аннексий и контрибуций», борьба за который объявлялась долгом социалистов всех стран. Эти лозунги были провозглашены Петроградским Советом, но умеренным социалистам противостояли круги, выступавшие за «войну до победы», т. е. за достижение военных целей России, предусматривавших присоединение областей Турции, Австро-Венгрии и Германии. Вопрос о целях войны был причиной Апрельского кризиса, и отказ от аннексий и контрибуций стал официальной внешнеполитической линией коалиционного правительства. Однако Великобритания и Франция не торопились признавать концепцию «демократического мира», предложенную Россией. Это обстоятельство и использовал Керенский: лишь продемонстрировав свою военную мощь, Россия сможет навязать всем справедливый мир, который спасет цивилизацию. Министр заявлял: «…ныне все силы своего влияния в Европе Временное правительство направляет в одну сторону – в сторону скорейшего прекращения мировой бойни. Чтобы слова имели вес, нужно, чтобы за ними была веская сила». Председатель же Совета рабочих и солдатских депутатов города Вольмара выразил уверенность, что Керенский «приложит все усилия, чтобы возродить мощь армии и побудить союзные правительства подчиниться воле своих народов и пойти тем путем, которым уже пошла русская революционная демократия»[989]. Идеология «революционного оборончества» использовалась в приказе Керенского о наступлении – предложения России, говорилось в приказе, должны подкрепляться силой революционной армии: «Пусть все народы знают, что не по слабости говорим мы о мире. Пусть знают, что свобода увеличила нашу мощь»[990].

Этот аргумент находил отклик у солдат-активистов. Так, соединенное заседание полковых, ротных и дивизионного комитетов 19-й дивизии уже 1 июля постановило: «Мы взяли 26 орудий, 2000 пленных, прошли с боем 20 верст вперед, но не это нам дорого, не этим мы гордимся; мы горды тем, что показали силу, показали, что Россия может не только смиренно просить исполнить свои законные и справедливые желания, но может требовать, ибо она сильна»[991].

Газета эсеров тоже указывала, что наступление должно стать веским аргументом для союзников: «…русская армия пошла в наступление, пошла с красными знаменами и одержала победу». Лозунги, воодушевившие солдат, гласили: «Мир всему миру!», «Мир без аннексий и контрибуций!», «Свобода всем народам!». Автор статьи вопрошал: «Перекликнется ли этот клич с армиями наших союзников? Известно ли их правительствам, что нет больше никаких иных лозунгов, способных сейчас воодушевить нашу армию?»[992]

Наступление преподносилось противникам, союзникам и, самое главное, российским солдатам как скорейшее завершение войны на условиях «демократического мира», как «наступление за мир», «наступление ради освобождения всех народов». Этот лозунг имел и житейское измерение: ощущалось нежелание солдат провести еще одну зиму в окопах, и это настроение учитывалось пропагандистами. Газета Военного министерства писала: «Что же должен сделать русский солдат, чтобы скорее, именно в 2–3 месяца, закончить эту ужасную войну?…немедленный переход русских войск в наступление по всему фронту». Товарищ (т. е. заместитель) морского министра, эсер В. И. Лебедев заявил: «С красным знаменем свободы русская армия несет мир всему миру»[993]. Те же аргументы использовала и Брешко-Брешковская, выступая в мае перед различными аудиториями: «Так как же кончить войну? А вот как. Надо наступать. Пока Англия и Франция наступают, и нам надо повести наступление. А тем, что мы сидим в окопах и спим, пока наши союзники наступают, мы только затягиваем войну»[994].

Вера в то, что наступление приблизит мир, была особенно важна для солдат. Так, военные цензоры, анализировавшие переписку военнослужащих за май – июнь, делали вывод: «Ко Временному правительству отношение всех офицеров фронта вполне благожелательное. Выражается готовность его поддерживать, особенно благоприятно относятся к военному министру Керенскому». Оценка же настроения рядовых фронтовиков отличается. С одной стороны, они, по мнению цензоров, также продолжали доверять военному министру: «Отношение к Временному правительству в солдатских письмах из действующей армии вполне благожелательно: полное довольство новыми министрами, в особенности Керенским». С другой стороны, цензоры констатировали, что большинство солдат настаивают «на необходимости скорейшего заключения мира во что бы то ни стало»[995]. Вряд ли последняя оценка могла обрадовать Керенского. Поддержка министра солдатами была условной: они относились к Керенскому «вполне доброжелательно» до той поры, пока верили, что его действия приближают мир. Такое отношение не могло сохраняться долго, но в мае – июне оно могло создавать условия для пропаганды наступления.

Нельзя игнорировать и еще одно обстоятельство: в России с момента свержения монархии было ощутимо стремление экспортировать революцию, «освободить другие народы», при подготовке же наступления эта тема зазвучала с большей силой. Автор газеты, постоянно поддерживавшей Керенского, писал: «Если мы через войну получили свободу, то должны получить свободу и другие народы»[996].

Этот настрой проявлялся в требованиях уничтожения «германского империализма» (с Февральских дней ходили слухи о начале революции в Германии). Русские солдаты рассматривались как союзники Карла Либкнехта и других германских интернационалистов: немецкие социалисты якобы ждут российского наступления, которое должно укрепить их политические позиции. На Либкнехта, авторитетного для многих социалистов, Керенский неоднократно ссылался в своих речах. Корреспондент одной из газет даже цитировал некоего немецкого пленного, социал-демократа, который будто бы утверждал: «Что ж, пусть русские перейдут в наступление. Это будет очень хорошо. Теперь они свободно дойдут до Берлина и выбросят вместе с нами красные знамена»[997].

На восстание в лагере противника рассчитывали и авторы листовки, изданной от имени 1-го Кавказского мортирного артиллерийского дивизиона: «Не к миру на фронте с вооруженными немецкими солдатами призывает нас Временное правительство, не к миру со слепыми орудиями Вильгельма, а к миру с восставшим немецким народом»[998]. И в резолюции полкового митинга 29-го Сибирского стрелкового полка проповедь наступления сочеталась с идеями революционной солидарности: «1-й задачей [митинг] признает окончание войны не путем сепаратного мира, а революционной борьбой самих народов. Необходима оборона страны, не исключающая и наступления. Наступление поможет открыть глаза немецкому народу»[999]. Некоторые «революционные оборонцы» заявляли, что вскоре красное знамя революции будет развеваться в Берлине. Оратор, выступавший на съезде солдатских депутатов в Риге, провозгласил: «Мы пойдем вперед и разобьем войско Вильгельма и будем биться до того момента, пока германский народ не водрузит красное знамя над рейхстагом»[1000].

Продолжение войны рассматривалось как выполнение не только патриотического, но и интернационального долга. Некоторые солдаты заявляли, что пойдут в бой не только ради защиты родины и революции: они тем самым будут бороться и за «торжество правды во всем мире», «за Третий Интернационал»[1001].

И французский министр А. Тома, посетивший русские войска на фронте, призывал к экспорту революции: «Русская армия свободы, твердо верю, вместе с нами понесет на своих штыках знамя свободы туда, где царит последний оплот царизма, обеспечит свободу всему миру, за что потомки назовут ее, как некогда французскую, армией свободы мира… (Бурная овация). Я верю, что близок час, когда русские красные знамена появятся в Валахии, в долинах Венгрии…» Эти слова были встречены бурными аплодисментами[1002].

Авторитет Керенского служил и аргументом в пользу проведения наступления, и гарантией обоснованности целей этой операции. Видный лидер социалистов-революционеров И. И. Бунаков (Фундаминский) в своей речи на крестьянском съезде заявил:

Во главе нашей армии стоит наш товарищ А. Ф. Керенский, который не позволит пролить ни одной лишней капли народной крови. Когда он отдаст приказ о наступлении, мы должны все наше вдохновение, всю нашу волю вложить в этот призыв к наступлению. Мы пошлем отсюда своих депутатов на фронт, чтобы они с красными знаменами «Земля и Воля» благословили нашу армию к наступлению. Пусть она знает, что сражается и умирает за русскую свободу, за мир всего мира и за грядущее социалистическое братство всех народов.

Делегаты восторженно встретили этот призыв, а один представитель армии предложил распространить текст данного выступления «в миллионах экземпляров». Съезд единогласно постановил напечатать речи Бунакова и самого Керенского[1003].

В консервативной и либеральной печати, в прессе умеренных социалистов публиковались резолюции общих собраний и комитетов войсковых частей, выражавших готовность перейти в наступление по первому приказу «нашего вождя», «дорогого революционного министра». Их печатала, например, газета солдатской секции Петроградского Совета[1004]. Эти резолюции отражали позицию многих комитетчиков и служили образцом для составления других подобных резолюций.

Сразу после назначения на пост военного министра – не дожидаясь даже формального о том объявления, Керенский заявил: «…в настоящее время отказ России наступать уже дал результаты, дал возможность Германии, братаясь на нашем фронте, остановить весьма серьезное французское наступление. Мы достигли обратных результатов – стремясь, и совершенно искренно, приблизить мир, мы его отдалили, потому что мы усилили в Германии не демократические слои населения, а слои безответственной бюрократии и юнкерского класса населения»[1005]. В этой речи содержались различные, уже упомянутые аргументы в пользу наступления: солидарность с союзниками, поддержка «демократических» слоев Германии, желание приблизить мир.

В приказе о наступлении Керенский подчеркивал: «Стоя на месте, прогнать врага невозможно. Вы понесете на концах штыков ваших мир, право, правду и справедливость». В Одессе он требовал наступать «за мир всего мира»[1006]. А товарищ морского министра, эсер В. Лебедев писал: «И каждый наш шаг вперед придает могучую силу германскому социалистическому меньшинству. <…> Ведь это революционная страна побеждает императорский произвол. Ведь это красные знамена повергают к земле черного орла»[1007].

Аргументы сторонников наступления были важны – их не могли игнорировать даже некоторые большевики, и в партии не было единства по этому важнейшему вопросу. Так, будущий народный комиссар, прапорщик Н. В. Крыленко заявил, что в случае наступления поддержит решение большинства, т. е. фактически согласился участвовать в операции[1008]. Некоторые большевики не желали быть обвиненными в том, что предают своих фронтовых товарищей. Лидеры Военной организации партии описывали дискуссии, развернувшиеся на Всероссийской конференции военных организаций: «Вопрос о наступлении встретил бурные прения, решить его оказалось не так просто, нельзя было ограничиться простым отказом наступать»[1009].

Порой большевики не могли игнорировать и авторитет Керенского. Военный врач и член комитета армейского корпуса Э. М. Склянский, в будущем заместитель Троцкого на посту председателя Революционного военного совета, в присутствии Керенского провозгласил: «Солдаты верят военному министру и пойдут за ним, куда он прикажет»[1010].

В то же время и те политики, которые не были готовы отказаться от территориальных захватов, в своей агитации за наступление ссылались на авторитет Керенского. К. Л. Бардиж, один из лидеров кубанских казаков, депутат Государственной думы и видный деятель конституционно-демократической партии, заявил на Всероссийском казачьем съезде: «Мы не знаем, нужны ли нам проливы или нет, но мы знаем, что нам надо наступать. Это говорит человек, которого мы все любим и за которым пойдем, – военный министр Керенский. Когда победим, пусть на конгрессе решают, нужны ли нам проливы или нет»[1011].

Либералы и консерваторы, агитировавшие за наступление, также ссылались на влиятельного Керенского и стремились укреплять его авторитет, ибо это соответствовало их целям. В свою очередь, сам военный министр, выступая в разных аудиториях, использовал разные аргументы. Например, его речь на казачьем съезде и речи на съезде социалистов-революционеров, на Всероссийском съезде Советов существенно различались. Но все же чаще Керенский находил такие слова, которые были бы значимы для умеренных социалистов: поддержка либералов и консерваторов при подготовке наступления была ему обеспечена, а вот за симпатии солдат, находившихся в поле влияния меньшевиков и эсеров, следовало побороться. При этом некоторые приветствия в адрес Керенского, одобрявшие идею наступления, включали в себя такие требования, какие военный министр вряд ли поддержал бы. Например, общее собрание 150-го пехотного полка 29 июня приняло резолюцию (ее подписал каждый солдат этой части), имевшую в том числе следующие пункты:

4) Полк беспрекословно исполняет и будет исполнять приказы народного министра товарища Керенского и лиц, им поставленных.

5) Полк по первому зову товарища Керенского, исполняющего волю народа, готов немедленно идти туда, куда он или назначенные им начальники прикажут.

6) Полк готов по первому зову ринуться в наступление…

Вместе с тем полк просил немедленно снять с учета и привлечь к выполнению воинской повинности «всю буржуазию», а капиталы, «нажитые от сверхприбылей», конфисковать[1012]. Но радикальные антибуржуазные требования не соответствовали задачам поддержания коалиции, стоявшим перед Керенским. Как мы видим, разные сторонники наступления ждали от военного министра осуществления социальных проектов, взаимно исключавших друг друга.

Важным элементом пропагандистской подготовки боевых операций являлось использование революционной символики: авторитет сакральных символов новой России, общих для различных политических течений, должен был подкреплять призывы министра. Под звуки «Марсельезы» и с красными флагами армия готовилась к наступлению. Керенский с красным знаменем в руках обращался к солдатам, идущим в бой: «Вы обязаны эти знамена, обрызганные кровью лучших воинов России в борьбе за счастье трудящихся масс, победно пронести над теми, кто не признает свободы, равенства и братства»[1013].

Отзвуки речей Керенского, звавшего своих слушателей на «пир битвы», и темы «Интернационала» можно найти и в стихотворении одного из участников наступления:

<…>

За мною, в штыки!

Не бойтесь, товарищи,

Кровавого пира,

Никто не остановит

Могучую силу.

Умрем же, товарищи,

За правое дело.

За мир, за свободу людей.

Не страшит нас бой суровый.

Под красным знаменем борцов

Мы в смертный бой, с друзьями,

Вступаем с гордыми врагами.

Никто не даст нам избавленья,

Великой армии сплоченья.

Ни боль, ни мать с благословеньем,

Только могучее «ура!»

<…>[1014]

Автор другого стихотворения, фронтовик, также испытавший воздействие революционной поэзии, упоминал министров-социалистов, которые вдохновляют бойцов:

Мы знаем, за что мы на подвиг идем;

Что быть не должно по-иному, —

Что то, что не сгублено бывшим царем,

Спасти мы должны от разгрома!

Пред нами две цели отныне встают —

Две главных, довлеющих цели!

К тем целям все лучшие люди идут —

С Керéнским в главе, с Церетели.

Все те, у кого для того еще есть

Святое в душе беспокойство

И страх за отчизну! И совесть, и честь

Ведут их на подвиг геройский![1015]

И другие организаторы наступления использовали революционную символику, революционную риторику и авторитет военного министра для воодушевления солдат. В своем исследовании А. М. Зайончковский отмечал, что командный состав 8-й армии «сумел внушить наступательный порыв своим частям, умело организовав им первую победу, и победоносно вел их до предела единоличного наступления, без поддержки соседей». Этого не смогли сделать командующие 7-й и 11-й армиями, которых военный историк не считал действительно талантливыми полководцами[1016]. Командующий 8-й армией генерал Л. Г. Корнилов для внушения наступательного порыва использовал приемы революционной политической мобилизации. С красным флагом в руках он приветствовал Керенского, чей авторитет был важен для полководца, стремившегося укрепить боевой дух полков: «С красными знаменами в руках армия просит верить нам; если войска армии совершали подвиги прежде, умирая не зная за что, то ныне, когда мы деремся за счастье русского народа, армия пойдет вперед под этими красными знаменами революции и исполнит свой долг…» Революционной риторикой был пропитан и приказ Корнилова войскам 8-й армии:

Несите с собою свободу всем народам, счастье и право всем трудящимся. Позади вас – беспредельный простор матушки России и благословение всего народа, только что родившейся свободы. Впереди – великая мощь свободного народа, слава народной армии, укрепление нового строя. Вы – народная армия великой свободной России, вы – передовые борцы революции народной, покроете славой новых побед могущественного народа и великой страны ваши старые знамена, обвеянные кровью и подвигами ваших братьев, шедших с ними вперед и при господстве самовластия.

Хотя в приказе в качестве боевых символов наступления упоминаются не красные флаги, а славные полковые знамена, но и здесь речь идет о всемирной революционной миссии российской армии. Показательно также, что комментировавшие приказ сторонники Корнилова характеризовали генерала не только как «изумительного героя русской армии», но и как «революционного полководца»[1017]. Именно такая репутация была важна для укрепления авторитета командующего, для «внушения наступательного порыва».

Вместе с тем, как уже отмечалось, именно непосредственная подготовка к наступлению заставляла многих военнослужащих изменить отношение к военному министру, некоторые солдаты и вовсе отказывали в поддержке инициатору возобновления активных боевых действий. Однако сопротивление приказам не всегда являлось показателем падения авторитета Керенского. Порой солдаты просто не верили, что популярный политик мог поставить подпись под документом, который противоречит их интересам. Накануне наступления из 184-й пехотной дивизии доносили: «Все приказы военного министра и постановления Совета рабочих и солдатских депутатов считают подложными, выпущенными “буржуями”…»[1018] Сложно узнать, насколько искренни были при этом военнослужащие, но, во всяком случае, они не выступали против Керенского открыто.

В наказе же делегатам, направленным в Петроград, солдаты 157-го пехотного запасного полка Камышловского гарнизона выражали министру «полное доверие», однако требовали отпусков на сельскохозяйственные работы в разгар наступления, что противоречило приказам самого Керенского[1019]. Противодействие приказам министра фактически маскировалось выражением доверия, которое на деле было довольно условным.

Кроме того, в некоторых случаях различные участники тех или иных конфликтов стремились использовать в своих целях авторитет военного министра, ссылаясь на его приказы, действительные или вымышленные, но, главное, пригодные для политического использования. Так, в ночь на 28 июня по постановлению Пензенского Совета солдатских депутатов был арестован командир запасного полка, подписавший резолюцию полка о привлечении на фронт тех членов Совета, которые не были еще на позициях. Утром ветераны, уже побывавшие на фронте, с оружием бросились на вокзал и освободили офицера. На привокзальной площади состоялся грандиозный митинг, который постановил, что депутаты должны сложить свои полномочия и отправиться на фронт. Совет же упорно отстаивал свою неприкосновенность, ссылаясь на распоряжение военного министра[1020]. Вряд ли Керенский одобрил бы арест офицера, но это не единственный случай, когда министру приписывалась поддержка и тех действий, о которых он не имел представления.

По утверждению С. Л. Франка, П. Б. Струве считал наступление безумным и преступным. Возможно, это повлияло на отношение Струве к своим политическим друзьям, прославлявшим Керенского. Они же полагали, что лишь популярность министра может сдержать поток большевизма, поэтому и участвовали в «шумном, совершенно безмерном и безвкусном прославлении» «вождя и спасителя России». Струве якобы советовал им: «Поддерживайте Керенского, но не создавайте ему рекламы»[1021]. Вряд ли такой совет – если он действительно давался – был исполним, ибо поддержка наступления неизбежно влекла за собой и прославление его организатора и вдохновителя. Многие либералы и консерваторы, как мы уже видели, искренне считали наступление «последним шансом», способным оздоровить Россию. Они старались обеспечить успех операции, а это было связано с усилением авторитета Керенского и разнообразным прагматическим использованием этого авторитета. Для них также необходимо было бороться с противниками наступления, прежде всего с большевиками, а значит, опять-таки защищать и прославлять военного министра.

К тому же, как отмечалось, коалиция сторонников наступления была весьма разнородной. Если консерваторы и либералы надеялись, что в случае успеха российских войск можно будет вернуться к обсуждению возможности территориальных приобретений, то умеренные социалисты мечтали о революционном преобразовании мира на «демократических» принципах, предусматривавших отказ от аннексий и контрибуций; именно аргументы последних особенно часто использовал Керенский, готовя армию к наступлению[1022]. Разный подход к определению целей наступления и к характеристике его воздействия на внутреннюю и внешнюю политику страны предполагал и выбор принципиально различных аргументов, которые убедили бы солдат пойти в атаку, и разную тактику прославления военного министра.

Керенский стремился создать и сохранить широкую коалицию сторонников наступления. Такой единый фронт «живых сил страны» был для военного министра и средством, и целью, поэтому он старался в разных ситуациях использовать и разные пропагандистские аргументы, и разную тактику репрезентации. Расстановка же политических сил и настроения русских солдат были таковы, что чаще Керенский использовал аргументы умеренных социалистов. При этом Россия рассматривалась как центр мирового революционного процесса, а русские солдаты – как главные участники революционного преобразования мира.

Соединение традиций российского патриотизма и элементов революционной политической культуры происходило в условиях острой идейной борьбы вокруг подготовки наступления, борьбы, в которой революционные аргументы, в том числе и аргументы поддержки мировой революции, использовались и сторонниками, и противниками наступления. Вырабатывался новый политический язык, в котором идеи воинственного русского патриотизма переплетались с идеями мировой революции. Этот язык использовали и развивали в дискуссиях противостоявшие друг другу политические силы, что делало его легитимным.

Во время конфликтов, сопровождавших подготовку наступления, дальнейшее развитие получили различные образы Керенского. Вне зависимости от степени искренности своего отношения к военному министру различные сторонники наступления постоянно ссылались на его авторитет и одновременно стремились этот последний укрепить. Для противников же наступления именно Керенский становился олицетворением политического врага. Отношение к нему превратилось к тому времени в индикатор, определяющий линии политического раскола. Это проявилось в дни Июньского и Июльского кризисов.

2. «Керенский» и «Ленин»

Писатель Илья Эренбург, возвращавшийся из эмиграции летом 1917 года, после пересечения границы внимательно прислушивался к спорам своих попутчиков. Чаще всего в них звучали имена Ленина и Керенского, которых постоянно противопоставляли друг другу. Острая дискуссия заставляла ее участников сделать определенный выбор – назвать своего вождя. Один спорщик, солдат, прямо спросил Эренбурга: «Вы за кого? За Ленина или за Керенского?» Писатель выразил поддержку военному министру, и солдат сразу же высказал предположение относительно социального статуса и имущественного положения собеседника: «Из буржуазии будете… Может, дом свой аль завод имеете?»[1023]

Два лидера персонифицировали разные политические курсы, что подтверждается и другими источниками. Впрочем, в редких случаях роль ненавистного «буржуя» доставалась знаменитому большевику. Некий солдат писал с фронта 13 июня: «Сегодня… у нас в команде было маленькое собрание, и говорили про Ленина и Керенского, солдаты большей частью за Ленина, а офицеры говорят, что Ленин самый буржуй»[1024].

История конструирования оппозиции двух политиков важна для понимания тактики формирования их авторитетов, а потому заслуживает рассмотрения в этой книге. Соответственно, следует уделить внимание и некоторым аспектам репрезентации Ленина – в той степени, в какой она была связана с репрезентациями других лидеров, прежде всего Керенского.

Еще в апреле два лидера сравнивались и противопоставлялись. Морской офицер, служивший в Ревеле, писал в своем дневнике, что моряки встречали Керенского 9 апреля «с громадным энтузиазмом», но уже 14 апреля фиксировал изменения в настроении матросов: «Вечером пошел в команду поговорить о “целях войны” и способах ее прекращения. <…> Попутно выяснилось одно грустное обстоятельство, чрезвычайно меня изумившее, именно – падение популярности Керенского и признание полезной деятельности большевика Ленина»[1025]. И все же такие настроения – и указанное противопоставление – были еще довольно редки: многие моряки Балтийского флота в то время поддерживали Керенского и осуждали Ленина. В мае подобные дискуссии участились – нередко сторонники Керенского яростно обличали «ленинцев», а приверженцы большевиков утверждали, что министр выражает интересы «буржуазии». Однако вплоть до публикации «Декларации прав солдата» большевики от нападок на Керенского, как правило, воздерживались, хотя порой он и давал им поводы для критики. Эта сдержанность объяснялась разными причинами.

После возвращения Ленина в Россию и публикации «Апрельских тезисов» партия большевиков и прежде всего ее лидер стали объектом пропагандистских атак со стороны либеральной и консервативной прессы. Ее критика в адрес «Правды», ощущавшаяся уже в марте, начала приобретать с этого времени новое качество и иные масштабы. Слово «ленинцы» уже к середине апреля стало широко используемым пропагандистским штампом, употребляемым для обозначения крайнего и воинственного, бездумного и антипатриотичного радикализма.

С помощью терминов «ленинцы» и «ленинство» характеризовались самые разные явления, в том числе и те, которые не имели прямого отношения к партии большевиков. Противники радикальных преобразований в Российской православной церкви, например, называли иногда своих оппонентов «церковными ленинцами» (еще чаще использовалось словосочетание «церковный большевизм»[1026]), а некоторые военнослужащие знаменитого женского батальона смерти именовали «ленинцами» тех из своих сослуживиц, кому не нравилась грубость М. Л. Бочкаревой, – в адрес этого «меньшинства» раздавались обвинения: «Вы большевики, вы ленинцы»[1027].

О распространенности «антиленинских» настроений свидетельствует и то, что они проникали даже в партию большевиков. Если руководители Русского бюро ЦК, редколлегии «Правды» и Петербургского комитета первоначально не были готовы принять идеи «Апрельских тезисов»[1028], то некоторые большевики, вступившие в партию после Февраля, вполне могли оказаться даже в поле влияния антиленинской пропаганды. Так, весной молодой матрос на собрании задал вопрос оратору, «старому большевику»: «Правда это, что товарищ Ленин “шпион”?» И, похоже, такой вопрос не показался тогда странным ни автору воспоминаний (в будущем – работнику комендатуры Кремля), ни другим молодым партийцам: «После колебаний я вступил в партию большевиков. Колебания были немалые: как вступить в такую партию, в которой главарь “шпион”?»[1029]

Термин «ленинцы» имел разное значение, а авторы и ораторы, его использовавшие, преследовали различные цели. Некоторые эсеры и меньшевики надеялись, что у большевиков возобладают умеренные лидеры, готовые пойти на уступки «революционному оборончеству», а Ленин и «ленинцы» будут изолированы[1030].

В то же время этот ярлык мог применяться и для критики тех умеренных социалистов, которые противостояли большевикам. Так, сторонники Г. В. Плеханова, считавшие видных руководителей меньшевиков и эсеров чрезмерно радикальными, писали о «полу-ленинцах» – данный термин приобрел широкое распространение[1031], левых же социалистов-революционеров они порой именовали «эсеровскими ленинцами»[1032]. Об идейной связи Ленина и умеренных социалистов писал и другой известный марксист, А. Н. Потресов, суждения которого охотно цитировала «большая пресса»: «Неистовая идеология Ленина есть лишь концентрированное и, может быть, утрированное выражение тех мыслей и чувств, которые частично бродят в головах значительной части демократии и находят почву в элементарном классовом инстинкте, еще не доросшем до дисциплинированного опытом классового сознания»[1033].

Слова Потресова, Плеханова и «плехановцев» охотно воспроизводились изданиями консерваторов и либералов[1034]. Это соответствовало их тактике: пропагандистский удар по «ленинцам» они преждевременно оценивали как успешный и стремились перенести его на меньшевиков и эсеров. А. С. Изгоев писал в газете конституционных демократов о «ленинстве» умеренных социалистов: «В “Ленине” народ олицетворил все то, что ему не нравится в стремлениях крайних революционеров. “Известия Совета рабочих и солдатских депутатов”, занявшиеся теперь защитой Ленина, пожалуй, правильно чувствуют, что народное негодование против Ленина имеет в виду не одного этого неудачника, а и более умных господ, ведущих ту же самую преступную политику, только более ловкими и тактичными приемами»[1035]. Другой видный кадет указывал: «…причины современного угара и возможной контрреволюции следует искать в безответственном максимализме наших дней, в тлетворном яде “ленинства”, заражающего и более умеренные социалистические партии»[1036]. Эта расширительная трактовка «ленинства» вызывала беспокойство у многих меньшевиков и эсеров, руководителей Петроградского Совета и авторов социалистических газет.

Критика Ленина и «ленинцев» на страницах либеральной и консервативной прессы нередко находила отклик у читателей этих изданий. Публикации такого рода цитировались в письмах и дневниках, что свидетельствует о значительной эмоциональной нагрузке «ленинской» темы, важности ее для современников[1037].

Некоторые войсковые части принимали резолюции, требующие осуждения Ленина, его ареста, высылки из России. Особенно опасными для большевиков были настроения солдат столичного гарнизона. Так, представители запасных батальонов 1-й гвардейской пехотной дивизии в своей резолюции от 12 апреля специально подчеркивали: «Единомышленников с г[осподином] Лениным среди нас нет, и его призывы мы считаем позорной изменой родине. Чем больше веры его словам, тем больше крови на фронте»[1038]. А 14 апреля офицеры и солдаты Петроградского интендантского вещевого склада, принадлежащие к разным фракциям, «выразили резолюцию протеста учению Ленина». Резолюция кончалась призывами: «Да здравствует революция», «Да здравствует Интернационал», «Долой ленинизм» – и была подписана председателем солдатского комитета склада П. Лазимиром[1039], который примкнул впоследствии к левым эсерам, а осенью стал председателем Военно-революционного комитета Петроградского Совета. Можно предположить, что взгляды Лазимира на Ленина и на «ленинизм» к этому времени существенно изменились. Общее же собрание солдат и офицеров 3-й роты 1-го пулеметного полка 18 апреля постановило: «Мы не протянем руку Вильгельму с его кликой – как раз к этому зовет нас товарищ Ленин и последователи»[1040]. Итак, даже в войсковой части, известной своим радикализмом, антиленинские взгляды получили некоторое распространение.

Осуждение «ленинцев» можно встретить и в резолюциях, направлявшихся в редакцию «Известий» Петроградского Совета. Сотрудник газеты в конце мая так охарактеризовал их содержание:

В целом ряде резолюций высказывается осуждение тактики «ленинцев». Иногда это сделано в выражениях весьма резких, иногда – [в] относительно мягких. Так, в резолюции 45[-й] артиллерийской бригады говорится: «Недоверие и порицание тем газетам, как “Окопная правда”, и ораторам, как Ленин и Ко, которые вносят в наши ряды смущение и дезорганизацию. Просим товарищей солдат не напиваться этим ядом, который так пагубно отзывается на нашей боевой мощи». Комитеты Гвардейского, Запасного Кавказского полка, маршевых батальонов всей Гвардейской кавалерии и Муравьевского гарнизона высказываются по тому же вопросу значительно сдержаннее: «В вопросе о пропаганде Ленина, не отрицая его искреннего желания служить интересам демократических масс, считаем, однако, что призывы к свержению Временного правительства несвоевременны, к окончанию войны без достижения каких-либо целей – не государственно мудры [так в источнике. – Б. К.], призывы к коммунистическим началам – несвоевременны и могут привести лишь к гражданской войне»[1041].

Как видим, даже ряд войсковых комитетов, ориентировавшихся на Петроградский Совет, осуждали Ленина и «ленинцев», хотя оценки в адрес большевиков и в адрес их лидера при этом существенно различались. Иногда резкие определения давали комитеты и более высокого уровня. Так, комитет 4-й армии (Румынский фронт) заявил, «что пропаганда и деятельность Ленина и его единомышленников является преступной и явно вредной как для молодых завоеванных свобод, так и для мощи армии»[1042].

Осуждение Ленина в разнообразных пропагандистских текстах, резолюциях и документах личного происхождения весьма различалось по стилю и содержанию, по набору обвинений, по предлагаемым формам порицания и мерам наказания. В одних случаях речь шла об ошибках «товарища Ленина», который воспринимался как достойный уважения, хотя и заблуждающийся оппонент, а в других – лидер большевиков описывался как преступник и предатель, заслуживающий ареста и высылки из страны. «Антиленинская» коалиция ко времени Апрельского кризиса была широкой и не лишенной внутренних противоречий, но, несмотря на эти разногласия, ситуация для «ленинцев» порой становилась сложной. Такие, неблагоприятные для них настроения затронули даже часть петроградских рабочих, но еще более опасной была реакция солдат столичного гарнизона: состоялись манифестации, участники которых требовали отправить Ленина в Германию, появлялись сообщения, что группы солдат хотят разгромить редакцию «Правды»[1043].

В провинции ленинофобия могла принимать своеобразные формы. В Крыму в конце апреля распространялись панические слухи о прибытии Ленина на полуостров. Обыватели встречали поезда, чтобы посмотреть на столичную политическую знаменитость, а местные Советы принимали резолюции, воспрещающие въезд лидера большевиков в Крым. Собрание делегатов флота и крепости Севастополь «после страстных прений» постановило принять меры к недопущению Ленина в порты Черного моря. На железнодорожных станциях караулы проверяли документы, производились обыски в гостиницах[1044]. Крымский почин был подхвачен и в других местах. Например, военнослужащие подразделений, дислоцированных в Минске, ходатайствовали «о недопущении проживания Ленина в крупных войсковых районах, в особенности в действующей армии», и протестовали «против приезда Ленина и его компании в Минск»[1045].

Большевики инициировали контрпропагандистскую кампанию: защищали лидера, печатали соответствующие статьи в партийных и советских изданиях, стремились проводить свои резолюции на митингах и собраниях. Так, в середине апреля собрание команды учебного судна «Память Азова» постановило, что «обсудив тезисы Ленина, целиком присоединяется к этим положениям, основанным на научном социализме… и приветствует товарища Ленина как передового борца русского революционного пролетариата»[1046]. Необходимость защиты партийного лидера требовала укрепления его репутации «борца за свободу» – такой прием, как уже упоминалось, применялся и в других случаях, и не только по отношению к лидеру большевиков.

Этим пропагандистским атакам противостояли, помимо большевиков, и некоторые другие социалисты. В газете эсеров была опубликована резолюция, принятая 20 апреля Советом 4-го Нарвского подрайона (Петроград): «Мы, люди разных течений, протестуем против травли буржуазной прессой т. Ленина и его сторонников и требуем от буржуазной прессы немедленного ее прекращения»[1047]. Можно предположить, что левые эсеры, укреплявшие в это время свое влияние в столичной партийной организации, сочли необходимым в разгар Апрельского кризиса противостоять «буржуазной прессе». «Недостойную травлю» «товарища Ленина и его последователей» осуждали и некоторые Советы, контролировавшиеся меньшевиками и эсерами. Так, Исполнительный комитет Гельсингфорсского Совета в середине мая призывал задерживать и доставлять в Исполком «подозрительных лиц», призывающих к расправам над «ленинцами»[1048]. Однако появление призывов такого рода свидетельствовало о распространении антиленинских настроений и в главной базе Балтийского флота.

Борьба против «ленинцев», перераставшая в критику умеренных социалистов, переплеталась с другой пропагандистской акцией: в либеральных и консервативных газетах начали публиковаться статьи, критикующие промышленных рабочих. После Февраля многие рабочие добились установления восьмичасового рабочего дня, получили существенные денежные прибавки – и «буржуазные» издания стали писать об антипатриотичном «эгоизме пролетариев», которые заботятся о своем комфорте, в то время как фронтовики сутками сидят в холодных и сырых окопах, постоянно подвергаясь смертельной опасности. Одновременное появление серии статей такого рода объясняется не только социальным заказом со стороны предпринимателей, но и актуальными политическими задачами. Противопоставление солдат рабочим могло ослабить базу общественной поддержки Советов, прежде всего Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Такая опасность была вполне реальной: в то время еще не были достаточно ясны настроения солдат даже столичного гарнизона, а некоторые фронтовые части принимали резолюции, осуждавшие рабочих. Антирабочие настроения отразились и в частной переписке солдат[1049].

Все это беспокоило и лидеров Петроградского Совета, и рабочих столицы. На промышленных предприятиях принимались резолюции с осуждением «буржуазной» прессы, консервативные и либеральные газеты подвергались бойкоту. Рабочие организации и коллективы предприятий пытались найти взаимопонимание с солдатами – приглашали делегации фронтовиков на фабрики и заводы, демонстрируя гостям, что оборонные работы не прекращаются. Была инициирована кампания по сбору пасхальных и первомайских подарков для действующей армии, на фронт гостинцы повезли специально отобранные делегаты. Все эти усилия привели к тому, что Советы сохраняли авторитет среди солдат. Но противосоветская кампания объективно ослабляла и эффект антибольшевистской, «антиленинской» кампании: многие рабочие в сложившейся ситуации не могли доверять газетам, атакующим Ленина, ибо одновременно эти же издания критиковали и рабочих. Некоторые резолюции содержали протест и против антирабочей, и против антибольшевистской пропагандистских кампаний. Это способствовало выработке в рабочей и отчасти в солдатской среде своеобразного иммунитета по отношению к последующим «антиленинским» акциям[1050].

Керенский в тот период не участвовал в «антиленинской» пропагандистской кампании. Можно предположить, что это было связано с его политической тактикой: обычно он старался сохранять максимально широкую коалицию, не увеличивая без необходимости круг своих противников. Если до Февраля Керенский стремился создать блок противников «самодержавия», включающий и сторонников, и противников войны, то после свержения монархии он пытался конструировать широкое политическое объединение «живых сил страны» под лозунгами защиты «завоеваний революции» от «германского империализма», объединение, которое включало бы и «революционных оборонцев», и сторонников войны «до победы». Пока сохранялись какие-то надежды на то, что большевики поддержат «революционное оборончество» и воздержатся от нападок на Керенского, он их не атаковал.

С другой стороны, как мы уже видели, Ленин и другие большевики, находившиеся в сложной ситуации, не стремились расширять фронт явно обозначаемых политических врагов, поэтому и не критиковали Керенского открыто. Политического врага для большевиков накануне Апрельского кризиса олицетворяли собой Гучков и Милюков. Керенского же – противоречия между ним и Милюковым не были секретом – большевики критиковали завуалированно (об этом упоминалось выше). К тому же авторитет Керенского у многих левых социалистов, в особенности в провинции, был весьма велик, а некоторые надеялись на создание широкого социалистического фронта от Керенского до Ленина (см. главу II)[1051].

Атаки на Ленина и «ленинцев» значительно обострились в дни Апрельского кризиса. Праздник Первого мая (18 апреля по старому стилю) описывался на страницах некоторых изданий как политическое поражение большевиков. Авторы газеты кадетов указывали, что в этот день «ленинцы» проявили большую активность, однако их выступления не пользовались успехом – на праздничных митингах единомышленников у Ленина было мало[1052]. Сотрудник бульварной газеты был более категоричен: «Пробовали серьезничать, стараться доказать свою правоту пыжики-ленинцы, но над ними добродушно смеялись. <…> Праздник труда – большой урок для Ленина. В этот день таинственного эмигранта разобрали по косточкам и из жуткого вождя перерядили его в “петрушку”. К вечеру “ленинцы” совсем замолчали со своими шипящими речами…»[1053]

Весть о публикации «ноты Милюкова» существенно изменила ситуацию. Некоторые современники рассматривали Апрельский кризис как конфликт, в выигрыше от которого могут быть либо Керенский, либо Милюков. Н. В. Устрялов записал в дневнике в ночь на 20 апреля: «Может уйти правительство, образуется кабинет в лучшем случае Керенского… Или победит Милюков, уйдет Керенский, правительство лишится поддержки “советов депутатов”. Или правительство останется в полном своем составе, но все-таки лишится поддержки советов»[1054]. Как видим, будущий лидер «Смены вех» допускал вероятность сохранения в правительстве и Милюкова, и Керенского, но в таком случае позиции последнего – из-за отсутствия поддержки со стороны Совета – существенно ослабли бы.

Для большевиков и части левых социалистов именно министр иностранных дел олицетворял «буржуазию», и они использовали лозунги борьбы с Милюковым и «милюковцами» для политической мобилизации. Такая тактика персонификации образа врага вызвала возражения у Ленина, который полагал, что требование отставки Милюкова затушевывает классовый характер кризиса: «Демонстрации начались как солдатские демонстрации, с противоречивым, несознательным, ни к чему не способным повести лозунгом “долой Милюкова” (точно перемена лиц или группировок могла изменить суть политики)»[1055]. В то же время автор этой цитаты вовсе не возражал, когда сам рассматривался в качестве персонификации политического течения, противостоящего Милюкову (очевидно, лидер большевиков полагал, что такая форма критики объективно укрепляет его собственные позиции).

В дни кризиса конституционные демократы и их союзники выводили на улицы своих сторонников под лозунгами, призывавшими к защите Милюкова и к атаке на Ленина и «ленинство». Они несли плакаты: «Ленина и компанию – обратно в Германию», «Долой Ленина», «Арестовать Ленина», «Ленин губит Россию». При этом газета кадетов подчеркивала, что такие лозунги получали поддержку со стороны солдат и матросов – позиция данных групп придавала лозунгам больший вес. Автор «Новой жизни» так описывал выступления сторонников Милюкова: «Имя Ленина буквально не сходило с уст публики, наполнявшей Невский. <…> Все говорили только о Ленине, все винили только его и грозно требовали немедленного его ареста… Они просто считают, что Ленин объявил войну Временному правительству и что граждане и армия выступили на защиту правительства против Ленина»[1056]. О ноте, спровоцировавшей кризис, сторонники Милюкова не упоминали.

Как борьбу сторонников и противников Ленина описывал Апрельский кризис и известный кадетский журналист, впоследствии сыгравший большую роль в прославлении Керенского:

В действительности толпа разделилась на две неравные половины по другому признаку – против Ленина (огромное большинство) и – за Ленина (незначительное, хотя сердитое меньшинство). <…> Но двадцать первого числа выступил обыватель, и все карты на минуту смешались. Вопросы об империализме и интернационализме отошли на второй план. Вместо того вспыхнул обывательский мятеж против Ленина, мятеж, поддержанный солдатами и потому едва не превратившийся в вооруженное восстание. <…> Ибо имя Ленина в сущности означало собою анархию и борьба против Ленина была борьбою за государственность[1057].

Сторонник лидера кадетов тоже не вспоминал о «ноте Милюкова»: политически выгодно было представить кадетов как авангард борьбы против одиозного вождя большевиков, чтобы укрепить единый «антиленинский» фронт.

Сам же Ленин не без удовлетворения наблюдал за тем, что его имя оказалось в центре конфликта. Он так описывал кризис: «Буржуазия захватывает Невский – “Милюковский” по выражению одной газеты – проспект и соседние части богатого Питера, Питера капиталистов и чиновников. Манифестируют офицеры, студенты, “средние классы” за Временное правительство, из лозунгов часто попадается надпись на знаменах “долой Ленина”»[1058].

На улицах звучали возгласы сторонников Милюкова, осуждавших Ленина. Демонстрантов же, критиковавших «ноту Милюкова», приверженцы министра иностранных дел именовали «ленинцами». Порой это вызывало протест, например: «Мы не ленинцы, мы рабочие завода “Лесснера”». Однако для сторонников Милюкова политическая позиция враждебных им манифестантов была знаком принадлежности к «ленинству»: «Значит, вы ленинцы, а не рабочие». Возмущенные демонстранты кричали: «Мы не ленинцы, долой буржуазную травлю!» Некоторые рабочие, отвергавшие ярлык «ленинства», пытались обратить спор в шутку: «Я смоленский». Но затем потерявшие терпение рабочие, разозлившись, в самом деле стали приветствовать лидера партии: «Да здравствует товарищ Ленин». Впоследствии они уже начинали движение в центр города, вызывающе скандируя: «Да здравствует Ленин!»[1059] Газета Военного министерства даже сообщала, что были провозглашены лозунги: «Власть Ленину, вождю социализма», «Власть нашему вождю Ленину»[1060].

Сложно реконструировать динамику настроений манифестантов, но, похоже, именно стремление противостоять политическим противникам вынудило многих критиков «ноты Милюкова» открыто поддержать Ленина, приняв ярлык «ленинства», навязываемый врагом. Некоторые делали это без особой охоты. Показательно, что об эпизоде с рабочими завода Лесснера, которые отказывались именовать себя «ленинцами», писала и «Правда». В то время даже некоторые члены редакции большевистской газеты не готовы были согласиться с тем, что все ее сторонники будут рады именоваться «ленинцами».

Апрельский кризис стал политическим поражением Милюкова – именно так оценивали ситуацию представители разных сил. Предложения лидера конституционных демократов, предусматривавшие конфронтацию правительства с Советом, были отвергнуты. Милюков потерял пост министра иностранных дел и отказался войти в коалиционное правительство. В этой ситуации участники политического процесса оказались заложниками своей риторики: если кризис описывался как противостояние «милюковцев» и «ленинцев», то явное поражение Милюкова могло восприниматься как победа Ленина. Апрельский кризис существенно укрепил позиции последнего и в стране, и в его собственной партии: публикация «ноты Милюкова» подтверждала некоторые прогнозы лидера большевиков, многие противники Милюкова либо преодолевали враждебное отношение к Ленину, либо прямо объявляли себя «ленинцами». Апрельская же конференция большевиков убедительно показала, что оппоненты Ленина внутри партии не имеют серьезной поддержки: все больше большевиков считали себя «ленинцами».

К тому же в сложившихся условиях большевики не могли не поддерживать своего вождя, ибо продолжающиеся атаки на него представляли опасность для партии в целом. В большевистской прессе все чаще появлялись резолюции, одобряющие его. Рабочие Московского телефонного завода приветствовали «ортодоксального борца», рабочие завода Розенкранца поддерживали «стойкого, неустрашимого борца… защитника всего трудового народа», железнодорожные служащие именовали себя «последователями Ленина», а Сокольнический клуб большевиков именовал Ленина своим «идейным вождем, всегда высоко державшим знамя Интернационала»[1061]. Неизвестны обстоятельства принятия данных резолюций – нельзя наверняка утверждать, что они точно отражали мнение тех коллективов, от имени которых провозглашались. Но эти тексты дают представление о том, какие формы прославления лидера считались допустимыми с точки зрения партийных активистов и желательными для редакции главной большевистской газеты. Необходимость защищать лидера вынуждала даже тех, кто первоначально осторожно относился к нему, прославлять Ленина как «вождя», как политика общенационального уровня. Лидера большевиков его сторонники и – опосредованно – противники представляли политиком общенационального масштаба, сопоставимым со столь популярным государственным деятелем, как Керенский, и противопоставляемым ему.

Различные руководители большевиков с разной степенью энтузиазма стремились защищать Ленина. Наибольшую активность в этом отношении проявил Г. Е. Зиновьев. Недаром после прочитанной им лекции рабочие, например, Московской заставы приветствовали Ленина, именуя его «стойким борцом революционного пролетариата»[1062]. В некоторых резолюциях, осуждавших «буржуазную печать» за травлю вождей партии, содержались приветствия в адрес не только Ленина, но и Зиновьева. Так, после выступления Зиновьева 16 апреля в зале Морского корпуса присутствующими была вынесена резолюция: «Мы находим, что долг честных борцов побуждал товарищей Ленина и Зиновьева и других в интересах дела и свободы, за неимением другого пути, воспользоваться проездом через Германию»[1063]. Коллектив гильзовой и латунной мастерской Ижорского завода провозглашал: «Ленин и Зиновьев – истинные борцы за свободу и защитники рабочего класса», а члены Союза молодежи именовали обоих «истинными и стойкими борцами за свержение ига капитала»[1064]. Для Зиновьева это было знаком укрепления его собственного политического влияния, ведь наряду с Лениным именно он включался в список «пролетарских» вождей, защита которых провозглашалась задачей сознательных рабочих.

В то же самое время некоторые военачальники существенно преувеличивали влияние Ленина и вездесущих «ленинцев», интерпретируя как результат их деятельности любое нарушение дисциплины солдатами (правда, к генеральской прикладной политологии следует относиться столь же осторожно, как и к воспоминаниям старых большевиков: и те и другие, исходя из своих интересов, «ленинизировали» конфликты той поры). Так, командир 43-го армейского корпуса рассказывал офицеру французской военной миссии, что после беспорядков, вызванных революцией, наступило некоторое улучшение, но возвращение Ленина в Россию повлекло за собой «серьезный рецидив»[1065]. Беспорядки в том или ином полку приписывались «кучке ленинцев»[1066]. Одни генералы сообщали, как «кучка ленинцев» или даже один «ленинец» испортили целый полк, а другие жаловались, что из Петрограда прибыло пять маршевых рот, целиком состоящих из «ленинцев»[1067]. Оценки такого рода объективно способствовали тому, что лидер большевиков воспринимался как могущественная фигура, его реальные политические ресурсы существенно преувеличивались, что только повышало его известность.

С другой стороны, в начале мая современники фиксировали недовольство Керенским «на улице» – уже тогда его стали порой обвинять в том, что он поддерживает «буржуазию». Возможно, такие настроения подогревались большевиками и левыми социалистами, однако в их печатной пропаганде эта тема почти не звучит. Ситуация, как уже отмечалось, изменилась в середине мая – в связи с публикацией «Декларации прав солдата» и подготовкой наступления. Большевики и левые социалисты начали критику Керенского, опираясь на изменения в настроении военнослужащих, прежде всего солдат Петроградского гарнизона. Особую роль в пропагандистских атаках на Керенского сыграли большевик Зиновьев, заклеймивший приказ министра как «Декларацию солдатского бесправия», и интернационалист Троцкий, назвавший Керенского «математической точкой русского бонапартизма». Эти пропагандистские штампы часто цитировались современниками и, что показательно, вспоминались в его речах и самим Керенским.

В таких условиях противники большевиков стремились выступать как защитники Керенского от нападок «ленинцев», поддержкой в адрес военного министра придавая особый вес своим аргументам. К примеру, В. Д. Набоков назвал «проповедь» сторонников Ленина «политическим футуризмом»: «…их программа – своего рода футуристически “простое, как мычание”…». Новые темы большевистской пропаганды Набоков характеризовал так: «Но одним “мычанием” не ограничилось, и в последние дни наблюдается даже бодание, выражающееся, между прочим, в неодобрении Керенского, этого деятеля с большой волей, энтузиазмом и энергией, кипящего в огне политической жизни и отдающего все силы для восстановления и вдохновления армии»[1068]. Если раньше сторонники кадетов широко использовали оппозицию «Ленин – Милюков», то теперь лидеру большевиков противопоставлялся популярный военный министр.

