Диана Чемберлен

Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь

Посвящается моей сестре, Джоан Лопрести Сканлон,

моей вдохновительнице и любимой подруге

Diane Chamberlain

PRETENDING TO DANCE

Copyright © Diane Chamberlain, 2015 This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Перевод с английского М. Юркан

Художественное оформление Д. Сазонова

2014

1

Сан-Диего

Я умелая лгунья.

Этот факт утешал меня, когда мы с Эйденом, соприкасаясь бедрами, теснились на нашем кожаном угловом. Интересно, не слишком ли близко мы сидели? Пэтти, социальный работник, сидя на другом крыле нашего дивана, что-то записывала в свой блокнот, и я переживала, следя за быстрым движением ее ручки: вдруг ее записи будут стоить нам нашего ребенка? Я воображала, что она пишет: «Пара выглядит нездорово зависимой». Словно уловив мою нервозность, Эйден взял меня за руку, прижав ее к своей теплой ладони. Как ему удавалось оставаться таким спокойным?

– Вам обоим по тридцать восемь лет, верно? – уточнила Пэтти.

Мы дружно кивнули.

Пэтти оказалась совсем не такой, как я ожидала. Мысленно я окрестила ее «Бойкой Пэтти». Я ожидала, что к нам заявится строгая пожилая особа, склонная осуждать всех и вся. Но она, будучи уже дипломированным социальным работником, выглядела никак не старше двадцати пяти лет. Белокурые волосы она собрала в «конский хвост», а ее огромные синие глаза, опушенные густыми ресницами, смотрелись как рекламная иллюстрация со страниц журнала «Вог». Ее бьющее через край воодушевление дополняла живая улыбка. Тем не менее эта Бойкая Пэтти держала в своих руках наше будущее, и, несмотря на ее молодость и пенящееся обаяние, она страшила меня.

– Как вы познакомились? – спросила Пэтти, оторвав взгляд от своих записей.

– На одной юридической конференции, – ответила я, – в две тысячи третьем году.

– Я с первого взгляда воспылал к ней любовью, – добавил Эйден.

Он частенько говорил мне об этом. «Я мгновенно влюбился в твои веснушки», – обычно вспоминал он, касаясь моей переносицы. Вот и сейчас я почувствовала на себе его любящий взгляд.

– Мы сразу же нашли общий язык, – заметила я, улыбнувшись Эйдену, вспоминая, как впервые увидела его. На семинаре по иммиграционному законодательству, которое впоследствии и стало специализацией Эйдена. Он слегка опоздал, заявился с рюкзаком за плечами, на руке его болтался велосипедный шлем, снятый с совершенно взлохмаченной белокурой шевелюры. Его серая футболка промокла от пота, и он совсем запыхался. Руководитель семинара, лишенная чувства юмора особа с жесткой короткой стрижкой, пронзила его взглядом, но он ответил своей самой очаровательной улыбкой, а большие карие глаза из-за стекол очков одарили ее смиренным извиняющимся взглядом. Его улыбка, казалось, говорила: «Я понимаю, что опоздал, извините, но мое присутствие на вашем семинаре доставит вам радость». Я видела, как постепенно смягчались черты лица нашей лекторши, и в итоге она кивнула ему, показав на пустой стул в середине аудитории. В то время в сердце моем жила еще не зажившая рана. Пару лет назад, после душераздирающего разрыва помолвки с моим давним женихом, Джорданом, я поставила на мужчинах крест, но в тот самый момент поняла, что мне хочется познакомиться с этим индивидуумом, Эйденом Джеймсом, и подошла к нему во время перерыва. Да, он сразил меня наповал. Эйден оказался веселым, сексуальным и умным в неотразимом сочетании. Сейчас, спустя одиннадцать лет, я по-прежнему не могу сопротивляться ему.

– Так, значит, вы занимаетесь иммиграционными законами? – Пэтти вопросительно глянула на Эйдена.