И для сторонников большевиков все чаще именно Керенский олицетворял собой врагов революции. Некий идейный противник «ленинцев» испытал это на себе, когда вздумал 11 июня излагать свои взгляды на одном из проспектов Выборгской стороны. В тот день он услышал, что в толпе говорят о Керенском, «продавшемся буржуазии», и выступил в защиту человека, который, по его мнению, посвятил свою жизнь «служению народу». Противники военного министра объявили оратора «буржуем», он был избит и отведен в гауптвахту запасного батальона Московского полка (возможно, это спасло его от бóльших неприятностей)[1069]. Данный эпизод свидетельствует о том накале страстей, который царил в рабочих кварталах столицы и в казармах некоторых полков. Были и другие случаи, когда упоминание имени военного министра могло вызывать бурю негодования.

Противопоставление двух политиков отражалось в различных источниках того времени. Так, 538-й пехотный полк (135-я дивизия) даже заявил, что желал бы видеть Ленина военным министром[1070]. Солдаты предпочитали Ленина Керенскому. Уже после провала Июньского наступления солдаты 17-й Сибирской дивизии писали лидеру большевиков: «Наш единодушный товарищ Ленин, всемилостиво просим Вас прибегнуть к помощи нашей и не дать в руки буржуям, чтобы, которые пили раньше с нас кровь, и теперь хотят тоже пить. Просим вас, товарищи большевики, бить буржуев, которые кричат: война до победы. <…> Передайте военному министру Керенскому, чтобы он к нам лучше не ездил, если хочет живым быть»[1071].

Противопоставление Ленина и Керенского в текстах одной и той же резолюции встречается нечасто, однако образы этих политиков нередко использовались в противоположных друг другу процессах политической мобилизации. Если Апрельский кризис во многих отношениях описывался одними как происки «ленинцев», а другими – как борьба против «Милюкова», то в мае уже образы лидера большевиков и военного министра использовались одними как инструменты политической радикализации, «углубления революции», а другими – как важные средства пропагандистской подготовки наступления на фронте. Если Керенский становился олицетворением наступления, то Ленин персонифицировал борьбу с ним. При этом далеко не все большевики были рады стать «ленинцами» и не все, кто превозносил военного министра, делали это искренне. Логика политической конфронтации вынуждала прославлять «своего» из противостоящих друг другу лидеров, определяла тактики их персонификации.

Оба, и Керенский, и Ленин, по-своему выиграли от этого противостояния. Так, широкая и противоречивая коалиция противников «ленинства» сплачивалась вокруг военного министра, объединенная необходимостью противостоять общей опасности: для представителей разных политических взглядов именно Ленин стал олицетворением злого начала революции.

И все же более выгодна эта оппозиция оказалась лидеру большевиков. Впоследствии сам Ленин писал в работе «Детская болезнь левизны в коммунизме»: «Когда русские кадеты и Керенский подняли бешеную травлю против большевиков – особенно с апреля 1917 года и еще более в июне и июле 1917 года, – они “пересолили”. Миллионы экземпляров буржуазных газет, на все лады кричащие против большевиков, помогли втянуть массы в оценку большевизма, а ведь, кроме газет, вся общественная жизнь именно благодаря “усердию” буржуазии пропитывалась спорами о большевизме»[1072]. Вождь большевиков мог бы добавить, что подобная ситуация политически была выгодна прежде всего ему самому: в партии он существенно укрепил свое влияние, а что касается России в целом, то противопоставление Керенскому, влиятельному министру и самому популярному политику, делало Ленина или по крайней мере его имя известным буквально всей стране. Оценка лидера большевиков была разной, но масштаб его возможностей при тиражировании подобной оппозиции только возрастал. Главный «антигерой» – а именно так Ленин воспринимался многими современниками – выигрывал от конфликта с ним знаменитого «героя», прославлявшегося коалицией сторонников наступления: лидер большевиков становился фигурой национального уровня.

Широкое употребление слов «ленинизм» и «Ленин», которым приписывались совершенно разные значения, могло в некоторых ситуациях способствовать и распространению моды на «ленинизм». Противопоставление Керенского и Ленина, использовавшееся противоборствующими силами, приводило к тому, что любое недовольство действиями военного министра могло оборачиваться успехами «ленинцев».

События мая и июня существенно повлияли на формирование культов вождей. И большевики, и сторонники военного министра стремились найти новые аргументы, новые слова и новые образы для прославления «своего» вождя и дискредитации вождя своих противников (авторы исследований, специально посвященных культу Ленина, недооценили значение этой конфронтации[1073]). Подобная известность не вела автоматически к укреплению авторитета Ленина, но была необходимым условием для того, чтобы этот авторитет формировался.

Вместе с тем и сторонники Керенского, и сторонники Ленина использовали порой схожие слова. И Ленина, и Керенского могли назвать «стойким борцом», «идейным борцом», а репутация революционного «борца за свободу» подтверждала их авторитет. Использование одних и тех же выражений противостоящими политическими силами способствовало легитимации революционного политического дискурса, важной частью которого был культ вождя.

3. Июньский кризис и Июньское наступление

Поэт Л. И. Каннегисер вошел в историю как человек, убивший 30 августа 1918 года М. С. Урицкого, руководителя Петроградской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. 27 июня 1917 года Каннегисер, тогда юнкер-артиллерист, написал стихотворение, прославляющее Керенского, вождя-победителя, который вдохновляет солдат на битву:

На солнце, сверкая штыками,

Пехота. За ней, в глубине,

Донцы-казаки. Пред полками

Керéнский на белом коне.

Он поднял усталые веки,

Он речь говорит. Тишина.

О, голос! Запомнить навеки.

Россия. Свобода. Война.

Сердца из огня и железа,

А дух – зеленеющий дуб.

И песня-орел, Марсельеза,

Летит из серебряных труб.

На битву! И бесы отпрянут,

И сквозь потемневшую твердь

Архангелы с завистью глянут

На нашу веселую смерть.

И если, шатаясь от боли,

К тебе припаду я, о мать,

И буду в покинутом поле

С простреленной грудью лежать,

Тогда у блаженного входа,

В предсмертном и радостном сне

Я вспомню – Россия. Свобода.

Керéнский на белом коне[1074].

Стихотворение отражало революционно-патриотический энтузиазм, охвативший немалую часть общества в конце июня. Поэт написал его в Павловске, который Керенский посетил 6 июня. На плацу были выстроены батарея конной артиллерии, сотня гвардейского казачьего полка и тяжелый артиллерийский дивизион. Состоялось конное учение батарей со стрельбой, казаки рассыпались лавой и ходили в «атаку». Министр обратился к войскам с речью, выражая уверенность, что армия, поборовшая старый режим, справится с врагами революции и порядка. Слова его были покрыты криком «ура» войск и звуками «Марсельезы»[1075].

Командующий войсками Петроградского военного округа генерал П. А. Половцов якобы убедил министра, что объезжать строй кавалеристов следует верхом, ибо лошади могут испугаться автомобиля. Хотя по медицинским причинам Керенскому была противопоказана верховая езда, он согласился, и министру подвели белую лошадь. Генерал-кавалерист, впоследствии отправленный Керенским в отставку, злорадно вспоминал объезд войск главой военного ведомства: «Он взгромоздился в седло и, взяв в руки мундштучный повод с одной стороны и трензельный – с другой, поехал по фронту, в то время как один конюх следовал пешком у головы лошади, по временам давая ей направление, а другой бежал сзади, вероятно с целью подобрать Керенского, если он свалится. Рожи казаков Запасной сводно-гвардейской сотни не оставили во мне никаких сомнений относительно впечатлений, произведенных объездом…»[1076] Задним числом Половцов мог намеренно сгустить краски, хотя министр действительно вряд ли был хорошим наездником. Появились слухи, что Керенский объезжал войска на той лошади, которой пользовался царь, а это обстоятельство могло повлиять на распространение негативных образов министра. Если для Каннегисера всадник, принимающий парад, был образом вождя революционной армии, то другие современники видели в нем «кандидата в диктаторы», «контрреволюционера», «Александра IV»[1077]. Такое восприятие вождя-всадника актуализировало образ «Керенского-Наполеона».

Вне зависимости от того, что в действительности происходило в Павловске, образ «вождя на белом коне» получил впоследствии развитие. Пошли слухи, что Керенский на белом коне въехал в Москву, – они нашли отражение в досье британского Военного министерства[1078]. В ноябре рассказывали, что министр на белом коне въехал в Царское Село[1079].

В одних случаях «Керенский на белом коне» – сильный политик (революционный или контрреволюционный), в других – трагикомический самозванец, претендующий на роль вождя без должных к тому оснований: он садится на чужого коня, он не может управлять своим скакуном, вообще ничем не может управлять – он не может быть настоящим вождем. Образ «вождя-победителя» мог трансформироваться в образ грядущего диктатора, Наполеона русской революции. О распространенности такой негативной интерпретации свидетельствует и то, что защитники Керенского говорили о его врагах: они «жадно хватаются» за каждый «властный жест» министра, «чтобы заговорить подлым, растлевающим языком о Керенском-диктаторе, Керенском-Бонапарте, который на белой лошади собирается совершить триумфальное шествие по “завоеванной” им России»[1080]. Объезд войск в Павловске и мог восприниматься в качестве подобного «властного жеста», однако, как мы уже знаем, мог пробуждать и восторг.

Юнкеру Каннегисеру министр, принимающий парад, запомнился иначе, чем генералу-кавалеристу. Впрочем, стихотворение могло быть написано и без опоры на данный эпизод – воображение поэта создавало образ победителя, вождя на белом коне. Да и других сторонников Керенского посещали удивительные видения вдохновителя и организатора победы, видения, которые при всей своей фантастичности претендовали на реализм. Этому способствовала сама атмосфера подготовки наступления.

В начале июня политическая ситуация крайне обострилась. Керенский и его политические союзники, генералы и комитетчики, готовили наступление, а в это самое время большевики планировали штурм власти в столице. Различные же образы Керенского, как мы уже видели, играли большую роль в противоположных друг другу процессах политической мобилизации сторонников и противников наступления.

Большевики вступали в союз с группировками анархистов, интернационалистов-марксистов, левых эсеров, эсеров-максималистов, которые имели свою тактику противодействия Временному правительству. К тому же и внутри этих групп, и даже среди большевиков не было единства взглядов относительно тактики борьбы за власть: свои планы предлагали разные члены Центрального комитета большевиков, а Петербургский комитет и Военная организация партии выдвигали собственные идеи. На уровне низовых организаций ситуация могла быть еще более запутанной. Так, в наиболее радикально настроенном 1-м пулеметном полку существовали конкурирующие друг с другом большевистские группы, а активная работа анархистов в полку еще более усложняла ситуацию. В провинции и на фронте, где, как уже отмечалось, долгое время существовали объединенные социал-демократические организации, состоявшие из большевиков и меньшевиков разного толка, тактика левых могла существенно отличаться от петроградской, а процессы политической конфронтации имели свои особенности[1081].

Местные Советы и комитеты бросали вызов Временному правительству и его представителям, наибольшую известность получил конфликт властей с Кронштадтским Советом. При этом проблемы для властей не всегда создавались большевиками и анархистами. Например, в провинции некоторые организации эсеров инициировали свою аграрную политику, которая могла отличаться от курса, проводившегося «селянским министром», эсером Черновым. Но, похоже, образы Керенского не играли значительной роли в мобилизации крестьянского движения.

Фактором большой значимости была радикализация рабочего движения. Планы «разгрузки» столицы, предполагавшие эвакуацию промышленных предприятий в глубь страны, возбуждали население окраин. Под влиянием этих настроений рабочая секция Петроградского Совета в ночь на 1 июня впервые приняла большевистскую резолюцию[1082]. Однако на данный процесс образы Керенского тоже не оказали большого воздействия – для политической мобилизации рабочих использовались иные приемы.

Зато военный министр неизбежно оказывался в центре другого конфликта: новые требования выдвигало украинское национальное движение, а губернии, на которые претендовала киевская Центральная рада, были тыловыми районами Юго-Западного фронта – именно этот фронт и должен был начать наступление[1083]. Для укрепления своего влияния Рада созвала в Киеве II Украинский войсковой съезд. Керенский его запретил, сообщив, что вопрос о национальных войсках, поднятый украинскими активистами, «спешно» вносится для обсуждения в правительство[1084]. Приказ министра вызвал тревогу у делегатов проходившего в это время Всеукраинского крестьянского съезда: «Что же побудило Керенского нарушить право свободы собрания? Керенский мотивирует это военными событиями. Однако сейчас идет польский военный съезд, открывается всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов, которые также оттягивают людей с фронта». Центральная рада сложила с себя ответственность за «возможные последствия» и направила министру протест против «первого случая нарушения закона о свободе собраний»[1085]. Решение Керенского использовалось для политической мобилизации украинского движения, демонстрации и митинги сторонников Рады осуждали приказ. Войсковой съезд все-таки состоялся: несмотря на его запрет, в Киев прибыли примерно две тысячи депутатов. Съезд постановил, что приказы Украинского войскового комитета обязательны для всех украинцев[1086]. Делегаты объявили запрет съезда незаконным и требовали проводить решения данного форума в жизнь – соответствующее постановление было направлено фронтам, округам, гарнизонам и самому военному министру[1087]. Это стало первым и притом серьезнейшим инцидентом из череды открытых вызовов его авторитету.

Приказ о запрете Украинского войскового съезда вызвал протесты даже у некоторых сторонников Керенского, соответствующие публикации появились и в газетах эсеров. Автор одного «открытого письма» журил «уважаемого Александра Федоровича»: «С чувством глубокого удовлетворения читаем мы, украинцы, известие о Вашем решении сформировать три украинских корпуса… И вдруг на днях мы с удивлением узнали, что Вы не находите возможным разрешить созыв второго украинского войскового съезда, который между тем мог бы оказать Вам большую помощь в деле скорейшей организации Украинской армии. Что это значит – шаг назад? Будьте смелы как всегда, наш передовой борец за Свободу, и не колеблясь ведите до конца реформирование старой армии!»[1088]

Если некоторые сторонники Керенского мягко критиковали его действия, то политические противники – использовали украинский вопрос для открытой пропагандистской атаки. Ленин обвинил министра в нарушении демократии и призвал партию эсеров определить свою позицию: «…одобряет ли она запрет украинского съезда ее почетным членом гражданином Керенским?»[1089] Лидер большевиков использовал украинский вопрос для провоцирования разногласий в партии эсеров. Не все социалисты поддерживали обвинения Ленина в адрес Керенского, но и в этой среде критика министра нарастала: 31 мая бюро Исполкома Петроградского Совета постановило заслушать на заседании Исполкома объяснения Керенского о запрещении Украинского войскового съезда[1090].

Даже правые круги, которые, казалось бы, должны были поддерживать политику сохранения империи, использовали запрет съезда Керенским для обличения ненавистного им радикала. Петроградская черносотенная газета «Гроза», чудом пережившая падение монархии, до революции издавалась Обществом по изучению иудейского племени. Одиозный в новых обстоятельствах подзаголовок исчез, но газета сохранила боевой лозунг «Россия для русских». «Гроза» продолжала оставаться антисемитским и монархическим изданием, сохраняя верность Николаю II и осуждая политиков, генералов и даже некоторых членов семьи Романовых за предательство императора. При этом газета выступала с антивоенных позиций, что влияло и на отношение ее авторов к Керенскому. В апреле он, якобы признающий войну лишь для самозащиты, противопоставлялся антинациональным «помещикам, банкирам и купцам», которые-де настаивали на ведении войны «в угоду союзникам». После назначения Керенского военным министром газета стала его критиковать, опережая в этом отношении большевиков. Особенно резко «Гроза» высказывалась против подготовки наступления: «Французы пригрозили России отказом в уплате процентов по ее займам при дальнейшем замедлении наступления на немцев русских войск. По просьбе министров-социалистов французы дали отсрочку до 1 июня, к каковому сроку адвокат Керенский в качестве военного и морского министра рассчитывает своим красноречием уговорить солдат пожертвовать для благополучия союзников своей жизнью». Образ словоохотливого и честолюбивого адвоката, легкомысленно берущегося за непосильное ему дело, впоследствии использовался разными политическими противниками Керенского. «Гроза» также намекала, что министр особо благоволит к евреям: «Войсковые съезды для составления своих войск просили разрешить малороссы и евреи. Евреям военный министр Керенский разрешил, а малороссам отказал»[1091].

Авторы «Грозы», которые избегали употреблять даже термин «украинцы», и интернационалист Ленин оказались в роли «защитников» украинского национального движения, что объяснялось не их симпатиями к Центральной раде, а стремлением использовать любую возможность для критики Керенского. И все же тема запрета Украинского войскового съезда не очень активно использовалась противниками министра и не получила широкого развития в политических дискуссиях. Для Петрограда она осталась периферийной – в столице имелись другие причины и поводы для политической конфронтации. Лидеры же Центральной рады, похоже, не стремились бросать вызов столь популярному политику, как Керенский (толпы киевлян восторженно приветствовали министра во время его посещений города). Возможно также, что некоторые лидеры украинского движения продолжали испытывать благодарность к Керенскому, защищавшему ранее, в Государственной думе, их интересы[1092]. Руководители Центральной рады на этом этапе тоже не стремились обострять свои отношения с влиятельным министром, поэтому атаковали иных политиков, которые олицетворяли для них «российский империализм». Керенский, со своей стороны, дорожил репутацией «друга украинского народа» и также желал достижения компромисса.

Особое значение для развития Июньского кризиса имела подготовка наступления. Если на фронте многие солдаты отказывались участвовать в боевых операциях, то военнослужащие в тылу стремились избежать отправки на фронт. Протест против политики министра позволял оформить это настроение и придать ему политический характер. Возмущение вызвала и отмена отпусков из армии: 3 июня был отдан приказ о том, что солдаты старших возрастов (свыше сорока лет), отпущенные ранее для проведения полевых работ, должны вернуться в свои части[1093].

Недовольство разных групп солдат приказами Керенского создавало почву для политической радикализации этих людей, что благоприятствовало пропаганде большевиков и других противников наступления, которые продолжали атаковать «Декларацию прав солдата», критиковали приказы о расформировании полков на фронте и другие непопулярные действия министра. Эта пропаганда провоцировала брожение среди солдат и позволяла представить их требования легитимными, политически значимыми.

На заседании комитета запасного батальона Петроградского полка, дислоцированного в столице, отмечалось: «Во многих ротах солдаты настроены враждебно по отношению к Керенскому, а его действия сравнивают с деятельностью только что свергнутого царя Николая II»[1094]. Не везде военного министра сопоставляли с последним императором, но, как уже отмечалось, популярность его падала и в тех самых полках столичного гарнизона, которые еще в начале мая горячо приветствовали Керенского.

В то же время правительственная газета, предназначенная для массового читателя, оценивала личный авторитет Керенского как важнейший ресурс объединения страны: «Прямо счастьем, большим счастьем нужно считать, что есть в России такой человек, которому все верят, на которого все могут положиться, начиная с самых глубоких низов уличной толпы [и] вплоть до самых крайних верхов образованного общества»[1095].

Незадолго до этого, 4 июня, Ленин на I Всероссийском съезде Советов заявил о претензиях большевиков на власть. Лидер меньшевиков, И. Г. Церетели, в своей речи констатировал: «В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет». Со своего места Ленин возразил: «Есть»[1096]. Журналист же правительственного издания в разгар Июньского кризиса заявлял, что Россия имеет уникального лидера, пользующегося полным и абсолютным доверием страны: «…есть… такой человек…», – писал он о военном министре. И через день это правительственное издание требовало: «Только верьте, товарищи, верьте вождю Керенскому, которому верит вся Россия, которым восхищается вселенная»[1097]. Поляризация политических сил проявлялась и в том, что для одних военный министр становился воплощением надежд на спасение страны, а для других – олицетворением зла.

Недовольство Керенским использовалось большевиками и их союзниками при подготовке демонстрации, назначенной на 10 июня. Предполагалось, что массовая демонстрация под лозунгом «Вся власть Советам!» спровоцирует новый кризис власти и вынудит руководство I Всероссийского съезда Советов, который начал свою работу 3 июня, взять власть. Хотя основную часть делегатов составляли сторонники меньшевиков, эсеров и других умеренных социалистов, поддерживавших коалиционное Временное правительство, большевики полагали, что логика развития кризиса, давление революционной улицы вынудит съезд изменить свою позицию.

Детали подготовки демонстрации ее организаторы предпочитали держать в секрете, однако надвигающаяся политическая акция такого масштаба не могла долго быть тайной. Руководители съезда приняли решение об отмене всех демонстраций, на заводы и в полки были направлены группы делегатов, чтобы убедить солдат и рабочих поддержать решение съезда[1098].

Военный министр принял участие в этой акции политического сдерживания. Он благоразумно не поехал в полки гарнизона, которые выражали недовольство его приказами, – это могло бы спровоцировать конфликт с непредсказуемыми последствиями. Вместо этого Керенский отправился на Обуховский сталелитейный завод, где были сильны сторонники социалистов-революционеров (на тот момент эсеровская организация на заводе достигала пятисот членов, тогда как лишь пятьдесят рабочих-обуховцев являлись большевиками[1099]). Как и следовало ожидать, данный визит стал легким пропагандистским успехом министра. Председатель исполкома завода обратился к Керенскому с речью, содержание которой вполне подходило для оборонческой агитации и рекламы главы ведомства, которому был подчинен завод. Приветствуя высокого гостя, представитель промышленного предприятия, знаменитого своим участием в протестном движении, восхвалял вождя:

С чувством глубокого удовлетворения встречаем Вас, дорогой борец, мужественно взявший великий, святой стяг русской революции. Ты твердо и решительно в дни черных сумерек русского рабства стоял на страже, как передовой факел, на славном демократически-революционном пути и был светочем в тяжелые дни нашей беспросветной реакции. Ты был светочем, знаменем всех страдающих и стремящихся к великому свету и славному бытию, о которых мы мечтали сотнями лет и благодаря которым мы вошли в великое слияние общечеловеческой свободной семьи. Так стой же, славный борец, на великом демократическом фундаменте, который все крепче и крепче укрепляется[1100].

Сторонники Керенского, посещавшие другие заводы и некоторые полки Петроградского гарнизона, не могли рассчитывать на такие приветствия – их нередко ожидали разгневанные рабочие и солдаты, резко критиковавшие посланников Съезда Советов[1101].

Решения съезда поставили большевиков в сложное положение: трудно было требовать передачи власти Советам, если их авторитетный представительный орган отказывался поддержать выдвижение этого требования, а некоторые влиятельные лидеры умеренных социалистов готовы были санкционировать даже использование оружия против тех, кто выдвигал подобные лозунги. После горячих дискуссий руководство большевиков отменило демонстрацию. Это вызвало протесты со стороны многих членов партии, негодование выражали и поддерживавшие большевиков рабочие и солдаты – порой сложно было сдержать те группы возмущенных людей, которые рвались на улицу. Некоторые радикально настроенные рабочие и солдаты стали ориентироваться не на большевиков, а на анархистов. Влияние последних в Петрограде возросло, что оказало воздействие на последующие события.

Между тем лидеры меньшевиков и эсеров приняли решение о проведении манифестации 18 июня, оно было одобрено съездом, при этом декларировалась свобода лозунгов, которые могли нести группы манифестантов. Стремясь дать выход настроениям сторонников Советов, умеренные социалисты надеялись контролировать процесс подготовки и проведения манифестации, ограничить влияние большевиков, расширить собственную базу политической поддержки. К тому же в это время активизировались и правые радикалы, раздавались требования установления военной диктатуры, стала реальной перспектива организации демонстрации правых сил[1102]. Манифестация должна была противостоять и этой тенденции.

Хотя решение о проведении манифестации снизило напряженность в столице, авторы данной идеи вскоре вынуждены были признать ее опрометчивость: вопреки ожиданиям умеренных социалистов, манифестация 18 июня стала триумфом большевиков и их союзников. Конституционные демократы отказались участвовать в манифестации. Группы сторонников Временного правительства, вышедшие на улицы, подвергались нападкам, которые порой перерастали в нападения. В то же время многие манифестанты несли флаги и транспаранты с лозунгами, осуждавшими наступление, политику Временного правительства и требовавшими перехода власти к Советам. Правда, политические противники левых утверждали, что это была «манифестация флагов»: большевики, готовившиеся вывести своих сторонников на улицы начиная с 8 июня, заблаговременно заготовили гораздо больше плакатов и флагов[1103].

Обвинение такого рода можно было оценить как признание организационного превосходства большевиков, однако политическая победа левых в столице проявлялась не только в количественном преобладании их флагов и плакатов. Умеренные социалисты не решились выдвинуть откровенные лозунги поддержки Временного правительства: меньшевики и эсеры справедливо полагали, что подобные лозунги не встретят сочувствия. Эти опасения подтвердились, хотя некоторые манифестанты все же выражали поддержку правительству, требовали продолжения войны, прославляли Керенского. Так, на плакате, который несли гвардейцы запасного батальона Преображенского полка, красовалась надпись: «Доверие товарищу Керенскому». Третий стрелковый полк нес лозунг «Доверие Керенскому!», а манифестирующие инвалиды – «Да здравствует Керенский!». Наиболее горячую поддержку министру выразили служащие одного из лазаретов: «Да здравствует вождь товарищ Керенский!»[1104] Однако в массе антиправительственных лозунгов эти призывы терялись.

Итоги манифестации 18 июня свидетельствовали об изменениях настроений рабочих и солдат столицы, а это открывало новые возможности для атак на власть со стороны большевиков и анархистов. Однако эффект демонстрации силы противников правительства был существенно снижен вследствие того, что пришла весть о начавшемся наступлении Юго-Западного фронта. Первоначально, до середины дня 19 июня, власти, опасаясь реакции радикально настроенных манифестантов, заполнявших центральные улицы столицы, задерживали сообщение о наступлении[1105]. Когда же опасность миновала, то информацию о первых победах русской армии стали передавать в провинцию столь поспешно, что в бюллетени Петроградского телеграфного агентства попали и секретные сведения о войсках, участвующих в операции[1106].

Воздействие сообщений о первоначальных успехах российских войск оказалось огромным, развитие политического кризиса было прервано: даже многие радикально настроенные рабочие и солдаты не считали возможным продолжать атаку на правительство в тот момент, когда армия на фронте ведет кровопролитные бои. Левые эсеры заявили, что в сложившихся условиях они не дадут никакого повода для обвинения их в «дезорганизации» революционной армии. В провинции некоторые манифестации, планировавшиеся как антиправительственные, даже приняли под воздействием вестей с фронта оборонческий характер. Наступление поддержали I Всероссийский съезд Советов, Петроградский Совет, многие другие Советы и комитеты[1107]. Данное обстоятельство не могло не влиять на настроения тех рабочих и прежде всего солдат, которые ориентировались на эти организации.

Немало людей надеялось, что успехи войск приведут к перелому войны и достижению долгожданного мира[1108]. Весть о победах создала благоприятные условия для политической мобилизации сторонников Керенского. Это признавали и большевики: «Мы не отрицаем факта, что движение за наступление охватило широкие солдатские массы, поверившие министру-социалисту в скорый, обещанный им мир», – писала газета Военной организации партии[1109].

На улицы столицы хлынули ликующие толпы сторонников наступления, манифестации продолжались до позднего вечера 19 июня. Одну из первых групп манифестантов возглавил известный полководец, генерал Н. В. Рузский. Возглавляемая им колонна военнослужащих вышла из Главного штаба и направилась к Мариинскому дворцу, резиденции Временного правительства, впереди шли солдаты с красными флагами, к которым были прикреплены портреты военного министра. Вскоре перед дворцом собрались тысячные толпы. Толпы собирались и на всем протяжении Невского проспекта, особенно на площади перед Казанским собором, которая в городской традиции играла особую роль как место проведения протестных политических акций; корреспонденты некоторых изданий специально отмечали, что лозунги «Война до победного конца!» и «Да здравствует Керенский!» звучали на площади, «пропитанной кровью борцов за свободу». На Невском проспекте появились автомобили, с которых разбрасывались листовки, славящие наступление. Манифестанты несли портреты Керенского, украшенные цветами, транспаранты с лозунгами, возвеличивающими армию, плакаты, приветствовавшие военного министра: «Герой дня, конечно, Керенский, портреты которого, как вдохновителя армии, были везде среди манифестантов», – сообщала «Маленькая газета»[1110].

Если одни группы сторонников наступления несли привычные уже после революции красные флаги, то другие – поднимали национальный бело-сине-красный флаг. Ранее такое единение было сложно представить – весной сторонников национального флага могли объявить контрреволюционерами. Однако 19 июня эти символы империи и революции мирно соседствовали, их объединял образ «организатора наступления»: люди разных взглядов прикрепляли портреты вождя к своим флагам, иногда изображение министра водружалось на флаги прямо во время манифестации, что вызывало овации в честь Керенского[1111]. Само по себе это было символическим выражением единства сторонников наступления, выражением успеха широкой коалиции, создававшейся Керенским: «Рядом можно было видеть и красный флаг, и государственный триколор: какое событие!» – восторженно писал французский офицер. Портрет Керенского, прикрепленный к национальному флагу, – такое сочетание поразило и американского офицера[1112].

Участие известных лиц в этих манифестациях придавало особое значение и поддержке наступления, и прославлению его вдохновителя. В группе «Единство» шел Г. В. Плеханов, фотограф запечатлел «отца русского марксизма» у Казанского собора: перед Плехановым манифестанты держат портрет Керенского (в углу фотографии можно разглядеть фрагмент красного флага с частью портрета военного министра). Может возникнуть впечатление, что портрет Керенского держит сам Плеханов, который произнес тогда речь в честь наступления. Иногда корреспонденты уделяли особое внимание знаменосцам и другим выделяющимся участникам манифестаций. Так, внимание уличной толпы привлекли два ветерана, отставных армейских капитана, которые почтительно несли большой портрет Керенского[1113].

Манифестации в столице продолжались и в последующие дни. Толпа на Невском проспекте манифестировала с портретом Керенского, звучал гимн «Спаси, господи». Ударная рота Владимирского юнкерского училища, отправлявшаяся на фронт, прошла по городу с лозунгом «Да здравствует Керенский и полки 18 июня»[1114].

21 июня в Петрограде состоялся торжественный смотр добровольческих батальонов, на котором освящались их знамена, в церемонии участвовал и женский батальон. Эта акция стала внушительным смотром сил порядка: на площади перед Мариинским дворцом были выстроены также казачьи полки, воспитанники военных училищ, 2-й Балтийский флотский экипаж с оркестром. После церемонии эти войсковые части, приветствуемые толпами горожан, прошли маршем по Невскому проспекту – далеко были видны красные флаги, окруженные пиками казаков. Военный министр символически присутствовал на этой церемонии: были подняты плакаты «Да здравствует Временное правительство, Керенский и доблестные союзники!», «Да здравствует Керенский», «Будем слушаться нашего вождя Керенского». Один из моряков торжественно поднимал над головой портрет военного министра[1115].

Такая демонстрация силы не могла не беспокоить тех, кто манифестировал 18 июня. Так, собрание 6-го запасного саперного батальона приняло резолюцию, которая называла участников «вооруженной демонстрации» 21 июня «изменниками делу свободы народа», ибо они устроили свою акцию вопреки решению Петроградского Совета[1116]. В резолюции саперов Керенский не упоминается, но и использование его образов организаторами демонстрации не сделало ее легитимной для авторов этого текста. Публикация же резолюции в главной газете социалистов-революционеров заставляет предположить, что и эсеры относились к этой демонстрации силы не без подозрения.

Манифестации в честь наступления состоялись и в провинции. В Киеве несли красно-черный флаг ударных батальонов смерти, под флагом красовался портрет Керенского, изображение министра встречали дружным криком «ура!». Союз георгиевских кавалеров Киевского военного округа и волонтеры ударных революционных батальонов приняли специальную резолюцию, адресованную Керенскому: союз «в день манифестации всей демократии преклоняет перед Вами свои революционные знамена и просит Вас, как любимого вождя революции, приказать умереть для счастья родины и мира всего мира»[1117].

Поводами для патриотических манифестаций могли стать вести об успехах на фронте, отправка маршевых рот, прибытие раненых из действующей армии. Так, в Харькове санитарный поезд торжественно встречали на вокзале войска гарнизона и горожане. Прибывшие раненые приветствовали министра: «Да здравствует Временное правительство и герой Керенский», «Керенский напрасно не прольет ни одной капли крови»[1118].

Политический ресурс информации об успехах наступления разные силы использовали по-разному, в собственных целях. Керенский в своих воззваниях стремился подчеркнуть революционный характер атакующей армии. Он всячески выделял ту роль, которую сыграли в наступлении члены войсковых комитетов, и предлагал наградить наиболее отличившиеся полки революционными, красными боевыми знаменами[1119].

В то же время либеральные и консервативные издания использовали весть о наступлении для укрепления традиционной дисциплины, всячески прославляя героизм офицеров. Звучали здравицы в честь верховного главнокомандующего, генерала А. А. Брусилова. Петроградская «Маленькая газета», ставшая в ту пору одним из главных центров сплочения правых сил, обращалась к своему читателю: «Помогай Брусилову, орлу России! Помогай Керенскому, сердцу России!»[1120] Но подобная иерархия лозунгов была присуща лишь некоторым изданиям. «Маленькая газета» вела тогда кампанию в пользу установления «твердой власти», и популярный генерал на какое-то время мог стать кандидатом на роль военного диктатора. Для широкого же фронта сторонников наступления важнейшей объединяющей фигурой продолжал оставаться Керенский.

На имя военного министра поступали письма и телеграммы, выражавшие ему поддержку. Так, резолюция общего собрания служащих, мастеровых и рабочих станции Крейцбург, принятая 19 июня, гласила: «Первая радостная весть о сокрушительном наступлении русской армии укрепила нашу уверенность, окрылила надежды, что только этим путем мы добьемся скорейшего окончания войны и близкого осуществления затем торжества идей братства народов и вечного, ненарушимого мира на всей земле. После кошмарной заминки да объединит этот первый удар всю революционную Россию. Прочь распри и раздоры! Долой, изменники и лицемеры! <…> Да здравствует душа здорового революционного порыва военный министр товарищ Керенский». Участники собрания направили на имя министра 641 рубль 26 копеек, собранные в пользу семей тех героев из «полков 18 июня», которые пали в бою или были ранены. Причем жертвователи выражали уверенность, «что почин наш, вероятно, уже предвосхищен гражданами по всем местам России»[1121]. Действительно, в помощь героям наступления и их семьям проводились денежные сборы и патриотические аукционы, образы военного министра и его авторитет играли при этом большую роль, а табачные фабриканты Петрограда передали в его распоряжение пять миллионов папирос – для раздачи «полкам 18 июня». Представители бизнеса выражали крайнее удовлетворение действиями военного министра: «Организатор и вдохновитель наступления Керенский сделал для России то, чего бы не мог сделать ни один министр финансов», – сообщал некий финансовый деятель корреспонденту «Биржевых ведомостей»[1122].

Авторитет Керенского должны были укреплять и послания от известных политиков и организаций, претендующих на общественное влияние. От имени Временного комитета Государственной думы М. В. Родзянко уверял Керенского: «Государственная дума всегда будет помнить, что именно Вы горячим словом и личным примером зажгли сердца воинов и пробудили сознание долга для защиты добытой революцией свободы…»[1123] Вдохновителя наступления приветствовали V съезд Трудовой группы, еврейская группа, Петроградский совет офицерских депутатов[1124]. Керенского превозносили министры союзных правительств и ведущие мировые издания, эти оценки появлялись в русской прессе.

К прославлению военного министра присоединились и пропагандистские центры, считавшие желательным сдвиг политического курса страны вправо. Например, автор патриотического стихотворения, выпущенного издательством, которое было связано с окружением Л. Г. Корнилова, в псевдонародном стиле описывал восприятие «демократического министра» фронтовиками:

Вслед за ним сам военный министр прикатил

И за бой молодецкий всех благодарил,

Пожимал руки нашим солдатам,

Обращаясь, как будто брат с братом[1125].

И другие группы, ориентировавшиеся на установление военной диктатуры, считали нужным поддержать в это время министра. Военная лига, один из центров сплочения правых сил, выпустила листовку: «“Войскам 18 июня” и их вдохновителю гражданину Александру КЕРЕНСКОМУ – СЛАВА!»[1126] Впрочем, славословия со стороны правой и консервативной прессы не всегда способствовали желаемому решению пропагандистских задач поддержки наступления. Давняя репутация этих изданий, различная в разных общественных кругах, порой отнюдь не укрепляла авторитета министра: «“Новое время” обливает Керенского помоями своего восхищения», – записал 19 июня в дневнике А. А. Блок[1127].

И в официальных сообщениях, и в заметках военных корреспондентов описывалось участие Керенского в организации наступления, в поддержании боевого духа войск, – и многими эта информация воспринималась с надеждой. Придворная дама, сохранявшая верность императорской семье, осуждала революционные преобразования и революционеров, но для военного министра делала исключение: «Наши войска продолжают наступать. Керенский среди них, старается поддержать их воинственный дух. Он появляется то пеший, то верхом, иногда на автомобиле, иногда на аэроплане. Энергия его изумительна. Он единственный в составе этого ужасного правительства человек с головой и волей»[1128].

Вместе с тем в газетах встречались и такие преувеличения, что их замечали даже читатели, находившиеся в тылу. Порой это вызывало иронические комментарии, иногда сочетавшиеся с выражением тревожных предчувствий. Передавали и вести о пропагандистских поражениях министра. Московский служащий писал о поведении солдат:

Наносят оскорбления Керенскому, генералам и офицерам. <…> Каково же теперь Керенскому, нашему народному герою, подобию Наполеона или Жанны д’Арк. Недаром он летает на фронте то на автомобиле, то на аэроплане, то бегом. Летает под артиллерийскими выстрелами, вблизи от военных действий. Выкрикивает зажигательные речи, переругивается с возмутителями солдатской души, грозит, топает ногами, целуется с героями, перевязывает сам их раны. Смерть тут где-нибудь на волоске от него. Но он не только не боится ее, но, может быть, жаждет ее. И если это так, то, значит, сам вождь революции отчаялся в разуме «освобожденного раба – русского недотепы». Может быть, ему стыдно стало пред собой за веру в русского человека, и он, ждавший от него сердца и души, видит теперь, что наш народ злосердечен и темен до дикости[1129].

Но в то же время многие восторженные поклонники военного министра рисовали образ решительного героя и умелого организатора победы. Не позднее 23 июня в Петрограде начали передавать слухи, что министр сам возглавил войска, идущие в наступление. Эти слухи фиксировались и в последующие дни, их распространяли и журналисты-офицеры, работавшие в военных изданиях, что придавало слухам статус экспертного суждения[1130].

Газеты перепечатали письмо некоего солдата: «Наш герой, товарищ Керенский и товарищ Брусилов находились в двух отдельных блиндажах. Когда вышли из блиндажей, взяли они винтовки и сказали: “Товарищи, мы идем защищать свободу”. Тогда наши солдаты взяли их на руки и отнесли в блиндажи, в коих они находились раньше. А полки в полном единении пошли в атаку. Это мне рассказал раненый солдат нашего стального полка. У меня закапали слезы из глаз». Ходили слухи, что министр лично вел войска в бой, с красным знаменем в руках: «Неужели это правда? От пламенного Керенского, не раз уже рисковавшего жизнью за русскую свободу, можно ждать этого подвига. Пламенный вождь свободной России, во главе войска, защищающий с красным знаменем свободы в руках честь и жизнь великого государства! Какая прекрасная, незабываемая картина! Какой ответ злобной клевете, которой пытаются запачкать светлое имя вождя русской армии темные предатели из лагеря Ленина и его друзей». В последующие дни и в других заметках говорилось об участии Керенского в боях как об общеизвестном и достоверном факте: «И ведь известно, что, когда началось наступление, Керенский, сам Керенский, пошел в атаку впереди замешкавшихся солдатских батальонов, с красным знаменем свободы в руках»[1131].

Военный министр бывал на передовой и подвергал свою жизнь опасности, однако полки в бой все-таки не водил. Почву же для слухов давали речи самого Керенского, в которых он заявлял о своем желании разделить участь солдат, наступающих на врага: «Скажите, и я пойду туда, куда вы мне укажете. Только тот, кто с нами, тот за свободу». Печать также сообщала, что министр всегда появляется там, где возникает опасность: «Солдат ждет, что Керенский, когда нужно, готов на все, готов на жертву лично своей жизни. И армия боится потерять эту жизнь, боится за Россию, которой так нужны сейчас Керенские»[1132]. Сообщения такого рода создавали необходимый фон для распространения слухов об участии министра в боях.

О популярности Керенского свидетельствовали и некоторые панические слухи, циркулировавшие в действующей армии и в тылу. Один из фронтовиков писал своим домашним 24 июня: «Для характеристики солдатских слухов вот образцы: “Керенский ранен в левую руку”, “Нет, в живот навылет”, “Керенский на аэроплане улетел в Германию” (это образец провокаторской большевистской утки, каких немало…)»[1133]. Раненые солдаты, прибывавшие на перевязочные пункты, спрашивали, жив ли Керенский. До некоторых городов слухи о его ранении доходили в измененной форме – говорили даже, что военный министр убит (так, еще до начала наступления эта весть на какое-то время взбудоражила тыловой Екатеринодар). Военное министерство официально опровергало подобные слухи, что свидетельствовало об их распространенности[1134].

К 27 июня разговоры о трагической смерти министра достигли Одессы. В этот день уже упоминавшаяся студентка местной консерватории записала в своем дневнике: «Керенский сделал прямо чудеса и воодушевил солдат. Он все время был в зоне огня и с опасностью для жизни поднимался на аэроплане над позициями противника. За последнее время бродили упорные слухи о том, что он убит, потом будто бы что подал в отставку»[1135].

Другая поклонница Керенского, юная аристократка, жившая в украинском имении, записала в тот же день в своем дневнике: «Отрадным исключением является военный и морской министр Керенский, который сам шел впереди солдат в наступление 18 июня. Но теперь ходят слухи, что он не то ранен, не то убит предательским выстрелом в спину»[1136]. Романтический герой в воображении его сторонников и не мог погибнуть иначе – только сраженный подлым ударом коварного изменника. В некоторых слухах Керенский представал как жертва террора «большевиков». Можно предположить, что сообщения печати о письмах солдат с угрозами в адрес министра этому способствовали. Слухи о смерти Керенского во время наступления были наиболее ярким проявлением его образа героя, вдохновляющего революционные войска.

Хотя Июньский кризис и был прерван наступлением, но новые политические конфликты могли вспыхнуть в любую минуту. И во время патриотических манифестаций, прославляющих войска, даже в те дни, когда вести о победах еще не подвергались сомнениям, между сторонниками и противниками правительства возникали стычки, в которых проявлялось и различное отношение к Керенскому. Большевики опасались, что накаленная обстановка поспособствует стихийному, не контролируемому партией, преждевременному политическому взрыву, и призывали своих сторонников к сдержанности, однако новые конфликты были неизбежны.

Левые социалисты критически описывали патриотические манифестации: одни были возмущены их поводом, а другие – и той формой, которую они принимали. Наличие национальных флагов расценивалось левыми как знак контрреволюционной опасности, а обилие портретов Керенского – как проявление монархической политической культуры: «По центральным улицам манифестации. Несут портреты Керенского, убранные цветами. Чем не царь? Только короны недостает», – отмечал в своем дневнике известный большевик[1137]. О портретах министра сообщала и газета большевиков Кронштадта: «Грозный призрак гражданской войны заслонен пред буржуазией портретами Керенского. Какие восторги, какие фимиамы и какие розы! И все это навстречу к нему – маленькому герою последнего романа его закатных дней…»[1138] Наконец, раздражающим фактором для левых социалистов и их сторонников было то, что в манифестациях, приветствующих Керенского, участвовала ликующая буржуазная «чистая публика», которая «окопалась в тылу»[1139].

Порой политические конфликты сопровождались для левых стычками с приверженцами иных взглядов. Большевистская фракция Центрального исполнительного комитета даже приняла резолюцию, которая осуждала насилие на улицах столицы и была опубликована в нескольких партийных газетах: «…за последнее время происходят вооруженные манифестации явно контрреволюционных групп, арестующих [так в источнике. – Б. К.] и избивающих не согласных с манифестантами солдат, матросов, рабочих… Группы эти ходят с портретом министра Керенского, прикрываются именем Временного правительства»[1140]. Авторы резолюции упрекали своих противников в политической мимикрии: они-де «прикрываются» именем правительства, можно предположить, что и портрет популярного министра маскирует подлинные цели организаторов манифестаций. Во всяком случае, в этом тексте, призывающем к защите от контрреволюционной опасности, не содержится никакой критики самого Керенского. Очевидно, составители резолюции не считали в сложившейся ситуации тактически верным представлять влиятельного министра как главную фигуру, олицетворяющую политического врага.

В то же время и сторонники наступления не были застрахованы от опасностей. Так, попытка приверженцев военного министра распространять свои листовки в рабочем квартале привела к тому, что эти активисты подверглись насилию. В частности, на Выборгскую сторону заехал автомобиль, пассажиры которого раздавали плакаты Комитета военно-технической помощи[1141] «Вперед за Керенского». Солдаты Московского полка их задержали, порвали воззвания, а автомобиль передали в еще более радикально настроенный Пулеметный полк[1142].

В Петергофе юнкера школ прапорщиков затеяли патриотическую манифестацию под лозунгом «Да здравствуют Брусилов и Керенский», но были атакованы солдатами местного запасного полка, которые жестоко избили своих оппонентов прикладами винтовок, один юнкер был изувечен. Особое недовольство солдат вызвало то обстоятельство, что манифестанты несли портрет Керенского[1143]. (Именно военный министр, а не верховный главнокомандующий стал объектом ненависти для этих противников наступления.)

Можно предположить, что на возникновение подобных конфликтов влияла пропаганда большевиков, хотя и в рядах этой партии интерпретация сложившейся ситуации имела различные оттенки. Разной была и реакция большевиков на манифестации сторонников наступления: если одни активисты из тактических соображений призывали к сдержанности, считая момент невыгодным для конфронтации, то другие – готовы были активно и жестко противостоять «буржуазной публике». Существовали разногласия и в рядах умеренных социалистов. Так, в результате действий меньшевиков-интернационалистов приказ о наступлении был даже осужден Комитетом петроградских организаций меньшевиков, в котором сильны были представители левого крыла партии. Под влиянием большевиков и других противников наступления соответствующие резолюции принимали различные собрания рабочих и солдат[1144].

Нарастание политического кризиса сопровождалось и обострением дискуссий о Керенском. Особенно остро они протекали в солдатской среде. Так, в 1-м запасном пехотном полку, который столь горячо приветствовал военного министра в начале мая, солдаты «ругали министра Керенского за предпринятое им наступление предателем, изменником родины и грабителем как бывшего присяжного поверенного, предлагали принять против него меры, так как иначе он будет диктатором»[1145].

Такие настроения были характерны не только для военнослужащих столичного гарнизона. Председатель Совета воинских депутатов Твери заявил: «…наступление, предпринятое 18-го июня, следует рассматривать как контрреволюционный акт Временного правительства», при этом самого Керенского он назвал «анархистом»[1146].

На основании отдельных примеров – число которых, впрочем, можно умножить – нельзя судить о степени распространенности подобных настроений. Однако стремление им противостоять заставляет предположить, что настроения эти становились фактором большого политического значения – недаром сторонники Керенского рассматривали критику военного министра с нарастающей тревогой. Проводились в это время и резолюции в защиту «организатора побед». Так, батальонный комитет запасного батальона гвардии 3-го стрелкового полка постановил: «Начавшееся победоносное наступление русской армии, знаменуя мощность и силу революционного духа солдатских масс, есть дело рук вдохновителя и творца новой армии – товарища Керенского. Им сделано то, что мы считали до сих пор и невозможным, и невероятным. Доверие, слава и честь народному вождю». Заседание же комитетов запасного батальона гвардии Измайловского полка так определило позицию этой части: «…всецело верим распоряжениям военного министра Керенского, которому также верит наш орган… Полное доверие Совету рабочих и солдатских депутатов и военному министру А. Ф. Керенскому». Показательно, что резолюции подобного рода печатались в газете конституционных демократов[1147]. Именно такую реакцию солдат лидеры кадетов в то время желали видеть, считая образ «народного вождя» полезным политическим инструментом. Сопоставление же двух указанных – и опубликованных рядом – резолюций позволяет выделить различные оттенки в настроениях тех, кто составлял коалицию поддержки военного министра: в первой резолюции он описывается как уникальный вождь, создавший новую армию, а во второй – ему определенно выражается поддержка, которая, однако, увязывается с поддержкой в адрес Совета. Одобрение же наступления проявлялось в том, что конституционные демократы, сторонники единовластия Временного правительства, считали возможным публиковать резолюции своих оппонентов – если они рассматривались как тактические союзники. Показательно также, что редакция «Речи» полагала нужным участвовать в создании культа уникального вождя, хотя большинство кадетских лидеров не были поклонниками персоны Керенского (это открыто проявилось уже в середине июля).

Между тем не только для левых социалистов, но и для некоторых пацифистов именно военный министр становился олицетворением ненавистной войны. Художник К. А. Сомов 27 июня сделал дневниковую запись, характеризующую настроения его друзей – А. Н. Бенуа, художника, историка искусства и художественного критика, и С. П. Яремича, художника и искусствоведа: «Завтрак у Шуры. Я и потом Яремич. Оба они с пеной у рта о войне. Ругали Керенского и всех»[1148].

В то же время новая ситуация, сложившаяся в связи с наступлением на фронте, существенно повышала политический статус военного министра. Показательна резолюция 4-го казачьего Донского полка, опубликованная в главной партийной газете меньшевиков: «…во главе нас, военных, стал испытанный борец за дело народа, А. Ф. Керенский… мы горячо приветствуем нашего вождя, великого народного борца, строителя великой России на новых, демократических началах, вдохновителя и собирателя армии, министра Керенского и шлем ему наше могучее казачье “ура”»[1149].

Как видим, казаки именовали Керенского не только своим «вождем», но и «строителем великой России на новых, демократических началах», тем самым указывая на его исключительную роль, на его первенство по сравнению с другими деятелями Февраля, лидерами Советов и членами Временного правительства. Интересно, что умеренные социалисты – которые не без опасения наблюдали в это время за политизацией казаков, подозревая их в симпатиях к консервативным силам, – все-таки опубликовали такую резолюцию. Видимо, демократическая риторика, оформлявшая почтительное отношение к «вождю», делала данный текст приемлемым и для меньшевиков.

Об укреплении особого статуса Керенского говорил на Всероссийской конференции военных организаций большевиков и Н. В. Крыленко, который утверждал, что в сложившейся ситуации «революция облекает полнотой власти одно лицо (Керенского)»[1150]. Об этом открыто заявляли и некоторые большевистские издания. «Правда гренадерская», выпускавшаяся на Юго-Западном фронте, писала о первом составе Временного правительства как о «гучковском и милюковском», а коалиционное правительство именовала правительством «капиталиста Керенского»[1151]. Интересно, что не министр-председатель князь Г. Е. Львов олицетворял для радикально настроенных фронтовиков ненавистную власть, а именно военный министр – тот, кто воспринимался ими как «сильный человек» в правительстве.

И Керенский вновь и вновь оказывался в центре горячих дискуссий, которые велись и на различных собраниях, и на улицах городов. «На Знаменской площади спорят о наступлении, о Керенском, спорят страстно, не стесняясь резкого жеста, бранного слова», – сообщала газета меньшевиков[1152]. Порой в этих спорах звучали и угрозы в адрес Керенского. Газета интернационалистов «Новая жизнь» опубликовала два письма из действующей армии, содержание которых ужаснуло многих современников. Показательно, что данные тексты были одновременно перепечатаны сразу в нескольких изданиях. Одно письмо было послано от имени роты сибирских стрелков, требовавших освобождения из-под ареста члена редакционной коллегии газеты «Окопная правда», поручика П. Ф. Хаустова (в газете в это время преобладало большевистское влияние, сам же Хаустов был эсером-максималистом). Стрелки угрожали военному министру:

В случае невыполнения нашей резолюции мы будем в Петрограде в составе трех человек от роты, мы примем решительные меры с Вами, г. Керенский, вооруженной силой, где Вы будете убиты как прежняя, не насытившаяся еще кровью собака. Ты изменник нашей свободы, ты хочешь быть властителем России, но нет, ты быть [им] не можешь, у тебя голова не с того конца затесана. Долой тебя, Керенский, издатель железной дисциплины, ты хочешь опять все поставить, как было раньше. Уходи с поста, пока еще не поздно, а нам, трем человекам, и смерть за свободу в борьбе будет прекрасна. Долой, Керенский! Долой, Керенский! Да здравствуют крестьянские и солдатские депутаты! Долой все Временное правительство, которое состоит из буржуев проклятых! Долой, уходи, пока не поздно. Долой паршивую скотинку! Долой! Долой! Долой расформировщика полков, Керенского.

Второе письмо было адресовано Керенскому же и верховному главнокомандующему генералу Брусилову: «Вы просили нас, чтобы мы наступали на германцев. Нет, мы на германца наступать не будем, а будем наступать в скором времени на русских буржуев, мы их всех переколем на штыках и вместе заколем ген. Брусилова, Керенского заколем. Ожидайте смерти, Керенский и Брусилов». Газета эсеров, также опубликовавшая эти письма, указывала, что «дикие выходки», отражающие «малую культурность массы», спровоцированы радикальными лозунгами большевиков[1153]. И редакции других изданий, полагая, что публикация ужаснет читателя, стремились использовать резонансный источник для дискредитации Ленина и его сторонников[1154]. Большевистский же автор, не выражая прямого одобрения составителям этих писем, утверждал, что сама политика наступления, которую проводит Керенский, вызывает озлобление фронтовиков: «Нет лучших агитаторов против вашей политики, господа, чем вы сами. При чем тут “ленинцы”, когда сами “камни вопиют” против вас»[1155]. Надо отметить, что участники обсуждения писем не ставили под сомнение сам факт подобных угроз в адрес военного министра и верховного главнокомандующего – мысль, что подобное письмо может быть сфабрикованным, в комментариях не звучала[1156]. Публицистов, различных по своим взглядам, могла ужасать свирепость этих текстов, но все они допускали, что некоторые фронтовики действительно столь сильно ненавидят вдохновителя наступления, что угрожают ему смертью.

Неудивительно, что Керенского часто вспоминали люди разных взглядов во время Июльского кризиса. События 3–4 июля в Петрограде историки описывали по-разному. Одни считали их неудачным путчем, организованным большевиками, а другие делали упор на стихийном характере движения, к которому большевики вынуждены были присоединиться, чтобы не потерять поддержку своих сторонников. Вряд ли можно говорить, что все действия демонстрантов были спонтанными, хотя некоторые группы явно ориентировались на собственную инициативу[1157]. В то же время нельзя говорить и о каком-либо едином руководстве движением: как уже отмечалось, позиции различных структур внутри большевистской партии существенно различались, к тому же в событиях приняли активное участие анархисты и беспартийные активисты.

Негативные образы Керенского играли немалую роль в политической мобилизации противников Временного правительства в канун Июльского кризиса, когда в столице стали распространяться вести о провале наступления на Юго-Западном фронте. Накануне событий, 1 июля, большой митинг состоялся в запасном батальоне гвардейского Гренадерского полка. К собравшимся обратились делегаты, которые прибыли из действующей армии, – они рассказали об аресте Дзевалтовского и других гренадеров. В результате была принята резолюция: «Выражаем полное недоверие Временному правительству, министру Керенскому и партиям, его поддерживающим»[1158]. 2 июля и митинг солдат 1-го пулеметного полка выразил протест «против политики грубейшего насилия Временного правительства и военного министра Керенского над революционными войсками, воскрешающей старые приемы Николая Кровавого»[1159].

Большевики в это время и на заседаниях Петроградского Совета, и на митингах нападали на Керенского[1160]. Лозунги, направленные против военного министра, использовались и во время демонстрации. Два унтер-офицера запасного батальона гвардейского Московского полка несли плакат «Долой Керенского и с ним наступление». Правда, через некоторое время унтер-офицеры исчезли, а оставшиеся в строю демонстранты уничтожили плакат по просьбе одного из офицеров[1161]. Передавали, что некоторые солдаты вышли в Июльские дни на улицы столицы с лозунгом «Первая пуля – Керенскому!»[1162]. Какая-то группа радикально настроенных солдат пыталась арестовать военного министра, уезжавшего на фронт, но они опоздали: поезд Керенского уже отправился в путь. Некоторые газетные сообщения соединяли два этих эпизода: «Пулеметчики примчались 4-го июля на Варшавский вокзал для поимки военного министра, с флагом, на котором была надпись: “Первая пуля Керенскому”»[1163].

На уличных митингах большевики продолжали «разносить» Керенского, иногда, правда, эсеровским ораторам удавалось произносить речи в защиту своего товарища по партии[1164]. Порой своеобразный «уличный большевизм» мог смыкаться с «уличным антисемитизмом». Так, в центре Петрограда был задержан и доставлен в комиссариат милиции некий рабочий, возбуждавший толпу против Керенского. Оратор утверждал в качестве хорошо ему известного факта, что военный министр – крещеный еврей[1165]. Противники большевиков, публикуя подобные сообщения, стремились дискредитировать «ленинцев» как союзников антисемитов, поэтому уделяли подобному эпизоду особое – скорее всего, преувеличенное – внимание. Впрочем, мы уже видели, что иногда «Правда» и черносотенная «Гроза» атаковали Керенского в одно и то же время и по одному и тому же поводу, хотя риторика их при этом весьма различалась[1166].

Критику в адрес Керенского, сочетавшую в себе и антитыловую, и антисемитскую, и антибуржуазную темы, можно встретить и в письме солдата-фронтовика, посланном в начале июля комиссару 7-й армии: «…предатель есть не солдат, а, наоборот, предателем мы, окопные солдаты и офицерство, считаем вас, тыловиков, т. е. комиссаров, буржуев и Керенского, так как и он происходит из буржуев и, как видно по фамилии, то и еврейского вероисповедания… сделаем то, что бросим окопы и пойдем на Петроград душить такую сволочь, как вы, и первая пуля принадлежит Керенскому»[1167]. В отличие от многих других солдатских писем той поры, в этом тексте отсутствует антиофицерская тема – автор выступает от имени всех фронтовиков, желая смерти военному министру, олицетворяющему собой воинственный, крикливый тыл и его разнообразных представителей.

И в других городах острые дискуссии о Керенском были важной частью Июльских событий. Например, в Москве, по сообщениям газет, некий оратор даже призывал своих слушателей к убийству военного министра, за что едва не был растерзан толпой[1168]. Если для одних Керенский продолжал оставаться уникальным лидером-спасителем, то другие считали, что только путем физического устранения военного министра можно спасти родину.

Во второй половине июня 1917 года популярность Керенского, вдохновителя и участника наступления, достигла своего пика. Это проявлялось не только в том, что его образ оказался в центре манифестаций, приветствовавших наступление, но и в особом эмоциональном напряжении, стоявшем за прославлением военного министра, а также в новых формах этого прославления.

Для командования и самого Керенского уже в конце июня становилось ясным, что войска не выполняют поставленных перед ними боевых задач. Однако в тылу многие продолжали верить в успех операции, старались поддержать армию или (и) стремились использовать в своих целях политический ресурс наступления.

Наряду с этим противники наступления, прежде всего большевики, усилили свои нападки на Керенского – для них он становился главным олицетворением политического противника: если одни уже видели в нем вождя на белом коне, спасающего страну, то другие усматривали здесь знак грядущей контрреволюции. И те и другие могли способствовать тиражированию подобного образа вождя-победителя. На этом этапе образы министра, его слова и риторика его прославления провоцировали острые конфликты, нередко сопровождавшиеся насилием. Порой противники Керенского «переводили» пропаганду большевиков и их союзников, упрощая, огрубляя ее, так что жесткое осуждение политика перерастало в жестокое требование его «ликвидации».

Но эти яростные атаки на Керенского лишь укрепляли стремление сторонников наступления прославлять человека, его олицетворявшего, – образ военного министра становился важнейшим инструментом патриотической мобилизации. Фигура Керенского на белом коне была одним из образов победоносного вождя революционной армии, а слухи о ранении, даже о смерти министра придавали его репутации героя совершенно новое качество. Вождь революционной армии становился живым символом революционной России.

4. Популярный бренд и символ революции

Несколько петроградских газет сообщали о шумном скандале, который разыгрался 11 июля в самом центре Петрограда, на Невском проспекте, у «Невского фарса» – театра, расположенного в помещении торгового дома Елисеевых. В «Невском фарсе» шла новая пьеса – «Сон министра». Рекламное объявление, публиковавшееся в газетах 8 июля, гласило: «Сегодня премьера! Новая пьеса! Сенсация! Сенсация! Сон министра (Наступление 18-го июня 1917 г.). Новые эффектные декорации»[1169].

Один из журналистов отмечал, что «сенсационная новинка» театра была «спекуляцией» на популярности А. Ф. Керенского, «вдохновителя наступления». У «Невского фарса» была репутация заведения, «спекулирующего на злободневных героях», и весть о победах армии вдохновила администрацию на новую постановку, которая могла бы принести доход. Газетный отчет дает представление о содержании пьесы:

Популярный министр выведен в трех картинах. В первой картине он появляется в палатке на фронте, где вместе с солдатом-часовым бодрствует перед знаменитым наступлением. Министр засыпает и видит страшный сон: русские солдаты братаются с немцами. Тут же надвигается предательство в виде льстивой женщины-кокотки под названием «Провокация». Министр пробуждается от этого кошмарного сна и призывает к наступлению. Слышен грохот орудийных выстрелов, знаменующих наступление полков 18-го июня[1170].

Причиной скандала, впрочем, стала даже не сама постановка, а способ ее рекламы, возмутивший прохожих: «Спекулирующей дирекции театра показалось недостаточным вывести А. Ф. Керенского на сцене, и она выставила портрет народного вождя на рекламной афише у подъезда театра, т. е. на том самом месте, где раньше красовались плакаты “Блудницы Митродоры” и “Девушки с мышкой”».

Публика Невского проспекта, как сообщал репортер, была «нервно настроена» всеми событиями последних дней[1171]. Люди, оскорбленные афишей, могли быть свидетелями демонстрации 18 июня, манифестации 19 июня и, наконец, Июльских дней – многие события происходили как раз перед тем зданием, в котором находился «Невский фарс». Некоторые из этих людей ранее защищали вождя от нападок сторонников большевиков и анархистов и теперь не желали мириться с оскорблением, наносимым ему постановщиками фарса. Увидев портрет своего любимца в таком неподходящем месте, прохожие потребовали немедленного удаления афиши. Собралась большая толпа, напряжение нарастало. Чувство возмущения требовало немедленного выхода, и негодующая публика начала действовать: витрина была разбита, а злополучная афиша – разорвана. На этом толпа не остановилась: она заставила закрыть кассу, для чего выгнала кассиршу. От дирекции требовали, чтобы пьесу, в которой был «выведен» Керенский, сняли с репертуара. Администрации угрожали, что если это требование не будет удовлетворено, то разгневанные граждане явятся на представление и устроят погром театра. Правда, вечерний спектакль прошел спокойно, но публики в театре почти не было[1172].

Создается впечатление, что симпатии репортеров и редакций газет были на стороне публики, безнаказанно разбившей витрину, нарушавшей общественный порядок и ограничивавшей свободу слова. Во всяком случае, журналисты осуждали циничных театральных деятелей, «спекулирующих» на образе востребованного политика. Впрочем, ни скандал, ни заметки в газетах не помешали дирекции «Невского фарса» продолжать представление, и реклама его появлялась порой в тех же самых газетах, которые сообщали о происшествии[1173].

И в других случаях действия «фарсовых мародеров», театральных дельцов, пытавшихся с выгодой для себя соединить интерес публики к высокой политике со спросом на легкий жанр, вызывали негодование журналистов: «…когда фарсовые спекулянты своими грязными лапами прикасаются к священной русской революции, опошляя ее самым невероятным образом, следует протестовать»[1174].

Как видно из таких суждений, часть современников относила всю область революционной политики к сфере высокого, сакрального, что не допускало использования революционных образов в произведениях «легкого жанра». Но показательно, что спонтанное насилие уличной толпы вызвала именно та постановка, где люди почувствовали оскорбление своего вождя, хотя он и был выведен в предлагаемом сюжете в роли героя. У создателей постановки и у возмущенной толпы были, по-видимому, разные представления о градации сакральности при описании событий «священной русской революции».

Во многих конфликтах 1917 года проявлялась либо борьба между сторонниками и противниками Керенского, либо борьба «за Керенского», стремление сделать влиятельного политика «своим», иметь его на своей стороне, использовать его авторитет. В основе же инцидента, связанного со злополучным представлением «Невского фарса», лежало принципиально разное понимание допустимых форм использования образа вождя. Если одни считали возможным извлекать прибыль, тиражируя любые востребованные образы министра, включая и их использование в произведениях «легкого жанра», то другие полагали, что беззастенчивая эксплуатация популярности вождя оскорбляет Керенского, ставит под вопрос его авторитет, наносит ощутимый ущерб проводимой им политике[1175]. Такие, «легкомысленно» тиражируемые образы лидера разрушали его харизму вождя, а это вызывало протест у сторонников министра.

Для историков представляют интерес причины подобной политизации репертуара предприимчивой дирекцией «театра-фарса», которая желала получить прибыль, «продавая» Керенского. Не менее интересны и мотивы тех, кто был возмущен такой «продажей» своего кумира. Политизация досуга давала возможность заработать тем, кто предлагал революционный продукт, привлекательный для зрителей «театра-фарса», что является убедительным доказательством востребованности образов Керенского. Однако неразборчивое их использование энергичными предпринимателями могло встретить сопротивление со стороны тех, кто был этим оскорблен, ибо наделял любимого вождя качествами особой сакральности. «Продаваемость» Керенского явно свидетельствовала о его популярности, а спонтанная реакция публики Невского проспекта, осуществляющей прямо на месте скорую театральную цензуру, – о его сакрализации, которая требовала регламентации форм его прославления, табуируя некоторые способы использования образа вождя.

Поклонников военного министра возмущала не сама театрализация политики и даже не попытка «заработать на Керенском» – они ведь покупали билеты, чтобы услышать выступления прославленного оратора на лучших театральных сценах страны в то время, когда его противники уже обвиняли их кумира в «актерстве». Поклонников оскорбляло включение вождя в определенный театральный жанр: высокая трагедия революции, главным героем которой стал их избранник, не должна была превратиться в фарс, образ вождя революции не должен был снижаться. Они яростно защищали границу между сакральным и профанным: этот не вполне определенный, плохо маркированный, но священный символический рубеж был важен для удержания ключевых политических позиций, он определял принципы формирования новой политической культуры.

Между тем появление и развитие образов Керенского сложно представить без общего контекста массового потребления революционной символики в 1917 году. Уже в дни Февраля оборотистые уличные торговцы стали продавать красные банты – их охотно покупали участники антиправительственных демонстраций. Затем «спрос на революцию» привел к появлению всевозможных революционных товаров и услуг, которые стремительно политизирующиеся граждане новой России спешили приобрести[1176]. Они готовы были тратить время и деньги на то, чтобы участвовать в революционной политике, они покупали билеты на митинги-концерты и на кинематографические сеансы, в ходе которых демонстрировались кинохроника и фильмы, обличавшие «старый режим» и прославлявшие «борцов за свободу». Они готовы были тратить деньги на песенники со словами революционных гимнов, они приобретали граммофонные пластинки, на которых эти гимны звучали в исполнении известных оркестров и певцов, они посылали своим близким в дни семейных торжеств и государственных праздников почтовые открытки с портретами революционных вождей, они гордо носили значки с революционной символикой, они лихорадочно скупали любые брошюры, в которых упоминалась революция… Этот динамично развивающийся рынок нельзя было представить без политических партий и общественных организаций, для которых такого рода деятельность являлась и важной частью их политической агитации, и инструментом самофинансирования. Но этот рынок нельзя было представить и без лихорадочной активности энергичных предпринимателей, которые, стремясь заработать, удовлетворяли, а иногда и провоцировали спрос со стороны революционного потребителя. Порой логика динамики рынка ограничивала перспективу капиталистического развития страны: почувствовав антибуржуазные, «антибуржуйские» настроения, распространявшиеся в разных слоях общества, оборотистые дельцы приступали к изданию брошюр и открыток, критикующих капитализм, обличающих «буржуазию» и прославляющих социализм[1177].

Фигура столь популярного политика, как Керенский, не могла не использоваться: сотни тысяч людей желали видеть и слышать его, знать о нем и его выступлениях, стремились отождествлять себя с ним – этот спрос следовало быстро удовлетворить. Политические партии, конкурирующие друг с другом, предлагали разные образы Керенского, соответствующие их партийным задачам, а предприниматели предлагали образы вождя, востребованные разными сегментами потребителей. Рынок был индикатором известности и востребованности политиков, и он же нередко содействовал новому витку развития их популярности.

Объявление об участии Керенского в митинге-концерте, как уже отмечалось, было лучшим приемом для привлечения покупателей билетов, чему способствовали ораторские таланты министра и разработанный образ «художника-политика». Упоминавшийся выше знаменитый митинг-концерт в московском Большом театре выделялся своими масштабами и успехом, однако интерес публики к нему был подогрет вестями о более ранних ораторских триумфах министра на представлениях такого рода.

Спросом пользовались и разнообразные портреты Керенского. Весной 1917 года князь В. А. Друцкой-Соколинский, бывший вплоть до падения монархии минским губернатором, посетил петроградскую квартиру Н. Н. Опочинина, уездного предводителя дворянства из Смоленской губернии, члена Государственной думы. Дочери хозяина дома оказались горячими поклонницами Керенского, что отражалось и в убранстве квартиры: «В столовой меня поразили многочисленные портреты Керенского на стенах. Наглая, бритая, дегенеративного вида физиономия смотрела со всех сторон», – вспоминал мемуарист[1178]. В своих мемуарах Друцкой-Соколинский предстает убежденным монархистом, поэтому от него не следует ждать ни объективной характеристики Керенского, ни взвешенной оценки поклонников и поклонниц министра. Однако в некоторых отношениях его воспоминания подтверждаются и другими источниками.

Переписка окружения Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус дает представление об особом случае использования политических портретов в 1917 году. Тридцатисемилетняя сестра писательницы, скульптор Н. Н. Гиппиус, 14 мая писала Д. В. Философову, что она выражает символическую солидарность с либеральными и консервативными политиками, потерпевшими поражение в дни Апрельского кризиса: «Я нежной любовью люблю Родзянко, Шульгина, Милюкова. Все они висят у меня на стене. Милюков и Гучков висят под божьей полочкой, обрамленные национальной рамкой, украшенные, Гучков – национальным бантом, Милюков – союзными флагами. Повесила после их выгона, в пику всем. Шульгина тоже обрамила национальной ленточкой с бантом, пусть люди знают»[1179]. Однако Июньское наступление российской армии привело к расширению группы политиков, которым выражала особую поддержку Н. Н. Гиппиус: в ее личный пантеон государственных деятелей новой России был включен и Керенский. Сорокалетняя художница Т. Н. Гиппиус, и ранее симпатизировавшая военному министру, с удовлетворением писала 30 июня о действиях своей сестры: «Керенский удостоился у Наты теперь почетного места вместе с Гучковым и Милюковым, весь в национальных лентах висит, под военной свечкой»[1180].

В действиях глубоко верующей Н. Н. Гиппиус отразились особенности ее специфического религиозно-политического сознания, проявлявшегося в сакрализации государственных деятелей. Но, похоже, ее действия также свидетельствовали о распространенной политической динамике во взглядах людей, имевших либерально-консервативные убеждения и становившихся поклонниками Керенского в связи с наступлением, которое он олицетворял. Она создавала свою домашнюю галерею вождей, символизировавшую идеальный патриотический единый фронт: Шульгин, Гучков, Милюков, Керенский. Ее, по-видимому, не беспокоило, что в политических условиях июня 1917 года соответствующая политическая коалиция сил, олицетворяемых этими политиками, никак не могла быть создана, но о патриотическом едином фронте от Шульгина до Керенского мечтала не только она. Показательно также, что портрет Керенского был украшен национальными лентами белого, синего и красного цветов – военный министр в данном случае воспринимался не как революционный, а как национальный лидер. Портреты Керенского стали знаком политизации частного пространства, украсив комнаты граждан и гражданок новой России.

О вторжении политики в частную жизнь свидетельствовало и значительное распространение почтовых открыток с изображением А. Ф. Керенского. В современном каталоге большой частной коллекции указаны шесть почтовых карточек, на которых изображены все члены Временного правительства первого состава, включая, разумеется, и Керенского, и девять серий, где на каждой открытке – один из министров этого кабинета[1181]. Показательно, однако, что в данном каталоге почтовых карточек отсутствуют серии, посвященные членам коалиционного правительства, созданного в мае, и сменившим его кабинетам, – можно предположить, что в это время интерес к портретам большинства министров уже стал падать. Между тем Керенский продолжал привлекать внимание производителей почтовых карточек и, надо полагать, их покупателей: в каталог включено двенадцать открыток с его изображениями, и это не считая тех почтовых карточек, которые были частью упомянутых серий. Ни один другой министр Временного правительства, никакой другой известный деятель Февраля не удостаивался такого внимания производителей почтовых карточек[1182]. При этом не менее семи открыток с изображением Керенского были выпущены уже после того, как он стал военным и морским министром[1183]. Можно предположить, что спрос на его изображения в это время только возрос. Некоторые почтовые карточки издавались кустарным образом, нередко на основе снимков, сделанных местными фотографами, а это также служит доказательством востребованности портретов Керенского.

Издательство Марии Снопковой, связанное с партией социалистов-революционеров, в июне выпустило серию открытых писем «Галерея портретов деятелей революции», на которых были изображены С. Балмашев, Е. Брешко-Брешковская, Г. Гершуни, И. Каляев, А. Керенский, Н. Михайловский, Е. Созонов и В. Фигнер[1184]. Военный министр единственный из важных деятелей 1917 года включался в пантеон ветеранов освободительного движения, героев и мыслителей, важных для сознания народников и социалистов-революционеров (показательно, например, отсутствие в этом ряду виднейшего лидера эсеров, В. Чернова).

Если почтовые карточки и небольшие портреты Керенского могут свидетельствовать о востребованности образов вождя, их проникновении в частную жизнь, то крупные его портреты – об использовании этих образов различными политическими и общественными силами. Можно предположить, что после назначения Керенского на должность военного и морского министра его портреты были особенно востребованы в армейской и флотской среде, пропагандисты же министерства стремились удовлетворить этот спрос. Ведомственная газета сообщала читателям, что в магазине Главного штаба поступили в продажу портреты министра размером 45 на 55 сантиметров, напечатанные на веленевой бумаге[1185].

А через несколько недель та же газета писала, что портрет Керенского используется военнослужащими в качестве символа. Когда министр в ходе поездки на Северный фронт посетил Ригу, то его встречали ряды солдат и матросов, причем некоторые подразделения на своем правом фланге имели портрет Керенского[1186]. Возможно, военнослужащие рассматривали свое неуставное поведение просто как знак гостеприимства, но помещение портрета на правом фланге – там, где должно находиться знамя, – во время ритуализированного приветствия военного министра свидетельствовало, что портрету придавалась особая, символическая роль. Командование же с этим мирилось, а может быть, даже одобряло подобное почитание главы ведомства.

Особое значение, как уже отмечалось, портреты военного министра приобрели во время манифестаций, приветствовавших Июньское наступление. Обилие этих портретов, внезапно оказавшихся в те дни на улицах, служило само по себе доказательством их распространенности и доступности. При этом если приверженцы Керенского придавали его портретам значение символа, то противники наступления с возмущением отзывались о тех почестях, которые оказывались «новой иконе»: для них портрет военного министра символизировал политического противника, а попытки включения этого портрета в систему революционной символики они воспринимали как кощунственный акт, возрождающий традицию монархической политической культуры.

Портреты Керенского украшали и другие торжества и празднества, в том числе и всероссийский День крестьянского дела, отмечавшийся 15 августа[1187].

Как было указано выше, портреты «лучшего гражданина» продавались в мае и июне на различных патриотических аукционах, которые проходили в разных городах. В этом отношении уже упоминавшийся аукцион в московском Большом театре выделялся лишь особенно значительной суммой, вырученной за портрет Керенского. И здесь образы вождя предстают как символы революции, страны, наступления.

Показательна реакция группы петроградских детей революционной поры, описанная в автобиографической повести Г. Белых. Подражая взрослым, они политизировали свои игры и решили организовать собственный политический клуб. Вырыв во дворе городского дома землянку, они первым делом водрузили на ее стене портрет Керенского[1188]. В этом также, по-видимому, проявилось подражание взрослым: именно так, по мнению детей, должен был выглядеть в 1917 году настоящий клуб. Действительно, портреты военного министра наряду с портретами старых «борцов за свободу» украшали некоторые солдатские клубы, открывавшиеся летом. Примечательно, что и дворовая детвора, обитавшая на столичной окраине, без труда обзавелась портретом Керенского, – это косвенно свидетельствовало о широкой доступности изображений популярного министра. Солидная же публика специально заказывала художественные портреты вождя. В начале июля на заседании Петроградского комитета торговли было собрано 190 рублей на портрет Керенского, вскоре вывешенный в зале комитета[1189].

О распространенности портретов министра и об особом отношении к ним свидетельствуют и факты их оскорбления. Так, вскоре после выступления генерала Л. Г. Корнилова, в ночь на 3 сентября, в городе Орле группа офицеров и вольноопределяющихся, собравшаяся в местной кофейне «Свобода», вела непринужденную беседу о текущем моменте. По предложению одного из присутствующих было решено демонстративно разорвать портрет Керенского, что и было немедленно исполнено. Однако это действие вызвало возмущение других посетителей кофейни – начался скандал. Прибыла милиция с патрулем конного артиллерийского дивизиона, и шестеро «демонстрантов» были арестованы[1190]. В этой истории показательно все – и название модной кофейни, и тема горячей застольной ночной беседы, в центре которой оказался Керенский, и акт бытового «иконоборчества», и оказавшийся под рукой портрет, что опять-таки свидетельствовало о распространенности изображений министра. Но особенно интересна острая реакция публики, реакция, которая подтверждала ритуальный характер происходящего. На новую ситуацию проецировалось монархистское правовое сознание: дореволюционное законодательство предусматривало довольно суровые наказания за оскорбление лиц императорской фамилии и их изображений[1191].

Потребность в подобной сакрализации представителей высшей власти и их изображений была укоренена в политическом сознании новых «граждан», поддерживавших «министра-демократа», – в этом проявлялось скрытое влияние монархической политической традиции. Старые репрессивные юридические акты были отменены, но потребность в них ощущалась. Петроградская публика, возмущенная действиями дирекции «Невского фарса», осуществляла цензуру репертуара, воскрешая методом самосуда функции придворной цензуры Министерства императорского двора, до революции контролировавшего выпуск художественных произведений и потребительских товаров с упоминаниями или изображениями представителей верховной власти и членов их семей[1192]. Действия же людей, требовавших вмешательства властей в тех ситуациях, когда оскорблялись революционные вожди и их изображения, свидетельствовали о живости приемов защиты сакральных политических символов, в число которых до свержения монархии входили и члены императорской семьи[1193].

Спросом пользовались и скульптурные портреты Керенского. Гипсовый бюст, хранящийся в московском Государственном центральном музее современной истории России (бывший Музей революции), имеет название «А. Ф. Керенский, возвышенная поэзия революции». Возвышенность и поэтичность политического лидера обозначены с помощью двух крыльев, расположенных за челом министра, голова вождя как бы устремляется в полет – в этом произведении проявилась сакрализация образа политика. Лик Керенского, созданный художником, напоминает традиционные изображения херувимов[1194].

Скульптурные бюсты «народного министра», пользовавшиеся немалым спросом, вручались тем лицам, которые приобретали большое количество облигаций «Займа свободы» (на сумму не менее 25 тысяч рублей). Очевидно, подобный приз был значимым, статусным символом, ибо бюстов порой не хватало и некоторые из щедрых жертвователей чувствовали себя разочарованными, если им не доставалась обещанная награда[1195]. В данном случае Керенский олицетворял собой патриотическую мобилизацию революционной России, его образ символизировал новый строй.

Можно предположить, что гордые жертвователи и покупатели облигаций займа выставляли бюсты вождя, демонстрируя свой патриотизм. Как уже отмечалось, М. И. Цветаева вспоминала, что бюст военного министра появился в московской «Пражской столовой», которую она посещала (после прихода большевиков к власти бюст Керенского был заменен там бюстом Троцкого). Но это был не единственный артефакт с ликом Керенского, вспоминавшийся поэтессой: «Есть у меня такой сувенир: бирюзовая картонная книжечка с золотым ободком, распахнешь: слева разбитое зеркальце, справа – Керенский, Керенский, денно и нощно глядящийся в дребезг своих надежд. Эту реликвию я получила от няньки Нади, в обмен на настоящее зеркало, цельное, без Диктатора»[1196]. Производители небольших зеркал были уверены: бренд Керенского благоприятно скажется на продажах. Сколько женщин, глядевших в подобные зеркала, видели рядом с собой популярного политика, того, кого некоторые современники считали «Диктатором»?

После революции спросом пользовались и разнообразные значки-жетоны, иногда имевшие форму медалей[1197]. Средства, вырученные от продажи жетонов, поступали на патриотические нужды. Порой на них были изображены популярные полководцы, в том числе А. А. Брусилов, или персоны, символизирующие национальные устремления народов империи, например Т. Г. Шевченко. Порой – красные флаги и другие символы революции. Но чаще всего встречались значки-жетоны, посвященные Керенскому. Они копировали соответствующие жетоны и медали с изображениями Николая II и других членов императорской фамилии. Один жетон в честь «революционного министра» особенно показателен, описание его в каталоге гласит: на лицевой стороне – «изображение А. Ф. Керенского в растительном орнаменте, вправо обращенное», а на оборотной – надпись «Славный – мудрый – истинный и любимый вождь народа 1917 г.» Некоторые жетоны с изображением Керенского стали образцом для значков советского времени, на которых уже с 1918 года помещался портрет В. И. Ленина. Они создавались в тех же мастерских, по тем же образцам[1198].

В атмосфере распространения культа революционного вождя возникли даже слухи о выпуске новых медалей с изображением Керенского – значки-жетоны могли восприниматься как государственные награды: «Зато появились медали с выбитым на них римским профилем, которые носятся рядом с Георгиевским крестом», – сообщала в письме от 20 июня некая аристократка своим близким[1199]. Из контекста письма ясно, что речь идет о Керенском. Слухи в этой среде преувеличивали воздействие монархической традиции – использовавшей профиль императора как государственный символ – на формирование культа революционного вождя, предвосхищая тем самым своеобразную частичную символическую реставрацию, осуществленную Сталиным в сороковые годы, когда на наградных медалях СССР появился профиль живого вождя.

Не только изображения, но и слова министра становились объектами почитания и инструментами сакрализации. Так, изречения Керенского, выложенные живыми цветами, украшали могилы жертв революции[1200].

Само имя вождя также становилось важнейшим политическим знаком. В мае возникла идея создания специального «Фонда имени Друга Человечества А. Ф. Керенского» – такое предложение поступило в Петроградский Совет. А юнкера московского Александровского военного училища просили, чтобы выпуск 1917 года носил имя Керенского. Сам министр не без труда отговорил их от этой затеи. Но в то же время восторженные земляки революционного вождя назвали в его честь новое добровольческое формирование: в Симбирске стал комплектоваться Легион имени Керенского[1201].

В честь министра переименовывались и улицы. Группа солдат из действующей армии в начале июня обратилась к городскому голове Киева с просьбой сменить «царские» названия улиц города. Прежде всего они предлагали переименовать Столыпинскую улицу в Керенскую – «в честь военного министра Керенского». Одна из улиц Бобруйска также получила имя вождя[1202].

Керенский был не единственным деятелем Февральских дней, чье имя использовалось при топонимических изменениях революционной поры[1203]. Однако наименования в честь Керенского не были единичными – его имя упоминалось в планах переименования улиц в разных городах. И уже на раннем этапе революции в честь него была названа целая волость. В апреле в Министерство юстиции поступила телеграмма из Томской губернии, адресованная министру «гражданину Керенскому». В ней указывалось, что Сергиево-Михайловское волостное народное собрание единогласно постановило упразднить название волости, «данное в честь великого князя из ненавистного дома Романовых». Министру сообщали: «…собрание… решило назвать волость Вашим, лучший гражданин свободной России, именем. Да будет память о Вас, неутомимом борце за свободу униженных и оскорбленных, за землю и волю, священной не только для граждан отныне Керенской волости, но и для каждого гражданина свободной Российской демократической республики. Горячее наше спасибо Вам за все сделанное. Да здравствует на многие лета гражданин Керенский!»

Вряд ли все население волости активно поддержало данное решение – скорее, оно отражало позицию группы местных активистов. Показательно, что для них имя деятеля революции превращалось в символ нового строя. Интересна и реакция самого Керенского: подобное прославление его личности, по-видимому, не вызвало у него протеста. На телеграмме имеется его резолюция: «Благодарить». Официальный же ответ от имени министра, посланный 13 апреля уже «Керенскому волостному собранию», гласил: «Благодарю за приветствие и оказанное мне внимание»[1204]. И министр, и его сотрудники не были смущены подобными формами прославления революционного деятеля.

Если переименования улиц и административных территорий свидетельствовали о политических позициях местных органов власти, то выбор личных имен был индикатором крайней политизации личной жизни. Мальчик, родившийся в Киеве в июне 1917 года, получил имя Александр – он был назван в честь Александра Федоровича Керенского[1205]. Имя было довольно распространенным, поэтому мало кто впоследствии мог угадать действительные мотивы родителей, заключавшиеся в восхищении этих людей в свое время военным министром. Иным было положение тех, кто решался сменить фамилию. Между тем в 1917 году некоторые лица выбирали себе новое родовое имя в честь популярного политика – Керенский[1206]. Можно предположить, что они верили в долгую славу своего кумира.

В июне 1917 года Керенский стал не только самым популярным политическим деятелем Февраля, персонифицирующим определенный политический курс. Он был олицетворением революции, ее символом. Именно так его характеризовали брошюры, прославлявшие вождя революции: «Благородный символ благородной Февральской революции», «Имя Керенского стало уже нарицательным. Керенский – это символ правды, это залог успеха; Керенский – это тот маяк, тот светоч, к которому тянутся руки выбившихся из сил пловцов и от его огня, от его слов и призывов получают приток новых и новых сил для тяжелой борьбы»[1207].

На уникальную роль вождя, становившегося символом революции, указывает и частое сравнение Керенского с солнцем. «Солнце свободы России» – так именовала его дружественная печать. Когда же министр в конце мая 1917 года прибыл в Смоленск, то встречающие несли плакаты «Да здравствует солнце России Керенский!». Никого не удивлял и другой политический лозунг: «Да здравствует солнце свободы Керенский!». Близкий к Керенскому публицист В. В. Кирьяков писал: «Имя его сделалось синонимом красоты, чистоты и ясности нашей “улыбающейся” революции. А. Ф. Керенский стал любимцем и надеждой, “красным солнышком” русского народа». Показательно, что этот образ использовали биографы Керенского в 1917 году[1208].

Образ «солнца русской революции» вошел в употребление вскоре после свержения монархии. Уже в марте было опубликовано письмо группы трудящихся женщин Твери (оно частично цитировалось выше):

…имя Керенского давно стало дорогим и любимым по всем уголкам нашей родины. В самые темные… дни недавнего прошлого… мы чутко ловили отзвуки слов и мыслей Керенского… И теперь это имя и личность А. Ф. Керенского стало Солнцем России, Совестью свободных граждан…

Мы, бабушки, матери, сестры и дочери, пекущиеся Марфы, просим вас, братья, вас, близко стоящих, – берегите его жизнь, берегите его время, обеспечьте ему хотя бы минимум сна и правильное питание… чтобы силы Солнышка Новой России не надорвались… поклон Совести и Сердцу свободных граждан России А. Ф. Керенскому…[1209]

Керенского, «министра-демократа», именовали и «символом демократии»: «Для нас Керенский не министр, не народный трибун, он перестал быть даже просто человеческим существом. Керенский – это символ революции» – так писали поклонники «народного министра», субъективно считавшие себя приверженцами демократии, таково содержание листовки, изданной в 1917 году[1210].

Этот текст выделяется своей категоричностью. Но и другие источники свидетельствуют о том, что для ряда солдат и рабочих Керенский символизировал революцию, новый революционный строй: «Вашими устами говорит с нами русская свобода», – обращались к военному министру комитет и командир 3-го морского полка Балтийской морской дивизии. А резолюция, принятая общим собранием рабочих завода С. А. Трайнина, гласила: «Надеемся, что революционное правительство, созданное символом демократии А. Ф. Керенским, будет капитаном спасения тонущего корабля и страна при поддержке всех живых сил страны будет выведена на светлый путь будущего»[1211].

Статус символа революции признавался за Керенским и политическими деятелями, брался в расчет при определении политического курса. Н. В. Некрасов, министр путей сообщения в первом Временном правительстве, уже в начале марта утверждал: «Граждане, для нас Керенский, я скажу, не министр, не народный трибун даже, он может перестать быть даже человеческим существом, это – символ демократии»[1212]. Другой министр, видный меньшевик М. И. Скобелев, заявил на важном заседании руководящих органов Советов, состоявшемся в ночь на 25 июля: «…имя Керенского есть символ революции, деятельность его обеспечивает ему поддержку всех сил страны». Это заявление было встречено продолжительными аплодисментами[1213]. И Некрасов, и Скобелев являлись ближайшими сотрудниками Керенского, принадлежа к верхушке «политического масонства». Политические друзья вождя революции сознательно создавали такую политическую символику новой России, в центре которой находилась его фигура.

Между тем фактический статус политического символа признавали за Керенским и те, кто со временем разочаровался в его политике. Так, накануне «дела Корнилова» группа столичных интеллектуалов, включавшая Мережковского, Гиппиус, Философова и Ляцкого, настоятельно рекомендовала Керенскому либо самому «властвовать», либо передать «фактическую власть» политикам «более способным», вроде Б. В. Савинкова. Керенскому же предлагалось стать «надпартийным» «президентом», т. е. «необходимым “символом”»[1214]. Для нашего же исследования важно, что критики политического курса Керенского именно его считали кандидатом на роль «необходимого» символа (что подразумевало его исключительность) и ощущали потребность иметь подобный символ даже в том случае, если исполнительная власть будет возложена на других лиц.

Статус важного политического символа признавали за Керенским и другие критики его курса. Буквально в то же время, 20 августа, З. Г. Френкель заявил на заседании ЦК конституционно-демократической партии: «Если на слишком близком расстоянии Керенский кажется ничтожным, то за пределами тесного круга он является символом государственной власти, и это надо учитывать, не переоценивая личных впечатлений»[1215]. Представители политической элиты, видевшие Керенского «вблизи», считали, что знают ему подлинную цену, и больше не обманывались, определяя масштаб его возможностей. Однако к тому времени репутация революционного министра уже становилась самостоятельным фактором огромного значения: игнорировать этот персонифицированный государственный символ при выработке нового политического курса было недальновидно. Политические силы, поддерживавшие наступление, оказались заложниками тех образов Керенского, которые сами же и создавали в мае – июне, что заставляло их ограничивать свою критику главы Временного правительства и впоследствии.

Летом 1917 года в одном из ведущих российских журналов было опубликовано стихотворение Лидии Лесной (псевдоним Л. О. Шперлинг) «А. Ф. Керенскому», в котором министр представлен как вождь, герой, мудрый законодатель, гений, создающий новый мир:

Но в красных дымах искрятся лампады

Неумирающей, нетленной чистоты.

Возжег их ты, герой, орлиным взглядом,

Ты, вдохновением венчанный, – ты!

Земные, мы в огнях земли сгорали,

Ты – прометеев нам огонь принес,

И мы над тихой былью пасторали

Не льем напрасных слез.

И на обломках каменных балконов,

Минуя тени пыльных книг,

Мы учимся любить твои законы,

Которые, – сквозь тополи и клены, —

В мирах иных твой мудрый дух постиг.

Герой и вождь! России светлый гений!

За жизнь и мир иди на смертный бой,

Иди, великий, радостный, весенний, —

Мы – с тобой![1216]

Схожие образы – вождя, гения, мудрого кормчего – можно найти и в стихотворении простого солдата, обращавшегося к Керенскому:

В годину бед, в годину славы,

Среди и бурь, и непогод

Твой ясный гений златоглавый

Хранил незыблемость свобод.

Ты по волнам корабль свободы

На рейд спасенья смело вел

И строил новой жизни своды —

Революционный ореол.

Утихнет шторм, замолкнет море,

Повсюду будет тишь да гладь…

Тому, кто снял с страдальцев горе,

Народ сумеет долг воздать[1217].

Скандал вокруг спектакля «Сон министра», упомянутый в начале этого раздела, знаменателен в нескольких отношениях.

Важные образы и риторические приемы, оформлявшие харизму Керенского, были созданы и растиражированы во время разнообразных политических конфликтов, сопровождавших пропагандистскую подготовку Июньского наступления. Даже тогда, когда операция провалилась, многие продолжали воспринимать военного министра как вождя победоносной революционной армии.

В то же время в глазах многих противников наступления, сторонников разных политических взглядов, именно деятельность Керенского лишала его статуса настоящего вождя революции. Тем не менее любые попытки делигитимации (и десакрализации) военного министра побуждали его сторонников создавать новые образы и тексты, его прославляющие.

Вести о поражениях на Юго-Западном фронте поставили естественные ограничения на пути развития образа вождя-победителя и его применения, однако не исключали его использования полностью: Керенский некоторыми его сторонниками описывался как победитель «внутреннего врага», лишившего русского солдата заслуженной им победы. Политическое поражение большевиков и их союзников в Июльские дни изображалось как реванш за военные победы союза, во главе которого стояла Германия. И вполне применимы в новых политических обстоятельствах были образы «героя» и уникального «вождя-спасителя», разработанные после революции, в особенности в мае и июне, когда Керенский стал военным министром и начал готовить наступление. Решающей же фазой в создании культа вождя стали последние недели июня, когда в условиях Июньского политического кризиса, прерванного наступлением, состоялись массовые патриотические манифестации, в центре которых оказалась фигура Керенского.

Именно в это время произошло слияние двух важных культурных традиций, получивших новый импульс для своего развития после Февраля. Традиция прославления «военного вождя», «верховного вождя», бывшая важным элементом российской патриотической традиции, испытала воздействие революционной политической культуры. В то же время традиция прославления авторитетных «борцов за свободу», революционных вождей, вождей политических партий была подвергнута известной милитаризации и использовалась «революционными оборонцами» для подготовки наступления. Меньшее, скрытое, но все же ощутимое воздействие оказывала на формирование культа вождя и монархическая традиция. Представляется, что о ее влиянии свидетельствовало сравнение Керенского с «солнцем».

Появились образы и риторические приемы, использовавшиеся затем советской политической культурой. Фигура Керенского оказалась на пересечении этих культурно-политических процессов, а сам креативный министр внес немалый вклад в создание «протосоветской» политической культуры. Важной частью этого вклада был культ вождя. Создатели культов Ленина, Троцкого, а затем и Сталина, культов советских вождей меньшего масштаба активно использовали наработки, опробованные и распространенные сторонниками Керенского.

Наряду с красным флагом, «Рабочей Марсельезой» и другими революционными песнями Керенский на время стал важным политическим символом новой страны. Популярность министра, которой способствовали различные политические силы и коммерческие структуры, была одной из предпосылок его сакрализации. В свою очередь, сакрализация Керенского, трактуемая по-разному, начала регулировать прославление Керенского, в том числе отвергая некоторые формы подобного прославления – статус «гения», «символа», «солнца» не предполагал даже намека на снижение образа вождя: великий вождь не должен был становиться персонажем «легкого жанра». Такая появлявшаяся по инициативе граждан новой России цензура, напоминавшая о практиках монархии, свидетельствовала о появлении настоящего культа Керенского.

Заключение

В мае 1917 года в петроградской газете интернационалистов «Новая жизнь» была опубликована статья А. А. Богданова, посвященная отношению различных партий к своим лидерам[1218]. Известный философ, писатель, экономист, естествоиспытатель, врач знал не понаслышке политическую культуру социалистического движения: в 1905–1909 годах он, наряду с Лениным, был одним из лидеров большевиков. Богданов отмечал, что в различных российских партиях большую роль играет «диктатура лидеров», представляющая «власть духовную», основанную «на свободной вере». Автор предполагал, что в случае успеха партии, организационным фундаментом которой является авторитет вождя, принципы ее действия повлияют на складывающийся общественный и государственный строй:

Каждая организация, когда ей удается приобрести решающее влияние в общественной жизни и строительстве, неизбежно, независимо от формальных положений ее программы, стремится провести в обществе свой собственный тип строения, как непосредственно близкий и привычный: всякий социальный коллектив перестраивает, насколько может, всю социальную среду по своему образу и подобию. И если это – авторитарный тип, основанный на господстве – подчинении, хотя бы и духовном, то роковым образом отсюда получается авторитарная тенденция и в социальном строительстве, как бы ни была демократична, коммунистична и т. д. программа.

Богданов предупреждал, что при таких вождистских принципах организации партии и самая прогрессивная идеология не помешает установлению авторитарного режима: «Мы знаем в истории такие формы, как цезаризм, опирающийся на демократию, коммунизм с верховной властью пророков или жрецов…» Автор ссылался на опыт прошлого: «Каждый, изучающий историю Великой Французской революции, конечно, поражался тем, как быстро и легко республиканцы, якобинцы превращались в преданных бонапартистов». Богданов не считал верным объяснять эту динамику лишь ренегатством, небескорыстным оппортунизмом бывших революционеров, умело приспособляющихся к новым условиям: важнее было то, что французские политики «прошли еще в эпоху подъема революции школу подчинения и преданности своим вождям, политическим героям крайней левой». Для российской демократии, «не твердой политически и слабой культурно», подобная «авторитарная опасность» представляла особую угрозу. Автор рассматривал «авторитарность» на примере большевиков, зная историю этой партии особенно хорошо и считая тенденции ее развития «типичными». Причем «авторитарность», по мнению Богданова, не была чертой, изначально присущей исключительно данной партии: «Враждебность к авторитетам являлась даже отличительной чертой большевизма. Слово “лидер”… употреблялось обычно в ироническом тоне…» Первоначально и слово «ленинцы», по свидетельству Богданова, применялось лишь их противниками – как уничижительная характеристика политического течения в социал-демократии, но по мере роста авторитета Ленина стало использоваться для самоназвания и самими большевиками. (И, как мы уже видели в этой книге, даже в 1917 году не все большевики готовы были признать себя «ленинцами».)

Авторитарность, по мнению Богданова, развивалась и в других партиях, что проявлялось в прославлении вождей. Особенно автор выделял культ Г. В. Плеханова, создававшийся сторонниками «отца русского марксизма», подчеркивал он и склонность народников создавать культы своих вождей, которую объяснял влиянием укорененных традиций крестьянства, испытавшего «многовековое авторитарное воспитание». О «буржуазных» партиях Богданов в своей статье почти не писал, но наличие у них «авторитарности» не подвергал сомнению. Свержение монархии не привело к уничтожению «авторитарности»: «То, что свергнуто политически, продолжает жить культурно…» Автор формулировал неотложную задачу: «Большинству наших социалистов по имени и программе надо еще стать хотя бы демократами по методам мышления. <…> Культурная революция необходима».