– Верно. Теперь я преподаю в университете Сан-Диего.

– А вы, Молли, занимаетесь брачным правом? – Она перевела взгляд на меня, и я кивнула в ответ.

– Долго ли вы встречались до того, как поженились? – спросила она.

– Около года, – ответил Эйден.

На самом деле всего восемь месяцев, но я поняла, что, по его мнению, год звучал основательнее.

– Вы хотели завести детей сразу после женитьбы?

– Нет, – ответила я, – сначала мы решили сосредоточиться на карьере. И даже не догадывались, что у нас возникнут сложности, когда мы наконец соберемся завести ребенка.

– Почему же вы не можете завести собственных детей?

– В общем, поначалу нам просто не удавалось забеременеть, – пояснил Эйден. – Мы старались целых два года, прежде чем обратились к специалисту.

Мне отлично запомнились эти два года. Я рыдала каждый раз, когда у меня начинались месячные. Каждый божий раз.

– А когда я наконец забеременела, – добавила я, – то потеряла ребенка на двадцатой неделе, и мне сделали гистерэктомию, – произнесла я сухим бесстрастным тоном, без намека на пережитые из-за этого мучения.

Мы потеряли дочь, Сару. Потеряли наши мечты.

– Сожалею, – сказала Пэтти.

– Мы пережили настоящий кошмар, – добавил Эйден.

– Как же вы справились?

– Мы много разговаривали на эту тему, – пояснила я, почувствовав, как Эйден ободряюще сжал мою руку. – Несколько раз обращались в консультацию, но в основном ради успокоения друг друга.

– Так мы обычно переживаем любые трудности, – заметил Эйден. – Мы не подавляем эмоции и умеем слушать друг друга. Это легко, когда есть взаимная любовь.

По-моему, тут он слегка преувеличил, хотя и верил, что говорит правду. У нас частенько бывали случаи гордиться взаимопониманием в семейной жизни, обычно мы успешно преодолевали любые проблемы. Хотя я испытала смущение, осознавая, что сейчас между нами стояла моя ложь.

– Насколько сильно вас разозлила потеря ребенка? – спросила Пэтти, обратившись ко мне.

Я мысленно вернулась в то злосчастное прошлое. Неотложка, срочная операция. Конец всех надежд на новую беременность. Но злости я не вспомнила.

– Мне кажется, я чувствовала себя слишком опустошенной для того, чтобы еще и злиться, – задумчиво произнесла я.

– Мы собрались с силами и определили новые цели, – пояснил Эйден. – Когда мы наконец обрели способность здраво мыслить, то осознали, что по-прежнему хотим… по-прежнему хотим… детей, и занялись изучением возможностей открытого усыновления, – небрежно произнес он, словно решение усыновить ребенка далось нам легко. Возможно, для него так оно и было.

– Что значит, открытого? – спросила Пэтти.

– Просто нам не хочется ничего скрывать от нашего ребенка, – ответила я с излишним пылом, но именно так я и относилась к этому вопросу.

Мне многое известно о тайнах и о том, какой вред они приносят ребенку.

– Нам не хочется, чтобы ребенок… мальчик или девочка… задумывался о своих биологических родителях или о том, почему он попал к приемным родителям, – с непоколебимой твердостью пояснила я.

Хотя под ложечкой у меня противно засосало. Мы с Эйденом не пришли к полному согласию по поводу того, что именно подразумевает наше открытое усыновление.

– То есть вы хотите предоставлять биологическим родителям сведения о вашем ребенке? Посылать им фотографии? Может, даже позволите вашему ребенку общаться с ними, если этого пожелают биологические родители?

– Именно так, – подтвердил Эйден, и я кивнула.

Пока не стоит упоминать о моих оговорках. Хотя я уже готова полюбить тех безымянных, безликих людей, которые согласятся доверить нам своего ребенка, однако не уверена пока, до какой степени мне хочется впускать их в нашу жизнь.