Содержание статьи можно кратко изложить так: свержение авторитарного политического строя было произведено различными силами, которые декларировали свою приверженность демократическому идеалу, но оставались носителями авторитарной, «вождистской» политической культуры. Это создавало условия для регенерации – на новых идеологических основаниях – авторитарной политической системы, в центре которой будет воздвигнут культ вождя партии и государства. Взгляды Богданова кажутся провидческими. По крайней мере, многие авторы описывали (и описывают) последующую историю России как приспособление политической идеологии к глубинным структурам традиционной политической культуры. Правда, они чаще пишут о непосредственном, хотя и скрытом влиянии авторитарно-патриархальной монархической традиции[1219], Богданов же указывал на авторитарную политическую культуру российских партий, в том числе и всех левых партий.

Статья в «Новой жизни» вызвала отклик со стороны главной газеты социалистов-революционеров, автор которой, разумеется, не признавал, что народники изначально были предрасположены к «авторитарности», но вопрос о вождях считал актуальным, «острым». Обсуждение идей Богданова эсеровский автор использовал для критики своих оппонентов, отмечая ту легкость, «с которой у нас образуются партии отдельных лиц – партия ленинцев, партия плехановцев». Пафос же статьи Богданова он разделял, а ее вывод сочувственно цитировал: «То, что свергнуто политически, продолжает жить культурно…»[1220] Эсеровский автор не сомневался в необходимости «культурной революции», «демократизирующей» политический стиль социалистов.

Богданов не упоминал в своей статье Керенского, но весьма вероятно, что, работая в мае 1917 года над этим текстом, философ думал о складывающемся как раз в то время культе «вождя революционной армии». Можно предположить, что и автор эсеровского издания без энтузиазма следил за формами прославления своего товарища по партии (по крайней мере, осторожное отношение к культу Керенского уже в это время было присуще некоторым социалистам-революционерам).

В этой книге я уже приводил примеры репрезентаций Ленина и Чернова, пытаясь показать, что прославление своих лидеров большевиками и эсерами нередко было реакцией на действия противников. Схожие приемы использовали и другие политические силы. Например, 27 марта 1917 года на VII съезде конституционно-демократической партии известный философ князь Е. Н. Трубецкой так прославлял П. Н. Милюкова:

Когда мы видим у дверей врага, когда мы видим у дверей анархию, вот тогда-то мы и объединяемся. В единой национальной мысли, в едином национальном чувстве объединяемся вокруг тех национальных вождей, которые служат выразителями этой мысли. Вот, господа, причина, вот истолкование тех аплодисментов, которые слышал дорогой Павел Николаевич.

Господа, все на местах внимательно следили за шагами этого доблестного вождя партии народной свободы. Мы не могли усмотреть в них ни единой ошибки.

Князь Трубецкой прямо указывал, что именно действия политического врага, которые он описывал как агрессивные, заставляли кадетов объединяться вокруг «вождя» и прославлять его. Для левых социалистов «Милюков-Дарданельский» в это время стал фигурой, олицетворяющей российский империализм, и кадеты решительно выступили в защиту своего лидера. В упомянутой речи Трубецкой еще несколько раз назвал Милюкова «вождем» и «знаменосцем». Приветствие в адрес партийного лидера было встречено «бурными аплодисментами», которые переросли в «продолжительную овацию»[1221].

Представители студенческих организаций кадетов на партийных форумах именовали Милюкова «нашим старым испытанным борцом, нашим лидером», клялись в верности партийному знамени и лидеру, «который держит в руках это знамя, пронесет его, несмотря ни на какие опасности и препятствия». Речи заканчивались призывами: «…да здравствует наш Центральный Комитет, да здравствует наш вождь, наша слава и наше знамя – Павел Николаевич Милюков», и эти призывы делегаты съезда встречали аплодисментами[1222].

Показательны не только сами приветствия лидера, но и описания их в кадетской печати. Один из репортеров так представил своим читателям прибытие Милюкова на партийный съезд: «Все члены съезда и многочисленная публика на хорах встают и устраивают вождю и лидеру партии шумную овацию. К аплодисментам присоединяются и все члены президиума и докладчик»[1223]. Милюков занимал в руководстве кадетов особое положение, однако вряд ли эту партию можно назвать «вождистской», хотя, как мы успели убедиться, язык «вождизма» использовался ее видными представителями. Разные кадеты имели различные представления о тактике прославления лидера, да и отношение к Милюкову у них могло различаться, но стиль подобных приветствий не вызывал возражений, а партийная пресса описывала поддержку вождя именно так[1224].

Суждение Богданова о «вождизме» сторонников Г. В. Плеханова подтверждается и источниками 1917 года. Возглавляемая последним группа «Единство», объединявшая социал-демократов крайних оборонческих взглядов, была малочисленна, и авторитет «отца русского марксизма» являлся для нее особенно важным политическим ресурсом. Сторонники называли Плеханова «мудрым вождем», «любимым вождем российской социал-демократии», «великим вождем и поборником классовых интересов пролетарского мира»[1225]. Именовали его и «учителем русской социал-демократии», «дорогим учителем»[1226].

Традиция прославления партийных вождей сказалась и на развитии политического языка в 1917 году. Радикальная антимонархическая революция табуировала риторику и символику монархии, хотя в скрытой, порой неосознанной форме они продолжали использоваться (мы видели это и на примере Керенского, которого его сторонники сравнивали с «солнцем»). Через некоторое время образованные современники уже перестали фиксировать упоминания простолюдинов о «демократической республике с хорошим царем». Актуальным стал поиск новых образов персонификации политического руководства, новых форм репрезентации политических лидеров. И тот арсенал средств прославления, укрепления авторитета партийных вождей, о котором писал Богданов, оказался востребован.

После свержения монархии получила развитие и другая традиция. Слово «вождь» в политическом языке дореволюционной России часто применялось по отношению к высшим военным руководителям, командующим разного ранга. Императора, возглавлявшего вооруженные силы, называли «державным вождем», а в годы мировой войны верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич именовался «верховным вождем». Культ верховного главнокомандующего должен был способствовать поддержанию и укреплению культа императора, но на деле начал с ним конкурировать. Повышающийся политический статус «верховного вождя» явился одной из причин смещения великого князя в августе 1915 года – верховным главнокомандующим стал сам Николай II, опасная для режима конкуренция «державного» и «верховного» вождей была устранена[1227].

Вождями именовались и другие полководцы – главнокомандующие фронтами, командующие армиями. Применительно же к военным администраторам, пусть и высокого ранга, этот термин употреблялся нечасто. Например, военный министр до революции, насколько можно судить, такого обращения не удостаивался.

В этом значении слово «вождь» употреблялось и после свержения монархии. Однако теперь к военным «вождям» предъявлялись дополнительные требования, возникали новые критерии оценки их деятельности. Газета социалистов, например, подвергала сомнению право генерала М. В. Алексеева быть настоящим «вождем русской революционной армии», ибо консервативные политические заявления полководца противоречили такой оценке[1228]. Соответственно, некоторые военачальники для подтверждения своей лояльности использовали различные элементы революционной политической культуры, демонстрировали свой «демократизм», что укрепляло их статус «вождя». Сам образ военного вождя политизировался. Когда важный пост командующего Петроградским военным округом занял после свержения монархии генерал Л. Г. Корнилов, то, хотя генерал и возглавил тыловой военный округ, а не фронтовое соединение, печать стала именовать его «вождем народной армии»[1229]. Такая характеристика была невозможна до свержения монархии. Доказательствами же «народности», а то и «демократизма» военного вождя служили «простое» происхождение генерала, его «простая» манера поведения, умение говорить с солдатами «простым» языком. Впоследствии, когда Корнилов заявил о своих претензиях на роль общенационального, «народного» вождя, он и рассматривался прежде всего как политический лидер, а военная составляющая его характеристики даже отходила иногда на второй план: «Генерал Корнилов не может быть смещен, поскольку является настоящим вождем народа», – заявил, например, Совет Союза казачьих войск в начале августа 1917 года[1230]. Подразумевалось, что «настоящий вождь народа» противопоставляется деятелям, которые претендуют на этот статус без должных к тому оснований.

Если в политической культуре социалистических партий авторитаризм присутствовал порой в скрытой форме, прикрывавшейся антиавторитарной идеологией, то традиция прославления военных вождей, политизированная и «демократизированная» после Февраля, была изначально авторитарной.

Эти источники наряду с культом «борцов за свободу», ставшим важнейшим элементом революционной политической культуры, использовались при конструировании репрезентаций лидеров национального масштаба. М. В. Родзянко, первоначально многими воспринимавшийся как главный деятель переворота, описывался в качестве «первого гражданина России», порой его именовали «вождем». Однако образы Керенского довольно быстро затмили образы Родзянко и других претендентов на роль вождя переворота. Именно харизматичный «революционный министр», а не, к примеру, глава Временного правительства князь Г. Е. Львов стал олицетворением Февраля.

Образ «вождя демократии», создававшийся уже после Февральских дней, в мае получил новый импульс к развитию: Керенский, ставший военным министром, был провозглашен «вождем революционной армии». В июне же, в связи с началом наступления, были найдены риторические приемы, символы, ритуалы, оформлявшие культ уникального вождя-спасителя, ставшего символом революционной страны. Другие деятели – лидеры политических партий и военачальники – также именовались в различных текстах этого периода «вождями», а иногда и претендовали на данный статус, но они не воспринимались как руководители «всего народа» и до определенного времени не могли конкурировать с Керенским. Лишь после того, как генерал Корнилов стал верховным главнокомандующим, он и его сторонники смогли бросить Керенскому вызов, оспаривая его статус уникального вождя и подвергая сомнению его образ «вождя революционной армии».

Это не значит, что культ Керенского в 1917 году можно сопоставить как социально-политический институт с установившимися позднее культами Ленина, Троцкого и тем более Сталина. Но важнейшие культурные формы прославления «вождя народа» и использования его авторитета были выработаны уже в марте – июне 1917 года, а впоследствии востребовались при создании других революционных культов, в том числе и культов советских вождей и даже белых лидеров.

При конструировании культа Керенского использовались разные традиции.

Репутация «борца за свободу» была необычайно важна для легитимации многих политических лидеров – в этом отношении Керенский не стал исключением. Однако его жизненный путь привлекал особое внимание издателей и читателей: ни один другой деятель той поры не мог похвастаться таким количеством брошюр, посвященных его биографии. Репутация «народного трибуна», боровшегося со «старым режимом», слава «пророка», провозглашавшего грядущий крах монархии, – все это подтверждало статус вождя. В целом же при описании биографий разных политиков революционной поры использовались схожие приемы, порой – одинаковые риторические обороты, разработанные поколениями участников освободительного движения. И Керенский, и некоторые другие политические лидеры эпохи революции характеризовались как «борцы за свободу», а их пригодные к политическому употреблению жизнеописания представали частью сакрализованной истории освободительного движения, истории, которая становилась основой политики памяти революционной России.

Вступление Керенского во Временное правительство в качестве министра юстиции потребовало поиска особых форм репрезентации власти. Образы «министра народной правды», «демократического министра» диктовали необходимость использования новой риторики, новых, «демократических» жестов и ритуалов. Керенский отвергал те предлагавшиеся ему образы, которые открыто напоминали собой «старый режим», хотя впоследствии это не спасло его от критиков, сравнивавших поступки революционного министра и последнего царя.

Особая атмосфера «праздника революции», казавшаяся всеобщей эйфория по поводу свержения монархии породили своеобразный политический стиль, ярким выражением которого стали публичные выступления Керенского. В них переплетались элементы политической традиции революционного подполья, публичной политики эпохи Государственной думы и художественной культуры Серебряного века, испытавшей на себе воздействие ницшеанства. Впоследствии многим мемуаристам, писателям и историкам это сочетание казалось эклектичным, неестественным, пошлым. Да и весь революционный энтузиазм мартовских дней, проявлявшийся в эмоциональной эстетизации политики, порождал задним числом немало критических и иронических замечаний. Однако в условиях той поры такое массовое воодушевление представляло собой колоссальный политический ресурс, и «театральные» выступления Керенского, репрезентации, вполне адекватные восторженному настроению и политической культуре его аудитории, позволяли политику провоцировать, оформлять, усиливать, направлять и использовать в своих целях этот энтузиазм.

Многое в действиях Керенского определялось расстановкой основных политических сил. За ним не стояла какая-либо большая политическая организация, даже в «своей» партии социалистов-революционеров он не находил всеобщей и полной поддержки. Поэтому судьба «революционного министра» зависела от прочности коалиции умеренных социалистов и либералов, которая на языке той поры, отражавшем культурную гегемонию социалистов, именовалась соглашением «демократии» и «буржуазии». Это объединение – оно также называлось объединением всех «живых сил» страны – не только вполне соответствовало принципиальным убеждениям Керенского, желавшего предотвратить гражданскую войну, продолжая участвовать в мировой войне, но и отвечало его тактическим политическим интересам: вне коалиции, в центре которой находился бы он сам, Керенский не имел шансов быть лидером национального масштаба. Соответственно, он постоянно стремился создавать, поддерживать, воссоздавать данную коалицию, что влияло на его репрезентации, на оформление образа вождя.

Керенский, бывший одновременно и членом Временного правительства, и товарищем (заместителем) председателя Исполкома Петроградского Совета, занимал политическую позицию, которая помогала ему решать эту задачу – создания и воссоздания соглашения «буржуазии» и «демократии» в условиях нестабильной ситуации двоевластия. Положение министра на правом фланге умеренных социалистов, готовых сотрудничать с «буржуазией», т. е. с либеральными политиками, также этому способствовало. Наконец, опыт объединения различных оппозиционных сил, который Керенский приобрел во время мировой войны и в дни Февраля, тоже был очень важен. Однако выгодная политическая позиция сама по себе не гарантировала успеха в деле строительства коалиции. Эта задача требовала постоянных и энергичных усилий, новых инициатив, оперативного реагирования на опасные и неожиданные вызовы. Предполагала она и корректировку репрезентации лидера, которая менялась в соответствии с актуальными вопросами поддержания и воссоздания коалиции. Позиция «примирителя» всех «живых сил» нашла некоторое отражение в репрезентациях Керенского и в их восприятии, однако она не доминировала в системе образов вождя народа. В то же время политическая тактика, частью которой была и тактика репрезентации популярного министра, постоянно определялась этой актуальной политической задачей. Уникальная политическая позиция революционного министра создавала ему репутацию человека незаменимого, а это было важным условием для складывания его харизмы.

Задача политического объединения представляла трудность еще и оттого, что Керенский не имел сильных и убежденных сторонников среди основных лидеров политических партий, хотя и находил важных союзников на некоторых этапах (особое значение для него имела помощь авторитетного лидера меньшевиков, И. Г. Церетели, который обеспечивал Керенскому поддержку со стороны многих влиятельных умеренных социалистов). Между тем уже в марте Керенский порой действовал без оглядки на руководителей Петроградского Совета и в то же время открыто бросал вызов лидеру конституционных демократов П. Н. Милюкову. Так поступать он мог потому, что его влияние и вне круга новой политической элиты, его авторитет у политизирующихся масс, был необычайно высок. Для «мартовских» эсеров, для новобранцев иных политических партий – включая даже некоторых новых членов партии большевиков – он являлся наиболее известным и влиятельным, популярным и ярким вождем Февраля. Еще бóльшим было влияние Керенского на беспартийных делегатов всевозможных Советов и комитетов, и неоднократно он успешно обращался к ним через голову партийных вождей, хотя это и не способствовало установлению хороших отношений с лидерами умеренных социалистов. Данные обстоятельства следует учитывать при оценке роли политического масонства в карьере Керенского: влияние тайной организации необходимо принимать в расчет, оно требует и дальнейшего изучения, однако воздействие революционного министра на политическую элиту определялось прежде всего не закулисными соглашениями, а его авторитетом у «улицы», что проявилось уже в дни Февраля. Этот ресурс популярного публичного политика не могли игнорировать ни лидеры «буржуазии», ни вожди «демократии»: хотя и у тех и у других нарастал список своих претензий к любимцу революции, предъявлять их ему открыто они в то время еще не решались.

Авторитет Керенского подвергся серьезным испытаниям во время Апрельского кризиса – обстоятельства публикации «ноты Милюкова» могли привести к политической изоляции революционного министра: и умеренные социалисты, и либералы подозревали его в нелояльности. В этой ситуации он совершил важный маневр – неожиданно произнес одну из наиболее, как оказалось, известных своих речей, в которой употребил образ «взбунтовавшихся рабов», позволивший использовать, политически оформить те настроения тревоги, что нарастали в обществе. В результате Керенский существенно повысил свой авторитет (хотя и это выступление не улучшило его отношений с лидерами умеренных социалистов), выход из кризиса был найден при активном участии популярного министра и на условиях, особенно выгодных именно ему. Эта речь укрепила и его статус вождя: оратор использовал распространенное в те дни чувство тревоги для пробуждения новой волны энтузиазма, обосновав свой статус образцового гражданина, «великого гражданина», предводителя и вдохновителя «свободных граждан», противостоящих «взбунтовавшимся рабам».

Создание коалиционного Временного правительства в мае существенно укрепило влияние Керенского: он не только занял важный пост военного и морского министра, но и увеличил свою популярность. Сложная, в конечном итоге недостижимая задача создания в вооруженных силах «дисциплины долга», основанной на сознательности «солдата-гражданина», требовала соглашений между генералами и усиливающими свое влияние членами войсковых комитетов разного уровня. А это, в свою очередь, диктовало необходимость корректировки репрезентации главы военного и морского ведомств. Опираясь на уже разработанные, популярные и известные образы «борца за свободу» и «демократического министра», Керенский, милитаризовал свой облик, свой стиль, свои выступления, создавая образ «вождя революционной армии». Этот образ стал важным инструментом пропагандистской подготовки Июньского наступления российской армии, и различные сторонники наступления внесли свой вклад в разработку нового образа и его распространение.

Между тем подготовка активных боевых действий на фронте способствовала и мобилизации противников военного министра – большевиков, части левых социалистов, анархистов. Важными инструментами такой мобилизации послужили негативные образы Керенского – для многих солдат именно военный министр стал олицетворением ненавистного для них наступления. Впервые «революционный министр» оказался объектом массированных пропагандистских атак: оформляя эти настроения, противники Керенского начали активно создавать галерею его негативных образов, подвергая критике и политический курс министра, и его политический стиль.

Но именно пропагандистские нападки на Керенского способствовали консолидации широкой и разнородной коалиции наступления, которое поддерживали генералитет, деловая элита, либералы и значительная часть умеренных социалистов. В разной степени и разным образом стремились они укрепить авторитет военного министра, служившего олицетворением подготавливаемой военной операции. У некоторых участников этой коалиции были свои претензии к Керенскому, однако они откладывали его критику, понимая, что прославление военного министра способствует пропагандистской подготовке наступления. В такой ситуации получили развитие и распространение новые положительные образы вождя. Некоторые же предлагавшиеся тогда образы воспринимались современниками совершенно по-разному: так, сравнение военного министра с Наполеоном одних возмущало, а у других пробуждало надежды на восстановление порядка в стране.

Впрочем, коалиция поддержки наступления не была прочной: умеренные социалисты, доминировавшие в руководящих органах меньшевиков и эсеров, нередко противостояли консерваторам, либералам и правым социалистам (особенно заметной была полемика между центральными печатными органами конституционных демократов и социалистов-революционеров – газетами «Речь» и «Дело народа»). Различные участники этих дискуссий стремились привлечь Керенского в качестве своего союзника, ссылались на его авторитет, предлагали собственные трактовки образа вождя и критиковали соответствующую тактику оппонентов. Он же лавировал, не спешил занимать определенную позицию, а порой в разных аудиториях давал разные политические оценки. Такая ситуация приводила к тому, что военного министра по-своему прославляли и «слева», и «справа», вследствие чего галерея его положительных образов становилась все более разнообразной.

Еще во время подготовки наступления и в особенности после 18 июня Керенский представляется дружественной ему пропагандой не только как вдохновитель, но и как «герой наступления». Образ «героя», «героя революции», использовавшийся при описании министра еще в марте, получал новые патриотические смыслы. На фоне же восторженных пропагандистских сообщений зарождались слухи о том, что Керенский с красным знаменем в руках ведет в бой полки революционной армии под огнем врага.

Образ «героя» был необычайно важен для становления харизмы Керенского. Он и раньше представлялся как «пророк», революционер-аскет, как уникальный и незаменимый политик, как «последняя надежда» страны, как вождь-спаситель. Однако торжества по случаю первых побед российской армии в июне явились уже знаком становления культа «великого вождя», Керенский начал изображаться и восприниматься в качестве символа революционной России. Культурные формы, необходимые для описания харизмы революционного лидера, были найдены. Этот культ вождя стал важным политическим ресурсом, который затем использовался во время Июльского кризиса, когда большевики и их политические союзники бросили вызов власти Временного правительства.

На разных этапах разные силы участвовали в разработке и тиражировании образов Керенского.

Исследователи, рассуждая о культах вождей, задаются вопросом о главных творцах этих культов. Нередко полагают, что они создавались преимущественно «сверху» – политическими, деловыми и культурными элитами, которые, используя важные политические ресурсы, прежде всего ресурсы государственного аппарата, внедряли культы вождей в массы. Порой же высказывается и иная точка зрения, даже применительно к утвердившимся и «застывшим» культам советского времени: «Культ Сталина вырастал снизу общества и поддерживался сверху», – писал А. А. Зиновьев, внимательный современник и пристрастный исследователь коммунизма[1231]. Вряд ли с этим суждением можно согласиться: культ Сталина создавался мощным государственно-партийным аппаратом пропагандистского и организационного воздействия, а противостоящие ему усилия подавлялись органами безопасности, что не исключало и индивидуальных инициатив по прославлению вождя со стороны искренних сталинистов. Однако подобные упрощающие, одномерные пространственные метафоры «верхов» и «низов», используемые в научной литературе неоправданно часто, попросту недостаточны для описания такого сложного явления, как культ вождя. И уж совсем неприменимы они для описания эпохи революции и Гражданской войны, когда эти культы только складывались. Культ Керенского прежде всего был следствием политических конфликтов разного уровня и разного характера, в том числе и конфликтов на микроуровне. Стороны, задействованные в этих конфликтах, стремились укрепить свой собственный авторитет, для чего и участвовали в акциях, направленных на легитимацию и делегитимацию вождя революции, принимая и отвергая, тиражируя, развивая и изобретая его различные образы.

Сам «революционный министр» являлся творцом своих образов. Особая политическая и эмоциональная атмосфера начального этапа революции была адекватна стилю его репрезентации, его ораторской манере. Пресловутый «политический импрессионизм» Керенского сыграл свою роль, однако «министр революционной театральности» действовал не только как талантливый импровизирующий актер и режиссер, но и как опытный и расчетливый импресарио. Министр умел использовать ведущие периодические издания Петрограда и Москвы: он мастерски создавал информационные поводы, интересные для читателей газет, находил время для общения с влиятельными журналистами, редакторами и издателями. При помощи Керенского был реализован ряд издательских проектов, прославлявших «вождя народа».

«Революционного министра» безоговорочно и постоянно поддерживали небольшие политические группы умеренных социалистов и демократов. Ближе всего ему были трудовики, народные социалисты, некоторые меньшевики-оборонцы и в особенности правые социалисты-революционеры, группировавшиеся вокруг петроградской газеты «Воля народа». (Влияние последних в партии эсеров было не слишком велико, но здесь очень важное значение имело то, что Керенского поддерживали некоторые ветераны революционного движения, и прежде всего такой «воленародовец», как Е. К. Брешко-Брешковская.) Эти группы получали финансовую помощь при содействии Керенского и его окружения, что позволяло им вести пропаганду с изрядным размахом. И, как уже отмечалось, бóльшая часть биографий, прославлявших вождя в 1917 году, была издана народниками, прежде всего правыми эсерами, – стиль прославления героев, мучеников и вождей, созданный народниками, отразился на содержании этих биографий.

В то же время некоторые политические союзники Керенского, одобряя его курс, сдержанно относились к созданию его культа. Примером может служить позиция Г. В. Плеханова. Руководимая им газета «Единство» представляла взгляды марксистов-оборонцев, для которых даже меньшевистская партия была чрезмерно левой. «Единство» поддерживало коалицию с «буржуазией» и наступление российской армии, но политический стиль Керенского был для сторонников Плеханова неприемлем – популярный министр не описывался ими как «вождь». Однако группа «Единство» и лично Плеханов активно участвовали в манифестациях, посвященных началу наступления российской армии, прославляя тем самым и его организатора. «Отец русского марксизма», сам воспринимавшийся своими сторонниками как «вождь» и «учитель», фактически способствовал строительству культа Керенского, которого «вождем» не считал.

Некоторые же оппоненты Керенского «справа» становились на время его тактическими союзниками: исходя из своих интересов, они прагматически использовали образы революционного вождя, помогая укреплению авторитета министра и утверждению его культа. Это можно сказать и о некоторых либеральных и консервативных политиках и влиятельных периодических изданиях, и об армейских и флотских офицерах, адмиралах и генералах. В одних случаях они принципиально поддерживали его действия, прежде всего подготовку наступления. В других – стремились укрепить собственную власть, ссылаясь на авторитет популярного и влиятельного политика. Генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов, Д. Г. Щербачев и другие военачальники некоторое время публично прославляли Керенского: ссылки на его авторитет должны были послужить укреплению дисциплины в армии и, соответственно, упрочению их власти. В этом отношении не были исключениями и адмирал А. В. Колчак и генерал Л. Г. Корнилов – будущие вожди Белого дела тоже внесли вклад в создание культа революционного вождя, для достижения своих целей опираясь на авторитет популярного министра и используя элементы революционной традиции. Среди видных предпринимателей, предоставивших Керенскому финансовую поддержку, был и А. И. Путилов, который своими публичными заявлениями также укреплял авторитет министра.

Репутацию вождя революционной армии Керенский основывал на поддержке со стороны героев российской армии: восторженные обращения к нему ветеранов-фронтовиков, георгиевских кавалеров служили символом того доверия, которое армия должна была оказывать министру. Такая тактика укрепления авторитета использовалась и до революции, применялась она и другими политическими лидерами. Однако преподнесение боевых наград военному министру в мае 1917 года было беспрецедентным, оно укрепляло его репутацию «вождя» и «героя» авторитетными свидетельствами, что было важной предпосылкой для утверждения его харизмы.

Свою лепту в создание культа Керенского внесли и известные писатели, режиссеры, ученые, художники. Одни выступали с соответствующими публичными заявлениями, другие прославляли вождя своими произведениями. Ф. Д. Батюшков, В. Г. Богораз-Тан, А. С. Бухов, С. А. Венгеров, З. Н. Гиппиус, Марк Криницкий (М. В. Самыгин), А. И. Куприн, С. А. Кусевицкий, Лидия Лесная (Л. О. Шперлинг), Д. С. Мережковский, Вас. И. Немирович-Данченко, Вл. И. Немирович-Данченко, П. А. Оленин-Волгарь, А. С. Рославлев, М. В. Рундальцов, Б. В. Савинков, К. С. Станиславский, Н. С. Тихонов, Д. В. Философов, М. И. Цветаева находили новые слова и образы для описания вождя; авторитет политика подтверждался и авторитетом знаменитостей. Они делали это с разной степенью таланта и с разной убежденностью, их выступления имели разный общественный резонанс.

Прославляя Керенского, деятели русской культуры руководствовались и столь же разными причинами. Одни искренне поддерживали его политический курс. Другие были увлечены модным политиком. Третьи азартно старались помочь «своему» представителю в мире большой политики: давние дружеские и родственные узы связывали Керенского с различными группами и кружками радикальной и либеральной интеллигенции. Наконец, не следует сбрасывать со счета и материальные интересы: Керенский в это время «хорошо продавался», политизированное общество готово было платить за образы своего кумира и за тексты, посвященные ему, нарасхват расходились также значки, открытки и портреты с изображением вождя, его бюсты. В некоторых случаях имел место и прямой политический заказ со стороны пропагандистских изданий, редакции которых желали сослаться на мнение того или иного знаменитого автора и привлечь таким образом читателей.

Однако сравнение текстов авторитетных авторов и рядовых участников событий не всегда дает основание противопоставлять «высокую» культуру элиты и «низкую» культуру масс – нередко они были носителями одной авторитарной политической культуры. И представители образованных «верхов», и малограмотные «низы» порой не видели возможности дальнейшего политического развития страны без укрепления власти уникального вождя-спасителя и находили смысл в его прославлении, хотя использовали для этого разные слова и образы. Между малограмотными фронтовиками и утонченными представителями Серебряного века было много общего: они по-разному описывали свои политические предпочтения, но оставались в поле влияния той авторитарной «вождистской» политической культуры, о которой говорил Богданов.

Многие оценки в адрес Керенского и многие его образы рождались не после долгих раздумий в тиши кабинетов, а как непосредственная реакция активистов разного уровня на быстро менявшуюся политическую обстановку. В мае и июне 1917 года образы Керенского использовались и в ходе многообразных конфликтов, прежде всего в процессе политической борьбы вокруг наступления. Если в одних случаях конфликты оформлялись как борьба «за» Керенского или «против» него, то в других – бывало и так – все противостоящие стороны пытались использовать авторитет влиятельного политика, приписывая Керенскому выгодные для них действия или слова, порой совершенно немыслимые. Само по себе это служит показателем того огромного авторитета, которым военный министр пользовался.

Вместе с тем все чаще для большевиков, левых социалистов, анархистов, пацифистов, для беспартийных противников наступления Керенский становился олицетворением врага. Подобные разнообразные пропагандистские атаки противников Керенского заставляли и его убежденных сторонников, и временных союзников выступать в защиту военного министра, забывая на время о собственных претензиях к нему. В ходе этих напряженных конфликтов рождались новые образы и слова. Таким образом, и политические противники Керенского косвенно влияли на становление культа вождя.

Особенно важным для создания этого культа было политическое противостояние в вооруженных силах. Репрезентации Керенского, его образы и жесты, конфликты вокруг военного министра, связанные с подготовкой и осуществлением наступления, способствовали повышению политической образованности и сплочению членов войсковых комитетов разного уровня, авторитет которых он желал укрепить. Появление культа Керенского и формирование многочисленного «комитетского класса», сыгравшего огромную роль в судьбах страны, были неразрывно связаны друг с другом. Это создавало принципиально новую политическую ситуацию в стране. Хотя члены войсковых комитетов придерживались разных взглядов, а большая их часть не принадлежала к какой-либо партии, в целом они были настроены оборончески и по сравнению с представителями Советов были более умеренными (первоначально тон среди них задавали правые меньшевики и эсеры). Авторитет Керенского в войсковых комитетах был необычайно высок, а его риторика, его репрезентации влияли на политический стиль комитетчиков, которые, копируя «вождя революционной армии», цитируя и прославляя его, вносили немалый вклад в формирование его культа. Утопический проект создания армии, состоящей из «солдат-граждан», в политическом отношении не был безуспешным: «демократизированные» вооруженные силы оказались совершенно не приспособлены для ведения современной войны, но могли сокрушить любого «внутреннего врага» нового режима. Керенский получил в свое распоряжение мощный политический ресурс сети влиятельных организаций. Располагая авторитетом «вождя народа» и опираясь на поддержку войсковых комитетов, он мог противостоять и атакам левых на Временное правительство в июле, и действиям Корнилова в августе.

При создании культа вождя сам Керенский, его сотрудники, сторонники и союзники использовали разнообразные источники.

Многие элементы культа вождя задолго до 1917 года получили развитие в системе политической культуры революционного подполья, а в 1917 году применялись при обосновании авторитета вождей различных политических партий. Культ «борцов за свободу», распространявшийся на политических лидеров, становился важным ресурсом легитимации в условиях революции. Необычайно важным было и то обстоятельство, что риторика и символика революционного подполья нередко использовались противостоящими политическими силами. Тем самым подтверждалась их особая, сакральная роль как ресурса легитимации: различные стороны боролись за этот ресурс, что подтверждало его ценность.

Вместе с тем культ Керенского вбирал и важные элементы иных традиций. Хотя революционные символика и риторика доминировали в этом процессе культурно-политического творчества, но в нем ощущаются и опыт патриотической мобилизации эпохи Первой мировой войны, и – в скрытой форме – монархическая патриотическая традиция, прежде всего традиция императорской армии, подчиненной «державному вождю» и ведомой военными вождями-главнокомандующими. Соединение революционной и военной традиций было особенно важно для решения актуальных политических задач, в первую очередь – для подготовки наступления.

Опыт культурного творчества весны – лета 1917 года имел необычайное значение для последующей эпохи. Многие культурные формы прославления «вождя народа», найденные в этот период, впоследствии были взяты на вооружение, переработаны и развиты большевиками. Советскому политическому языку предшествовал язык протосоветский, а большевистский язык был первоначально особым диалектом языка революционного (это облегчало затем задачу «говорения по-большевистски»)[1232]. Подобный революционный язык, в разработке которого большое участие приняли Керенский, его сотрудники и сторонники, был в 1917 году весьма распространен – порой его использовали и некоторые будущие вожди Белого движения, что тогда укрепляло их статус, делало этих людей известными стране, что повлияло на их судьбу и последующую репрезентацию.

По мнению некоторых исследователей, культ вождя невозможно представить без поддержки со стороны развитых государственных институтов, контролируемых создателями соответствующего культа. Я. Плампер отмечает: «…современные культы личности возникают лишь в закрытых обществах. Публичная сфера в таких обществах чрезвычайно ограничена, что делает практически невозможным распространение посредством СМИ критики в адрес культа вождя и создание конкурирующих культов. Большинству закрытых обществ присущ высокий уровень насилия со стороны государства, и политический культ личности обычно необходим для определения взаимоотношений между правителем и подданными»[1233].

Подобный подход позволяет понять функционирование развитого культа вождей: образы Муссолини и Гитлера, Сталина и Ленина, образы, жившие в массовом сознании, невозможно представить без аппаратов массовой пропаганды и массового организационного воздействия, поддерживались они и аппаратом террора. Однако эта интерпретационная модель упускает из виду генезис культурных форм, необходимых для возникновения культа вождя: важные образы и тексты, распространявшиеся впоследствии мощной государственно-партийной машиной, создавались в условиях остроконкурентной политической борьбы – это было присуще культам Ленина, Гитлера и Муссолини, а культ Сталина уже опирался на довольно развитые культы Ленина и Троцкого. И в данном отношении многомерные процессы культурного и политического творчества, процессы, протекавшие в 1917 году, оказали немалое воздействие на советскую – и постсоветскую – политическую культуру.

Важно отметить, что в 1917 году культ вождя как форма персонификации власти не подвергается особой критике (статья А. Богданова, критикующая авторитарные тенденции различных социалистических партий, создающих культы своих вождей, является скорее исключением). Одни оппоненты Керенского критиковали его политический курс, другие – его политический стиль, нередко Керенского считали неудачным кандидатом на роль «вождя народа», порой его именовали ложным вождем. Однако сама потребность в сильном политическом вожде сомнению не подвергалась: под вопрос ставилась легитимность претензий кандидата на роль вождя, но не принципы легитимации через прославление вождя. В 1917 году один из публицистов так описывал вопросы, мучившие граждан России: «Кого же слушать? И кого назвать истинным вождем? И за кем пойти?» Следовало отличать подлинного вождя от «вождей», от демагогов, которые безосновательно претендовали на подобный статус[1234]. Сам принцип вождизма под вопрос не ставился, политический выбор страны мыслился как выбор истинного вождя народа.

Носителями авторитарной политической культуры в 1917 году были люди самых разных взглядов. К их числу принадлежали и многие сторонники, и многие противники Керенского.

Иллюстрации

Дореволюционная фотография А.Ф. Керенского. Открытка. Коллекция А.С. Медякова.

Группа участников чествования историка профессора В.И. Семевского в редакции журнала «Голос минувшего». Среди присутствующих – А.Ф. Керенский (стоит 3-й справа), историк С.А. Венгеров (сидит 3-й слева). 1914, Санкт-Петербург. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

Временный исполнительный комитет Четвертой Государственной думы. Март 1917, Петроград. Сидят (слева направо): В.Н. Львов, В.А. Ржевский, С.И. Шидловский, М.В. Родзянко; стоят (слева направо): В.В. Шульгин, И.И. Дмитряков, Б.А. Энгельгардт, А.Ф. Керенский, М.А. Караулов. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

«Революция сломала эту тюрьму». Почтовая карточка. 1917.

Обложка журнала «Жизнь и суд». № 10–11. Пг., 1917.

Портрет министра юстиции Временного правительства А.Ф. Керенского. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

А.Ф. Керенский с адъютантами в Министерстве юстиции. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

А.Ф Керенский посещает одну из баз Военно-морского флота. Государственный музей политической истории России, Санкт-Петербург (ГМПИР).

А.Ф. Керенский выступает перед солдатами запасного батальона одного из гвардейских полков. Май 1917 г., Петроград. ГМПИР.

А.Ф. Керенский произносит речь у памятника поэту Й.Л. Рунебергу в Гельсингфорсе. Рисунок напечатан в финской газете «Uusi Suometar» (№ 87. 30 марта 1917, Хельсинки).

Обложка журнала «Герои дня». № 1.

Обложка журнала «Рампа и жизнь». № 22. М., 1917.

«Время – не только деньги». Шарж. Керенский: «Нет ли у Вас часов с каким-нибудь тридцатичасовым, что ли, циферблатом? По нынешнему времени да по моему министерству – с двадцатью четырьмя часами не обойдешься… Не хватает!». Рис. Н. Радлова. Новый Сатирикон. 1917. № 17. С. 13.

Министр-председатель Г.Е. Львов, верховный главнокомандующий М.В. Алексеев, военный и морской министр А.Ф. Керенский и командующие фронтами. Май 1917, Петроград. Фото Я.В. Штейнберга. ЦГАКФФД СПб.

Военный министр А.Ф. Керенский и сопровождающие его лица обходят фронт почетного караула запасного батальона полка. Май 1917, Петроград. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

Военный министр А.Ф. Керенский и сопровождающие его лица направляются к месту проведения парада запасного батальона гвардейского полка. Май 1917, Петроград. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

А.Ф. Керенский принимает рапорт командира 1-го пулеметного полка. 1917, Петроград. ЦГАКФФД СПб.

Шарж из газеты «Солдатское слово». 27 мая. Пг., 1917.

Военный и морской министр А.Ф. Керенский (в машине) принимает парад. 6 июня 1917, Царское Село. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

Военный министр А.Ф. Керенский в машине объезжает подразделения Царскосельского гарнизона. 6 июня 1917, Царское Село. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

А. Керенский и А. Брусилов. Обложка французского журнала «Le Miroir». № 189. 8 juillet. Paris, 1917.

Военный и морской министр А.Ф. Керенский посещает Северный фронт. Май 1917. Министр использует левую руку для рукопожатия. РГИА.

Немецкая почтовая открытка. А.Ф. Керенский на фронте среди членов комитета. 1917. Коллекция А.С. Медякова.

Группа рабочих и служащих Балтийского судостроительного и механического завода с А.Ф. Керенским. 1917, Петроград. Фото К. Буллы. ЦГАКФФД СПб.

«Умрем за свободу и революцию! Пойдем добывать мир для народов!..» (Речь А.Ф. Керенского к войскам 18-го июня). Обложка журнала «Нива». № 27. Пг., 1917.

Мария Леонтьевна Бочкарева перед строем батальона во время парада на Исаакиевской площади; слева – командир батальона штабс-капитан А.В. Лосков. 21 июня 1917, Петроград. Фото К. Буллы.

Г.В. Плеханов на манифестации в честь наступления русской армии. Июнь 1917.

Воззвание А.Ф. Керенского к гражданам России. Листовка. Июнь 1917. ГМПИР.

А.Ф. Керенский во время похорон казаков. Июль 1917. ЦГАКФФД СПб.

«Министр юстиции А.Ф. Керенский». Почтовая карточка. 1917. Худ. С. Кущенко.

«Государственный контролер И.В. Годнев». Почтовая карточка. 1917. Худ. С. Кущенко.

«Разъезд с товарища Керенского». Барышники. Рис. А. Хвостова. Будильник. 1917. № 21. Июнь. С. 12.

Гипсовый бюст.

Надпись: «А.Ф. Керенский, возвышенная поэзия революции». Разные ракурсы. ГЦМСИР.

Обложка журнала «Бич». 1917. Вып. 20 (Май).

«Истинно товарищеская услуга министра-социалиста другому министрусоциалисту». Рис. М. Аза. Бич. 1917. № 22. С. 8.

«Керенский – Бонапарт, или что грезится товарищу Троцкому, когда у него 40° температуры». Бич. 1917. № 23 (последняя страница).

«Сенсация!!! Гибнем!!!» Обложка журнала «Будильник». 1917. № 24.

«Св. Себастьян наших дней». Рис. В. Лебедева. Новый Сатирикон. 1917. № 25. С. 12.

«Грицько, для которого и теперь вечерныця». Рис. Ре-ми (Н.В. Ремизов). Обложка журнала «Новый Сатирикон». 1917. № 25 (Июль).

«Живой барьер». Рис. Н. Николаевского. Обложка журнала «Бич». 1917. № 30.

Жетон с изображением Керенского. ГМПИР.

«Керенский – русский Моисей». Рис. В. Лебедева. Новый Сатирикон. 1917. № 41 (последняя страница).

Портрет Керенского. Худ. И. Бродский. ГЦМСИР.

Список сокращений

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

ГМПИР – Государственный музей политической истории России

ГЦМСИР – Государственный центральный музей современной истории России

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ОЭ РНБ – Отдел эстампов Российской национальной библиотеки

РГА ВМФ – Российский государственный архив Военно-Морского Флота

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РГИА – Российский государственный исторический архив

ЦГА КФФД СПб. – Центральный государственный архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга

Примечания

1

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memoires. London; New York; Toronto; Melbourne, 1923. Vol. 2. P. 86, 114. См. также: P. 111, 128, 216–217.

2

Robien L. de. The Diary of a Diplomat in Russia, 1917–1918. London, 1969. P. 24; War, Revolution and Peace in Russia: The Passages of Frank Golder, 1914–1927. Stanford, 1992. P. 46.

3

Материалы военной цензуры хранятся в различных архивах: Российский государственный военно-исторический архив [далее – РГВИА]. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1494. Л. 14; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки [далее – ОР РНБ]. Ф. 152. Оп. 1. Д. 98. Л. 34; Российский государственный архив Военно-орского Флота [далее – РГА ВМФ]. Ф. 418. Оп. 1. Д. 5666. Л. 4.

4

См.: Оськин Д. П. Записки прапорщика. М., 1931. С. 110–111; Gourko B. War and Revolution in Russia, 1914–1917. New York, 1919. P. 326–327; Из офицерских писем с фронта в 1917 г. / Публ. Л. Андреев // Красный архив. 1932. Т. 1–2 (50–51). С. 194–210 (автором письма был И. Д. Гримм).

5

О различном понимании термина «демократия» и некоторых других см.: Колоницкий Б. И. Язык демократии: Проблемы «перевода» текстов эпохи революции 1917 года // Исторические понятия и политические идеи в России XVI – ХХ века: Сб. науч. тр. / Отв. ред. Н. Е. Копосов. СПб., 2006. С. 152–189.

6

Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 645–646.

7

Вебер М. Политика как призвание и профессия. С. 646.

8

О понятии «революция» см.: Бульст Н., Козеллек Р., Майер К., Фиш Й. Революция (Revolution), бунт, смута, гражданская война (Rebellion, Aufruhr, Bürgerkrieg) // Словарь основных исторических понятий: Избранные статьи: В 2 т. / Пер. К. Левинсон; сост. Ю. Зарецкий, К. Левинсон, И. Ширле; научн. ред. перевода Ю. Арнаутова. Т. 1. М., 2014. С. 520–728.

9

Токарев Ю. С. Народное правотворчество накануне Великой Октябрьской социалистической революции. М.; Л., 1965.

10

Tumarkin N. Lenin Lives! The Lenin Cult in Soviet Russia. Cambridge (Mass.); London, 1983 (см. на рус.: Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России. СПб., 1997); Ennker B. Die Anfänge des Leninkults in der Sowjetunion. Koeln; Weimar; Wien, 1997 (см. на рус.: Эннкер Б. Формирование культа Ленина в Советском Союзе. М., 2011); Velikanova O. Making of an Idol: on Uses of Lenin. Gottingen, 1996; Великанова О. Образ Ленина в массовом восприятии советских людей по архивным материалам. Lewinston; Queenston; Lampeter, 2001.

11

Плампер Я. Алхимия власти: Культ Сталина в изобразительном искусстве. М., 2010 (издание на англ.: Plamper J. The Stalin Cult: A Study in the Alchemy of Power. Stanford (Calif.); New Haven, 2012).

12

Маклаков В. Воспоминания: Лидер московских кадетов о русской политике, 1880–1917. М., 2006 (1-е изд.: Нью-Йорк, 1956).

13

Петроградский военно-революционный комитет: Документы и материалы / Отв. ред. Д. А. Чугаев. М., 1967. Т. 3. С. 194, 616.

14

Краткий перечень соответствующих работ А. Ф. Керенского: Дело Корнилова. М., 1918 (др. изд.: 1987, 2007); Гатчина. М., 1922 (др. изд.: 1990); Издалека: Сб. ст. (1920–1921). Париж, 1922 (др. изд.: 2007); The Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. New York; London, 1927; La revolution russe, 1917. Paris, 1928 (рус. пер.: 2005); The Crucifixion of Liberty. London; New York, 1934 (др. изд.: 1965); Russia and History’s Turning Point. New York, 1965 (нем. и фр. пер.: 1966; рус. пер.: Вопросы истории. 1990–1991; отд. рус. изд.: М., 1993, 1996, 2006).

15

Старцев В. И. Крах керенщины. Л., 1982. О Керенском В. И. Старцев писал и в других своих работах: Он же. Бегство Керенского // Вопросы истории. 1966. № 11. С. 204–206; Он же. Керенский: Шарж и личность // Диалог. 1990. № 16; Он же. Русское политическое масонство начала ХХ в. СПб., 1996; Он же. Тайны русских масонов. СПб., 2004 (последняя книга представляет собой дополненное издание монографии «Русское политическое масонство»).

16

Соболев Г. Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Период двоевластия. Л., 1973. Исследователь выпустил и подборку источников, освещающих деятельность Керенского, она снабжена предисловием, которое имеет самостоятельное научное значение: Александр Керенский: любовь и ненависть революции: Дневники, ст., очерки, воспоминания современников / Сост. Г. Л. Соболев. Чебоксары, 1993.

17

Abraham R. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. London, 1987.

18

Иоффе Г. З. Семнадцатый год: Ленин, Керенский, Корнилов. М., 1995.

19

Басманов М. И., Герасименко Г. А., Гусев В. К. Александр Федорович Керенский. Саратов, 1996; Федюк В. П. Керенский. М., 2009; Тютюкин С. В. Александр Керенский: Страницы политической биографии (1905–1917 гг.). М., 2012. А. Б. Николаев опубликовал исследование, посвященное интервью 1917 года, в котором Керенский описывал дни Февраля: Николаев А. Б. А. Ф. Керенский о Февральской революции // Клио. 2004. № 3. C. 108–116. Последняя по времени публикация этого источника: The Fall of Tsarism: Untold Stories of the February 1917 Revolution / Ed. S. Lyandres. Oxford, 2013. А. Е. Рабинович сопоставил политическую тактику Керенского и Ленина: Рабинович А. А. Ф. Керенский и В. И. Ленин как политические лидеры периода кризиса // Политическая история России XX века. К 80-летию проф. В. И. Старцева: Сб. науч. тр. СПб., 2011. С. 209–216.

20

Голиков А. Г. Феномен Керенского // Отечественная история. 1992. № 5. С. 60–73. При описании жизни Керенского автор использует материалы его фонда в Государственном архиве Российской Федерации. Для изучения «феномена Керенского» он привлекает в основном периодическую печать 1917 года. См. также публикацию писем юного Керенского, выявленных А. Г. Голиковым в архиве и подготовленных им к печати: «…Будущий артист Императорских театров»: Письма Александра Керенского родителям / Публ. А. Г. Голикова // Источник: Документы русской истории. (Приложение к журналу «Родина».) 1994. Т. 3. С. 4–22.

21

Соболев Г. Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г.

22

Wortman R. S. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Princeton (NJ), 1995–2000. Vol. 1: From Peter the Great to the Death of Nicholas I; Vol. 2: From Alexander II to the Abdication of Nicholas II (см. на рус.: Уортман Р. С. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии: В 2 т. М., 2002–2004. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I; Т. 2: От Александра II до отречения Николая II).

23

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

24

В авторитетном, во многих отношениях непревзойденном исследовании политической элиты эпохи Первой мировой войны слухи упоминаются неоднократно. См.: Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны (1914–1915). Л., 1967. С. 99, 112, 115, 116 и др. В. С. Дякин неоднократно указывал, что слухи влияли на политическую ситуацию.

25

На заседаниях Временного правительства Чернов писал статьи для партийной газеты, несмотря на призывы его союзника И. Г. Церетели принимать участие в обсуждении важных вопросов. Историк эсеров отмечал, что вместо того, чтобы писать законы, лидер партии писал газетные статьи: Radkey O. H. The Agrarian Foes of Bolshevism: Promise and Default of the Russian Socialist Revolutionaries, February to October, 1917. New York, 1958. P. 332, 333–334. Это был тот стиль политического руководства, к которому Чернов привык.

26

В своем важном исследовании О. С. Поршнева недостаточно учитывает это ограничение, когда изучает письма как источник для реконструкции сознания «низов». См.: Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 – март 1918 г.). Екатеринбург, 2000.

27

Федюк В. П. Керенский. С. 144.

28

Об обзорах печати, создававшихся разными ведомствами, см.: Жданова И. А. «Век пропаганды»: Управление информацией в условиях войны и революции в России в марте – октябре 1917 г. // Отечественная история. 2008. № 3. С. 129–136. Керенский внимательно изучал подобные обзоры – см.: Там же. С. 135.

29

На основе материалов архива Гуверовского института Стэнфордского университета (США) Керенский издал, совместно с американским историком Р. П. Броудером, сборник документов: The Russian Provisional Government, 1917: Documents / Ed. R. P. Browder, A. F. Kerensky. Stanford (Calif.), 1961. Vol. 1–3. Это одна из наиболее важных публикаций источников по истории революции. Составляя сборник, Керенский исключил из него ряд документов, неблагоприятно освещавших его собственную деятельность.

30

Об интересе к изображениям Керенского свидетельствует и то, что его портреты особенно часто печатались в периодических изданиях. Так, в 1917 году его портреты публиковались не менее чем в 32 журналах, при этом не менее 12 печатали их в двух и более номерах. Между тем портреты Милюкова публиковались в том же году в 17 журналах, Брешко-Брешковской – в 16, Гучкова – в 15, Родзянко – в 13, Чернова – в 12, Плеханова – в 8, а Ленина – в 6. См.: Русские портреты, 1917–1918 гг. / Сост. М. Г. Флеер. Пб., 1921 (репринт. изд.: М., 2010). М. Г. Флеер не смог, разумеется, просмотреть всю выходившую периодику, однако основные иллюстрированные издания были им учтены, и эти сведения дают представление о распространенности визуальных образов различных политических лидеров.

31

Различные аспекты деятельности Керенского на протяжении всего 1917 года и процессы создания и использования его образов в этот период я рассмотрел в некоторых своих публикациях: Колоницкий Б. И. А. Ф. Керенский и Мережковские // Литературное обозрение. 1991. № 3. С. 98–106; Idem. Kerensky // Critical Companion to the Russian Revolution / Ed. E. Acton, V. Iu. Cherniaev, W. G. Rosenberg. London; Sydney; Auckland: Arnold, 1997. P. 138–149 (см. на рус.: Он же. Керенский // Критический словарь русской революции: 1914–1921 / Сост. Э. Актон, У. Г. Розенберг, В. Черняев. СПб.: Нестор-История, 2014. С. 128–138); Он же. Культ А. Ф. Керенского: Образы революционной власти // The Soviet and Post-Soviet Review. 1997. Vol. 24. No. 1–2. P. 43–66; Он же. Британские миссии и А. Ф. Керенский (Март – октябрь 1917 года) // Россия в XIX–XX вв.: Сб. ст. к 70-летию Р. Ш. Ганелина / Ред. А. А. Фурсенко. СПб., 1998. С. 67–76; Он же. Культ А. Ф. Керенского: Образы революционной власти // Отечественная история. 1999. № 4. С. 105–108; Он же. Александр Федорович Керенский в его речах (1917 год) // Нестор. 2001. № 1 (5). С. 125–140; Idem. «We» and «I»: Alexander Kerensky in His Speeches // Autobiographical Practices in Russia – Autobiographische Praktiken in Russland / Eds. J. Hellbeck, K. Heller. Göttingen, 2004. S. 179–196; Он же. «Его превосходительство» «министр народной правды»: А. Ф. Керенский в политическом сознании (март – октябрь 1917 года) // Власть, общество и реформы в России (XVI – начало ХХ века): Материалы научно-теоретической конференции 8–10 декабря 2003 года. СПб., 2004. С. 341–353; Он же. Легитимация через жизнеописания: Биография А. Ф. Керенского (1917 год) // История и повествование / Ред. Г. В. Обатнин и П. Песонен. Хельсинки; М., 2006. С. 246–278; Он же. Александр Федорович Керенский как «жертва евреев» и «еврей» // Jews and Slavs. Jerusalem, 2006. Vol. 17: The Russian Word in the Land of Israel, the Jewish Word in Russia. P. 241–253; Он же. «Каторжные приказы Керенского»: К изучению большевистской пропаганды в мае 1917 г. // Новейшая история России (К 75-летию почетного профессора СПбГУ Г. Л. Соболева). СПб., 2010. С. 49–73; Idem. The Political Use of the Past: Kerensky as an inventor of political tradition // ICEES VIII World Congress: Eurasia: Prospects for Wider Cooperation. Abstracts, July 26–31, Stockholm. Stockholm, 2010. P. 56–57; Он же. А. Ф. Керенский как «первый гражданин» // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории / Ред. Б. А. Успенский, Ф. Б. Успенский. М., 2010. Вып. 2. С. 134–149; Он же. Керенский как «новый человек» и новый политик: К изучению генеалогии культа личности // Человек и личность в истории России (Конец XIX – ХХ век): Материалы международного научного коллоквиума. Санкт-Петербург, 7–10 июня 2010 года. СПб.: Нестор-История, 2013. С. 262–274; Он же. Феминизация образа А. Ф. Керенского и политическая изоляция Временного правительства осенью 1917 года // Межвузовская научная конференция «Русская революция 1917 года: Проблемы истории и историографии»: Сб. докладов. СПб., 2013. С. 93–103; Он же. «Взбунтовавшиеся рабы» и «великий гражданин»: Речь А. Ф. Керенского 29 апреля 1917 и ее политическое значение // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2014. No. 7. P. 1–51; Idem. Russian Leaders of the Great War and Revolutionary Era in Representations and Rumors // Cultural History of Russia in the Great War and Revolution, 1914–22 / Ed. by M. Frame, B. Kolonitskii, S. G. Marks, and M. K. Stockdale. Bloomington, 2014. Book 1: Popular Culture, the Arts, and Institutions. P. 27–54; Он же. Образы А. Ф. Керенского в газете «Дело народа» (март – октябрь 1917 года) // Судьбы демократического социализма в России: Сб. материалов конференции / Отв. ред. К. Н. Морозов. М., 2014. С. 202–221.

32

Единство. 1917. 14 мая.

33

Жданова И. А. «Век пропаганды». С. 140.

34

Речи А. Ф. Керенского о революции / С очерком В. В. Кирьякова «Керенский как оратор». Пг., 1917. С. 50. Это действие министра юстиции вызвало критику со стороны некоторых юристов: Керенский отдавал распоряжение служащему Министерства народного просвещения, касающееся структуры, относящейся к другому ведомству – Министерству внутренних дел. Сторонники же Керенского видели в этом действии, игнорирующем ведомственные барьеры, лишь проявление революционного духа. См.: Тан. А. Ф. Керенский. Любовь русской революции // Герои дня: Биографические этюды. Пг., 1917. № 1. С. 3.

35

Фотография обложки дела Керенского из архива полиции была опубликована. На ней видна его кличка, использовавшаяся агентами наружного слежения, – «Скорый» (см.: Жилинский В. Организация и жизнь охранного отделения во времена царской власти // Голос минувшего. 1917. № 9/10. С. 255). Утверждали, что на выбор этого кодового имени повлияли необычайно быстрые передвижения энергичного объекта наружного наблюдения.

36

См.: Л-в О. А. С. [sic. – Б. К.] Керенский под наблюдением охранки // Новая жизнь. 1917. 20 апреля. Возможно, автором публикации был упоминаемый далее в тексте О. Л. Леонидов. См. также: Царская охранка об А. Ф. Керенском // Петроградская газета. 1917. 27 июня.

37

Так, в Саратове обнаружили объемистый том документов, посвященных Керенскому (он был избран в Государственную думу от Саратовской губернии). См.: Живое слово. 1917. 12 марта.

38

Здесь и далее сведения о тиражах изданий взяты из «Книжной летописи» за 1917 год.

39

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). Пг., 1917. С. 3.

40

Речи А. Ф. Керенского. Киев, 1917. С. III–IV (1-я паг.). В тексте содержится ошибка: аресты министров начались 27 февраля, а император был арестован еще позже.

41

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. Его жизнь, политическая деятельность и речи. Пг., 1917. Подготовка текста была завершена в середине мая.

42

Кирьяков В. В. Записки депутата 2-й Государственной Думы. СПб., [1907].

43

Ганелин Р. Ш. Россия и США, 1914–1917: Очерки истории русско-американских отношений. Л., 1969. С. 371.

44

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 287–288; № 20. С. 294–297. Кирьяков был и автором предисловия к сборнику речей министра, выпущенному издательством «Солнце свободы». Издатели характеризовали Василия Васильевича как товарища Керенского по партийной деятельности. См.: Речи А. Ф. Керенского о революции / С очерком В. В. Кирьякова «Керенский как оратор».

45

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 20. С. 294.

46

Там же. С. 287; В-й В. [Кирьяков В. В.] А. Ф. Керенский. Пг., 1917. С. 3.

47

Там же. С. 36.

48

Там же. С. 35.

49

Там же. С. 16.

50

Кирьяков В. В. Дедушка и бабушка русской революции: Н. В. Чайковский и Е. К. Брешко-Брешковская. Пг., 1917.

51

Популярные биографии политических и военных деятелей этот автор продолжал публиковать и в советский период. См.: [Леонидов О. Л.] Климент Ефремович Ворошилов: Жизнь и боевая работа / Очерк О. Леонидова; под ред. С. Н. Орловского. М., 1925; Он же. М. В. Фрунзе: Биография / Предисл. Ф. Раскольникова. М., 1925; Он же. С. М. Буденный, вождь красной конницы: Материалы для биографии С. М. Буденного и истории I Конной армии / Предисл. С. М. Буденного. Л., 1925; Он же. Военкомдив Павел Бахтуров, к 60-летию со дня рождения (1889–1949). Сталинград, 1949. К историко-революционной теме Леонидов обращался и как сценарист. Он, например, написал сценарий к кинофильму «Москва в Октябре (Борьба и победа)» (1927). Также Олег Леонидович был автором сценариев к кинофильмам «Дети капитана Гранта» (1936) и «Остров сокровищ» (1937).

52

Леонидов О. Честь мундира. М., 1917; Он же. На страже мира. М., 1917.

53

Он же. Честь мундира. С. 11, 12, 24.

54

Там же. С. 16. Леонидов утверждает, что армия должна верить своему вождю и оправдать его доверие: «Русская армия и русский народ должны быть преисполнены величайшего счастья, потому что во главе их стоит лучший и первый русский свободный гражданин – Керенский, он живет верой в здравый разум и в нетронутые силы русского народа и русской армии. Наш долг – оправдать эту веру Керенского» (Там же. С. 27).

55

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. Изд. 2-е, доп. М., 1917. С. 5–6, 17.

56

Там же. С. 31, 32.

57

Там же. С. 4–5.

58

Там же. С. 8, 16, 31.

59

Там же. С. 3, 24, 25, 26.

60

Возможно, под данным псевдонимом скрывался Е. Владимирович, который был автором ряда других брошюр, изданных в то время в Одессе, однако определенно этого утверждать нельзя.

61

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. Одесса, 1917. С. 3.

62

Были напечатаны выпуски, посвященные Брешко-Брешковской, Брусилову, Кропоткину. См.: Русские портреты, 1917–1918 гг. С. 6, 7, 25.

63

Тан. А. Ф. Керенский. Любовь русской революции // Герои дня: Биографические этюды. Пг., 1917. № 1.

64

При этом автор не всегда верно излагал обстоятельства жизни Керенского. Он, например, утверждал, что тот переехал из Петербурга в Саратов (см.: Там же. С. 2). В действительности же Керенский, хотя и представлял Саратовскую губернию в Государственной думе, продолжал жить в столице.

65

Там же. С. 2, 4.

66

Там же. С. 2. Подобно многим современникам, Тан именовал убийцу В. К. Плеве – Е. С. Созонова – Сазоновым.

67

Там же. С. 3, 4.

68

Высоцкий В. Александр Керенский. М., 1917. С. 21.

69

Высоцкий В. Александр Керенский. С. 9–10, 31. Работу над текстом Высоцкий завершил, похоже, к началу августа.

70

Там же. С. 7, 11, 18, 19, 20.

71

Там же. С. 19–20.

72

Арманд опубликовала ряд брошюр, посвященных педагогике, культурной работе, выступала и как писательница. Но главной ее темой была организация кооперативов и их культурно-просветительная работа, особенно активно Лидия Марьяновна сотрудничала с Московским союзом потребительских обществ. После 1917 года она организовала теософскую школу-коммуну.

73

Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы: В 3 т. / Сост. Н. Д. Ерофеев. М., 2000. Т. 3. Ч. 1: Февраль – октябрь 1917 г. С. 331, 333, 724.

74

Брошюра Арманд, имевшая партийный эсеровский лозунг «В борьбе обретешь ты право свое», была опубликована в типографии петроградского акционерного общества «Копейка». Однако марки этого издательства на брошюре не имеется. Можно предположить, что брошюра была напечатана в этой типографии по заказу какой-либо партийной группы.

75

Арманд Л. М. Керенский. Пг., 1917. С. 4.

76

Там же. С. 3, 15.

77

Арманд Л. М. Керенский. С. 8, 13, 14.

78

Там же. С. 8.

79

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 287; В-й В. [Кирьяков В. В.] А. Ф. Керенский. С. 4.

80

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 287.

81

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 4.

82

В-й В. [Кирьяков В. В.] А. Ф. Керенский. С. 4. Об этих детских впечатлениях Керенский писал впоследствии и в своих воспоминаниях: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары. М., 1993. С. 4. Н. Ленин – псевдоним В. И. Ульянова.

83

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 3.

84

Тан. А. Ф. Керенский. Любовь русской революции. С. 2; В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 4–5.

85

Автобиографии Ф. М. Керенского хранятся в разных архивах: Российский государственный исторический архив [далее – РГИА]. Ф. 733. Оп. 225. Д. 203. Л. 19–22 об.; Рукописный отдел Института русской литературы. Ф. 274. Оп. 1. Д. 398. Л. 145.

86

В некоторых биографиях, впрочем, сообщалось (ошибочно), что Ф. М. Керенский был попечителем учебного округа, а эта должность предполагала и высокое звание, которым в действительности отец будущего министра обладал. См.: В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 5.

87

Вместе с тем в некоторых брошюрах и журналах печатались фотографии, изображавшие Керенского-ребенка с матерью: Солнце России. 1917. № 368 (10). С. 3; В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 4.

88

Еврейкой считали ее иностранные дипломаты. См.: Buchanan G. My Mission to Russia. Vol. 2. P. 64.

89

Об отношении антисемитов к Керенскому см.: Колоницкий Б. И. Александр Федорович Керенский как «жертва евреев» и «еврей». P. 241–253.

90

Солнце России. 1917. № 368 (10). С. 4; В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 9.

91

Тан. А. Ф. Керенский. Любовь русской революции. С. 2.

92

Народная газета. 1917. 15 июля.

93

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 288.

94

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 13.

95

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 5.

96

Тан. А. Ф. Керенский. Любовь русской революции. С. 2; Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 288.

97

Солнце России. 1917. № 368 (10). С. 4. В 1917 году мальчикам исполнилось соответственно двенадцать и девять лет.

98

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 288. О том, что Керенский стал эсером еще в студенческие годы, писал и другой автор: В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 5.

99

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 5; Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 32–34.

100

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 5.

101

Единство. 1917. 6 мая.

102

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 5–6; Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 41–50; Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. P. 114–119; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 21–35.

103

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 5.

104

Новый военный и морской министр // Русский инвалид. 1917. 5 мая.

105

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 8.

106

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 6.

107

Кирьяков В. В. Керенский как оратор // Речи А. Ф. Керенского о революции. С. 7.

108

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 39–40; Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. P. 121; Idem. Russia and History’s Turning Point. P. 74–75.

109

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 7. См. также: Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 289.

110

Тан. А. Ф. Керенский. Любовь русской революции. С. 2.

111

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 3, 9.

112

Маклаков В. А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954. С. 266. Й. Баберовски полагает, что все «политические адвокаты» использовали суд для политической проповеди, не исключая и Маклакова. См.: Baberowski J. Autokratie und Justiz. Zum Verhältnis von Rechtsstaatlichkeit und Rückständigkeit im ausgehenden Zarenreich 1864–1914. Frankfurt am Main, 1996. S. 577–578.

113

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 10–11.

114

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 7.

115

Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 76–80.

116

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 11–12.

117

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 7–8.

118

Арманд Л. Керенский. С. 3.

119

Государственный архив Российской Федерации [далее – ГАРФ]. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 242. Л. 42–43; Д. 244. Л. 4–5.

120

Шестой съезд РСДРП (большевиков), август 1917 года: Протоколы. М., 1958. С. 30.

121

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 3.

122

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 55–56; Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 81–83.

123

Арманд Л. Керенский. С. 3–4.

124

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 14.

125

Ради этого Керенский «приобрел» в городе небольшой дом (в действительности сделка была фиктивной, хотя В. Кирьяков утверждал, что выборы были «строго законными»). Затем на губернском избирательном собрании новый «домовладелец города Вольска» – так Керенский написал в думской анкете – получил место депутата от Саратовской губернии. См.: Abraham R. Alexander Kerensky. P. 56–57; Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 289; РГИА. Ф. 1278. Оп. 9. Д. 341. Л. 1. Наиболее обстоятельный очерк деятельности А. Ф. Керенского в Думе составил С. В. Тютюкин. См.: Тютюкин С. В. Александр Керенский. С. 38–106.

126

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 289; В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 8.

127

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 3.

128

Арманд Л. Керенский. С. 5; Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 3.

129

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 8–9, 10. «Так было, так и будет!» – слова министра внутренних дел А. А. Макарова, произнесенные им в Государственной думе по поводу Ленского расстрела. Слова эти вызвали сильное общественное негодование.

130

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 9.

131

Арманд Л. Керенский. С. 4–5.

132

Донесения Л. К. Куманина из министерского павильона Государственной Думы, декабрь 1911 – февраль 1917 года // Вопросы истории. 2000. № 1. С. 12–13; № 3. С. 4.

133

Хин-Гольдовская Р. М. Из дневников 1913–1917 // Минувшее: Исторический альманах. СПб., 1997. Вып. 21. С. 576.

134

Арманд Л. Керенский. С. 4.

135

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 38, 39.

136

Таганцев Н. Н., сенатор. Из моих воспоминаний (Детство. Юность) // 1917 год в судьбах России и мира: Февральская революция (От новых источников к новому осмыслению). М., 1997. С. 246.

137

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 5.

138

Керенский был делегатом от Вольского общества приказчиков (он сам предложил свою кандидатуру и письменно подтвердил готовность уплатить членский взнос, необходимый для вступления в общество). См.: Государственный архив Саратовской области. Ф. 53. Оп. 1 (1913). Д. 3. Л. 202–202 об.

139

Правые партии: Документы и материалы / Сост., авт. предисл., введ. и коммент. Ю. И. Кирьянов. М., 1998. Т. 2: 1911–1917 гг. С. 349–350.

140

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 244.

141

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 9; Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. Р. 163; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 52, 64.

142

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 11; Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. Р. 173–174.

143

В мемуарах и исследовательской литературе она часто без оговорок именуется масонской, так ее именовал и сам Керенский (см.: Керенский А. Ф. Россия на историческом переломе: Мемуары. М., 1993. С. 61–65). Вместе с тем «Великий Восток народов России» не походил на большинство лож «свободных каменщиков»: в него, например, принимались женщины, там почти отсутствовали мистические ритуалы, не слишком много времени уделялось обсуждению философско-этических проблем. Организация была прежде всего надпартийным элитарным объединением, целью которого являлось изменение политической системы России, низвержение самодержавного строя. Вот почему известный исследователь этой организации В. И. Старцев часто использовал в ее отношении термин «политическое масонство» (несколько текстов ученого, посвященных данной теме, собраны в книге: Старцев В. И. Тайны русских масонов). Термин «политическое масонство» нельзя назвать вполне удачным: «вольные каменщики» в разные времена и разными способами стремились влиять на власть, поэтому «неполитическое» масонство было скорее исключением. В то же время термин Старцева справедливо указывает на специфику «Великого Востока народов России» по сравнению с иными масонскими организациями.

144

Smith N. Political Freemasonry in Russia: A Discussion of Sources // The Russian Review. 1985. Vol. 44. No. 2. P. 158.

145

Запись беседы с А. Я. Гальперном, 1928 г. // Николаевский Б. И. Русское масонство и революция. М., 1990. С. 74.

146

Слова Гальперна можно интерпретировать и иным образом: масоны-де продвигали Керенского во власть в 1917 году, а потом способствовали укреплению его власти. Это тоже представляется сильным упрощением: выдвижению Керенского способствовали многие факторы, а среди его влиятельных сторонников и полезных союзников было немало тех, кто явно к масонам не принадлежал. Об эффективности действий масонов по продвижению и прославлению Керенского судить сложно. Некоторые пропагандистские акции, устроенные при участии Гальперна и других масонов, не производят серьезного впечатления. См.: Колоницкий Б. И. Издательство «Друзья свободы» (Из истории идейно-политической борьбы в 1917 году) // Книжное дело в России во второй половине XIX – начале XX века. Л., 1989. Вып. 4. С. 79–84.

147

Русский инвалид. 1917. 24 мая. Информация об этом послании содержалась в заметках, опубликованных и в других изданиях. См.: Зовут присоединиться // Маленькая газета. 1917. 21 мая.

148

31 октября 1913 года Керенский направил цветы А. С. Зарудному, одному из защитников Бейлиса. Прилагаемая записка гласила: «Протягиваю вам руку за все сделанное и пережитое нами в деле Бейлиса». См.: РГИА. Ф. 857. Оп. 1. Д. 441. Л. 1.

149

Там же. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 442. Л. 4–99 об.

150

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 244. Л. 209–209 об.

151

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 68–69, 72.

152

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 289; Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 15.

153

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 3–4.

154

Там же. С. 4.

155

Керенский о кануне Февраля // Возрождение. 1932. 22 апреля. Вспоминая Февраль, Керенский даже заявлял порой, что левые партии не желали революции во время войны, а само восстание было спровоцировано самодержавием. Последнее утверждение никак не соответствует действительности. Как мы видим, задним числом мемуарист, предлагавший свой вариант конспирологической интерпретации истории, пытался предстать умеренным политиком.

156

Газета-копейка. 1914. 27 июля.

157

Первый Всероссийский съезд Советов / Подг. к печ. В. Н. Рахметов. М.; Л., 1930. Т. 1. С. 80.

158

Известный «охотник за провокаторами» В. Л. Бурцев, убежденный оборонец, арестованный после своего возвращения в Россию в 1914 году, не захотел воспользоваться юридической помощью Керенского: последний представлялся ему противником войны. Этот пример свидетельствует о том, что в глазах многих подобная репутация закрепилась за депутатом, который в результате становился ее заложником. См.: Бурцев В. Л. Воспоминания // Новый журнал. Нью-Йорк, 1962. № 69. С. 181–182.

159

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 76–79; Melancon M. The Socialist Revolutionaries and the Russian Anti-War Movement, 1914–1917. Columbus, 1990. P. 46, 62–66, 101–103, 106, 202, 224, 236; Станкевич В. Б. Воспоминания, 1914–1919 гг. Л., 1926. С. 13.

160

Melancon M. The Socialist Revolutionaries and the Russian Anti-War Movement. P. 221.

161

Бадаев А. Е. Большевики в Государственной думе: Большевистская фракция IV Государственной думы и революционное движение в Петербурге (Воспоминания). М.; Л., 1930. С. 384, 405.

162

Аронсон Г. Россия в эпоху революции (Исторические этюды и мемуары). Нью-Йорк, 1966. С. 19–20; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 83–85; Тютюкин С. В. Александр Керенский. С. 74–76.

163

Так, он высказался против участия в рабочих группах военно-промышленных комитетов, считая это «бесполезным»: Melancon M. The Socialist Revolutionaries and the Russian Anti-War Movement. P. 85, 93.

164

Рабочий путь. 1917. 19 октября.

165

РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. Д. 1159. Л. 4–4 об. Таким образом, и аналитики полиции считали Керенского «циммервальдцем», что в сущности было неверно.

166

Правые партии. Т. 2. С. 473.

167

Голос солдата. 1917. 6 мая; Единство. 1917. 6 мая.

168

Царская охранка об А. Ф. Керенском // Петроградская газета. 1917. 27 июня; Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 11–25; В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 13–14; Зензинов В. Февральские дни // Новый журнал. Нью-Йорк, 1953. Кн. XXXIV. С. 190; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 81–83, 90–91, 94, 100, 404; Melancon M. The Socialist Revolutionaries and the Russian Anti-War Movement. P. 62–66, 84–85, 89, 101–106, 303–304. Доклад директора Департамента полиции был опубликован – см.: А. Ф. Керенский в борьбе за Учредительное собрание в 1915 г. // Голос минувшего. 1918. № 10–12. С. 236.

169

Melancon M. The Socialist Revolutionaries and the Russian Anti-War Movement. P. 106, 303–304.

170

Ленин В. И. Полн. собр. соч.: В 55 т. Т. 49. М., 1970. С. 148–149.

171

Степанов И. О Московском совещании // Спартак. 1917. № 6. С. 11, 12. Большевик И. И. Скворцов-Степанов упоминается в исследовательской литературе как масон: Старцев В. И. Тайны русских масонов. С. 119–121.

172

Вишняк М. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954. С. 240.

173

См.: Шацилло К. Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4. С. 103–116; Фуллер У. «Внутренний враг»: Шпиономания и закат императорской России. М., 2009.

174

РГИА. Ф. 1405. Оп. 539. Д. 773. Л. 2–2 об. Фактическим автором письма был, по-видимому, публицист Д. В. Философов. См.: Философов Д. В. Дневник (1917–1918) // Звезда. 1992. № 1. C. 189–205; № 2. C. 188–204; № 3. C. 147–166.

175

РГИА. Ф. 1405. Оп. 539. Д. 773. Л. 1–1 об.; Каррик В. Война и революция: Записки, 1914–1917 гг. // Голос минувшего. 1918. № 4–6. С. 14–15.

176

РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. Д. 1127. Л. 3–3 об. Письмо было использовано даже в листовке Петербургского комитета большевиков, изданной в феврале 1915 года: Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. М., 1992. Т. 1. С. 168. См. также: Революционное движение в армии и на флоте в годы Первой мировой войны (1914 – февраль 1917): Сб. документов. М., 1966. С. 183.

177

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 14–16; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 86–87.

178

См.: Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика».

179

Государственная дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. 1915 г. Сессия четвертая. Пг., 1915. С. 110.

180

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 15.

181

Об этой поездке см.: Туркестан и Государственная дума Российской империи: Документы ЦГА Республики Узбекистан, 1915–1916 гг. / Публ. Т. В. Котюковой // Исторический архив. 2003. № 3. С. 126–136. О выступлении Керенского в Государственной думе по результатам поездки см.: «Такое управление государством – недопустимо»: Доклад А. Ф. Керенского на закрытом заседании Государственной думы, декабрь 1916 г. / Публ. Д. А. Аманжоловой // Исторический архив. 1997. № 2. С. 4–22. См. также: Восстание 1916 года в Туркестане: Документальные свидетельства общей трагедии (Сб. документов и материалов) / Сост. Т. В. Котюкова. М., 2016.

182

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 363. Л. 4.

183

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 6 (19) мая.

184

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 16.

185

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 391. Письма и телеграммы отдельных лиц на имя Керенского А. Ф. с выражением соболезнований по поводу его болезни.

186

Там же. Л. 7, 9, 13, 14, 17, 20, 21, 23, 26а, 29–29 об. и др.

187

Среди этих офицеров был и капитан М. А. Муравьев, ставший впоследствии известным как организатор ударных батальонов, а затем и командующий советскими отрядами, боровшимися осенью 1917 года с войсками Керенского. В другой раз к Керенскому явился его друг граф П. Толстой; выступая от имени великого князя Михаила Александровича, он пытался выяснить, как отнеслись бы рабочие к возможному воцарению брата императора. См.: Мельгунов С. На путях к дворцовому перевороту (Заговоры перед революцией 1917 года). Париж, 1931. С. 197, 208–209; The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. Р. 101–102; Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 147, 149–151; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 89, 99–100, 117–119.

188

Письмо В. Маклакова – А. Ф. Керенскому, 3 июня 1951 года // Hoover Institution on War, Revolution and Peace Archives. A. F. Kerensky Papers. Box 1. В. Б. Станкевич встретил Керенского в январе 1917 года на заседании некоего «интимного кружка» (возможно, речь идет о масонской ложе, хотя самого Станкевича обычно с масонами не связывают). Собравшиеся обсуждали вопрос о дворцовом перевороте. См.: Станкевич В. Б. Воспоминания, 1914–1919 гг. Л., 1926. С. 30; Он же. Пять ненужных лет: Воспоминания одного из виновников войны (1914–1919). Л. 39 // Hoover Institution on War, Revolution and Peace Archives. B. I. Nikolaevsky Collection. Box 122.

189

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 123–124.

190

Ленин В. И. Полн. собр. соч. М., 1969. Т. 30. С. 243, 341.

191

Приветствие социалистов-революционеров А. Ф. Керенскому // Новое время. 1917. 5 марта.

192

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 20. С. 296; В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 11.

193

Пророческие слова А. Ф. Керенского, произнесенные 19 июля 1915 года в Государственной думе. Пг., 1917.

194

Речи А. Ф. Керенского о революции. Пг., 1917. С. 3.

195

Керенский А. Ф. Избранные речи. Пг., 1917. С. 18–44; The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. Р. 104; Melancon M. The Socialist Revolutionaries and the Russian Anti-War Movement. P. 217; Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Paris, 1988. С. 511.

196

Правительство действительно пыталось привлечь Керенского к ответственности, для чего был затребован полный текст его выступления (председатель Государственной думы распорядился исключить это заявление из официального стенографического отчета). Однако Родзянко встал на защиту депутата. Специальное совещание Думы постановило, что подлинным стенографическим отчетом следует считать тот, который разрешен к печатанию председателем Думы. Стенографическая же запись есть только материал для составления отчета, т. е. документ внутреннего распорядка Думы. Поэтому отчет не может быть выдан по требованию административных ведомств – лишь судебная власть уполномочена получать такие сведения. См.: Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 187; Донесения Л. К. Куманина из Министерского павильона Государственной Думы, декабрь 1911 – февраль 1917 года // Вопросы истории. 2000. № 6. С. 21.

197

Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 20. С. 296.

198

Переписка Николая и Александры Романовых. М.; Л., 1927. Т. V. С. 215; Переписка правых и другие материалы об их деятельности в 1914–1917 годах // Вопросы истории. 1996. № 10. С. 122.

199

К истории последних дней царского режима (1916–1917 гг.) / Публ. П. Садикова // Красный архив. 1926. Т. 1 (14). С. 246; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 123.

200

Sokoloff B. The White Nights: Pages from Russian Doctor’s Notebook. London, 1956. P. 7–8. К оценкам мемуаристов всегда следует относиться с осторожностью, однако Керенский был популярным и авторитетным деятелем в глазах радикальных интеллигентов.

201

Александр Федорович Керенский (По материалам Департамента полиции). С. 20; Суханов Н. Н. Записки о революции. Берлин, 1922. Кн. 1. С. 63, 69.

202

Зензинов В. Февральские дни // Новый журнал. Нью-Йорк, 1953. Кн. XXXIV. С. 196–198.

203

Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 189.

204

Мерзон М. А. Ф. Керенский в Москве // Нижегородский листок. 1917. 1 июня.

205

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961. С. 20; Зензинов В. Февральские дни // Новый журнал. Нью-Йорк, 1953. Кн. XXXIV. С. 210; Керенский А. Ф. «Февральская революция»: Протокол опроса // Орион: Литературно-художественный ежемесячник. Тифлис, 1919. № 2. С. 61–62; Юренев И. «Межрайонка» (1911–1917 гг.) // Пролетарская революция. 1924. № 2 (25). С. 136–138; The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. P. 6–7. Керенский утверждает, что Юренев просил у него денег для организации пропаганды: Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. Р. 237. Собрания легальных и нелегальных политиков проходили и ранее, в конце января – начале февраля, на квартирах Н. Д. Соколова, А. Я. Гальперна и Керенского, которые и были главными организаторами этих встреч. Б. Николаевcкий пишет о «группе Соколова-Керенского-Гальперна»: Николаевский Б. Из истории Февральской революции // Новое русское слово. 1957. 5 мая.

206

Близкий к Керенскому В. А. Оболенский, кадет и масон, вспоминал, что тот, подобно всем своим политическим друзьям, недооценил размах движения и полагал, что начавшиеся волнения будут подавлены властями: Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. С. 510.

207

Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 189.

208

Gourko B. War and Revolution in Russia. P. 331–332.

209

26 февраля Керенский узнал о восстании 4-й роты Павловского полка и даже сообщил депутатам Государственной думы о восстании всего полка: Черняев В. Ю. Восстание Павловского полка 26 февраля 1917 г. // Рабочий класс России, его союзники и политические противники в 1917 году: Сб. науч. тр. / Отв. ред. О. Н. Знаменский. Л., 1989. С. 163. Сообщение Керенского не соответствовало действительности: восстание роты павловцев было локализовано, многих солдат ночью арестовали верные правительству войска. Правда, весть о восстании павловцев оказала воздействие на настроения солдат других частей гарнизона (что и сказалось впоследствии), но вряд ли Керенский в ночь на 27 февраля мог это знать.

210

The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. P. 1–2; Станкевич В. Б. Воспоминания, 1914–1919 гг. Л., 1926. С. 36.

211

Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 195.

212

The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. P. 7–8, 10–11; Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 195–196.

213

Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 195–196; Февральская революция 1917 года: Сб. документов и материалов / Сост. О. А. Шашкова. М., 1996. С. 72; Николаев А. Б. Государственная дума в Февральской революции: Очерки истории. Рязань, 2002. С. 24–25; Он же. Революция и власть: IV Государственная дума 27 февраля – 3 марта 1917 года. СПб., 2005. С. 120–137.

214

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 15.

215

Водовозов В. Объяснение по поводу моего письма к А. Ф. Керенскому // День. Пг., 1917. 8 марта.

216

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 26; Lyandres S. On the Problem of “Indecisiveness” Among the Duma Leaders During the February Revolution: The Imperial Decree of Prorogation and Decision to Convene the Private Meeting of February 27, 1917 // The Soviet and Post-Soviet Review. 1997. Vol. 24. Nо. 1–2. P. 115–128; Частное совещание членов Государственной Думы 27 февраля 1917 [года] / Публ. С. Ляндреса // Berliner Jahrbuch für osteuropaeische Geschichte. 1997. Berlin, 1998. S. 305–324.

217

Николаев А. Б. Государственная дума в Февральской революции. С. 47–49; Он же. Революция и власть. С. 176–179.

218

Зензинов В. Февральские дни // Новый журнал. Нью-Йорк, 1953. Кн. XXXV. С. 210; Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 27; The Russian Provisional Government, 1917: Documents. Vol. 1. P. 45–47; Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. Нью-Йорк, 1962. Кн. 3. С. 126; Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция: Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 228.

219

Николаев А. Б. Государственная дума в Февральской революции. С. 48–51; Он же. Революция и власть. С. 181–184.

220

The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. P. 14–15; Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 196–197; Поляков А. Комната № 10 // Новое русское слово. 1947. 23 марта; Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 29–30.

221

Ксюнин Ал. Как произошла революция // Новое время. 1917. 5 марта.

222

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 4.

223

Водовозов В. Объяснение по поводу моего письма к А. Ф. Керенскому // День. Пг., 1917. 8 марта.

224

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году: Протоколы, стенограммы и отчеты, резолюции, постановления общих собраний, собраний секций, заседаний Исполнительного комитета и фракций, 27 февраля – 25 октября 1917 года. В 5 т. / Ред. Б. Д. Гальперина, В. И. Старцев. Т. 1. СПб., 1993. С. 589.

225

Иванчиков. Министр Керенский // Нижегородский листок. 1917. 29 апреля.

226

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 15.

227

Воля народа. 1917. 4 мая.

228

Солдатская правда. 1917. 11 мая.

229

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 4.

230

The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. P. 15–16; Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 116; Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 197.

231

Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 200; The Russian Provisional Government, 1917: Documents. Vol. 1. P. 65–66; Николаев А. Б. Революция и власть. С. 190–201.

232

Вследствие забастовки печатников иные издания в Петрограде не выходили, а «Известия Петроградского Совета рабочих депутатов» выпускались лишь с 28 февраля.

233

Возможно, участник революции и известный мемуарист описывает разговор с Керенским после ареста Щегловитова, хотя и упоминает бывшего главу правительства Б. В. Штюрмера: «Керенский, расхохотавшись, задорным мальчишеским жестом хлопнул себя по карману, засунул в него руку и вытащил старинный огромный дверной ключ. “Вот он где у меня сидит, Штюрмер! Ах, если б вы только видели их рожи, когда я его запер. <…> Что было с Родзянко! Ведь он совсем было расположился принять его в родственные объятия…”» (Мстиславский С. Пять дней: Начало и конец Февральской революции. Берлин; М.; Пб., 1922. С. 24).

234

В дневниковой записи Д. В. Философова, сделанной 1 марта, ошибочно указывается, что против ареста видного сановника выступал и лидер кадетов: «Милюков был против ареста Щегловитова, но Керенский запер его [Щегловитова] и положил ключ в карман» (Философов Д. В. Дневник (17 января – 30 марта 1917 г.) // Звезда. 1992. № 2. С. 189). Обилие разноречивых слухов об аресте сановника свидетельствует об особом интересе жителей столицы к этому эпизоду.

235

Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы. Т. 3. Ч. 1. С. 25; Зензинов В. Февральские дни // Новый журнал. Нью-Йорк, 1953. Кн. XXXV. С. 213.

236

Петроградская газета. 1917. 5 марта.

237

Мерзон М. А. Ф. Керенский в Москве // Нижегородский листок. 1917. 1 июня.

238

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 5.

239

Там же. С. 6.

240

Февральская революция 1917 года: Сб. документов и материалов. С. 114–115.

241

Современный исследователь А. Б. Николаев полагает, что решение было принято между одиннадцатью часами вечера и полночью 27 февраля. Керенский утверждал, что Временный комитет взял власть в полночь. См.: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 28, 34, 110; Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция: Восстание в Петрограде. С. 237; Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 201; Николаев А. Б. Революция и власть. С. 76.

242

На бланке председателя Государственной думы Керенский сам выписал удостоверение: «Временный комитет поручает члену Государственной думы Керенскому заведование павильоном министров, где находятся особо важные арестованные лица». Это удостоверение подписал Родзянко. См.: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция: Восстание в Петрограде. С. 264.

243

The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. Р. 29.

244

Соболев Г. Л. Александр Федорович Керенский (Штрихи к политическому портрету) // Александр Керенский: Любовь и ненависть революции. С. 19.

245

Станкевич В. Б. Воспоминания (1914–1919). Берлин, 1920. С. 75; Суханов Н. Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 63; Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. М., 1989. С. 179, 180, 185; Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 116–117. Показательно, что Керенский перешел в кабинет председателя Государственной думы, а Родзянко перебрался в помещения канцелярии библиотеки Думы. Возможно, последний в это время полагал, что его собственная судьба теперь зависит от Керенского. Симптоматична та просьба, с которой Родзянко обратился к депутату Н. В. Савичу: «Вы в приличных отношениях с Керенским, узнайте, пожалуйста, обеспечена ли наша неприкосновенность» (Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 214–215, 217).

246

Керенская О. Л. Обрывки воспоминаний // House of Lords Record Office (London). Historical Collection. No. 206: The Stow Hill Papers. DS 2/2. Box 8. P. 4; Поляков А. Комната № 10 // Новое русское слово. 1947. 23 марта; Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 51; The Catastrophe: Kerensky’s own Story of the Russian Revolution. Р. 59, 76.

247

Народный трибун. 1917. 14 октября.

248

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 18.

249

РГИА. Ф. 1405. Оп. 533. Д. 2649. Л. 36.

250

День. Пг., 1917. 9 марта.

251

Российский государственный архив социально-политической истории. Ф. 662. Оп. 1. Д. 58. Л. 98.

252

Новое время. 1917. 5 марта.

253

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 361. Л. 66.

254

РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 1324. Л. 62; Ф. 1405. Оп. 538. Д. 177. Л. 51; ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 363. Л. 1.

255

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 359. Л. 151; Д. 361. Л. 17, 19; Д. 363. Л. 13.

256

В Государственную думу поступило около 20 тысяч телеграмм и писем: Николаев А. Б. Революция и власть. С. 573.

257

Гавроева Е. С. Письма во власть: Рабочие и М. В. Родзянко (Март 1917 г.) // Революция 1917 года в России: Новые подходы и взгляды: Сб. науч. ст. / Отв. ред. и сост. А. Б. Николаев. СПб., 2015. С. 76–82; Она же. Письма во власть: Солдаты и М. В. Родзянко (Март 1917 г.) // Петербургские военно-исторические чтения: Сб. ст. / Отв. ред. и сост. А. Б. Николаев. СПб., 2015. С. 112–117.

258

РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 1324. Л. 87.

259

Гавроева Е. С. Письма во власть: Солдаты и М. В. Родзянко. С. 117.

260

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 19–22.

261

Русский инвалид. 1917. 8 марта; ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 359. Л. 7.

262

Дело народа. 1917. 7 июля.

263

Крупская Н. К. Страничка из истории Российской социал-демократической партии // Солдатская правда. 1917. 13 мая. Цит. по: Крупская Н. К. Избранные произведения. М., 1988. С. 44–48; Социал-демократ. М., 1917. 26 мая, 9 июня. В некоторых случаях упоминалось и о казни Александра Ульянова, об этом писал и сам Ленин в своей незаконченной биографии, предназначавшейся для публикации: Ленин В. И. Незаконченная автобиография // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. М., 1969. С. 21.

264

Саратовский Совет рабочих депутатов (1917–1918): Сб. документов. М.; Л., 1931. С. 162.

265

РГИА. Ф. 1405. Оп. 538. Д. 177. Л. 52. Текст был направлен до 22 марта.

266

ГАРФ. Ф. 1779. Оп. 1. Д. 293. Л. 293; Русское слово. 1917. 21 мая.

267

ГАРФ. Ф. 1778. Оп. 1. Д. 362. Л. 221.

268

РГИА. Ф. 1412. Оп. 16. Д. 537. Л. 2.

269

[Навотный] Ф. [Пропаганда]. С. 88 // Hoover Institution on War, Revolution and Peace Archives. B. I. Nikolaevsky Collection. Box 149. File 3.

270

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 95–96.

271

Всероссийский съезд учителей // Дело народа. 1917. 9 апреля.

272

Подробнее см.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры Российской революции 1917 года. СПб., 2001; 2-е изд.: СПб., 2012.

273

Великая русская революция в очерках и картинах. М., 1917 [Вып. 4: 80-е годы; Борцы за свободу; Летопись революции]; Борцы за свободу (Биографии революционеров, казнивших Александра II). М., 1917; Борцы за свободу: [Сборник]. Пг., [1917]; Гернет М. Н. Борцы за свободу в Шлиссельбургской крепости. М., 1917.

274

Бертлиев. Борец за свободу и честь народа: Памяти Егора Сазонова. М., 1917; Пирогов В. Н. Смерть Егора Сазонова. Пг., 1917.

275

Левин К. Н. Первый борец за свободу русского народа: Жизнь и деятельность А. Н. Радищева. М., 1906; Шведер Е. И. Первый русский борец за свободу Александр Николаевич Радищев: Биографический очерк. М., 1917.

276

В серии «Первые борцы за свободу» вышла брошюра: Декабрист Михаил Сергеевич Лунин: Очерк его биографии, его завещание, письма из ссылки и политические статьи. Пг., 1917.

277

Сине-фоно. 1917. № 11–12. С. 26–27, 35, 97; Прибой. Гельсингфорс, 1917. 6 августа; Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России, 1908–1919. М., 2002. С. 364, 370.

278

Показательно, что даже делегаты общероссийского казачьего съезда почтили память лейтенанта Шмидта вставанием и пением «Вечной памяти». См.: Казачий съезд // Новое время. 1917. 8 июня. Среди делегатов были и будущие активные участники Белого дела. О политике памяти в Севастополе см.: Колоницкий Б. И. Память о Первой российской революции в 1917 году (Случаи Севастополя и Гельсингфорса) // Cahiers du Monde Russe. 2007. No. 48 (3). P. 519–537.

279

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. М., 2000. Т. 3. Кн. 1. 1915–1917 гг. С. 362, 365.

280

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 50.

281

Тан. А. Ф. Керенский. Любовь русской революции. С. 3.

282

Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть. С. 222–223.

283

Осенью же 1917 года, когда критика Керенского усилилась и в рядах социалистов-революционеров, в вину ему ставилось и то, что он не отозвался должным образом на призывы ЦК партии организовать перезахоронения эсеров-террористов: «Могилы же наших товарищей так и остались заваленными всяким мусором, и мы лишены возможности исполнить свой долг перед нашими героями» (Веденяпин М. Издевательство над священными останками // Дело народа. 1917. 17 октября).

284

Великий князь писал Керенскому 9 марта: «Наша вчерашняя беседа оставила во мне самое светлое и отрадное впечатление. Моя лепта на памятник декабристам обеспечена от всей души» (Красный архив. 1927. Т. 5 (24). С. 209).

285

Керенский А. О памятнике жертвам революции (письмо в редакцию «Дела народа») // Дело народа. 1917. 8 апреля. Можно предположить, что некоторые современники уделяли этой инициативе министра особое внимание, недаром письмо включалось тогда в издания его речей. См., например: Речи А. Ф. Керенского о революции. Пг.: Брошюра. С. 59–60; Речи А. Ф. Керенского о революции / С очерком В. В. Кирьякова «Керенский как оратор». С. 59–60. Возможно, письмо Керенского было спровоцировано иными планами возведения памятника декабристам в Петрограде: «При новом строе совершенно немыслимо сохраняться памятнику Николаю I. <…> А на пьедестале, если по техническим условиям это окажется возможным, воздвигнуть памятник декабристам» (Пантелеев Л. Памятник декабристам // Дело народа. 1917. 30 марта). Также можно предположить, что это мнение разделяли и некоторые товарищи Керенского по партии, поскольку письмо было опубликовано в центральном органе социалистов-революционеров.

286

Такой прием уже в марте использовали и некоторые офицеры. Например, выбранный моряками командир Гвардейского экипажа заявлял: «Товарищи! Сто лет назад, когда в России началось первое революционное движение, когда декабристы вывели на улицу петербургские полки, гвардейский экипаж первый вышел на улицу. Офицеры гвардейского экипажа подали руку матросам и повели их на Сенатскую площадь» (Дело народа. 1917. 19 марта).

287

Мережковский Д. С. Первенцы свободы // Нива. 1917. № 16. С. 230–233; № 17. С. 245–249; Он же. Первенцы свободы: История восстания 14 декабря 1825 г. Пг., 1917. О встрече см.: Гиппиус З. Н. Синяя книга: Петербургский дневник, 1914–1918. Белград, 1929. С. 118. Указание на авторство Гиппиус см. в раннем варианте ее «дневника»: Гиппиус З. Н. Современная запись // ОР РНБ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 3. Л. 148.

288

Записные книжки полковника Г. А. Иванишина / Публ. А. Д. Марголиса, Н. К. Герасимовой, Н. С. Тихоновой // Минувшее: Исторический альманах. Т. 17. М.; СПб., 1994. С. 540.

289

Известия Ревельского совета рабочих и воинских депутатов. 1917. 15 апреля.

290

Русский инвалид. 1917. 9 мая.

291

Русский инвалид. 1917. 10 мая. Организаторы съезда сами также обращались к революционной традиции. Делегаты посетили Марсово поле и преклонили колени перед могилами «борцов за свободу».

292

Крымский вестник. Севастополь, 1917. 18 мая; Русский инвалид. 1917. 19 мая; Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. [Б. м.], 1917. С. 32–33; А. Ф. Керенский об армии и войне. Пг., 1917. С. 12.

293

Кирьяков В. Дедушка и бабушка русской революции. С. 3.

294

См.: Бабушка и внуки. Пг., 1917.

295

Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы. Т. 3. Ч. 1. С. 238–239.

296

Воля народа. 1917. 6 мая.

297

Помощь политическим // Новое время. 1917. 25 марта.

298

Сама В. Фигнер уделяла немало внимания памяти о революционном движении. Так, она председательствовала на заседании вновь учрежденного Общества памяти декабристов (см.: Дело народа. 1917. 19 марта).

299

Брешко-Брешковская Е. Бабушка русской революции. С. 17, 42 // Hoover Institution on War, Revolution and Peace Archives. B. I. Nicolaevsky Collection. Box 87. Folder 1.

300

Брешковская Е. 1917-й год // Новый журнал. Нью-Йорк, 1954. Т. XXXVIII. С. 197; Abraham R. Alexander Kerensky. Р. 244.

301

Ревельское слово. 1917. 15 апреля.

302

Breshkovskaia K. Hidden Springs of the Russian Revolution. Stanford, 1931. P. 347. В архиве В. М. Зензинова сохранилась фотография Брешко-Брешковской с дарственной надписью, которая позволяет судить об отношении «бабушки русской революции» к своему политическому «внуку»: «Александру Ф. Керенскому. Вот, тебя я сберегла, горячо тебя любя. Чтобы глаз мой видеть мог, как живет и как трудится неизменно хорошо внук родной. Как частенько он вздыхает, и от тяжести забот, и при мысли тех страданий, что народ его несет. Пусть почует мой любимый, что душой я с ним живу, мысль его я разделяю и глубоко вдаль гляжу. И что мой последний вздох, вздох надежды и любви, что живил меня всегда, – тебе, друг мой, завещаю. Твоя бабка К. Брешковская». Надпись датирована 21 февраля 1921 года, в конце приписка: «Всегда с тобой, всегда за тебя». См.: Columbia University Library. Bakhmetieff Archive. Zenzinov Papers. Box 3. Детей Керенского Брешко-Брешковская называла своими «правнуками» (сообщено автору С. Г. Керенским).

303

Брешко-Брешковская Е. Бабушка русской революции. С. 45 // Hoover Institution on War, Revolution and Peace Archives. B. I. Nicolaevsky Collection. Box 87. Folder 1.

304

Воля народа. 1917. 8 июня.

305

Воля народа. 1917. 5 сентября.

306

Дело народа. 1917. 10 мая. Цит. по: Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы. Т. 3. Ч. 1. С. 107.

307

Троцкий Л. Д. Сочинения. М., 1925. Т. 3: 1917. Ч. 1: От Февраля до Октября. С. 227.

308

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 359. Л. 35.

309

Вскоре он был переименован в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов.

310

Добрый гений русской революции // Петроградская газета. 1917. 19 марта.

311

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 9.

312

Сам Керенский в последнем варианте своих мемуаров утверждал, что все разговоры о «двоевластии» были «легендой», созданной как левыми, так и правыми противниками Временного правительства, которому-де принадлежала реальная и полная власть. См.: Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 239. В то же время в других фрагментах этих воспоминаний политическая ситуация оценивалась иначе: «В марте или апреле переезд бывшего царя был бы невозможен без бесконечных консультаций с Советами. Но 14 августа Николай II и его семья были отправлены в Тобольск по моему личному распоряжению, утвержденному Временным правительством» (Ibidem. P. 336). Здесь, как видим, Керенский признает, что Временное правительство все же не пользовалось полной властью в марте и апреле.

313

Дело народа. 1917. 15 марта. Цит. по: Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы. Т. 3. Ч. 1. С. 27.

314

Обзор событий в Петрограде, 8–16 марта (составлен на основе донесений военно-морского атташе в Петрограде). См.: National Archives (Washington). RG 54. WA 6. Box 716. Folder 4. P. 13. Правда, морской офицер не очень хорошо разбирался в тонкостях русской политики и даже называл Керенского «социал-демократом».

315

Делегация от Черноморского флота у Временного правительства // Дело народа. 1917. 16 марта.

316

Речь Керенского в Народном Доме // Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 11 (24) мая.

317

Во время встречи с Д. С. Мережковским, З. Н. Гиппиус и Д. В. Философовым Керенский резко осуждал «дозорщиков» из Совета, «бранился налево», хотя говорил и о «трусости» Милюкова. Во время же встречи с Мережковским и В. В. Водовозовым, состоявшейся 25 марта, он критиковал манифест от 14 марта, другие действия «дозорщиков», назвал Совет кучкой «фанатиков». См.: Философов Д.В. Дневник (17 января – 30 марта 1917 г.) // Звезда. 1992. № 3. С. 147; Гиппиус З.Н. Синяя книга. С. 119–120, 129–130. Беседы с Мережковским и Водовозовым дают представление о том, какое внимание Керенский уделял воздействию на общественное мнение с помощью авторитетных писателей и публицистов, позицию которых пытался корректировать в соответствии со своими интересами.

318

Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. Р. 267.

319

Дело народа. 1917. 6 апреля. Цит. по: Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 1. С. 57.

320

The Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. Р. 32.

321

Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. P. 248–249.

322

Известный поэт сделал этот лозунг рефреном своего стихотворения. См.: Бальмонт К. Единение // Русское слово. 1917. 7 марта.

323

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 1. С. 604; Речи А. Ф. Керенского. Киев, 1917. С. 18.

324

Милюков П. Н. Россия на переломе (Большевистский период русской революции). Париж, 1927. Т. 1: Происхождение и укрепление большевистской диктатуры. С. 71.

325

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. СПб., 2002. С. 136, 143.

326

Abraham R. Alexander Kerensky. Вклейка между с. 272 и 273.

327

Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции. Paris, 1963. Кн. 1. С. 123–124; Кн. 2. С. 35, 388; Francis D. R. Russia from the American Embassy, April, 1916 – November, 1918. New York, 1921. P. 143.

328

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 17.

329

Дело народа. 1917. 17 сентября; Воля народа. 1917. 19 сентября.

330

Чернов В. М. Перед бурей: Воспоминания. Нью-Йорк, 1953. С. 338.

331

Степун Ф. А. Бывшее и несбывшееся. Нью-Йорк, 1956. Т. 2. С. 143–144.

332

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. С. 72, 80.

333

Милюков П. Н. Россия на переломе. Т. 1. С. 84–85; Ленин В. И. Полн. собр. соч. М., 1969. Т. 34. С. 48–49; The Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. Р. 281.

334

Троцкий Л. Д. История русской революции. Берлин, 1931. Т. 1. С. 398–399; Милюков П. Н. Россия на переломе. Т. 1. С. 86. Ср.: «Он садился между всеми стульями и не видел открывающейся под ним пропасти» (Дыбенко П. Е. Мятежники (Из воспоминаний о революции). М., 1923. С. 62).

335

Перо. Случайные заметки // Нижегородский листок. 1917. 1 июня; Архипов И. Л. «Корниловский мятеж» как феномен политической психологии // Новый часовой. 1994. № 2. С. 26.

336

Ленин В. И. Полн. собр. соч. М., 1970. Т. 39. С. 174–176.

337

Buchanan G. My Mission to Russia. Vol. 2. P. 215.

338

Коллекция почтовых карточек советского периода с 1917 по 1945 г. из собраний М. А. Воронина: Каталог. СПб., 2009. Т. 1. С. 152–156. Эта серия получила широкое распространение, соответствующие почтовые карточки хранятся в разных коллекциях.

339

Речи А. Ф. Керенского. Киев, 1917. С. 29.

340

Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть. С. 32–37.

341

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961. С. 12, 107–108, 110; Гессен И. В. В двух веках // Архив русской революции. Берлин, 1937. Т. 22. С. 366; The Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. Р. 51. В Москве 28 февраля ходили слухи о том, что Керенскому предназначается пост министра внутренних дел: Орешников А. В. Дневник, 1915–1933. М., 2010. Кн. 1: 1915–1924. С. 108. Это показательно: молва «включала» политика в правительство и в тех случаях, когда достоверной информации по данному поводу не было. Это косвенно свидетельствует о том значительном авторитете, которым Керенский уже обладал.

342

См. газетный отчет: Новое время. 1917. 5 марта.

343

Показательно, что эти слова Милюкова цитировали в 1917 году некоторые биографы Керенского. См.: Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 6.

344

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. Т. 3. Кн. 1. С. 466.

345

Русское слово. 1917. 3 марта; Речи А. Ф. Керенского о революции. Пг., 1917. С. 51.

346

Русское слово. 1917. 3 марта; Речи А. Ф. Керенского о революции. Пг., 1917. С. 51, 55.

347

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 6–7.

348

Об этом см.: Бенуа А. Н. Мой дневник. 1916–1917–1918. М., 2003. С. 148–150.

349

Философов Д. В. Дневник (17 января – 30 марта 1917 г.) // Звезда. 1992. № 2. С. 199; Завадский С. В. На великом изломе // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. XI. С. 15–16.

350

Kerensky A. Russia and History’s Turning Point. P. 209.

351

Suny R. The Baku Commune, 1917–1918 (Class and Nationality in the Russian Revolution). Princeton, 1972. P. 70.

352

Кравков В. П. Великая война без ретуши: записки корпусного врача. М., 2014. С. 298.

353

Heald E. T. Witness to Revolution: Letters from Russia (1916–1919). Kent, 1972. P. 63.

354

А. Ф. Керенский в Царском селе // Рабочая газета. 1917. 28 марта.

355

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 1. С. 205.

356

См.: Аврех А. Я. Чрезвычайная Следственная Комиссия Временного правительства: Замысел и исполнение // Исторические записки. 1990. Т. 118. С. 72–101.

357

ГАРФ. Ф. 539. Оп. 1. Д. 1300. Л. 8 об. (газетная вырезка).

358

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 28.

359

Ольнева О. В. «Птенцы Керенского»: Революция и уголовная преступность // Вопросы отечественной и зарубежной истории: Материалы конференции. Ярославль, 2002. С. 45–47.

360

Как находятся люди? // Маленькая газета. 1917. 7 марта.

361

Летом газета начала жестко критиковать Керенского и других министров, занимая правые позиции. В июле она была закрыта властями, но вскоре вышла под иным названием.

362

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С. 771.

363

Суганов М. Ко встрече с Керенским // Маленькая газета. 1917. 2 апреля.

364

Борисов А. Вездесущий (Впечатления делегата на собрании С. Р. и С. Д. в Петрограде) // Республика. Одесса, 1917. № 5. С. 9.

365

Новый Сатирикон. 1917. № 17. С. 13.

366

Саратовский Совет рабочих депутатов (1917–1918). С. 56.

367

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 359. Л. 119 (Поздравление от Комитета общественной безопасности Пороховского завода при станции Рубежной).

368

Там же. Д. 361. Л. 41 (Поздравление от присяжной адвокатуры Кишинева).

369

Там же. Л. 47 (Поздравление от правления Общества грузин, Ставрополь).

370

Там же. Д. 359. Л. 108.

371

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 361. Л. 33.

372

Там же. Ф. 124. Оп. 68. Д. 13. Л. 2.

373

Там же. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 26–27, 114, 121.

374

Там же. Л. 15, 78; Д. 361. Л. 34; Д. 363. Л. 13.

375

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 12–13.

376

РГА ВМФ. Ф. 1340. Оп. 1. Д. 236. Л. 15.

377

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 77.

378

Там же. Л. 37, 124.

379

Там же. Л. 17, 112, 121; Ф. 124. Оп. 68. Д. 9. Л. 109; Скорбный путь Романовых, 1917–1918 гг.: Сб. документов и материалов. М., 2001. С. 71.

380

Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 1915–1922 гг. // Русское прошлое. 1991. № 2. С. 127.

381

Известия Гельсингфорсского совета. 1917. 21 марта; Русский инвалид. 1917. 22 марта.

382

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 1. С. 588.

383

РГИА. Ф. 1405. Оп. 538. Д. 177. Л. 65.

384

Саратовский Совет рабочих депутатов (1917–1918). С. 40, 75; РГИА. Ф. 1405. Оп. 538. Д. 177. Л. 29.

385

Рабочая газета. 1917. 25 марта; Новое время. 1917. 25 марта.

386

Дело народа. 1917. 28 марта; Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих Свеаборгского порта. 1917. 29 марта.

387

Сын Великой Русской Революции Александр Федорович Керенский. С. 9–10.

388

См.: Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика».

389

Петроград, 21 марта // Земля и воля. Пг., 1917. 21 марта.

390

Российский государственный архив социально-политической истории [далее – РГАСПИ]. Ф. 662. Оп. 1. Д. 34. Л. 5.

391

Цит. по: Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию: Россия, 1914–1917 гг. М., 2015. С. 534.

392

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. Т. 3. Кн. 1. С. 479.

393

Спиридович А. Открытое письмо редактору «Дней» // Вечернее время. 1925. 19 декабря. Ответная публикация: Корин. Охранник и история революции // Дни. 1926. 26 августа.

394

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. Под властью трех царей. М., 2014. С. 423–426. О положительной оценке деятельности Керенского великими князьями Сергеем Михайловичем и Николаем Михайловичем в марте см.: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 278; «Момент, когда нельзя допустить оплошностей»: Письма великого князя Николая Михайловича вдовствующей императрице Марии Федоровне / Публ. Д. Исмаил-Заде // Источник. 1998. № 4 (35). С. 24.

395

Новое время. 1917. 14 апреля; Русская воля. 1917. 15 апреля.

396

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 361. Л. 30.

397

Там же. Д. 354. Л. 125, 137.

398

The Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution. P. 133.

399

Социал-демократ. М., 1917. 30 апреля.

400

Кравков В. П. Великая война без ретуши. С. 297.

401

РГА ВМФ. Ф. 1340. Оп. 1. Д. 236. Л. 8, 14 об. – 15.

402

ГАРФ. Ф. 539. Оп. 1. Д. 1300. Л. 8 об. (газетная вырезка).

403

Ростковский Ф. Я. Дневник для записывания… (1917-й: Революция глазами отставного генерала). М., 2001. С. 98–99. Автор дневниковой записи цитирует одно из газетных сообщений тех дней. С последствиями «демократизации» Министерства юстиции пришлось столкнуться преемнику Керенского на посту главы ведомства, П. Н. Переверзеву. О требованиях, предъявленных в мае новому министру делегатами от Союза служащих в Министерстве юстиции, свидетельствует тот факт, что в разговоре с делегатами Переверзев «просил оставить за ним право назначения ответственных чинов министерства, причем за союзом оставляется право представлять своих кандидатов». См.: Выборное начало в Министерстве юстиции // Новая жизнь. 1917. 16 мая.

404

Новая жизнь. 1917. 2 мая.

405

Хин-Гольдовская Р. М. Из дневников 1913–1917. С. 577.

406

Breshkovskaia K. Hidden Springs of the Russian Revolution. P. 354.

407

Мерзон М. А. Ф. Керенский в Москве // Нижегородский листок. 1917. 1 июня.

408

Некоторые же офицеры и генералы, напротив, пытаясь избежать неприятного для них нового приветствия, входившего в моду, начали борьбу с рукопожатиями, обосновывая свое поведение гигиеническими соображениями и жаркой погодой. В штабах появились соответствующие надписи. См.: Knox A. W. F. With the Russian Army. London, 1921. Vol. 2. P. 634.

409

Иванчиков. Министр Керенский // Нижегородский листок. 1917. 29 апреля.

410

Керенский А. Ф. Издалека. С. 218; Соболев Г. Л. Александр Федорович Керенский. С. 22; Он же. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. С. 162; Голиков А. Г. Феномен Керенского. С. 64–65.

411

Аскетизм министра был выборочным. Например, Керенский пользовался царским автомобилем. Последний факт можно интерпретировать по-разному: как простое проявление тщеславия или как стремление политика подчеркнуть свой высокий, особый статус, выделяющий его среди других министров. Воспитатель детей императора, ставший свидетелем визита министра в Царское Село, воздержался от комментария и только констатировал: «Вот подробность, заслуживающая быть отмеченной: Керенский приехал во дворец на одном из личных автомобилей государя, с шофером из Императорского гаража». См.: Жильяр П. Император Николай II и его семья: Петергоф, сентябрь 1905 – Екатеринбург, май 1918 г. (По личным воспоминаниям). Л., 1990. С. 191.

412

Милюков П. Н. Россия на переломе. Т. 1. С. 82.

413

Керенский А. О князе [Г. Е. Львове] // Дни. 1925. 12 марта. Цит. по: Кирьянов И. К. Пиджак в российской политике: Первая примерка // Таврические чтения, 2013. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность / Под ред. А. Н. Николаева. СПб., 2014. Ч. 1. С. 89–90.

414

Михайлов А. А. Псковские кадеты в политических событиях начала ХХ века // Псков. 1995. № 3. С. 115.

415

Кирьянов И. К. Дресс-код для российских парламентариев начала ХХ в. // Вестник РУДН. Сер. «История России». 2009. № 2. С. 24–30; Он же. Пиджак в российской политике. С. 86–91.

416

Набоков В. Временное правительство // Архив русской революции. М., 1991. (Репринтн. изд.). Т. 1–2. С. 16.

417

Бенуа А. Н. Мой дневник. С. 15.

418

Первое правительство свободной России и выставка войны. Пг., 1917. С. 5.

419

Buchanan G. My Mission to Russia. Vol. 2. P. 118; Добровольская О. Из воспоминаний о первых днях революции // Русская летопись. 1922. Кн. 3. С. 188; День. Пг., 1917. 16 марта; Петроградская газета. 1917. 19 марта; Robien L. de. The Diary of a Diplomat in Russia, 1917–1918. London, 1969. P. 35–36; Карабчевский Н. Что глаза мои видели. Берлин, 1921. Ч. 2: Революция и Россия. С. 120.

420

Гиппиус З. Н. Синяя книга. С. 119; Философов Д. В. Дневник (17 января – 30 марта 1917 г.) // Звезда. 1992. № 3. С. 147.

421

Иванчиков. Министр Керенский // Нижегородский листок. 1917. 29 апреля.

422

Арзубьев П. Ф. А. Ф. Керенский на фронте. Пг., 1917. С. 2.

423

Эта фотография использовалась как иллюстрация для биографического очерка, посвященного министру: Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский // Нива. 1917. № 19. С. 289.

424

Рампа и жизнь. 1917. № 22 (4 июня). С. 1 обложки.

425

Подробнее см.: Колоницкий Б. И. Феминизация образа А. Ф. Керенского и политическая изоляция Временного правительства осенью 1917 года.

426

Ленин В. И. К съезду Cоветов // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 447.

427

Коонен А. Г. Страницы жизни. М., 1985. С. 233. Очевидно, память подвела мемуаристку: скорее всего, Алиса Георгиевна присутствовала на выступлении Керенского в московском Большом театре 26 мая.

428

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 244. Л. 343–344 об.

429

Аристократка Л. Васильчикова писала своему брату, князю Б. Л. Вяземскому, 2 июня 1917 года о «душке, осыпанном розами». Из контекста следует, что речь шла о Керенском. См.: РГИА. Ф. 1623. Оп. 1. Д. 613. Л. 29–29 об. «Душкой» она именовала Керенского и впоследствии: Там же. Л. 37–37 об. (письмо от 20 июня).

430

«…Будущий артист Императорских театров». С. 16–18.

431

Панцержанский Э. С. От Февраля к Октябрю // Север. 1987. № 7. С. 78.

432

Туров А. Поэт революции (Керенский) // Свободная Россия. 1917. 12 июня.

433

Неудивительно, что в исследовании, посвященном культуре почитания русских оперных певцов на рубеже веков, специальный параграф уделен Керенскому – автор исследования находит в этих культах схожие черты. См.: Fishzon A. Fandom, Authenticity and Opera: Mad Acts and Letter Scenes in Fin-de-Siècle Russia. Basingstoke, 2013. P. 188–193.

434

Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 21 апреля.

435

Спекуляция на Керенском // Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 7 июня.

436

Heald E. T. Witness to Revolution. P. 73.

437

Русская воля. 1917. 2 мая. О выступлении Керенского на учительском съезде см.: Смирнов Н. Н. На переломе: Российское учительство накануне и в дни революции 1917 года. СПб., 1994. С. 177–179.

438

Добровольская О. Из воспоминаний о первых днях революции. С. 189.

439

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 29.

440

В качестве представителя Временного правительства Керенский принимал ордена и медали еще тогда, когда был министром юстиции. Так, 30 марта ему вручили награды, собранные военнослужащими гарнизона города Бердичева (см.: Дело народа. 1917. 31 марта). После его назначения на должность военного и морского министра такие случаи участились, процесс этот приобрел иное качество.

441

См. соответствующий раздел настоящей главы.

442

Воля народа. 1917. 18 мая; Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 25.

443

Рахманов Н. Демократическое совещание: Под первым впечатлением // Дело народа. 1917. 15 сентября.

444

Gayer D. The Russian Revolution. Lemington Spa; Hamburg; New York, 1987. P. 73; Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 70.

445

Мстиславский С. Д. Гибель царизма. Изд. 2-е. Берлин; Пб.; М., 1922. С. 61–62.

446

Арзубьев П. Ф. А. Ф. Керенский на фронте. С. 4.

447

Нароков М. С. Биография моего поколения: Театральные мемуары. М., 1956. С. 184–185.

448

Там же.

449

Немирович-Данченко Вас. Керенский (Профиль) // Русское слово. 1917. 30 мая.

450

Там же.

451

Нароков М. С. Биография моего поколения. С. 184–185.

452

Воля народа. 1917. 11 мая.

453

Троцкий Л. Итоги и перспективы // Пролетарий. 1917. 15 августа; Чернов В. Рождение революционной России (Февральская революция). Париж; Прага; Нью-Йорк, 1934. С. 332.

454

О «пасхальном» восприятии революции см.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть (2-е изд.: СПб., 2012). О «церковной революции» см.: Рогозный П. Г. Церковная революция 1917 года (Высшее духовенство Российской церкви в борьбе за власть в епархиях после Февральской революции). СПб., 2008.

455

Муравьев В. Рим четвертый (2 апреля) // Русская свобода. Пг.; М., 1917. № 2. С. 11.

456

Русское слово. 1917. 11 мая.

457

Снесарев А. Е. Дневник: 1916–1917. М., 2014. С. 439, 441.

458

Новое время. 1917. 25 марта.

459

Завадский С. В. На великом изломе. С. 33.

460

Окунев Н. П. Дневник москвича, 1917–1924: В 2 кн. М., 1997. Кн. 1. С. 38–39. И впоследствии автор дневника фиксировал поцелуи министра: «Керенский в Киеве опять целовался с К. М. Оберучевым, назначенным им же главным начальником Киевского военного округа» (13 мая); «Керенский ездит по фронту, целуется, говорит, как Минин…» (22 мая). См.: Там же. С. 42, 44.

461

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика».

462

Фридкин В. Тоник. Натан Эйдельман в застолье // Знамя. 2009. № 11. С. 45.

463

Борисов А. Вездесущий (Впечатления делегата на собрании С. Р. и С. Д. в Петрограде). С. 9.

464

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 1. С. 574–576, 585–591.

465

Русское слово. 1917. 7 мая.

466

Единство. 1917. 7 мая; Русское слово. 1917. 9 мая; Русский инвалид. 1917. 9 мая; Народная нива. Гельсингфорс, 11 мая.

467

Шкловский В. Революция и фронт. Пг., 1921. С. 15. Можно предположить, что Шкловский стал свидетелем окончания церемонии, когда министра восторженно приветствовали молодые мичманы, только что произведенные в первый офицерский чин.

468

Куприяновский П. В. Неизвестный Фурманов. Иваново, 1996. С. 61.

469

Зощенко М. Бесславный конец // Литературный современник. 1938. № 1. С. 224–225; Он же. Рассказы, 1937–1938. Л., 1938. С. 179.

470

Чудакова М. О. Литература советского прошлого. М., 2001. С. 82, 84.

471

Краснов П. Н. На внутреннем фронте // Архив русской революции. М., 1991. (Репринтн. изд.) Т. 1. С. 150. Сам Керенский прекрасно понимал, что плохое физическое состояние может восприниматься как проявление «слабости»: подобно многим другим государственным деятелям, имеющим проблемы со зрением, он не носил очки.

472

Следствием операции было употребление Керенским морфия – в качестве обезболивающего средства. Слухи об этом циркулировали и во время революции и вносили некоторый вклад в создание негативного образа министра, но предметом публичных обсуждений, похоже, не стали.

473

А. Н. Бенуа описал внешность министра таким образом: «От природы уже испитое лицо Керенского сегодня показалось мне смертельно бледным» (Бенуа А.Н. Мой дневник. С. 149).

474

Мерзон М. А. Ф. Керенский в Москве // Нижегородский листок. 1917. 1 июня.

475

Арзубьев П. Ф. А. Ф. Керенский на фронте. С. 3.

476

Живое слово. 1917. 9 марта; День. Пг., 1917. 9 марта.

477

Вишняк М. Дань прошлому. С. 230.

478

Новая жизнь. 1917. 30 апреля; Шкловский В. Революция и фронт. С. 15.

479

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих Свеаборгского порта. 1917. 19, 21 марта.

480

Водовозов В. Объяснение по поводу моего письма к А. Ф. Керенскому // День. Пг., 1917. 8 марта.

481

Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов (29 марта – 3 апреля 1917 года). Стенографический отчет. М.; Л., 1927. С. 146.

482

О «сильной» воле министра сообщали некоторые резолюции. См.: Русский инвалид. 1917. 8 июня (резолюция Ревельского флотского комитета).

483

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 3, 4.

484

В-й В. [Кирьяков В. В.] А. Ф. Керенский. С. 49.

485

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 27.

486

Борисов А. Вездесущий (Впечатления делегата на собрании С. Р. и С. Д. в Петрограде). С. 9.

487

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 31–32.

488

Вестник Тверского губернского Исполнительного комитета. 1917. 16 марта.

489

Дело народа. 1917. 6 апреля.

490

Воля народа. 1917. 7 мая.

491

Иванчиков. Министр Керенский // Нижегородский листок. 1917. 29 апреля.

492

В некоторых текстах Керенского сравнивали с целителем, освобождающим соединения вооруженных сил от политического недуга: «Товарищ Керенский своими речами исцелил наши раны и влил живого бальзаму в сердца наши больные», – писал сторонник министра после его визита на главную базу Балтийского флота. См.: Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 18 (31) мая.

493

Перо. Случайные заметки // Нижегородский листок. 1917. 1 июня.

494

Свободная церковь. Пг., 1917. 28 июля.

495

Рабочая газета. 1917. 7 марта; Живое слово. 1917. 5, 11 марта. На теле Левинга были найдены письма, адресованные министру юстиции и следственной комиссии, в которых он сообщал членам комиссии о своем желании покончить жизнь самоубийством и выражал благодарность за корректное к нему отношение. В справке о расследовании указывалось, что «перед самоубийством Левинг не домогался свидания с министром юстиции и лиц, утверждающих это, установить не удалось» (ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 355. Л. 25–26).

496

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 359. Л. 95–96; Д. 361. Л. 13.

497

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 25 мая.

498

Хроника // Земля и воля. Пг., 1917. 29 апреля.

499

Русский инвалид. 1917. 24 июня.

500

Борисов Ан. Изо дня в день // Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 8 мая.

501

Филатович Б. Берегите Керенского! // Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 8 мая.

502

Русское слово. 1917. 28 мая. В ответном слове Керенский заявил: «Для меня не существует таких жертв, которых я не принес бы родине». Репортер отмечал: «Эти слова министра подкупали своею искренностью. Зал вздрогнул от аплодисментов». Такая реакция слушателей становится более понятной, если учитывать сложившуюся репутацию «мученика революции».

503

Маленькая газета. 1917. 13 июня; Русский инвалид. 1917. 14 июня.

504

Киевлянин. 1917. 10 июня; Речь. 1917. 14 июня.

505

Воля народа. 1917. 17 мая.

506

Там же. 5 сентября.

507

Роже Ф. Кровавый человек: семиотическая находка Марата // Новое литературное обозрение. 1997. № 26. С. 27–47.

508

Русское слово. 1917. 8 марта. Цит. по: Соболев Г. Л. Александр Федорович Керенский. С. 24.

509

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 95–96.

510

Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 53.

511

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. М., 1969. С. 7–8.

512

Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году. С. 104, 106.

513

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 14, 18, 19.

514

Там же. С. 30.

515

Маркс К. Предисловие к немецкому переводу тоста О. Бланки // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М., 1956. Т. 7. С. 569.

516

Он же. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Там же. М., 1957. Т. 8. С. 119.

517

Интересно, однако, что Ленин не сравнивал Керенского с Ламартином, другим лидером революции 1848 года. Между тем некоторые характеристики, данные Марксом Ламартину, могли быть применены и к вождю русского Февраля: «…он [Ламартин] был олицетворением самóй февральской революции, всеобщего восстания с его иллюзиями, с его поэзией, с его воображаемым содержанием и его фразами» (Он же. Классовая борьба во Франции // Там же. Т. 7. С. 13). Очевидно, лидер большевиков предпочитал использовать для описаний Керенского более жесткие характеристики, которые Маркс дал Луи Блану.

518

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 63.

519

Там же. С. 68.

520

Там же. С. 74.

521

Там же. С. 30, 74.

522

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 127.

523

Об этом Ленин пишет и в работе «И. Г. Церетели и классовая борьба» (см.: Там же. С. 468–472).

524

Там же. С. 152.

525

Там же. С. 248.

526

Там же. С. 219–220, 229.

527

Кронштадтский Совет в 1917 году: Протоколы и постановления. Л., 1976. (Верстка.) С. 46, 137, 144, 145. Этот важный сборник документов не был опубликован по цензурным соображениям. Я пользовался экземпляром верстки, который хранился в личном архиве О. Н. Знаменского (а теперь находится в Санкт-Петербургском институте истории Российской академии наук).

528

Правда. 1917. 25 апреля.

529

Ефимов Н. А. Сергей Миронович Киров // Вопросы истории. 1995. № 11–12. С. 52. Автор цитирует газету «Терек» за 6 и 7 мая 1917 года.

530

В марте – апреле объединенные организации существовали в 54 губернских городах. См.: Астрахан Х. М. Большевики и их политические противники в 1917 году: Из истории политических партий в России между двумя революциями. Л., 1973. С. 112–120. Этот автор считает, что некоторые организации точнее было бы называть «неопределившимися».

531

М. К. Муранов телеграфировал Керенскому 5 марта из Туруханского края: «Прошу Вас обеспечить материальную возможность выезда ссыльных. Ближайший срок выезжаю. Примите привет, пожелание успехов» (ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 111). Очевидно, Муранов рассчитывал получить от Керенского помощь и для тех ссыльных, которые вместе с ним вернулись в Европейскую Россию. Среди них, как известно, были Л. Каменев и И. Сталин.

532

См.: Г-ко Ал. Проданные братья // Социал-демократ. М., 1917. 17 мая.

533

Солдатская правда. 1917. 18 апреля.

534

Rabinowitch A. Prelude to Revolution: The Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising. Bloomington, 1968 (рус. пер.: Рабинович А. Кровавые дни: Июльское восстание 1917 года в Петрограде. М., 1992); Idem. The Bolsheviks Come to Power: The Revolution of 1917 in Petrograd. New York; London, 1989 (рус. пер.: Он же. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989; 2-е изд.: 2003).

535

Астрахан Х. М. Большевики и их политические противники в 1917 году.

536

Рабинович А. Большевики у власти (Первый год советской эпохи в Петрограде). М., 2007. Русское и английское издания этой книги вышли одновременно.

537

«Знайте: армии нет…» / Публ. В. Линьковой // Родина. 2014. № 8. С. 98.

538

Душенко К. В. Цитаты из русской истории: Справочник. М., 2005. С. 124.

539

См.: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. (Он бегло упоминает об этой речи в раннем варианте воспоминаний: Керенский А. Ф. Русская революция. 1917 / Пер. с фр. Е. В. Нетесовой. М., 2005. С. 174.)

540

Большое внимание этой речи уделил А. И. Солженицын. См.: Солженицын А.И. Красное колесо: Повествованье в отмеренных сроках. Paris, 1991. Узел IV: Апрель семнадцатого. C. 232–241. Показательно, что писатель «заставил» своих героев вспоминать эту речь Керенского, демонстрируя тем самым ее популярность.

541

Речь. 1917. 20 апреля.

542

Buchanan G. My Mission to Russia. Vol. 2. P. 119.

543

Палеолог М. Дневник посла. С. 816.

544

Об Апрельском кризисе см. написанную Ю. С. Токаревым главу в монографии, подготовленной группой авторов: Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде. Л., 1967. Кн. 1: На путях к социалистической революции. Двоевластие. С. 217–250.

545

Биржевые ведомости (утренний выпуск). 1917. 22 апреля. По сообщению партийной газеты социалистов-революционеров, публика была проинформирована, что Керенский находится в постели: Дело народа. 1917. 21 апреля.

546

Большевизация Петроградского гарнизона: Сб. материалов и документов / Ред. К. А. Дрезен. Л., 1932. С. 79; Соболев Г. Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. С. 226.

547

Волна. Гельсингфорс, 1917. 14 мая; Солдатская правда. 1917. 20 мая.

548

Маленькая газета. 1917. 22 апреля; Русский инвалид. 1917. 23 апреля.

549

Новая жизнь. 1917. 20, 21 апреля.

550

Там же. 29 апреля; Дело народа. 1917. 29 апреля; Русское слово. 1917. 29 апреля; Маленькая газета. 1917. 29 апреля. О покушении на министра дружественная ему пресса писала и впоследствии. См.: Новая жизнь. 1917. 6, 7 мая.

551

О таком плане он поведал французскому министру А. Тома, который находился в это время в Петрограде. См.: Abraham R. Alexander Kerensky. P. 181.

552

Куропаткин А. Н. Из дневника А. Н. Куропаткина // Красный архив. 1927. Т. 1 (20). С. 65 (запись от 29 апреля 1917 года).

553

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 91.

554

Против коалиции голосовали 23 человека, а за коалицию – 22 (несколько человек воздержались): Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 2. СПб., 1995. С. 416, 418.

555

Русский инвалид. 1917. 28 апреля; Русское слово. 1917. 28, 29 апреля.

556

Дело народа. 1917. 28 апреля; Русское слово. 1917. 28 апреля.

557

Русское слово. 1917. 28, 29 апреля. В одной из публикаций данный фрагмент был снабжен подзаголовком «Рабы по природе» (см.: Маленькая газета. 1917. 29 апреля).

558

Русский инвалид. 1917. 29 апреля; Русское слово. 1917. 28, 29 апреля; Речь. 1917. 28 апреля.

559

«С полным правом можно сказать, что речь Гучкова была выдачей военного секрета России» (Суворин А. Военный министр и армия // Маленькая газета. 1917. 29 апреля).

560

Отечество на краю гибели // День. Пг., 1917. 29 апреля.

561

Новая жизнь. 1917. 3 мая.

562

Одна из уличных газет так передавала слова Керенского: «Гучков – первая крыса, побежавшая с тонущего корабля» (Керенский об уходе Гучкова // Маленькая газета. 1917. 3 мая). Свидетельству издания, постоянно подвергавшего Гучкова критике, не следует доверять, однако данная публикация, возможно, основана на слухах, преувеличивавших реакцию министров на отставку их коллеги по кабинету.

563

Новая жизнь. 1917. 26, 27, 29 апреля.

564

Керенский А. Ф. Русская революция. С. 172. Гучков признавал, что в эти дни Керенский хотел «сохранить» его для работы в правительстве и изъявлял желание работать с Гучковым в качестве помощника военного министра, дабы тот мог сосредоточиться «на технических вопросах» (см.: Александр Иванович Гучков рассказывает… Воспоминания председателя Государственной думы и военного министра Временного правительства / Коммент. и примеч. С. Ляндреса и А. В. Смолина. М., 1993. С. 109).

565

Последовавшее вскоре назначение Керенского военным министром было встречено и политической элитой, и общественным мнением страны как нечто очевидное (см.: Abraham R. Alexander Kerensky. P. 188). Уже 1 мая он воспринимался как наиболее вероятная кандидатура на этот пост (см.: Новая жизнь. 1917. 2 мая). Вряд ли такое состояние умов было тайной для Керенского. Вернее было бы предположить, что к тому времени и он, и его политические друзья уже зондировали почву в этом направлении. Керенский вел переговоры и с влиятельными молодыми офицерами Генерального штаба, что сыграло важную роль при создании коалиционного правительства и назначении Александра Федоровича на должность военного министра. См.: The Fall of Tsarism. P. 126–127 (свидетельство Л. С. Туган-Барановского).

566

Русское слово. 1917. 30 апреля; Дело народа. 1917. 30 апреля. В стенографическом отчете приветствие депутата Румынского фронта Авербуха звучит еще более торжественно: «Товарищ министр юстиции, примите от глубины моего простого солдатского сердца искренний привет тех, которые лежат сейчас в сырых окопах: вся их мысль, все их чувства стремятся к Вам, но они не могут прийти сюда и сказать Вам то, что говорю Вам я. Мы приветствуем Вас, как светлый луч восходящего солнца, – нет слов для выражения любви и преданности, которые питает к Вам вся наша многострадальная армия, на долю которой в настоящее время выпал тяжелый крест завязать узел той свободы, которую дали Вы нам. Товарищи, за благополучную, за плодотворную деятельность нашего дорогого министра голосом нашей многострадальной армии грянем громкое, могучее “ура!”» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. Пг., 1917. С. 22).

567

Нельзя точно реконструировать содержание речи Керенского: стенографический отчет подвергался серьезной правке. Я цитирую газетные отчеты, сопоставляя их с текстом, представленным в брошюре, выпущенной сторонниками Керенского. Страна знакомилась с выступлением министра именно по газетным отчетам, прежде всего по публикации в московском «Русском слове», наиболее популярной газете.

568

Русское слово. 1917. 30 апреля. В отчете «Русского слова» имеется неточность, искажающая смысл последнего предложения из процитированного фрагмента. В брошюре, основанной на иных газетных отчетах, данное предложение выглядит так: «Это есть тяжелая, мучительная работа, связанная с целым рядом недоразумений, взаимных непониманий, на почве которых дают свой пышный цвет семена малодушия и недоверия, превращающие свободных граждан в людскую пыль». См.: В-ий В. А. Ф. Керенский. Пг., 1917. С. 51. В другой публикации – «…превращающие свободных граждан в людей пыли» ([Керенский А. Ф.] Речь Александра Федоровича Керенского, военного и морского министра, товарища председателя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, произнесенная 29 апреля в совещании делегатов фронта. М., 1917. С. 4). В правленой стенограмме смысл фразы более понятен: «Я, товарищи, должен сказать вам, что в настоящее время положение русского государства сложное и чрезвычайно трудное. И трудность эта не только в том, что мы имеем сейчас очень больной период истории, переход от старого режима к новому, переход от деспотизма сразу в самую свободную демократическую республику, – такой переход, такое превращение рабского государства в государство свободное, конечно, не может происходить так, как в старое время на Марсовом поле парадировали войска: это не парад, это очень тяжелая, мучительная работа, это жизненный процесс, который связан с целым рядом уклонений, недоразумений, взаимных непониманий, и на этой почве весьма часто вырастают и дают пышные цветы, семена, которые сеются иногда сознательно, иногда бессознательно, семена малодушия, недоверия, семена, которые превращают страну в целый ряд распыленных организаций, в людскую пыль» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 23).

569

Русское слово. 1917. 30 апреля. В стенографическом отчете тема «рабов» отсутствует в этом фрагменте (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 24).

570

Русское слово. 1917. 30 мая. В других вариантах начало фрагмента звучит еще более обвинительно: «…вы умели столько терпеть и молчать» ([Керенский А. Ф.] Речь Александра Федоровича Керенского, военного и морского министра. С. 5). Стенографический отчет смягчает его и делает более многословным: «…после того, как мы же многие десятилетия терпели беспримерную тиранию и деспотизм старой власти, когда мы умели молчать и нести те обязанности, которые возлагала на нас ненавистная нам власть, когда вы могли, иногда в затемнении, по приказу этой власти идти и стрелять в ваших собственных братьев, в крестьян и рабочих, которые поднимали знамя восстания, – мы все это делали, и мы умели это нести. Так что же – это терпение было терпением рабов, что же – русская свобода и русское новое государство есть государство взбунтовавшихся рабов, которые не имеют внутренней дисциплины, которые не знают, что есть историческая ответственность, которая лежит на народе, лежит на демократии и за которую мы все отвечаем?» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 24).

571

Русское слово. 1917. 30 апреля. В стенографическом отчете здесь отмечены «бурные аплодисменты» (см.: Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 24). Вряд ли эта ремарка соответствовала действительности.

572

Русское слово. 1917. 30 апреля. В стенографическом отчете указано, что и этот возглас принадлежал солдату Авербуху (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 24).

573

Русское слово. 1917. 30 апреля. В стенографическом отчете иначе описана завершающая фраза: «…я не чувствую больше в себе смелости человека, который знает, что тот народ, который поднял это знамя, не рабы, взбунтовавшиеся перед старой властью, а граждане, сознательно сбросившие преступную власть, мешавшую их развитию, их силе, и сознательно творящие новое государство в условиях, достойных этого народа» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 24).

574

Русское слово. 1917. 30 апреля. В некоторых публикациях этот фрагмент выглядит иначе: «Я жалею, что не умер тогда, два месяца назад, я умер бы с великой мечтой, что раз навсегда для России загорелась новая жизнь, что мы умеем без хлыста и палки взаимно уважать друг друга, и управлять своим государством не так, как им управляли прежние деспоты» (В-ий В. А. Ф. Керенский. С. 54). Стенографический отчет так передает этот фрагмент: «…товарищи, после тех дней, после двух месяцев, пережитых с тех дней, я жалею, что я тогда не умер: я умер бы тогда с великой мечтой, с великой надеждой, что раз навсегда загорелась новая жизнь, новая жизнь свободной России, что народы России займут свое место, которое им принадлежит под солнцем, займут как свободная демократия, себя уважающая, себе цену знающая и умеющая не из-под хлыста и палки, а добровольным соглашением, взаимным уважением управлять и организовывать свое государство так, как это не удается никому, не только деспотам, но и державам старой, немного уже уставшей Европы» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 25).

575

Русское слово. 1917. 30 мая. Стенографический отчет содержит другой вариант: «Если меня позвали, то единственное, что у меня было всю жизнь, – это право, которое я завоевал и которое никому не отдам, это право говорить правду так, как я понимаю, всем, в глаза, кто бы это ни был – тиран ли от власти или человек, который думает, что можно запугать какими бы то ни было призывами и угрозами. Но те люди, которые при старой власти смело шли на смерть, они всегда готовы умереть, и этим никого не запугаешь» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 26).

576

Русское слово. 1917. 30 мая. Стенографический отчет приводит такое завершение речи: «Пусть каждый по зову своей совести проснется так, как мы проснулись два месяца тому назад, и найдет ту дорогу, которая выведет нас наконец на путь этой свободы страны, свободы, которой мы уже хлебнули, и мы пьяны немного от свободы, мы слишком ликуем, мы слишком верим каждый только в свои силы. Но не опьянение сейчас нужно, а величайшая осторожность, величайшая трезвость, величайшая ответственность и величайшая дисциплина, дисциплина по долгу гражданина и дисциплина по долгу свободного человека. И мы должны уйти в историю так, чтобы на наших могилах написали: “Они никогда не были рабами”. (Бурные рукоплескания.)» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 26).

577

Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции. Кн. 1. С. 124.

578

Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 29 апреля. С. 29; Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 30 апреля 1917 года. Пг., 1917. С. 1–2. Если верить стенографическому отчету, Иофин заявил: «…со вчерашней речью тов. Керенского я лично не согласен и вместе с тем говорю вам: да здравствует социалист Керенский!» Последовали рукоплескания. Однако недовольство словами Керенского проявлялось и в других выступлениях. Делегат Левин через несколько дней заявил: «Нам говорили, что мы – толпа взбунтовавшихся рабов. Я протестую против этого всем, чем могу. Товарищи, это не толпа взбунтовавшихся рабов, это есть гражданская армия, это есть солдаты, солдат-гражданин, который понял, что и как ему нужно. <…> Если нас обвиняют, что мы рабы, мы скажем, что мы не рабы, не взбунтовавшаяся толпа. Мы солдаты-граждане…» (Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 4 мая 1917 года. Пг., 1917. С. 16, 17). Показательно, что делегат, протестуя против слов Керенского, использовал предложенную тем же Керенским оппозицию «взбунтовавшихся рабов» и «солдат-граждан».

579

Русское слово. 1917. 30 апреля.

580

Русанов Н. Русская революция и последняя речь Керенского // Дело народа. 1917. 2 мая.

581

Цит. по: Яблоновский А. На сквозном ветру // Русское слово. 1917. 4 мая. Название статьи отсылало к высказыванию Л. Толстого о Л. Андрееве: «Он пугает, а мне не страшно».

582

Воля народа. 1917. 30 апреля; 2 мая.

583

Русское слово. 1917. 30 апреля.

584

Утро России. М., 1917. 4 мая.

585

Невский В. Бессилие власти // Солдатская правда. 1917. 3 мая; Мильштейн М. Трагики // Там же. 1917. 9 мая. Статья Невского – один из первых случаев агрессивной феминизации образа Керенского.

586

Газета Военной организации РСДРП формулировала в этот момент свое отношение к Керенскому более резко, чем это делала «Правда», центральный орган партии.

587

Русский инвалид. 1917. 2 мая.

588

Русская воля. 1917. 2 мая.

589

Солдатское слово. 1917. 2 мая.

590

Там же. 3 мая.

591

Железнодорожная страда // Рабочая газета. 1917. 2 мая.

592

Стенографический отчет делегатов фронта. Заседание 1 мая 1917 года. Пг., 1917. С. 19.

593

Русское слово. 1917. 4 мая.

594

Печать и жизнь. Рыдания гражданина Сватикова // Дело народа. 1917. 5 мая.

595

Речь. 1917. 6 мая.

596

Русская воля. 1917. 30 апреля. Цит. по: Андреев Л. Перед задачами времени: Политические статьи 1917–1919 годов / Сост. и подг. текстов Р. Дэвиса. Benson (USA), 1985. С. 69–88. Нельзя исключать и того, что выступление Гучкова и публикация статьи известного писателя совпали по времени не случайно, – вероятно, эти события координировались (редакция «Русской воли» пыталась выступать и в роли центра политической организации сил, противостоящих социалистам).

597

Русская воля. 1917. 3, 4 мая. Статья была опубликована в виде брошюр: Андреев Л. Н. Гибель (Статья). Пг., 1917; Он же. Гибель (Что ждет Россию). [Б.м.], 1917.

598

Реже сопоставлялись все три текста. «Мысль эту гонят, уходят в политическую борьбу или транс, и только грозный набат то Гучкова, то Керенского, то Леонида Андреева, заставляет встряхнуться и ясно понять: война!» (Филатович Б. О войне // Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 6 мая).

599

Русская воля. 1917. 4 мая. Сам Л. Андреев впоследствии неоднократно использовал образы из этой речи Керенского. См., например: «Вы еще величаетесь красными бантами, – а кто-то благородный уже назвал вас взбунтовавшимися рабами» (Русская воля. 1917. 14 мая. Цит. по: Андреев Л. Перед задачами времени. С. 96).

600

Левидов М. Маленький фельетон // Новая жизнь. 1917. 3 мая; Мстиславский С. Герои тыла // Там же; Дело народа. 1917. 4 мая. В ответ на эти публикации последовали возмущенные комментарии со стороны «большой прессы».

601

Яблоновский А. На сквозном ветру // Русское слово. 1917. 4 мая.

602

Ардов Т. Перелом // Утро России. М., 1917. 2 мая.

603

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 187–190.

604

Филатович Б. Берегите Керенского! // Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 8 мая.

605

Русское слово. 1917. 6 мая. См. также: Буржуазия и помещики в 1917 году: Частные совещания членов Государственной думы / Ред. А. К. Дрезен. М., 1932. С. 16–17.

606

А. И. Солженицын предположил, что Маклаков «осадил» Керенского, который «прославился чужими словами» (Солженицын А. И. Красное колесо. Узел IV. С. 463). Однако вероятнее то, что Маклаков критиковал Керенского с иной позиции – противопоставляя откровенные и образные слова его речи обтекаемым и дипломатичным «социологическим» формулировкам заявления Временного правительства, которые – не без воздействия самого Керенского – заменили собой более резкие формулировки, содержавшиеся в ранней редакции текста. Возможно, удачный образ «взбунтовавшихся рабов» был подсказан Керенскому именно Маклаковым, незадолго до произнесения речи. Так считал сам Маклаков, и это мнение разделяет его биограф: Будницкий О. В. Нетипичный Маклаков // Отечественная история. 1999. № 2–3. С. 76; Он же. В. А. Маклаков // Российские либералы М., 2001. C. 524; Он же. Послы несуществующей страны // «Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметьев – В. А. Маклаков. Переписка. 1919–1951: В 3 т. М., 2001. Т. 1: Август 1919 – сентябрь 1921. С. 96. Вернее было бы предположить, что Керенский запомнил речь Ф. И. Родичева, которую, возможно, прокомментировал ему Маклаков. См.: Колоницкий Б. И. «Взбунтовавшиеся рабы» и «великий гражданин».

607

Русское слово. М., 1917. 3 мая.

608

ОР РНБ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 60. Л. 9 об.

609

Брешко-Брешковский Ник. Взбунтовавшийся раб!.. // Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 8 мая; Лукаш И. Граждане и рабы // Труд и воля. Пг., 1917. 29 июля; Аверченко А. Взбунтовавшиеся рабы // Новый Сатирикон. 1917. № 21 (июнь). С. 7.

610

ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 3. Д. 98. Л. 47. Обзор переписки за май – июнь 1917 г.

611

РГА ВМФ. Ф. Р-29. Оп. 1. Д. 153. Л. 234–247; Ф. 479. Оп. 2. Д. 1328. Л. 173.

612

Русское слово. 1917. 13 (26) мая.

613

Солдатское слово. 1917. 9 мая.

614

А.Ф.Керенский об армии и войне. Пг., 1917. С. 13 и др.

615

Ропшин В. [Савинков Б.] В действующей армии (цит. по: Русский инвалид. 1917. 28 июня); Русская воля. 1917. 11 июля (цит. по: Андреев Л. Перед задачами времени. С. 103).

616

Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции. С. 164; Окунев Н. П. Дневник москвича. Кн. 1. С. 57, см. также с. 51–52.

617

Цит. по: Ассиар Л. В. Силуэты революции: Керенский на фронте. М., 1917. С. 3. Поэт цитирует М. Ю. Лермонтова, «Интернационал» и самого Керенского.

618

Солдатская мысль. 1917. 4 мая; Русский инвалид. 1917. 10 мая. Термин «великий гражданин» применительно к Керенскому встречается и в других источниках (см.: Разложение армии в 1917 году. М.; Л., 1925. С. 70–71).

619

Хилькевич, вольноопределяющийся. А. Ф. Керенский // Солдатское слово. 1917. 6 мая.

620

Галили З. Лидеры меньшевиков в русской революции: Социальные реалии и политическая стратегия. М., 1993. С. 185–186.

621

Новая жизнь. 1917. 2 мая.

622

Единство. 1917. 2 мая.

623

Русское слово. 1917. 3 мая. Активисты морских организаций были встревожены перспективами назначения Колчака на этот пост и предпочитали кандидатуру Скобелева, хотя и последний не вызывал у них энтузиазма. См.: Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 5 мая.

624

Новая жизнь. 1917. 2 мая. 30 мая В. Д. Набоков сообщил генералу А. Н. Куропаткину, что Керенскому планируют предоставить пост морского министра, ибо необходимо «поднять во флоте дисциплину». См.: Куропаткин А. Н. Дневник, 1917 год // Исторический архив. 1992. № 1. С. 67.

625

Русское слово. 1917. 3 мая.

626

Русская воля. 1917. 2 мая.

627

Русский инвалид. 1917. 5 мая.

628

Искры. М., 1917. № 18. С. 138.

629

Русское слово. 1917. 10 мая.

630

Голос солдата. 1917. 13 мая.

631

Солдат Шельменко. Письма к матушке // Солдатское слово. 1917. 7 мая.

632

Посадский К. На вольном митинге (Партия народной свободы) // Крымский вестник. Севастополь, 1917. 7 мая.

633

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 9 (22) мая. Можно предположить, что авторами резолюции были члены судового комитета.

634

Солдатское слово. 1917. 9 мая.

635

Русское слово. 1917. 10 мая.

636

Солдатское слово. 1917. 9 мая.

637

Свободная Россия. 1917. 8 мая.

638

Русский инвалид. 1917. 5 мая; Единство. 1917. 5 мая; Русская воля. 1917. 5 мая.

639

Единство. 1917. 6 мая.

640

Голос солдата. 1917. 6 мая. Цит. по: Журавлев В. А. Без веры, царя и отечества: Российская периодическая печать и армия в марте – октябре 1917 года. СПб., 1999. С. 109.

641

Интересно, что в своих мемуарах Керенский упоминает только первый пункт приказа и не пишет о борьбе с дезертирством: Керенский А. Ф. Русская революция. С. 174–175.

642

Ростковский Ф. Я. Дневник для записывания. С. 191; Окунев Н. П. Дневник москвича. Кн. 1. С. 40. См. также: Орешников А. В. Дневник. Кн. 1. С. 116.

643

Кравков В. П. Великая война без ретуши. С. 323–324.

644

Утро России. М., 1917. 9 мая.

645

В разгар Апрельского кризиса сторонники Гучкова именовали его «первым народным вождем свободной армии», «первым народным военным министром», «первым военным министром» (см.: Русский инвалид. 1917. 27, 29 апреля). Составители этих обращений и редакторы газеты военного министра использовали близкие, но все же отличные характеристики.

646

Утро России. М., 1917. 9 мая.

647

Русский инвалид. 1917. 9 мая; Керенский А. Ф. Голос 1-го народного министра к крестьянам и рабочим о земле и воле. [Б.м.], 1917. С. 10.

648

Куропаткин А. Н. Из дневника А. Н. Куропаткина. С. 69–70; Снесарев А. Е. Письма с фронта, 1914–1917. М., 2012. С. 648.

649

Русский инвалид. 1917. 9 мая.

650

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 190.

651

Дело народа. 1917. 9 мая; Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 10 (23) мая.

652

Солдатское слово. 1917. 9 мая; Рабочая газета. 1917. 9 мая; Солдатская мысль. 1917. 9 мая; Дело народа. 1917. 9 мая.

653

Дело народа. 1917. 7 мая.

654

Русское слово. 1917. 7 мая. См. также: Речи А. Ф. Керенского. Киев, 1917. С. 12; Керенский А. Ф. Голос 1-го народного министра к крестьянам и рабочим. С. 5–8.

655

Солдатское слово. 1917. 7 мая.

656

Голос солдата. 1917. 6 мая; Маленькая газета. 1917. 6 мая; Воля народа. 1917. 7 мая; Солдатское слово. 1917. 7 мая; Единство. 1917. 13 мая.

657

Воля народа. 1917. 7 мая; Единство. 1917. 7 мая.

658

Единство. 1917. 7 мая.

659

Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 8 мая. См. также: Единство. 1917. 6 мая.

660

Русский инвалид. 1917. 9 мая.

661

См.: Б. В. Что успел сделать Керенский за 3 часа // Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 11 мая.

662

Голос солдата. 1917. 9 мая. Керенский упоминался как «вождь армии» и в ряде резолюций, принятых в мае (см.: Воля народа. 1917. 19, 25 мая).

663

Русский инвалид. 1917. 9 мая.

664

Русское слово. 1917. 9 мая; Русский инвалид. 1917. 10 мая; Воля народа. 1917. 9 мая.

665

Дело народа. 1917. 10 мая.

666

Там же. 11 мая.

667

[Козьмин А. И.] Из записной книжки архивиста. Записки А. И. Козьмина (1917 г.) / Публ. Вл. Максакова // Красный архив. 1933. Т. 5 (60). С. 145.

668

Солдатское слово. 1917. 9 мая; Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 10 мая. Влияние революционной политической культуры проявлялось и в том, что войска, отвечая на обращение Керенского, именовали его «товарищем министром» (см.: Оськин Д. П. Записки прапорщика. С. 173).

669

Русское слово. 1917. 11 мая.

670

Тарасов К. А. Военная организация большевиков и борьба за власть в Петроградском гарнизоне в 1917 г.: Дис… канд. ист. наук. СПб., 2014. С. 95, 326–327.

671

Единство. 1917. 10 мая.

672

Петраш В. В. Моряки Балтийского флота в борьбе за победу Октября. М.; Л., 1966. С. 88.

673

Куропаткин А. Н. Дневник, 1917 год // Исторический архив. 1992. № 1. С. 72.

674

Единство. 1917. 12 мая.

675

Воля народа. 1917. 6, 12 мая, 10 июня.

676

Периодическая печать России в 1917 году: Библиографический указатель. Л., 1987. Ч. 2: Н – Я. С. 156–157. Газета Отрядного комитета русских войск во Франции, выходившая в Париже с 1917 по 1920 год, называлась «Русский солдат-гражданин во Франции».

677

Асташов А. Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 года: Военный опыт и современность. М., 2014. С. 6–7, 39, 597. Этот автор не упоминает, однако, соответствующие политические кампании 1917 года, хотя и связывает трансформации эпохи войны с участием фронтовиков в революции.

678

Голос солдата. 1917. 7 мая.

679

Перевод Е. Ю. Дубровской. Благодарю Елену Юрьевну за предоставление мне этого источника.

680

Черняев В. Ю. Российское двоевластие и процесс самоопределения Финляндии // Анатомия революции, 1917 год в России: Массы, партии, власть / Отв. ред. В. Ю. Черняев. СПб., 1994. С. 310. Этот автор называет ситуацию, сложившуюся в Финляндии, «троевластием». В современном исследовании политические процессы в Финляндии и российских гарнизонах, расположенных на территории Великого княжества, описываются как двойная радикализация: Dubrovskaia E. The Russian Military in Finland and the Russian Revolution // Russia’s Home Front in War and Revolution, 1914–1922 / Ed. S. Badcock, L. G. Novikova, A. B. Retish. Bloomington (Indiana), 2015. Book 1: Russia’s Revolution in Regional Perspective. P. 247–266.

681

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 101.

682

Временное правительство утвердило финляндский Сенат во главе с Токоем. Сенат, орган исполнительной власти, был не полноправным правительством, а лишь представителем Временного правительства. Легитимность Сената проистекала из легитимности последнего. См.: Кетола Э. Русская революция и независимость Финляндии // Анатомия революции, 1917 год в России. С. 294.

683

Дело народа. 1917. 17, 18, 19 марта.

684

Обзоры финляндской периодической печати. № 1073, 1077. Riksarkivet [Государственный архив Финляндии], Helsinki. VeSa. 342:4. 3168.

685

Дело народа. 1917. 1 апреля; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 166.

686

На финской почтовой открытке, опубликованной после свержения монархии, были изображены фигуры, олицетворяющие народы России и Финляндии: навстречу друг другу двигались финский рабочий и работница, к ним приближались раненый русский солдат и старый крестьянин. В руках у финна был тогдашний флаг Великого княжества – золотой лев на красном фоне, а солдат держал новый символ революционной России – красный флаг с надписью «Свобода. Равенство. Братство». Над фигурами солдата и крестьянина был помещен портрет Керенского. См.: Коллекция почтовых карточек советского периода с 1917 по 1945 г. из собраний М. А. Воронина. СПб., 2009. Т. 2. С. 70.

687

На финских социал-демократов не могло не влиять и то обстоятельство, что Временное правительство уже признало независимость Польши. Польские губернии России в это время были оккупированы германскими и австро-венгерскими войсками, в ноябре 1916 года Берлин и Вена заявили о намерении создать Королевство Польское на этих территориях. Временное правительство, желая завоевать симпатии поляков в России и за ее пределами, пошло навстречу их самым смелым ожиданиям, хотя большого практического значения этот шаг, казалось, не имел. Однако он существенно повлиял на радикализацию национальных движений, прежде всего украинского. Общественные деятели Польши и Финляндии постоянно сравнивали положение этих частей империи, поэтому действия Временного правительства не могли не влиять на финнов.

688

Волна. Гельсингфорс, 1917. 18 мая. Автор передовой статьи большевистской газеты цитировал социал-демократическую финскую газету.

689

Обзор финляндской периодической печати. № 1146. 19 августа (1 сентября). «Кансан Эени». Соц. 28 августа. Riksarkivet, Helsinki. VeSa. 342:4. 3168.

690

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 165–166.

691

Кетола Э. Русская революция и независимость Финляндии. С. 294; Черняев В. Ю. Российское двоевластие и процесс самоопределения Финляндии. С. 311. Автор газеты Совета Гельсингфорса пытался и до визита Керенского убедить своих читателей в справедливости требований финских политиков: Смирнов В. Отношения между Финляндией и Россией // Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 7 мая. Однако руководящий комитет заявил, что Финляндия может рассчитывать лишь на автономию, которую ей предоставит Всероссийское учредительное собрание: Декларация Областного комитета Армии, флота и рабочих Финляндии // Там же. 16 мая. Тем не менее полемика по этому вопросу продолжалась: Смирнов В. Отношения между Финляндией и Россией. II // Там же. 17 мая.

692

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 10 мая.

693

Волна. Гельсингфорс, 1917. 24 мая.

694

Дубровская Е. Ю. Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих (март – апрель 1917 г.). Петрозаводск, 1992. С. 92.

695

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 9 мая.

696

Бажанов Д. А. Щит Петрограда (Служебные будни балтийских дредноутов в 1914–1917 гг.). СПб., 2007. С. 115–116; Русский инвалид. 1917. 11 мая.

697

Волна. Гельсингфорс, 1917. 14 мая.

698

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 14 мая.

699

Голос солдата. 1917. 11 мая; Воля народа. 1917. 11 мая.

700

Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 18–20; А. Ф. Керенский об армии и войне. Пг., 1917. С. 3–4; А. Ф. Керенский об армии и войне. Одесса, 1917. С. 3–7. Эти публикации несущественно отличались от того варианта речи, который был напечатан в газете местного Совета. См.: Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 11 мая.

701

Дубровская Е. Ю. Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих. С. 92.

702

Волна. Гельсингфорс, 1917. 11 мая.

703

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 10 мая.

704

Пребывание А. Ф. Керенского в Гельсингфорсе // Речь. 1917. 11 мая.

705

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 11 мая.

706

Обзоры финляндской периодической печати. № 1073, 1077. Riksarkivet, Helsinki. VeSa. 342:4. 3168.

707

Опубликовано в газете «Хувудстадсбладет» 26 мая (см.: Обзоры финляндской периодической печати. № 1073. Riksarkivet, Helsinki. VeSa. 342:4. 3168).

708

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 16 мая.

709

Цит. по: Журавлев В. А. Без веры, царя и отечества. С. 110.

710

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 193.

711

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 17 мая.

712

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 7 мая.

713

Залежский В. Гельсингфорс весной и летом 1917 года // Пролетарская революция. 1923. № 5 (17). С. 139.

714

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 16 мая.

715

Волна. Гельсингфорс, 1917. 14 мая.

716

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 16 мая.

717

Волна. Гельсингфорс, 1917. 19 мая, 1 июня.

718

Волынский С. Как можно «и невинность соблюсти, и капитал приобрести» // Там же. 21 мая.

719

Чехлов С. Письмо в редакцию // Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 18 мая.

720

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 13 мая.

721

Петраш В. В. Моряки Балтийского флота в борьбе за победу Октября. С. 127; Бажанов Д. А. Щит Петрограда. С. 118–120.

722

Черняев В. Ю. Российское двоевластие и процесс самоопределения Финляндии. С. 314.

723

Русский инвалид. 1917. 11 мая.

724

Речь. 1917. 11 мая.

725

Русский инвалид. 1917. 12 мая; Дело народа. 1917. 12 мая. Керенский предполагал, что в поездке на фронт примет участие и лидер эсеров В. М. Чернов, но тот отказался, объясняя это обилием обязанностей в Министерстве земледелия, которое он возглавил. См.: Abraham R. Alexander Kerensky. P. 197.

726

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 14 мая.

727

Русский инвалид. 1917. 14 мая.

728

Тютюкин С. В. Александр Керенский. С. 170–171.

729

Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 23.

730

Русский инвалид. 1917. 14 мая.

731

Миллер В. И. Солдатские комитеты русской армии в 1917 г. (Возникновение и начальный период деятельности). М., 1974. С. 12.

732

О подготовке декларации см.: Соболев Г. Л. Декларация прав солдата (март – май 1917 г.) // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1976. Т. 8. С. 20–36; Гальперина Б. Д. Февральская революция и права солдат // Вопросы истории. 2000. № 10. С. 66–69.

733

Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Princeton, 1987. Vol. 2: The Road to Soviet Power and Piece. P. 42.

734

Петров В. Керенский – душа приказа № 1 (Черные страницы из истории Русской революции) // Новая Русь. 1917. 6 октября.

735

Алексеева-Борель В. Сорок лет в рядах русской императорской армии: Генерал М. В. Алексеев. СПб., 2000. С. 513.

736

Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. P. 22–23.

737

Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 5–6. Показательно, что в некоторых публикациях документ был озаглавлен как «Приказ о наступлении». Главная же газета эсеров опубликовала его без такого заголовка. См.: Дело народа. 1917. 14 мая. Можно предположить, что в последнем случае проявилось и неоднозначное отношение «революционных оборонцев» к идее наступления, и стремление учитывать мнение левых эсеров, которые отрицали наступление в принципе.

738

Федюк В. П. Керенский. С. 158–159.

739

Цит. по: Соболев Г. Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985. С. 137–138.

740

Русский инвалид. 1917. 26 мая.

741

Г. П. Декларация прав солдата // Речь. 1917. 11 мая.

742

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 31 мая.

743

Френкин М. С. Русская армия и революция, 1917–1918. Munich, 1978. С. 354–355.

744

Солдатская правда. 1917. 12 мая; Кронштадтский Совет в 1917 году: Протоколы и постановления. Л., 1976. С. 266. Сборник документов был подготовлен к печати, но не вышел в свет вследствие цензурных ограничений того времени. Использовались гранки, хранящиеся в Санкт-Петербургском Институте истории РАН.

745

В газетных отчетах речь Троцкого излагалась по-разному, но критика им Керенского упоминалась везде. Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 50–51; Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. С. 59, 62, 66, 69, 72–73, 76, 79–80.

746

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. С. 155.

747

Революционное движение в русской армии (27 февраля – 24 октября 1917 года). М., 1968. С. 290.

748

Шестой съезд РСДРП (большевиков), август 1917 года. С. 61.

749

Петраш В. В. Моряки Балтийского флота в борьбе за победу Октября. С. 139; РГА ВМФ. Ф. Р-402. Оп. 2. Д. 406. Л. 137, 155.

750

Национальный архив Республики Беларусь. Ф. 35-п (Исполком Западного фронта). Оп. 1. Д. 16. Л. 3, 4, 5 об.

751

Тарасов К. А. Военная организация большевиков и борьба за власть в Петроградском гарнизоне. С. 100.

752

Правда. 1917. 16, 18 мая; Солдатская правда. 1917. 17 мая. Керенский ошибочно приписывал авторство этой статьи Ленину: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 191.

753

Цит. по: Тарасов К. А. Военная организация большевиков и борьба за власть в Петроградском гарнизоне. С. 101–103.

754

Утгоф В. Декларация прав солдата // Дело народа. 1917. 21 мая. Умеренные социалисты пытались отвести критику от Керенского, утверждая, что декларация была одобрена представителями Петроградского Совета. Большевики же заявляли, что в согласованный текст были внесены в последний момент принципиальные изменения.

755

По поводу «Декларации прав солдата» // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 26 мая. См. также: От редакции // Там же. 30 мая.

756

Революционное движение в России в мае – июне 1917 г.: Июньская демонстрация (Документы и материалы). М., 1959. С. 484.

757

Социал-демократ. М., 1917. 24, 26 мая.

758

Волна. Гельсингфорс, 1917. 24 мая.

759

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции. М.; Л., 1957. С. 36; Правда. 1917. 20 мая; Большевизация Петроградского гарнизона. С. 98.

760

Соболев Г. Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. С. 248.

761

Большевизация Петроградского гарнизона. С. 97. Резолюция была опубликована в «Солдатской правде» 25 мая.

762

Солдаты особой роты 58-го пехотного запасного полка, например, заявляли: «Собрание полагает, что министр Керенский уклонился от мысли демократизации армии и проводит в своем приказе мысли, необходимые буржуазному правительству, и старается создать жестокую дисциплину в армии, необходимую капиталистам, а не революционному народу. Собрание считает, что таким образом министр Керенский не исполняет волю демократии, из рядов которой он вышел, он отнимает у солдат право и предоставляет его начальникам» (Правда. 1917. 8 июня).

763

Волна. Гельсингфорс, 1917. 28 мая. Резолюция была принята 25 мая.

764

Революционное движение в России в мае – июне 1917 г. С. 353.

765

Кронштадтский Совет в 1917 году. С. 373.

766

Правда. 1917. 18 июня.

767

Революционное движение в России в мае – июне 1917 г. С. 494, 496. В листовке большевиков Гельсингфорса оценка приказа подверглась незначительной редакции: «Вместо обеспечения прав солдат и матросов – “декларация Керенского”, нарушающая эти права в целом ряде пунктов» (Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции. С. 95).

768

Цит. по: Рабинович С. Е. Борьба за армию в 1917 г. М.; Л., 1930. С. 75.

769

О «фронтовом большевизме» см.: Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. О неоднородности большевиков столицы см.: Рабинович А. Кровавые дни; Он же. Большевики приходят к власти. Весьма разнородным был и большевизм в провинции. Показательно, что даже некоторые делегаты меньшевистского съезда причисляли себя к большевикам – «примыкающий к большевикам», «большевик-объединенец», «большевик-интернационалист». Присутствовали и некоторые большевики, представлявшие объединенные организации. См.: Астрахан Х. М. Большевики и их политические противники в 1917 году. С. 299. Неудивительно, что отношение к Керенскому и его приказам в то время могло быть очень различным в большевистской среде.

770

Окопная правда. 1917. 2 июля.

771

Тарасов К. А. Дискуссия о «Декларации прав солдата» в Петроградском гарнизоне в 1917 г. // Санкт-Петербургский исторический журнал: Исследования по российской и всеобщей истории. 2015. № 4 (8). С. 148.

772

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 24 мая, 14 июня.

773

Зиновьев Г. Еще о декларации прав солдата // Правда. 1917. 24 мая.

774

Соболев Г. Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. С. 255.

775

Русская воля. 1917. 21 мая.

776

Соболев Г. Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. С. 254–255.

777

Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 22; А. Ф. Керенский об армии и войне. Одесса, 1917. С. 8–13; Керенский А. Ф. Голос 1-го народного министра к крестьянам и рабочим. С. 11–12. Издательство «Демократическая Россия», связанное с окружением Л. Г. Корнилова, напечатало эту речь отдельным изданием в виде листовки: Речь А. Ф. Керенского на фронтовом съезде в Каменец-Подольске. Пг., 1917. Об издательстве см.: Колоницкий Б. И. Издательство «Демократическая Россия», иностранные миссии и окружение Л. Г. Корнилова // Россия в 1917 году, новые подходы и взгляды: Сб. науч. тр. СПб., 1994. Вып. 2. С. 28–31.

778

Русский инвалид. 1917. 27 мая.

779

«Уже в первой своей речи на крестьянском съезде новый военный министр, гражданин Керенский, заявил, что он намерен восстановить в армии “железную дисциплину”» (Сталин К. [Сталин И. В.] Вчера и сегодня (Кризис революции) // Солдатская правда. 1917. 13 июня). Цит. по: Сталин И. В. Собр. соч. М., 1953. Т. 3. С. 81.

780

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 2001. С. 208–209.

781

Русское слово. 1917. 17 мая.

782

Снесарев А. Е. Дневник. С. 434–435.

783

Special Diplomatic Mission of the USA to Russia // Library of Congress. Manuscript Division. E. Root Papers. Box 192. P. 20.

784

В сатирической пьесе Керенский представлен как Александр Федорович Хлестаков – «молодой человек в земгусарском френче» (Ватранцев. Русская революция, или Великий Хлестаков. Харбин, 1919. С. 5).

785

О своем костюме, внешности, жестах Керенский тщательно заботился даже в самых сложных ситуациях. Вспоминая свое появление среди казаков, ведущих бои за Гатчину и Царское Село в октябре 1917 года, он не забыл упомянуть, что был «в своем полувоенном костюме, к которому так привыкли население и войска. <…> Я отдавал честь, как всегда, немного небрежно и слегка улыбаясь» (Керенский А. Ф. Издалека. С. 204). Френчи без знаков различия полюбили комитетчики разного ранга, затем эту моду переняли представители советской номенклатуры. В СССР такие френчи именовали сначала «вождевками», потом «сталинками», а в коммунистическом Китае – «костюмом Ленина». Керенский все же сильно повлиял на распространение этой моды, появившейся в годы мировой войны, – и личным примером, и своими приказаниями: в конце июля он отдал специальное распоряжение о том, чтобы комиссары Временного правительства при действующих армиях, не исключая и лиц воинского звания, носили штатское платье при исполнении ими обязанностей комиссаров. См.: Труд и воля. Пг., 1917. 30 июля.

786

Снесарев А. Е. Дневник. С. 443–444, 446.

787

Там же. С. 446, 454.

788

Кравков В. П. Великая война без ретуши. С. 331.

789

Русский инвалид. 1917. 10 мая.

790

Письма с войны, 1914–1917 / Подг. к печ. А. Б. Асташов, П. А. Симмонс. М., 2015. С. 746.

791

Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. Казань, 1932. С. 141.

792

Farmborough F. Nurse at the Front: A Diary, 1914–18. London, 1974. P. 270.

793

Окунев Н. П. Дневник москвича. Кн. 1. С. 41, 42, 44.

794

Ростковский Ф. Я. Дневник для записывания. М., 2001. С. 200, 201.

795

Куропаткин А. Н. Из дневника А. Н. Куропаткина. С. 72–74, 77; Он же. Дневник, 1917 год // Исторический архив. 1992. № 16. С. 161.

796

Попов А. Л. Дипломатия Временного правительства в борьбе с революцией // Красный архив. 1927. Т. 1 (20). С. 17, 19.

797

Дело народа. 1917. 12, 18 мая.

798

Снесарев А. Е. Дневник. С. 439, 441, 451.

799

Подробнее см.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть. С. 146–150 (2-е изд.: С. 144–147).

800

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 25 мая. В тот же день и другая столичная газета опубликовала схожее обращение. Солдаты и офицеры инженерной роты 18-й пехотной дивизии, направляя военному министру свои ордена и медали, писали: «Пусть наш вождь, член нашего Временного правительства, верный и истинный гражданин родины военный министр Керенский распорядится нашим гордым достоянием – серебряными знаками отличия – на самое нужное для России дело» (Воля народа. 1917. 25 мая).

801

Русское слово. 1917. 20 мая. Известный мемуарист вспоминал, что офицеры и солдаты кидали свои ордена в машину министра (Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 1994. С. 364).

802

Русский инвалид. 1917. 21 мая.

803

Живое слово. 1917. 14 июня.

804

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 89.

805

Там же. Л. 93, 97; Д. 359. Л. 6, 123, 126.

806

Утро России. М., 1917. 9 мая.

807

Русский инвалид. 1917. 1 июня.

808

Там же. 14 июня.

809

Лакиер Е. И. Отрывки из дневника – 1917–1918 // «Претерпевший до конца спасен будет»: Женские исповедальные тексты о революции и гражданской войне в России / Сост. О. Р. Демидова. СПб., 2013. С. 136, 141.

810

Там же. С. 141–142.

811

См., например: Печать и жизнь. Руки прочь! // Дело народа. 1917. 19 мая. Керенский, желавший сохранить широкую коалицию, не спешил подтвердить какую-то одну интерпретацию своих речей. Иногда, впрочем, он был вынужден отвечать на прямо поставленные вопросы, но формулировал свои ответы крайне осторожно: «Каждая газета толкует мои речи по-своему, так что считаться с изложением буржуазной печатью моих речей не следует», – заявил он на съезде эсеров (Дело народа. 1917. 30 мая).

812

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 194. Схожая оценка дана и в более раннем варианте воспоминаний: Керенский А. Ф. Русская революция. С. 184.

813

Френкин М. С. Русская армия и революция. С. 100; Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. P. 28, 31–32, 37, 69, 77.

814

Красноармеец. М., 1920. № 28–30. С. 58. Эта тема использовалась и в советских сатирических текстах эпохи Гражданской войны, например: «Жил он важно, во дворце, // Потный от азарта, // «С выраженьем на лице», // В позе Бонапарта». См.: Красное жало. Красный Октябрь: История о том, как народ буржуев развенчал // Вооруженный народ. 1918. 10 ноября.

815

Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. / Подг. к печ. В. А. Катанян. М., 1958. Т. 8: 1927. С. 240–241. Эти строки отсылают к известному стихотворению М. Ю. Лермонтова «Воздушный корабль (Из Зейдлица)», в котором дается романтический образ великого императора: «Из гроба тогда император, // Очнувшись, является вдруг; // На нем треугольная шляпа // И серый походный сюртук» (Лермонтов М. Ю. Собр. соч. М.; Л., 1954. Т. 2: Стихотворения, 1832–1841. С. 152).

816

Октябрь (Постановочный сценарий) // Эйзенштейн С. М. Избранные произведения: В 6 т. / Гл. ред. С. И. Юткевич. М., 1971. Т. 6. С. 72.

817

Краснов П. Н. На внутреннем фронте. С. 150.

818

Геруа Б. В. Воспоминания о моей жизни. Париж, 1970. Т. 2. С. 189.

819

Цит. по: Соболев Г. Л. Александр Федорович Керенский. С. 39.

820

Авторы комических образов «Керенского-Наполеона», создававшихся в советское время, не могли не помнить дискуссии о «бонапартизме» и критики в адрес министра. С. М. Эйзенштейн, например, осенью 1917 года подготовил серию «ядовитых рисунков» против Керенского и предлагал их газете «Биржевые ведомости». C м.: Эйзенштейн С. М. Избранные произведения. М., 1964. Т. 1. С. 278.

821

Д. Шляпентох рассмотрел вопрос о том, как современники сравнивали Керенского с другими деятелями мировой истории, прежде всего с Наполеоном и лидерами Французской революции. В качестве источников автор в первую очередь использовал англоязычную прессу той поры. См.: Shlapentokh D. The Counter-Revolution in Revolution – Images of Thermidor and Napoleon at the Time of the Russian Revolution and Civil War. New York, 1999. Особенно см. с. 37–47.

822

Снесарев А. Е. Дневник. С. 349.

823

Арзубьев П. [Губер П. К.] Он // Речь. 1917. 3 (18) мая.

824

Давно пора // Там же. 2 мая; Вернадский В. И. Обязанность каждого // Там же. 3 мая.

825

Единство. 1917. 4 мая.

826

Интересно, что автор статьи «Он» («наполеоновской» статьи в «Речи») был одним из корреспондентов, сопровождавших впоследствии Керенского во время его поездки на фронт. См.: Арзубьев П. Ф. А. Ф. Керенский на фронте.

827

Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. 26 мая.

828

Воля народа. 1917. 29 июня, 4 июля; Речь. 1917. 20 мая. Похоже, с Петром I Керенского в России не сравнивали. Между тем «Нью-Йорк таймс» в июле утверждала, что своей энергией революционный министр равен этому императору, а мудростью – вдвое его превосходит. Цит. по: Shlapentokh D. The Counter-Revolution in Revolution. Р. 43.

829

Суханов Н. Н. Записки о революции. Берлин, 1922. Кн. 4. С. 68; Церетели И.Г. Воспоминания о Февральской революции. Кн. 2. С. 35.

830

Южная мысль. 1917. 16 мая; Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 40; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 151, 163, 173. Правда, в некоторых публикациях речей Керенского воспроизводился тот фрагмент, где Керенский противопоставлял Российскую и Французскую революции: «Вы помните Французскую революцию. Она была беспощадна ко всем, кто мешал справа и слева. Мы не хотим повторять кровавых ужасов и отменили смертные казни. Мы стремились к тому, чтобы великие идеи не осквернялись насилием и кровью» (А. Ф. Керенский на фронтовом съезде // Новое время. 1917. 18 мая).

831

Новая жизнь. 1917. 19 мая. Речь шла о статье: Михайлов. Кристаллизация власти // Новое время. 1917. 18 (31) мая.

832

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 359. Л. 92–93; Д. 361. Л. 71.

833

Однако юрист Н. К. Муравьев, возглавлявший Чрезвычайную следственную комиссию, созданную Временным правительством для расследования преступлений деятелей старого режима, нередко повторял коллегам слова Керенского, которые должны были стать своеобразным лозунгом комиссии: «Нам нужно быть немножечко Маратами» (Родичев Ф. И. Воспоминания и очерки о русском либерализме. Newtonville (Ma), 1983. С. 126). Другие современники вспоминали, что еще до революции Керенский выше Робеспьера и Дантона ставил Мирабо. Цит. по: Radkey O. H. The Agrarian Foes of Bolshevism. P. 147.

834

Рахманов Н. Орел и пигалицы // Дело народа. 1917. 6 сентября. Можно предположить, что автор хотел напомнить читателям строки Н. А. Некрасова: «То сердце не научится любить, // Которое устало ненавидеть» (из стихотворения «Замолкни, Муза мести и печали!..»).

835

Воля народа. 1917. 15 сентября. В другой репортерской записи: «А смертная казнь! Марат!» (Дело народа. 1917. 15 сентября).

836

Воля народа. 1917. 15 июня; Свободная Россия. 1917. 12 июня.

837

Другая историческая аналогия, выполнявшая схожую роль, – генерал Монк, восстановивший монархию в Англии после Великого мятежа середины XVII века. Морской офицер вспоминал: «Тогда среди офицеров на флоте преобладал еще взгляд, что Керенский… является исключением из общереволюционного синклита. У нас на него смотрели как на “русского Монка”» (Граф Г. К. На “Новике”: Балтийский флот в войну и революцию. СПб., 1997. С. 321).

838

На краю гибели // Речь. 1917. 9 мая.

839

Ленин. Ищут Наполеона // Правда. 1917. 10 мая. Цит. по: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 61.

840

Печать и жизнь // Дело народа. 1917. 11 мая.

841

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 20–21.

842

Речь Верховного главнокомандующего // Речь. 1917. 10 мая.

843

Травля А. Ф. Керенского // Утро России. М., 1917. 24 мая.

844

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. С. 67, 72, 76. Наиболее обстоятельный отчет об этом заседании содержался в газете «День». В собрании сочинений Троцкого используется менее подробный отчет газеты «Новая жизнь» (Там же. С. 76; Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 50).

845

Дело народа. 1917. 20 сентября.

846

Танас П. [Троцкий Л.] Бонапартята // Рабочий путь. 1917. 7 сентября; Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. С. 230.

847

Дело народа. 1917. 13 сентября.

848

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. С. 59, 72–73.

849

Воля народа. 1917. 24 мая.

850

В-ч Е. А. Ф. Керенский народный министр. С. 32.

851

Михайлов. Кристаллизация власти // Новое время. 1917. 18 (31) мая.

852

Красное сукно расстилают // Новая жизнь. 1917. 19 мая. О развитии «наполеоновской» темы см. также: Базаров В. Современная анархия и грядущий Наполеон // Новая жизнь. 1917. 24 мая.

853

Русская воля. 1917. 24 мая.

854

Голос солдата. 1917. 27 мая.

855

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 5–6.

856

Цветаева М. И. Собр. соч. М., 1994. Т. 4. С. 521. Интересен и образ бодрствующего вождя, постоянно думающего о судьбах отечества. Эта тема развивалась в монархической пропаганде эпохи Первой мировой войны применительно к «державному вождю», Николаю II (фотографы запечатлели царя «склоненным над картой»). Керенского же в качестве «бессонного вождя» прославляли потом и иные писатели: «Ночь. В Зимнем дворце темнота. Только в одном окне заметен свет. Там, склоняясь над картами, над донесениями и телеграммами начальников и комиссаров, сидит за столом Александр Керенский. Лампа бросает свет на лицо его. Бледное, измученное лицо. Глубокие морщины бороздят лоб. А в темных глазах – скорбь и слезы…» (Лукаш И. Дерзай! (Сказка) // Труд и воля. Пг., 1917. 25 августа). На одной из фотографий, сделанных уже летом, Керенский и изображен «склоненным над картой». Этот образ играл свою роль в создании репутации «военного вождя», а образ «бодрствующего вождя» указывал на особую связь последнего с отечеством, спокойствие которого он охранял. Данный образ, как известно, получил дальнейшее развитие в советской культуре.

857

Цветаева М. И. Собр. соч. М., 1994. Т. 1. С. 350–351, 606; Karlinsky S. Marina Cvetaeva: Her Life and Art. Berkeley; Los Angeles, 1966. P. 41.

858

[Филатов Н.] Солдатские письма 1917 года // Память: Исторический сб. Paris, 1981. Вып. 4. С. 346.

859

Кравков В. П. Великая война без ретуши. С. 351 (запись за 30 июля).

860

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. С. 112. Некоторые газеты умеренных и левых социалистов – «Дело народа», «Голос солдата», «Новая жизнь» – не упомянули об этом эпизоде. Напротив, «Речь», «Петроградская газета», «Утро России» его осветили. Можно предположить, что меньшевики и эсеры не склонны были тиражировать обвинения в адрес Керенского, в то время как «буржуазная» пресса удовлетворенно фиксировала разногласия между военным министром и частью депутатов Советов. В позиции редакций проявлялась «битва за Керенского»: авторитет известного и влиятельного политика использовался в полемике с оппонентами.

861

Об этом заседании можно судить на основании протокола и публикаций газет (см.: Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Т. 3. С. 135–138, 140–145, 147–148, 149–156, 159–162, 164–167). Интересно, что Керенский рассуждал о перспективах «триумфального шествия» реакции, употребляя те же слова, что и автор «наполеоновской» заметки «Он» в «Речи».

862

Не все в стране восприняли весть о смещении Алексеева с энтузиазмом, а решение Керенского не всегда расценивалось как поступок «сильного политика». Например, В. Чудовский писал А. Д. Радловой в начале июня: «…презренный Керенский выдал, без борьбы, Алексеева… Я все же хотел бы, чтобы этот негодяй [Керенский. – Б. К.] дожил до обличения, чтобы он не умер в сиянии своей мерзкой популярности. Он сказал много слов, которые обязывают, и оказался трусом» (ОР РНБ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 690. Л. 52–52 об.). Многие не были довольны решением Керенского о смещении Алексеева и (или) формой оглашения этого решения. Однако в условиях подготовки наступления критики военного министра воздерживались от публичных обвинений в его адрес, к тому же фигура Брусилова в этих кругах не вызывала возражений.

863

Письмо А. А. Луначарской от 23 мая (1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 196–197).

864

Газета Совета с удовлетворением отмечала: «Судьба Алексеева и Гурко послужит хорошим предостережением всем другим генералам, не разделавшимся еще с навыками старого режима…» (Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 28 мая).

865

Согласно этому газетному отчету, в данной речи министр, указывая круг своих обвинителей, не ограничился лишь большевиками: «В Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов выдвигали мою кандидатуру в Бонапарты. Вот эти товарищи, не ведая, что творят, работают на настоящего Бонапарта». Отмечалось, что заявление Керенского было встречено аплодисментами. C м.: Воля народа. 1917. 2 июня.

866

Русское слово. 1917. 29 апреля; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 148.

867

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 105.

868

Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 12 июня.

869

Бердяев Н. Собр. соч. 3-е изд. Paris, 1989. Т. 1. С. 263.

870

Белый А. Революция и культура. М., 1917. С. 18.

871

Там же. С. 17.

872

Ср.: «Символы “не говорят” у Ницше: “они только кивают”: глупец, – восклицает он, – кто хочет узнать от них что-либо». И далее: «Остается сам Ницше. <…> Но он не говорит: он только кивает нам без слов» (Он же. Арабески. М., 1911. С. 78). Белый и самого Ницше именует «новым человеком» (Там же. С. 83).

873

Савский Вл. Керенский – революционер // Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 12 июня.

874

Русское слово. 1917. 20 мая; Солдат-гражданин. М., 1917. 30 мая.

875

Утро России. М., 1917. 27 мая.

876

Тамарин А. [Окулов А. И.] Толпа и министр // Там же.

877

Солдат-гражданин. М., 1917. 27 мая; Русское слово. 1917. 27 мая.

878

Русское слово. 1917. 27 мая.

879

Локкарт Р. Б. История изнутри: Мемуары британского агента. М., 1991. С. 164.

880

Один из портретов был приобретен представителем крупной торгово-промышленной фирмы Я. Х. Вадьяевым за 16 тысяч рублей, а другой – присяжным поверенным господином Наперсковским за 5 тысяч (см.: На митинге в Большом театре // Утро России. М., 1917. 27 мая).

881

Солдат-гражданин. М., 1917. 30 мая.

882

Белый А. Революция и культура. С. 18–19.

883

Пастернак Б. Л. Весенний дождь // Пастернак Б. Л. Полн. собр. соч.: В 11 т. М., 2003. Т. I: Стихотворения и поэмы, 1912–1931. С. 128–129. Первоначальное название стихотворения – «Перед театром». Политическое послание этого произведения комментируется следующим образом: «Две последние строки перекликаются с мыслями Мандельштама тех же лет – современная Россия имеет самое лучшее, что есть в Европе (демократия), и не принимает того, что есть худшего в Европе (национализм и т. д.). Вообще, гордость демократией – общее место в публицистике тех лет» (Гаспаров М. Л., Подгаецкая И. Ю. «Сестра моя – жизнь» Бориса Пастернака. Сверка понимания. М., 2008. С. 119). Можно предположить, что стихотворение Пастернака особенно перекликается с текстами, обосновывавшими необходимость Июньского наступления, прежде всего с речами Керенского. Необходимость защиты России, «самой демократической страны», требование наступления во имя мира, ради поддержки европейских демократических сил – это постоянные темы речей военного министра в мае и июне 1917 года. Подробнее о пропагандистской подготовке наступления см. в следующей главе.

884

Пастернак Б. Л. Полн. собр. соч. Т. I. С. 463.

885

Свободная Россия. 1917. 12 июня. Куприн был редактором этой газеты. Весь номер посвящался Керенскому; среди прочих хвалебные материалы опубликовали писатели Б. Мирский, М. Криницкий, А. Бухов, адвокат Н. Карабчевский, ученые Ф. Батюшков и С. Венгеров. Некоторые из этих опусов предвосхищали восхваления «вождя народа» деятелями культуры советского периода (например, статья Н. Васильева так и называлась – «Вождь народа»).

886

Тамарин А. [Окулов А. И.] Толпа и министр // Утро России. М., 1917. 27 мая.

887

Разложение армии в 1917 году. С. 70–71.

888

Нижегородский листок. 1917. 1 июня.

889

Утро России. М., 1917. 27 мая.

890

Правда. 1917. 27 июня.

891

Солдатская правда. 1917. 18 апреля.

892

Голенко К. Розы и кровь // Социал-демократ. М., 1917. 27 мая; Киевлянин. 1917. 3 июля. См. также: Речи А. Ф. Керенского. Киев, 1917. С. VI.

893

Валентинов Н. Наследники Ленина / Ред. – сост. Ю. Г. Фельштинский. М., 1991. С. 187. Свидетельство Валентинова подтверждается и другими источниками. О феминизации образа Керенского, связанной с перекодировкой его «театральной» репутации «творца», см.: Колоницкий Б. И. Феминизация образа А. Ф. Керенского и политическая изоляция Временного правительства осенью 1917 года.

894

1917: Частные свидетельства о революции. С. 201. Прием демаскулинизации образа военного министра использовался и ранее.

895

Так, сербская националистическая и революционная организация «Народна Одбрана» стремилась «к созданию новой Сербии, нового рода, нового человека, новой интеллигенции, к внутреннему преобразованию их» (Полетика Н. Сараевское убийство: Исследование по истории австро-сербских отношений и балканской политики России в период 1903–1914 гг. Л., 1930. С. 121).

896

И. Ясинский публиковал в газете «Биржевые ведомости» стихотворения, которые представляли собой «переложения» книги «Так говорил Заратустра». Сам писатель впоследствии вспоминал: «Я печатал там свои стихи, главным образом переложения философских афоризмов Ницше, придавая его человеку облик большевика» (цит. по: Коренева М. Ю. Властитель дум // Ницше Ф. Стихотворения. Философская проза / Сост. М. Кореневой. СПб., 1993. С. 5–20). К этому свидетельству следует относиться осторожно. С большой долей уверенности можно предположить, что в мемуарах, написанных уже в советское время, писатель задним числом «большевизировал» свои тексты.

897

Falasca-Zamponi S. Personality Cults in Stalinism // Personenkulte im Stalinismus / Ed. K. Heller and J. Plamper. Göttingen, 2004. P. 87–88, 92–93.

898

Речь идет о большой рецензии на книгу В. А. Маклакова «Власть и общественность на закате старой России: Воспоминания современника» (Париж, 1936): Керенский А. Ф. Незадача русского либерализма // Современные записки. Париж, 1937. Кн. 63. С. 383–390. В. В. Руднев, видный социалист-революционер, был одним из руководителей журнала. Керенский в рецензии выделял «незаурядную политическую интуицию» автора и намекал, что наблюдения Маклакова можно распространить и на иные партии: «Недостаток места не дает мне возможности на примере других партий показать, что недостатки к. – д. партии являются не видовыми, а родовыми признаками всякой партии, от теории переходящей к практике». Очевидно, оппозиция далеких от жизни лидеров-теоретиков и лидеров-практиков, решающих насущные задачи, была важна для Керенского на разных этапах осмысления истории революции.

899

Hoover Institution Archives. Vasilii Maklakov Papers. Box 8. File 20. P. 1–2.

900

Морозов К. «Руководство партии с. – р. всегда рассматривало Керенского… как в известной мере попутчика» // Российская история. 2013. № 4. С. 32.

901

В 1917 году несколько эсеровских газет, выходивших в разных городах России и придерживавшихся разной политической ориентации, имели название «Земля и воля». В тексте здесь и далее речь идет о петроградском издании.

902

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 91. Опубликовано в: Дело народа. 1917. 15 марта; Земля и воля. Пг., 21 марта.

903

Дело народа. 1917. 15 марта.

904

ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 354. Л. 104, 107, 112; Д. 358. Л. 33.

905

Земля и воля. Пг., 1917. 22, 28, 30 марта, 1, 5 апреля; Дело народа. 1917. 13 апреля.

906

Дело народа. 1917. 18 марта.

907

Земля и воля. Пг., 1917. 30 марта.

908

Дело народа. 1917. 13 апреля.

909

Так, Г. В. Плеханов, например, именовался «одним из основателей российской социал-демократии», ее «вождем и идейным вдохновителем» (см.: К приезду Г. В. Плеханова // Земля и воля. Пг., 1917. 31 марта). Такие характеристики не отличались от тех, которые давали своему лидеру сторонники Плеханова.

910

Земля и воля. Пг., 1917. 28 марта (резолюция Фабрично-заводской комиссии при Обществе «Самодеятельная Россия»).

911

Зензинов В. Представительство революционной демократии в правительстве // Дело народа. 1917. 12 апреля.

912

С 5 апреля по 6 мая Керенский указывался как «принимающий участие в газете».

913

Ерофеев Н., Чапкевич Е. Русанов, Николай Сергеевич // Политические партии России. Конец XIX – начало ХХ века: Энциклопедия. М., 1996. С. 526.

914

Дело народа. 1917. 7 апреля.

915

Аргунов А. А. и др. Письмо в редакцию // Земля и воля. Пг., 1917. 22 апреля.

916

О финансировании группы «Воля народа» иностранными миссиями осенью 1917 года см.: Ганелин Р. Ш. Россия и США, 1914–1917. С. 359–388 и др. См. также: Колоницкий Б. И. Новые источники о пропагандистской деятельности американских миссий в России в 1917 г. // Проблемы источниковедения внешней политики США: Сб. ст. М.; Л., 1987. С. 128–136.

917

Вряд ли график поездок и состояние здоровья Брешко-Брешковской позволяли ей действительно исполнять обязанности редактора, однако она могла влиять на общее направление газеты.

918

Тютюкин С. В. Война, мир, революция: Идейная борьба в рабочем движении России, 1914–1917 гг. М., 1972. С. 67–71, 192–193 и др.; Melancon M. The Socialist Revolutionaries and the Russian Ant-War Movement. P. 28–29 [и др.].

919

Печать // Речь. 1917. 4 мая.

920

Петроград, 11 мая // Там же. 11 мая; Печать // Там же. 12 мая.

921

Соединенное заседание организаций партии социалистов-революционеров // Земля и воля. Пг., 1917. 5 мая. О В. М. Чернове см.: Гусев К. В. В. М. Чернов. Штрихи к политическому портрету (Победы и поражения В. Чернова). М., 1999; Иммонен Х. Мечты о новой России. Виктор Чернов (1873–1952). СПб., 2015; Аврус А. И., Голосеева А. А., Новикова А. П. Виктор Чернов: Судьба русского социалиста. М., 2015.

922

Земля и воля. Пг., 1917. 10 мая.

923

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 6. Л. 22, 56.

924

Там же. Л. 4, 17, 50, 66, 67.

925

Там же. Л. 2, 5, 9, 28, 33, 54.

926

Там же. Л. 4, 6, 7, 29, 53.

927

Дело народа. 1917. 30 апреля, 9 мая.

928

Дело народа. 1917. 7 мая. В некоторых случаях газета лишь сообщала о послании, но не излагала его содержание. Упоминалось, например, что краевой съезд партии социалистов-революционеров в Тифлисе «единодушно» принял предложение приветствовать Керенского телеграммой (Там же. 28 мая).

929

В посвященном Керенскому стихотворении одного из гельсингфорсских эсеров были такие строки: «Ты по волнам корабль свободы // На рейд спасенья смело вел // И строил новой жизни своды – // Революционный ореол» (Шубматин Е., артиллерист. Вождю Революции (Посвящается Керенскому) // Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 19 июля).

930

Там же. 17 мая.

931

Дело народа. 1917. 27 мая.

932

Дискуссия о партийности Керенского продолжалась и позднее. «Воля народа» в августе защищала главу Временного правительства от критики со стороны центрального органа партии: «Люди, умственный горизонт которых ограничен столбами фракционности, меряют речь тов. Керенского партийным аршином и находят, что “он лавировал между правыми и левыми”. Эти люди не разглядели, что министр-председатель поднялся выше партийных интересов и стал на точку зрения государственного интереса, которая не разъединяет, а объединяет». В свою очередь, и эта статья вызвала новые критические публикации в «Деле народа» – газета требовала большей определенности от члена партии (Дело народа. 1917. 16 августа).

933

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 1. С. 238.

934

Подробнее см.: Колоницкий Б. И. Александр Федорович Керенский в его речах (1917 год); Kolonitskii B. «We» and «I»: Alexander Kerensky in His Speeches.

935

Используется текст воспоминаний Н. С. Русанова, хранящийся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки. В настоящее время воспоминания Русанова готовит к публикации А. В. Гноевых. Выражаю ему признательность за указание на этот источник. Также выражаю признательность Е. А. Жданковой, скопировавшей этот текст для меня.

936

В своих мемуарах Русанов использует и другой прием снижения образа романтического героя революции: «Часа через два я зашел к моему родственнику на квартиру и застал его в необыкновенно веселом расположении духа: “Коля, друг, ты не слышал, что у нас приключилось с поклонницами Керенского? Час тому назад пришли две запыхавшиеся богатые купчихи, страстные обожательницы великого Александра Федоровича и приятельницы моей жены, и трагическим шепотом говорят ей: “Катя, милая, пусти нас в уборную переменить панталоны, мы так кричали на Красной площади “ура” Керенскому, что (все тише и тише) штанишки замочили”». Реакция экзальтированных «купчих» в мемуарах Русанова весьма напоминает восторг энтузиастичного А. Белого в воспоминаниях Бердяева. Задним числом мемуаристы иронизировали по поводу поклонников политического стиля Керенского.

937

Abraham R. Alexander Kerensky. P. 208.

938

Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы. Т. 3. Ч. 1. С. 254–264.

939

Там же. С. 254–264.

940

Несколькими неделями раньше, на выборах в Исполнительный комитет Всероссийского Совета крестьянских депутатов, больше всех голосов – 810 – получил Чернов, а сразу за ним следовал Керенский – 804 голоса.

941

В результате голосования отношения между Керенским и Черновым оказались серьезно испорченными, что проявилось в последующие месяцы. Некоторые историки допускали, что итоги голосования могли быть плодом интриг со стороны Чернова. Однако тот на съезде защищал Керенского от нападок левых. См.: Иммонен Х. Мечты о новой России: Виктор Чернов (1873–1952). С. 186. Можно добавить, что для Чернова, стремившегося сохранить единство партии, скандал с этим голосованием не был выгоден.

942

Дело народа. 1917. 6 июня. Впоследствии представитель эсеров дал аналогичные объяснения и Всероссийскому съезду советов рабочих и солдатских депутатов. Он заявил также, что «для того, чтобы показать его [Керенского. – Б. К.] великое значение в деле русской революции, А. Ф. Керенский вместе с В. М. Черновым были признаны официальными представителями партии эсеров во Временном правительстве». Утверждалось, что эти слова были покрыты аплодисментами. C м.: Единство. 1917. 8 июня.

943

На совещании эсеровских организаций Финляндии и балтийского района в середине июня отмечалось: «Благодаря тому, что военным министром состоит Керенский, наблюдается наплыв офицеров, не пользующихся доверием солдат» (Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 18 июня).

944

Анчарова М. Всероссийский съезд партии социалистов-революционеров // Речь. 1917. 6 июня; Разные известия // Там же. 6 июня.

945

Воля народа. 1917. 21 июня; Дело народа. 1917. 22 июня; Земля и воля. Пг., 1917. 23 июня.

946

Дело народа. 1917. 14 июня.

947

Там же. 25 июня.

948

Тыркова-Вильямс А. В. Наследие Ариадны-Владимировны Тырковой: Дневники. Письма / Сост. Н. И. Канищева. М., 2012. С. 183.

949

Морозов К. «Руководство партии с. – р. всегда рассматривало Керенского… как в известной мере попутчика». С. 32.

950

Гиппиус З. Н. Синяя книга. С. 140.

951

Дневник Николая Романова // Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 91.

952

П. Н. Милюков описывал позицию социалистов летом 1917 года следующим образом: «Если Керенский и не был настоящим человеком на настоящем месте, то нужно было, чтобы он по крайней мере казался таким» (Милюков П. Н. Россия на переломе. Т. 1. С. 82).

953

О наступлении см.: Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. / Сост. А. М. Зайончковский. М., 1923. Ч. 7: Кампания 1917 года; Кавтарадзе А. Июньское наступление русской армии в 1917 году // Военно-исторический журнал. 1967. № 5. С. 111–117; Ростунов И. И. Русский фронт Первой мировой войны. М., 1976; Жилин А. П. Последнее наступление: Июнь 1917 года. М., 1983; Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2; Нелипович С. Г. «…Фронт сплошных митингов»: Обобщенные архивные данные об июньском наступлении 1917 года войск Юго-Западного фронта // Военно-исторический журнал. 1999. № 2. С. 34–47; Он же. Июньское (Летнее) наступление 1917 // Россия в Первой мировой войне. 1914–1918: Энциклопедия: В 3 т. / Отв. ред. А. К. Сорокин. М., 2014. Т. 1: А – Й. С. 813–818; Вооруженные силы России в Первой мировой войне (1914–1917). М., 2014. С. 321–331; Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1917 год. Распад. М., 2015.

954

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 7. С. 69.

955

На некоторых участках сложилась ситуация, весьма серьезная для войск противника, германские и австро-венгерские войска вели тяжелые оборонительные бои. В то время российское командование, похоже, даже не осознавало, в каком критическом положении находились вражеские силы. Австрийские послевоенные публикации свидетельствуют о той сложной ситуации, в которой оказались войска, противостоявшие Юго-Западному фронту. См.: Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4: 1915–1917 гг. С. 285.

956

Нелипович С. Г. Июньское (Летнее) наступление 1917. С. 813–818.

957

Родичев Ф. И. Воспоминания и очерки о русском либерализме. С. 120.

958

Из офицерских писем с фронта в 1917 г. // Красный архив. 1932. Т. 1–2. С. 208–209 (автором письма был И. Д. Гримм). В своих воспоминаниях Керенский отмечал, что немало офицеров разных званий были настроены относительно наступления скептически (Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 192). Однако протеста со стороны высокопоставленных военных против подготовки наступления не последовало.

959

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Paris, 1921. (Репринтн. изд.: 1991.) Т. 1. Вып. 1: Крушение власти и армии (Февраль – сентябрь 1917). С. 178.

960

Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Жуковский; М., 2001. С. 358. Впервые книга была издана в Париже в 1939 году.

961

Будберг А. Дневник барона Алексея Будберга, 1917 год // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. XII. С. 245. Впоследствии схожим образом оценил позицию Керенского и генерал Головин: «Керенский не нашел в себе гражданского мужества открыто сказать союзникам, что русский народ не хочет продолжения войны, и в то же время боялся ссориться и с левыми революционными кругами» (Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. С. 370).

962

Этому сюжету особое внимание уделяли советские исследователи, что можно объяснить идеологической рамкой того времени. Однако важные наблюдения относительно дисциплины и солдатских бунтов в действующей армии (включая и гвардейские части) делает и современный автор, который вводит в научный оборот новые и ценные источники: Асташов А. Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 года. С. 677–713. И до революции офицерам приходилось уговаривать своих подчиненных наступать, одних приказов было недостаточно. И не всегда командиры были успешны – порой солдаты заявляли о своей готовности оборонять занимаемые позиции, но отказывались атаковать врага. Неудивительно, что после Февраля подобные случаи стали встречаться гораздо чаще.

963

Паскаль П. Русский дневник: Во французской миссии (1916–1918) / Пер. с фр. В. А. Бабинцева. Екатеринбург, 2014. С. 207.

964

Керенский А. Ф. Русская революция. С. 204.

965

«Из 220 стоявших на фронте пехотных дивизий браталось 165, из коих 38 обещали немцу не наступать…» (Керсновский А. А. История русской армии. Т. 4. С. 270). По германским данным, немецкие и австрийские пропагандисты и разведчики установили непосредственные контакты с военнослужащими 107 российских дивизий (из 214 дивизий, находившихся на фронте). См.: Френкин М. С. Русская армия и революция. С. 173.

966

Нелипович С. Г. «…Фронт сплошных митингов». С. 37. Перенос сроков наступления имел и положительное значение: противник был введен в заблуждение относительно времени начала операции. См.: Кавтарадзе А. Июньское наступление русской армии в 1917 году. С. 115.

967

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 7. С. 66. Германское командование с напряженным вниманием следило за действиями российского военного министра: «В мае, когда так резко выдвинулась фигура Керенского, вновь начала расти опасность, что русская армия опять сплотится», – вспоминал генерал Людендорф (Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 1924. Т. 2. С. 26).

968

Некоторые войсковые начальники специально приглашали Керенского, чтобы в случае неудачи наступления снять с себя ответственность. См.: Керсновский А. А. История русской армии. Т. 4. С. 283.

969

Дело народа. 1917. 14 июня.

970

Революционное движение в русской армии. С. 241.

971

Солдатская правда. 1917. 29 июня.

972

Революционное движение в России в мае – июне 1917 г. С. 365–366.

973

Первый Всероссийский съезд Советов. Т. 1. С. 414–415; Френкин М. С. Русская армия и революция. С. 110–112.

974

Керенский А. Ф. Русская революция. С. 203.

975

Жилин А. П. Последнее наступление. С. 39–40.

976

См.: Алексеева-Борель В. Сорок лет в рядах русской императорской армии: Генерал М. В. Алексеев. С. 537; Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. 1. Вып. 1. С. 429. И сам Керенский признавал, что в тех случаях, когда командиры, комиссары и комитеты не использовали в должной мере те возможности, которые создавались его выступлениями, эффект последних был кратковременным (Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 194).

977

Буржуазия и помещики в 1917 году. С. 124; Окунев Н. П. Дневник москвича. Кн. 1. С. 52.

978

Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. P. 30–31. Речь идет о 159-й дивизии 7-й армии.

979

Разложение армии в 1917 году. С. 91; Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. 1. Вып. 1. С. 433–434. Выступления Керенского могли восприниматься совершенно непредсказуемым образом. Ходили слухи о его обещании отпустить немедленно домой всех солдат, раненных во время наступления. См.: Оберучев К. М. Воспоминания. Нью-Йорк, 1930. С. 210.

980

Кравков В. П. Великая война без ретуши. С. 326.

981

Там же. С. 335.

982

Там же. С. 338.

983

Непридуманные судьбы на фоне ушедшего века. Письма М. В. Шика (свящ. Михаила) и Н. Д. Шаховской (Шаховской-Шик): В 2 т. М., 2015. Т. 1: 1911–1926. С. 210.

984

Там же. С. 219, 221.

985

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 411.

986

Верховный комиссар М. М. Филоненко об армии // День. 1917. 1 августа.

987

Френкин М. С. Революционное движение на Румынском фронте. 1917 г. – 1918 г. Солдаты 8-й армии Румынского фронта в борьбе за мир и власть Советов. М., 1965. С. 124; Он же. Русская армия и революция. С. 102–103. Для сравнения можно указать, что в комитеты Западного фронта в конце лета входило до 57 тысяч человек, что было сопоставимо с численностью армейского корпуса. См.: Кавтарадзе А. Г. Примечания // Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. 1. Вып. 1. С. 506. Современники полагали, что в войсковые комитеты входило около 150 тысяч солдат и унтер-офицеров, «занятых ненужной демагогией». Цит. по: Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. С. 541. Цифра эта явно занижена, хотя крайне пристрастная оценка отражала обстановку того времени, когда Корнилов и его окружение начали решительную борьбу с комитетами.

988

Дело народа. 1917. 13 июня. В протокольной записи этот фрагмент речи Лордкипанидзе изложен более пространно: «Как армия встречает приказы Керенского и вообще как относится к нападкам, которые делались на него? Конечно, критиковать легко отдельные приказы, но нужно считаться с тем, выражают ли эти приказы желания, чаяния и настроения армии, соответствуют ли этим настроениям армии приказы Керенского. Я утверждаю, что тов. Керенский не только ничего вредного не сделал, но все товарищи, присутствующие здесь, пусть подтвердят, что имя Керенского пользуется доверием. Оно было тем именем, благодаря которому мы в продолжение, может быть, недели сделали то, что не могли сделать в течение двух месяцев. Керенскому верила и верит русская армия, и нам, рядовым работникам армии, он дал возможность вести борьбу еще с большей энергией, вести борьбу с разложением русской армии» (см.: Первый Всероссийский съезд Советов. Т. 1. С. 417).

989

Русский инвалид. 1917. 18, 25 мая.

990

Там же. 20 июня.

991

РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 60. Л. 64.

992

Дело народа. 1917. 20 июня.

993

Русский инвалид. 1917. 6 мая, 20 июня.

994

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 4. Д. 215. Л. 9.

995

ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 3. Д. 98. Л. 48 об. В то же время письма фронтовиков – и офицеров, и солдат – отличались от писем тех солдат, которые находились в тылу, в запасных частях. Военные цензоры отмечали, что в тылу при оценке правительства встречались и положительные, и отрицательные суждения. В качестве примера приводилась цитата: «Новые министры, в т. ч. и Керенский, не настоящие социалисты. Они находятся на службе у буржуазии» (Там же. Л. 49). Тыловые гарнизоны испытывали большее воздействие со стороны большевиков и других радикальных социалистов, при этом солдаты подвергались радикализации и вследствие того, что были втянуты во всевозможные политические, социальные и этнические конфликты. Борьба вокруг отправки на фронт также провоцировала острую конфронтацию внутри частей. Если же солдаты-запасники все же попадали на фронт, то нередко становились инструментом политизации и радикализации боевых частей. Все это проявлялось и в отношении к Керенскому.

996

Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 8 мая.

997

Русская воля. 1917. 3 мая.

998

РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 58. Л. 48.

999

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 31 мая.

1000

Единство. 1917. 14 мая. Стремление русских солдат экспортировать революцию в Германию вынуждало немецких пропагандистов реагировать. Листовка, адресованная российским фронтовикам, гласила: «Наконец, вы нас приглашаете изменить нашу форму правления, мы просим вас наконец перестать интересоваться нашими внутренними делами. Заботимся ли мы о вашей правительственной форме? Нам совершенно безразлично, кто в России правит. Каждому свое свято, мы нашим государем и правительством довольны и имеем к ним полное доверие. Германский народ единодушен со своим государем и его правительством! Мы все желаем мира! Перестаньте поэтому вашими нападками на нашего государя [так в источнике. – Б. К.], они все равно ни к чему не приведут!» (РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 58. Л. 46). Факт появления подобных листовок свидетельствует о масштабах действий русских военнослужащих по «революционизированию» солдат противника.

1001

Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. P. 32.

1002

Речь Тома представителям русской армии в Яссах // Новое время. 1917. 19 мая (1 июня).

1003

Крестьянский съезд // Речь. 1917. 11 мая.

1004

Голос солдата. 1917. 1, 2, 6 июня.

1005

Русский инвалид. 1917. 5 мая.

1006

Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 5–6; Русский инвалид. 1917. 16, 18 мая.

1007

Русский инвалид. 1917. 22 июня.

1008

Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. P. 28.

1009

Елов Б. Петроградская организация РСДРП(б) накануне июльских событий // 3-го – 5-го июля 1917 г.: По неизданным материалам судебного следствия и архива Пет. К-та Р. К. П. Пг., 1922. С. 58.

1010

Единство. 1917. 26 мая.

1011

Русский инвалид. 1917. 14 июня.

1012

РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 58. Л. 66–66 об.

1013

Русский инвалид. 1917. 21, 30 июня.

1014

РГАСПИ. Ф. 702. Оп. 1. Д. 70. Л. 16–16 об. Автор – солдат Горячев, 172-го Лидского полка, 9-й роты.

1015

Лобанов-Бельский Ф. Сомкните ряды! // Там же. Л. 38–39.

1016

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 7. С. 73.

1017

Русский инвалид. 1917. 27, 28, 30 июня. На совещании в Ставке 16 июля генерал Деникин осуждал старших начальников, которые «неистово машут красным флагом и по привычке, унаследованной со времен татарского ига, ползают на брюхе перед новыми богами революции так же, как ползали перед царями» (Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. 1. Вып. 1. С. 438). Скорее всего, эта критика была адресована присутствовавшему там же генералу Брусилову. Но так можно было охарактеризовать и действия Корнилова. Впоследствии монархисты припомнили Корнилову «огромный красный бант», которым украсил себя генерал (Кологривов К. Н. Арест Государыни императрицы Александры Федоровны и августейших детей их величеств // Русская летопись. 1922. Кн. 3. С. 194).

1018

Революционное движение в русской армии. С. 139.

1019

Френкин М. С. Русская армия и революция. С. 339.

1020

Дело народа. 1917. 1 июля.

1021

Франк С. Л. Биография П. Б. Струве. Нью-Йорк, 1956. С. 117–118.

1022

В современном исследовании указывается, что принятие формулы мира без аннексий и контрибуций автоматически приводило к «разложению» армии, снижению ее боеспособности: Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. С. 541–542. Однако вряд ли такое утверждение можно назвать точным. Опыт пропагандистской подготовки Июньского наступления свидетельствует о том, что «революционное оборончество», включавшее в себя элементы «циммервальдизма», удачно использовалось для поднятия боевого духа. Можно согласиться лишь с тем, что мобилизационный потенциал этой идеологии был ограничен во времени.

1023

Биржевые ведомости. 1917. 21 июля. Цит. по: Эренбург И. Лик войны: Воспоминания с фронта, 1919, 1922–1924. Газетные корреспонденции и статьи, 1915–1917. СПб., 2014. С. 286.

1024

Цит. по: Троцкий Л. История русской революции. Т. 1. С. 469. Использование «антибуржуйской» риторики противостоящими политическими силами было важной дискурсивной рамкой, влиявшей на развитие конфликтов революционной поры. Подробнее см.: Колоницкий Б. И. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуйское» сознание // Отечественная история. 1994. № 1. С. 17–27. То же в кн.: Анатомия революции, 1917 год в России. С. 188–202.

1025

Типольт. Дневник // РГА ВМФ. Ф. 315. Оп. 1. Д. 1312. Л. 122 об., 124–124 об.

1026

См.: Рогозный П. Г. Генезис термина «Церковный большевизм»: К изучению борьбы за власть в Российской православной церкви (апрель 1917 – март 1918 г.) // Политическая история России первой четверти ХХ века: Памяти профессора Виталия Ивановича Старцева. СПб., 2006. С. 329–340.

1027

Дело народа. 1917. 20 июня.

1028

«…Петроградскую организацию большевиков возглавляли многие руководители, чьи взгляды значительно отличались от ленинских; все они оказывали воздействие на формирование политического курса партии, что в конечном счете способствовало его успеху» (Рабинович А. Большевики приходят к власти. С. 15–16).

1029

Королев Г. Прошлые дни // Ленин и красный флот. Л., 1924. С. 41–42. «Антиленинские» настроения в большевистских рядах проявлялись и позднее. Володарский 1 июля рассказывал участникам партийной конференции как «курьез», что в Нарвском районе один большевик призывал повесить Ленина (Елов Б. Петроградская организация РСДРП(б) накануне июльских событий. С. 65). Подобные свидетельства требуют критического прочтения, однако большевистские публикации 1920-х годов выделяются большей искренностью по сравнению с поздними изданиями. Впоследствии советские публикаторы и исследователи «ленинизировали» историю партии, а это оказало большое влияние и на зарубежную историографию. В результате вслед за коммунистическими историками некоторые исследователи ошибочно полагают, что слова «большевик» и «ленинец» всегда были синонимами.

1030

Видный деятель меньшевиков утверждал: «Речь идет только о способе объединения всех элементов, которые остаются вне ленинизма. Вопрос идет о том, каким методом можно объединить все остальные элементы, кроме ленинской фракции» (Астрахан Х. М. Большевики и их политические противники в 1917 году. С. 229). Прием противопоставления «большевиков» и «ленинцев» порой использовался и либеральной прессой: «Даже большевики от Ленина отказываются» (Речь. 1917. 21 апреля). См. также: Большевики против «ленинства» // Свободная Россия (вечерний выпуск). 1917. 8 мая. Иногда же авторы газет и резолюций критиковали «большевиков и ленинцев». Это также указывает на то, что слова «большевики» и «ленинцы» не воспринимались как синонимы.

1031

Иорданский Н. Неосновательные притязания // Единство. 1917. 12 мая; Плеханов. Две недели на размышление // Там же. 7 июля; Алексинский Г. Что нужно сейчас России? // Там же. 8 июля.

1032

Рафаилов-Чернышов В. По стопам ленинцев // Там же. 30 мая.

1033

Русское слово. 1917. 29 апреля.

1034

Порой же обвинения в «ленинстве» распространялись на представителей всего политического спектра. Консервативный публицист, например, назвал Н. В. Некрасова, министра путей сообщения, представителем «ленинствующих» конституционных демократов (Гофштеттер И. Демагогия власти // Новое время. 1917. 9 июня).

1035

Изгоев А. С. Народный праздник // Речь. 1917. 20 апреля. Эта статья вызвала критические отклики левых социалистов (см.: Новая жизнь. 1917. 21 апреля).

1036

Митинги партии народной свободы // Речь. 1917. 26 мая.

1037

См., например: Кравков В. П. Великая война без ретуши. С. 315.

1038

Речь. 1917. 20 апреля; Тарасов К. А. Военная организация большевиков и борьба за власть в Петроградском гарнизоне. С. 54.

1039

РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 58. Л. 23.

1040

Там же. Л. 28.

1041

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 25 мая.

1042

Там же. 28 мая. Ранее резолюция была опубликована и в газете Военного министерства: Русский инвалид. 1917. 25 мая. Можно предположить, что пропагандисты ведомства, которым руководил Керенский, считали подходящей именно такую критику лидера большевиков.

1043

Колоницкий Б. И. Резолюции рабочих и солдат о буржуазной печати (март – апрель 1917 г.) // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1987. Вып. XIX. С. 227–237.

1044

Русское слово. 1917. 2, 6 мая; Бунегин М. Ф. Революция и гражданская война в Крыму (1917–1920 гг.). Симферополь, 1927. С. 34; Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей: Из истории Гражданской войны в Крыму. Симферополь, 1997. С. 27–28. «Антиленинизм» влиятельных крымских организаций и явная слабость местных большевиков не мешали радикализации военнослужащих, находившихся в Крыму: в это время возник конфликт между адмиралом Колчаком и выборными организациями Черноморского флота. Приезд в Севастополь Керенского, который пытался выступить в роли примирителя, имел кратковременный эффект, и адмирал вынужден был оставить пост командующего флотом. Это важный, но далеко не единственный пример радикализации без большевизации, успехи же «антиленинской» пропаганды иногда вовсе не мешали радикализации. Однако отставку Колчака пропагандисты Военного министерства связывали с деятельностью «ленинцев»: «…в Севастополе ленинцами ведется кампания против адмирала Колчака, якобы неспособного проникнуться тенденциями демократизации флота» (Севастопольские события и адмирал Колчак // Русский инвалид. 1917. 10 июня). Подобная – совершенно неверная – интерпретация событий впоследствии вполне устраивала и коммунистических, и антикоммунистических историков.

1045

Русский инвалид. 1917. 16 июня.

1046

Цит. по: Петраш В. В. Моряки Балтийского флота в борьбе за победу Октября. С. 63.

1047

Земля и воля. Пг., 1917. 22 апреля.

1048

Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 16 мая.

1049

Об этом свидетельствуют обзоры переписки военнослужащих, составлявшиеся военной цензурой: РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1496. Л. 16, 59, 60, 61.

1050

Колоницкий Б. И. Резолюции рабочих и солдат о буржуазной печати.

1051

Как политических союзников воспринимали Ленина и Керенского и люди правых взглядов: «…Керенский и Ленин фактически сейчас, как Мазепа и Карл» (Никольский Б. В. Дневник, 1896–1918 / Подг. к изд. Д. Н. Шилов и Ю. А. Кузьмин. СПб., 2015. Т. 2: 1904–1918. С. 312). Эта оценка была сделана в конце августа, но можно предположить, что крайние монархисты и весной 1917 года не видели большой разницы между двумя политиками.

1052

Празднование 1 мая // Речь. 1917. 20 апреля; Шествия и митинги // Там же.

1053

Петров В. Красный праздник труда // Маленькая газета. 1917. 20 апреля.

1054

Устрялов Н. В. Былое – революция 1917 г. (1890-е – 1919 г.): Воспоминания и дневниковые записи. М., 2000. С. 136–137.

1055

Ленин В. И. Уроки кризиса // Правда. 1917. 23 апреля. Цит. по: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 325.

1056

Демонстрации и митинги // Речь. 1917. 21 апреля; Манифестации // Там же. 22 апреля; Русский инвалид. 1917. 22, 23 апреля; Горев Ст. Ленинские «вагонщики» избили безногих инвалидов // Маленькая газета. 1917. 28 апреля; Демонстрация грузовиков // Новая жизнь 1917. 22 апреля; Требование ареста Ленина // Там же. У Министерства юстиции манифестанты требовали ареста Ленина и высылки его из пределов России. К ним вышел товарищ (т. е. заместитель) министра А. С. Зарудный, который пообещал, что доложит об этом их желании главе ведомства А. Ф. Керенскому. Сам министр явно избегал общения с манифестантами, справедливо полагая, что оно может поставить его в сложное положение.

1057

Арзубьев П. Бунт против Ленина (Из уличных наблюдений 21 апреля) // Речь. 1917. 23 апреля.

1058

Ленин В. И. Уроки кризиса // Правда. 1917. 23 апреля. Цит. по: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 325. И впоследствии Ленин обильно цитировал газеты, писавшие об опасности распространения «ленинизма». В одной из своих заметок он знакомил читателей «Правды» с текстом «Нового времени»: «Ленин!.. Но имя ему легион. На каждом перекрестке выкрикивает Ленин. И очевидно становится, что здесь сила не в самом Ленине, а в восприимчивости почвы к семенам анархии и безумия» (Новое время. 1917. 6 июня; Ленин В. И. Заметка // Правда. 1917. 7 (20) июня. Цит. по: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 309).

1059

Апрельские дни 1917 года в Петрограде / Публ. П. Стулова // Красный архив. 1929. Т. 2 (33). С. 39, 46, 54, 56, 73; Правда. 1917. 28 мая, 20 июня.

1060

Русский инвалид. 1917. 23, 26 апреля.

1061

Правда. 1917. 5, 12, 13, 15, 16 мая.

1062

Там же. 9 мая.

1063

Утверждалось, что за резолюцию голосовали 3500 присутствующих, пятеро голосовали против, а пятнадцать человек воздержались (Шелавин К. Июльское дело // 3-го – 5-го июля 1917 г. С. 24).

1064

Правда. 1917. 11, 16 мая. Впоследствии Ленин и Зиновьев, скрывавшиеся в подполье после Июльских дней, объединялись в пробольшевистских резолюциях. Так, 3 октября собрание солдат Кыштымского гарнизона приветствовало «вождей пролетариата» – Ленина, Зиновьева и ЦК большевиков (Рабочий путь. 1917. 18 октября).

1065

Паскаль П. Русский дневник. С. 200.

1066

Кравков В. П. Великая война без ретуши. С. 320.

1067

Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. P. 39, 47, 52–53.

1068

Митинги партии народной свободы // Речь. 1917. 26 мая.

1069

На следующий день батальонный комитет принес извинение оппоненту «ленинцев» и отпустил его на свободу. См.: Алиев [?] В. За что меня схватили по-романовски // РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 37. Л. 27–27 об.

1070

Wildman A. K. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 2. P. 46–47.

1071

Революционное движение в русской армии. С. 224–225.

1072

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. М., 1981. С. 85–86.

1073

Тумаркин Н. Ленин жив! (америк. изд.: 1983); Эннкер Б. Формирование культа Ленина в Советском Союзе (нем. изд.: 1997).

1074

Леонид Каннегисер: Статьи Г. Адамовича, М. Алданова, Г. Иванова. Из посмертных стихов Леонида Каннегисера. Париж, 1928. С. 80–81. С Каннегисером был знаком С. Есенин, включивший впоследствии подобный образ Керенского в свою картину февральской России: «Свобода взметнулась неистово // И в розово-смрадном огне // Тогда над страною калифствовал // Керéнский на белом коне» (Есенин С. Сочинения. М., 1970. Т. 2. С. 191). В этих строках Керенский изображен как неудачный претендент на роль «калифа» России – главы государства и одновременно религиозно-политического (идейного) вождя.

1075

Русский инвалид. 1917. 9 июня.

1076

Половцов П. А. Дни затмения. М., 1999. С. 102–103.

1077

Поэт Б. А. Садовский впоследствии вспоминал: «Когда Керенский делал в Павловском смотр, он потребовал, чтобы ему подали царского коня. Берейтор дал белую лошадь, но не царскую. В седле Керенский являл жалкую картину. Мужичье, поднося хлеб-соль, целовало ему ноги и порывалось в пылу восторга стащить с седла» (Садовский Б. Заметки. Дневник (1931–1934) / Публ. И. Андреевой // Знамя. 1992. № 7. С. 179). Половцов же утверждал, что Керенскому действительно подали лошадь, на которой ездил Николай II (Половцов П. А. Дни затмения. С. 102).

1078

The National Archives (United Kingdom). War Office. 158/964: Russia, Political Parties, Ministers, Statesmen, 1917–1918. P. 6. Слухи и ранее «сажали» вождя революции на коня. Вести о том, что депутат Керенский верхом на коне руководит восстанием на Знаменской площади, проникали в полицейские донесения во время переворота. См.: Февральская революция и охранное отделение // Былое. 1918. № 1 (29). С. 172.

1079

Рид Дж. 10 дней, которые потрясли мир. М., 1957. С. 165.

1080

Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 5.

1081

Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 года. М.; Л., 1964. С. 123–208.

1082

Оппоненты большевиков объясняли ситуацию случайностью, которую можно было интерпретировать и как организованность сторонников этой партии: заседание секции продолжалось весьма долго, и несколько десятков депутатов покинули зал, между тем как большевики продолжали оставаться на своих местах (Питерские рабочие и Великий Октябрь / Отв. ред. О. Н. Знаменский. Л., 1987. С. 173).

1083

В мае Центральная рада направила в Петроград делегацию, переговоры которой с представителями Временного правительства и Петроградского Совета не привели, однако, ни к каким результатам.

1084

Возможно, на решение Керенского повлияли и слухи о том, что собравшиеся в Киеве украинские солдаты могут предпринять штурм местной власти по образцу апрельских событий в Петрограде. См.: Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг.: Условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М., 2010. С. 249.

1085

1917 год на Киевщине: Хроника событий. Киев, 1928. С. 96, 97, 103. Можно предположить, что информация о съезде военных поляков в Петрограде особенно раззадорила лидеров украинского движения. Представители различных российских организаций пытались завоевать симпатии поляков, избравших почетным председателем съезда Пилсудского, который возглавлял польские легионы, сражавшиеся с российской армией. Последнее обстоятельство не умеряло энтузиазма русских ораторов, приветствовавших съезд. Так, войсковой старшина А. И. Дутов заявил делегатам: «Если победит Вильгельм, не быть вам свободными и независимыми. А Польша должна быть великой и независимой – Польша от моря до моря». Слова будущего вождя Белого дела были встречены с восторгом, репортер сообщал: «Словно раскаты грома гремят аплодисменты и неистовые крики “браво”, “ура”». Дутову вторил будущий советский командующий, капитан М. А. Муравьев, выступавший от имени ЦК ударных батальонов революционной армии: «Да здравствует великая Польша от моря и до моря». (См.: Русский инвалид. 1917. 31 мая.) Проект Польши «от моря до моря» явно противоречил планам руководителей Центральной рады и вряд ли соответствовал ожиданиям Временного правительства.

1086

Дело народа. 1917. 9 июня.

1087

Бондаренко Д. Я. Взаимоотношения Временного правительства и Украинской Центральной Рады. Одесса, 2004. С. 78. Призыв этот находил отклик даже в российском Генеральном штабе. Офицеры, чиновники и солдаты, служившие в Штабе, приняли резолюцию, которая гласила: «Украинскую Центральную Раду признаем как временное правительство автономной Украины и заявляем, что всеми силами будем бороться и защищать волю украинского народа». Во второй половине июня, в разгар наступления, в Петрограде прошла внушительная украинская манифестация, в которой участвовали части столичного гарнизона со своими оркестрами. См.: Дело народа. 1917. 23, 27 июня.

1088

Украинец – старый дид Скаловский А. И. Открытое письмо военно-морскому министру // Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 7 июня.

1089

Ленин В. И. Не демократично, гражданин Керенский // Правда. 1917. 2 июня. Цит. по: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 253–254.

1090

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. М., 2002. Т. 3. С. 254.

1091

Гроза. 1917. 2 апреля, 7 мая, 9 июля.

1092

После Февраля киевские украинские деятели приветствовали Керенского как человека, который «з трибуни Державної Думи проголосила гасло [т. е. лозунг. – Ред.] автономії України» (Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Українські проекти в Росийській імперії. Київ, 2004. С. 421). А Украинский комитет Одессы 5 марта направил Керенскому следующее послание: «Приветствуем в Вашем лице славного борца за свободу России и ее народностей. Украинский народ, лишенный в Государственной думе своих демократических представителей, всегда находил в Вас своего горячего защитника в тяжелую годину отрицания за ним прав на национальное бытие и развитие, чем Вы связали свое славное имя с историей и светлой будущностью украинского народа в единении со всеми народностями» (РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 1324. Л. 62).

1093

Вестник Временного правительства. 1917. 6 июня. Солдаты старших возрастов пытались протестовать, немалое их количество собралось в Петрограде. 5 июня они провели митинг на Дворцовой площади, а затем отправились к дому военного министра, чтобы заявить Керенскому о нежелании прерывать свои отпуска. См.: Новое время. 1917. 6 июня.

1094

Соболев Г. Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. С. 254–255.

1095

Сельский вестник. 1917. 7 июня.

1096

Первый Всероссийский съезд Советов. Т. 1. С. 65.

1097

Сельский вестник. 1917. 9 июня.

1098

Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде. С. 296; Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 209.

1099

Астрахан Х. М. Большевики и их политические противники в 1917 году. С. 234.

1100

Русский инвалид. 1917. 14 июня.

1101

Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 209.

1102

Черняев В. Ю. Из истории Июньского кризиса 1917 г. в России // Государственные учреждения и классовые отношения в отечественной истории. М.; Л., 1987. С. 87.

1103

Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 215–216.

1104

Большевизация Петроградского гарнизона. С. 120; Революционное движение в России в мае – июне 1917 г. С. 530, 531, 532; Корнаков П. К. 1917 год в отражении вексиллологических источников (по материалам Петрограда и действующей армии): Дис… канд. ист. наук. Л., 1989. С. 155.

1105

Черняев В. Ю. Июньский политический кризис 1917 г. в России: Автореф. дис… канд. ист. наук. Л., 1986. С. 17.

1106

По этому поводу властями было предпринято специальное расследование, соответствующая переписка отразилась в документах Ставки верховного главнокомандующего. См.: РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1494. Л. 14–49.

1107

Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 года. С. 14; Черняев В. Ю. Июньский политический кризис 1917 г. в России. С. 20.

1108

Октябрьское вооруженное восстание. Кн. 1. С. 306–308.

1109

Солдатская правда. 1917. 29 июня.

1110

Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 года. С. 15; Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 19 июня; Маленькая газета. 1917. 20 июня.

1111

Корнаков П. К. 1917 год в отражении вексиллологических источников. С. 172–175; Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть. 2012. С. 103.

1112

Паскаль П. Русский дневник. С. 237; Wright J. B. Witness to Revolution: The Russian Revolutionary Diary and Letters of J. B. Wright / Ed. W. Th. Allison. Westport (Conn.); London, 2002. P. 96.

1113

Русский инвалид. 1917. 21 июня.

1114

Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 года. С. 15; Волна. Гельсингфорс, 1917. 22 июня.

1115

Русский инвалид. 1917. 22 июня; Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 21 июня; Крымский вестник. Севастополь, 1917. 24 июня.

1116

Дело народа. 1917. 25 июня.

1117

Киевлянин. 1917. 20 июня.

1118

Русский инвалид. 1917. 27 июня.

1119

Князь Г. Е. Львов, возглавлявший тогда Временное правительство, поддержал инициативу военного министра, однако последующие поражения не позволили ей осуществиться. Практика награждения революционными красными знаменами была в дальнейшем реализована большевиками. Образ наступления краснознаменной армии использовали не только социалисты. См., например: Ш-шин П. Победы красных знамен // Петроградская газета. 1917. 2 июля.

1120

Маленькая газета. 1917. 20 июня.

1121

РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 34. Л. 22–23.

1122

Русский инвалид. 1917. 21 июня; Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 21 июня. В Екатеринославле в «День инвалида» патриотические аукционы состоялись в нескольких кафе. Портрет Керенского ушел за 390 рублей. В другом же кафе некая сестра милосердия продавала свой поцелуй, что принесло организаторам аукциона 150 рублей (Столпянский П. День инвалидов в провинции // Русский инвалид. 1917. 28 июня).

1123

Крымский вестник. Севастополь, 1917. 23 июня.

1124

Дело народа. 1917. 23 июня; Русский инвалид. 1917. 23 июня; Речь. 1917. 29 июня.

1125

Ив. Л. Солдат на побывке. Пг., 1917. С. 14.

1126

Свет и тени Великой войны: Первая мировая в документах эпохи. М., 2014. С. 312.

1127

Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 7. С. 266.

1128

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. С. 437.

1129

Окунев Н. П. Дневник москвича. Кн. 1. С. 51–52.

1130

Паскаль П. Русский дневник. С. 250, 254. Паскаль упоминает в качестве своего информанта капитана Филатовича. Скорее всего, речь идет о Б. И. Баратове (псевдоним – Б. И. Филатович), который сотрудничал в ряде издательств и периодических изданий. В 1917 году он участвовал в пропагандистской подготовке наступления (см.: Филатович Б. Спешите с наступлением! Пг., 1917). Впоследствии продолжил свою карьеру в качестве советского пропагандиста.

1131

Труд и воля. Пг., 1917. 22, 24 июня, 4 июля.

1132

Там же. 22, 24 июня.

1133

Непридуманные судьбы на фоне ушедшего века. Т. 1. С. 224.

1134

Новая жизнь. Екатеринодар, 1917. 17 июня; Русский инвалид. 1917. 24 июня.

1135

Лакиер Е. И. Отрывки из дневника. С. 143.

1136

Сайн-Витгенштейн Е. Н. Дневник (1914–1918). Paris, 1986. С. 85.

1137

Лацис. Июльские дни в Петрограде (Из дневника агитатора) // Пролетарская революция. 1923. № 5 (17). С. 111.

1138

А.Г. Под трехцветным флагом // Голос правды. Кронштадт, 1917. 24 июня.

1139

Эта тема звучала в публикациях левых эсеров: Трутовский В. Буржуи в окопы! // Земля и воля. Пг., 1917. 20 июня.

1140

Голос правды. Кронштадт, 1917. 24 июня; Волна. Гельсингфорс, 1917. 25 июня.

1141

Организация, созданная для мобилизации научных и технических ресурсов страны, располагавшая своим пропагандистским центром.

1142

Лацис. Июльские дни в Петрограде. С. 111.

1143

Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Доклад следственной комиссии // Земля и воля. Пг., 1917. 24 июня.

1144

Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 года. С. 14, 24, 25.

1145

Большевизация Петроградского гарнизона. С. 167. Репутация «присяжного поверенного» заставляет вспомнить уничижительную характеристику «адвоката Керенского» на страницах «Грозы».

1146

Протокольные страницы борьбы Керенского с большевиками (Тверь) // Пролетарская революция. 1923. № 5 (17). С. 310.

1147

В армии // Речь. 1917. 22 июня.

1148

Константин Андреевич Сомов: Письма. Дневники. Суждения современников. М., 1979. С. 178.

1149

Рабочая газета. 1917. 20 июня.

1150

Войсковые комитеты действующей армии (Март 1917 г. – март 1918 г.) / Сост. С. Н. Базанов; отв. ред. Л. М. Гаврилов. М., 1982. С. 199.

1151

Лидер эсеров не без оснований утверждал, что агитация такого рода способствовала нарастанию озлобленности среди солдат, направлявшейся против военного министра: «И после этого – удивляться, что среди темной, идущей за большевиками массы могут раздаваться крики: “Смерть Керенскому!”» (Чернов В. Тезисы с иллюстрацией // Дело народа. 1917. 28 июня).

1152

Рабочая газета. 1917. 24 июня.

1153

Дело народа. 1917. 30 июня.

1154

Единство. 1917. 27 июня; День. Пг., 1917. 28 июня; Живое слово. 1917. 27 июня.

1155

Штилин С. В наступающей армии // Волна. Гельсингфорс, 1917. 29 июня.

1156

Керенский получал письма-угрозы от лица войсковых частей и подразделений, хотя впоследствии оказывалось, что текст их не выражал мнений военнослужащих. О подобном письме матросов крейсера «Аврора», якобы угрожавших министру смертью, см.: Дело народа. 1917. 13 июля. Опровержение со стороны команды было опубликовано через несколько дней: Там же. 14 июля.

1157

Это проявилось в стремлении отдельных групп захватить и контролировать не центры инфраструктуры правительственной власти, а такое «символическое пространство», каким был Невский проспект. М. Горькому и некоторым другим современникам эти действия казались совершенно иррациональными. Однако участники стычек на Невском могли опираться на опыт Февраля и Апрельского кризиса. О значении Невского проспекта в самоорганизации разных политических групп см.: Колоницкий Б. И. Политическая топография Петрограда и революция 1917 года (Невский проспект) // Исторические записки. 2003. Т. 6 (124). С. 327–341.

1158

Большевизация Петроградского гарнизона. С. 134; Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 года. С. 45.

1159

Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 230.

1160

Дело народа. 1917. 4 июля; Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 232.

1161

Большевизация Петроградского гарнизона. С. 151, 154.

1162

Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис: Документы и материалы. М., 1958. С. 247. Другие фронтовики желали военному министру мучительной пытки. Так, солдат из действующей армии писал в Петроградский Совет: «Когда Керенскому отрежут язык? Хотя свобода слова, но это необходимо, потому что не хватает сыновей у матерей для полков, которые Керенский расформировывает и расстреливает» (Солдатские письма 1917 года / Подг. к печ. О. Н. Чаадаева. М.; Л., 1927. С. 93–94).

1163

Из дней восстания большевиков (Некоторые поразительные подробности) // Петроградская газета. 1917. 12 июля.

1164

Речь. 1917. 4 июля; Дело народа. 1917. 4 июля; Большевизация Петроградского гарнизона. С. 179.

1165

Единство. 1917. 7 июля.

1166

И впоследствии большевистская критика Керенского и антисемитская имели точки соприкосновения. См.: Колоницкий Б. И. Александр Федорович Керенский как «жертва евреев» и «еврей».

1167

Революционное движение в русской армии. С. 205.

1168

Дело народа. 1917. 8 июля.

1169

Петроградская газета. 1917. 8, 12 июля.

1170

Спекуляция А. Ф. Керенским // Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 13 июля.

1171

Нельзя осквернять имя Керенского. Негодование населения против «фарсовых» дельцов // Петроградская газета. 1917. 12 июля.

1172

Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 13 июля; Петроградская газета. 1917. 7, 12 июля.

1173

Петроградская газета. 1917. 13 июля.

1174

Троицкий фарс – «Буржуй и большевик» // Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 13 июля.

1175

Снижение образов популярных фигур революции вызывало немало разнообразных комментариев – негодующих, злорадных, ироничных. Вл. Злобин в своем письме к З. Н. Гиппиус от 12 апреля затронул тему эксплуатации образа «бабушки русской революции» – Е. К. Брешко-Брешковской: «Ее, кажется, скоро будут показывать в миниатюре, в виде дивертисмента. Не угодно ли – бабушка русской революции распивочно и навынос…» (ОР РНБ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 66. Л. 9).

1176

Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть. 2001. С. 318–325.

1177

Об антибуржуазном сознании см.: Он же. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуйское» сознание.

1178

Друцкой-Соколинский В. А. На службе Отечеству: Записки русского губернатора. М., 2010. С. 246. Если верить мемуаристу, то вера в Керенского заставила одну из сестер Опочининых пойти в армию: «Вторая сообщила о записи своей в ударный женский батальон и о “душке” Керенском, о гении и спасителе России» (Там же. С. 247).

1179

ОР РНБ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 218. Л. 30 об. О том же сообщала в своем письме Мережковским и Философову еще одна сестра Гиппиус, Татьяна Николаевна: «Ната под военной свечкой повесила Гучкова и Милюкова, украсила их национальной лентой из бумаги. У Гучкова бант, а у Милюкова 3 союзных флага. Когда свечка горит – они скрываются во тьме» (см.: Там же).

1180

Т. Н. Гиппиус – З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковскому, Д. В. Философову // Там же. Д. 217. Л. 11 об.

1181

Коллекция почтовых карточек советского периода с 1917 по 1945 г. из собраний М. А. Воронина. Т. 1. С. 150–163.

1182

В каталоге дается одна открытка с изображением М. В. Родзянко, которая, возможно, не была частью какой-либо серии (см.: Там же. С. 150). Другие деятели Февраля изображались на открытках лишь в составе определенных серий.

1183

Там же. С. 163–166. В коллекции британского историка А. Роули имеются две почтовые карточки с изображениями Керенского, отсутствующие в каталоге М. А. Воронина. На одной из них Керенский – министр юстиции. Эта почтовая открытка напоминает ту, что указана под номером 0559 в каталоге М. А. Воронина, напечатанную, впрочем, уже в бытность Керенского военным министром. Дело в том, что обе почтовые карточки основаны на одном рисунке – работы М. В. Рундальцова, опубликованном и в известном иллюстрированном журнале: Солнце России. 1917. № 367 (9). Апрель. (Этот портрет, похоже, широко использовался в 1917 году.) На другой почтовой карточке из коллекции А. Роули военный министр Керенский, на себя не очень похожий, изображен стоящим в автомобиле, с букетом цветов. Надпись на этой карточке гласит: «Революция творит новую жизнь, источник света и радости». См.: Rowley A. Popular Culture and Visual Narratives of Revolution: Russian Postcards, 1905–22 // Revolutionary Russia. 2008. Vol. 21. No. 1 (June). P. 14, 15.

1184

Дело народа. 1917. 29 июня.

1185

Русский инвалид. 1917. 20 мая. Стоимость портрета составляла два рубля.

1186

Там же. 2 июня.

1187

Дело деревни. Тамбов, 1917. 27 августа.

1188

Белых Г. Дом веселых нищих. Л., 1930. С. 172.

1189

Петроградская газета. 1917. 13 июля.

1190

Русское слово. 1917. 5 сентября.

1191

См.: Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. / Изд. Н. С. Таганцев. 18-е изд., пересмотр. и доп. Пг., 1916. С. 338.

1192

О придворной цензуре см.: Григорьев С. И. Придворная цензура и образ верховной власти, 1831–1917. СПб., 2007.

1193

Об оскорблениях членов императорской семьи см.: Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика».

1194

В экспозиции указывается, что бюст был отлит в 1918 году. Скорее всего, это ошибка.

1195

Биржевой курьер. 1917. 28 июля; Смирнова Е. Ю. Язык революции в финансовых периодических изданиях. [Машинописн. экз.] С. 5. Благодарю Е. Ю. Смирнову за сообщенные мне сведения.

1196

Цветаева М. И. Земные приметы // Цветаева М. И. Собр. соч. Т. 1. С. 606.

1197

Некий моряк, служивший в Гельсингфорсе, был поражен видом матроса, у которого из-под гигантских «клешей» выглядывали модные рыжие ботинки. Матросская форменка была переделана в китель с двумя карманами и сборкой сзади. На груди моряка звенели медали-жетоны с портретами Льва Толстого и, возможно, американского президента. Революционный франт нес зонтик и курил сигарету. (См.: Свободный флот. 1917. № 5. С. 5.) Жетоны в виде медалей производились и до революции.

1198

Рафальский С. Что было и чего не было. Лондон, 1984. С. 59; Русская армия, 1917–1920: Обмундирование, знаки различия. Награды и нагрудные знаки / Сост. О. В. Харитонов, В. В. Горшков. СПб., 1991. С. 47–48; Кривцов В. Д. Аверс № 2: Советские значки и жетоны (Каталог для коллекционера). М., 1996. С. 172–173.

1199

РГИА. Ф. 1623. Оп. 1. Д. 613. Л. 37 об.

1200

Благородная жертва Февральской революции 1917 года студент Петроградского университета Владимир Иванович Хлебцевич. Сызрань, 1918. С. 28.

1201

Известия Петроградского Совета. 1917. 24 мая; Петроградская газета. 1917. 13 июля; Abraham R. Alexander Kerensky. Р. 202.

1202

Киевлянин. 1917. 3 июня.

1203

Так, в прессе сообщалось, что начальник Сызранско-Вяземской железной дороги вошел в Министерство путей сообщения с рапортом о переименовании станции Протопопово в Плеханово. Название, напоминающее о министре внутренних дел царского правительства, заменялось именем виднейшего деятеля русского марксизма. Возможно, на выбор нового названия повлиял тот факт, что в начале апреля Г. В. Плеханов по просьбе министра путей сообщения возглавил комиссию для выработки новых ставок оплаты труда железнодорожников. Утверждалось, что это ходатайство было удовлетворено. История с переименованием станции вызвала иронические комментарии в газете большевиков (Правда. 1917. 15 июня).

1204

РГИА. Ф. 1405. Оп. 538. Д. 177. Л. 49–51.

1205

Благодарю М. А. Витухновскую за информацию об этом случае.

1206

Verner A. M. What’s in a Name? Of Dog-Killers, Jews and Rasputin // Slavic Review. 1994. Vol. 53. No. 4. P. 1070.

1207

В-ий В. А. Ф. Керенский. С. 3; Леонидов О. Вождь свободы А. Ф. Керенский. С. 4.

1208

Приказы и речи первого русского Военного и Морского Министра-Социалиста А. Ф. Керенского. С. 29; Кирьяков В. В. А. Ф. Керенский как оратор // Керенский А. Ф.Избранные речи. С. 13; Арманд Л. Керенский. С. 11; Abraham R. Alexander Kerensky. P. 200.

1209

Вестник Тверского губернского Исполнительного комитета. 1917. 16 марта.

1210

Государственный музей политической истории России (Санкт-Петербург). Ф. 2. № 10964. См. также: Кулегин А., Бобров В. История без купюр // Советские музеи. 1990. № 3. С. 5–6.

1211

Русский инвалид. 1917. 24 июня; Земля и воля. Пг., 1917. 28 июля; РГАСПИ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 34. Л. 51.

1212

Биржевые ведомости (вечерний выпуск). 1917. 10 марта.

1213

Дело народа. 1917. 26 июля.

1214

Гиппиус З. Н. Синяя книга. С. 171; ОР РНБ. Ф. 481. Оп. 1. Д. 3. Л. 201.

1215

Революционное движение в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа / Отв. ред. Д. А. Чугаев. М., 1959. С. 375.

1216

Лесная Л. А. Ф. Керенскому // Солнце России. 1917. № 373. С. 15.

1217

Народная нива. Гельсингфорс, 1917. 19 июля.

1218

Богданов А. Что же мы свергли? // Новая жизнь. 1917. 17 мая.

1219

Современные исследователи, например, подчеркивают влияние политической традиции: революция в империи, выстроенной на архаических принципах, не может свестись к простой смене политического режима, ибо в системе власти – подчинения слишком многое было связано с эмоциями, порождаемыми сакральностью фигуры царя (Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. М., 2015. С. 465).

1220

Печать и жизнь. Культурная революция // Дело народа. 1917. 18 мая.

1221

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. Т. 3. Кн. 1. С. 460.

1222

Там же. С. 650.

1223

Там же. С. 672, 683.

1224

В рядах кадетов не только Милюков воспринимался как «вождь» – на различных форумах и другие лидеры партии описывались как «вожди». Например, на заседании продовольственного съезда, состоявшегося в мае, один из делегатов в таких выражениях приветствовал министра А. И. Шингарева: «Ура нашему славному вождю, нашему истинному герою и борцу за свободу русского государства». Этот возглас «был подхвачен участниками съезда и покрыт бурными и долго не смолкавшими аплодисментами». См.: Продовольственный съезд // Речь. 1917. 9 мая.

1225

Единство. 1917. 5, 28 мая.

1226

Там же. 3, 5 мая.

1227

См.: Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика».

1228

С-ъ. Генерал Алексеев // Новая жизнь. 1917. 12 мая.

1229

Вождь народной армии // Русский инвалид. 1917. 14 марта.

1230

Дело народа. 1917. 11 августа.

1231

Зиновьев А. А. Исповедь отщепенца. М., 2005. С. 354.

1232

Здесь я использую известный образ С. Коткина: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley; Los Angeles; London, 1995. P. 198–237.

1233

Плампер Я. Алхимия власти. С. 12.

1234

Абрамович Н. Я. Кому же верить? (Вожди и демагоги). М., 1917. С. 11, 32.

Content

Борис Колоницкий
«Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года)

От автора

Введение

Глава I. Революционная биография и политический авторитет

1. Биографии и биографы

2. Юность вождя

3. «Народный трибун»

4. Герой революции

5. «Борец за свободу» и культ «борцов за свободу»

Глава II. «Революционный министр»

1. Великий примиритель

2. Вездесущий «министр народной правды»

3. Министр-демократ

4. «Министр революционной театральности» и «поэт революции»

5. Великий мученик революции

6. Керенский как Луи Блан: особенности политической коммуникации большевиков

7. «Взбунтовавшиеся рабы» и «великий гражданин»

Глава III. Вождь революционной армии

1. «Железная дисциплина долга»

2. Поездка в Гельсингфорс

3. «Декларация Керенского»

4. «Неутомимый триумфатор»: Керенский на фронте

5. «Ищут Наполеона»: Керенский и «бонапартизм»

6. Большой театр и рождение «нового человека»

7. Керенский и партия социалистов-революционеров

Глава IV. «Наступление Керенского»

1. «Главноуговаривающий»: пропагандистская подготовка наступления

2. «Керенский» и «Ленин»

3. Июньский кризис и Июньское наступление

4. Популярный бренд и символ революции

Заключение

Иллюстрации

Список сокращений

Примечания