Пэтти сменила позу и слегка подтянула свой «конский хвост».

– Как вы можете описать ваш будущий образ жизни? – спросила она, меняя тему, и мне пришлось тряхнуть головой, чтобы очистить ее от образа тех воображаемых бескорыстных биологических родителей. – Как впишется в него будущий ребенок?

– Ну, пока мы оба работаем целыми днями, – сказал Эйден, – однако Молли легко может перейти на неполную рабочую неделю.

– И к тому же, если у нас появится ребенок, я возьму шестинедельный отпуск.

– Когда появится. – Эйден сжал мою руку. – Давай смотреть в будущее с оптимизмом.

Я улыбнулась. Честно говоря, я не возражала бы и совсем бросить работу. Мне надоели бесконечные дела о разводах. Чем дольше я занималась адвокатурой, тем меньше она мне нравилась. Но это уже другой разговор.

– Мы ведем вполне активную жизнь, – сообщила я Пэтти. – Любим путешествовать с палаткой, кататься на велосипедах. А летом проводим много времени на побережье. Мы оба занимаемся серфингом.

– Будет здорово приобщить к нашим развлечениям малыша, – заметил Эйден.

Мне показалось, что его прижатая к моей рука взволнованно дрогнула.

Пэтти перевернула страничку блокнота.

– Расскажите мне о ваших семьях, – попросила она. – В каких условиях вы росли и воспитывались? И как ваши родители относятся к идее усыновления?

«Ну вот, – подумала я, – теперь разговор свернет на кривую дорожку. Теперь мне придется врать». Я с облегчением вздохнула, услышав, что Эйден ответил первым.

– Мои родители полностью согласны с нами, – сообщил он. – Я вырос здесь, в Сан-Диего. Мой отец тоже законовед.

– Законоведы в наших краях растут как грибы, – с улыбкой заметила Пэтти.

– В общем, моя мама до выхода на пенсию работала учителем, а моя сестра, Лори, трудится шеф-поваром, – продолжил Эйден. – Они уже закупают подарки для малыша.

Его родня выглядела безупречно. И они действительно прекрасные люди. Я полюбила их – его замечательного отца и мягкую, добрую мать, его творческую по натуре, кормящую сестру и двух ее маленьких близнецов. По прошествии долгих лет нашей семейной жизни они стали для меня настоящей родной семьей.

– А как вы описали бы поведение ваших родителей в отношении детей? – спросила Пэтти Эйдена.

– Как спокойное и естественное, – ответил Эйден, и само его тело, казалось, расслабилось, когда он произнес эти слова. – Они воспитали нас вполне добродетельными людьми, поощряя в нас с Лори стремление к принятию собственных решений. И мы оба добились хороших результатов.

– А как они справлялись с вопросами дисциплины?

– В основном лишали привилегий, – сказал Эйден. – Никаких телесных наказаний. Я не способен даже отшлепать ребенка.

– А какими бывали наказания в вашей семье, Молли? – спросила Пэтти, и я мысленно возблагодарила Бога за то, что она пропустила пункт: «расскажите мне о вашей семье».

– Они заключались в бесконечных нравоучительных беседах, – с улыбкой ответила я. – Мой отец был психотерапевтом, поэтому если я делала что-то плохое, то мне приходилось каяться, расставляя все точки над «i». Порой я предпочла бы порку.

– Ваша мама тоже где-то работала? – спросила Пэтти.

– Она была фармацевтом, – ответила я.

Откуда мне знать, может, она до сих пор работает в аптеке. Сейчас Норе, должно быть, лет шестьдесят семь или шестьдесят восемь.

– А ваши родители тоже из Сан-Диего? – спросила Пэтти.

– Нет. Они уже умерли, – сказала я, впервые соврав с начала разговора.

И вряд ли эта ложь останется единственной.

– О, простите, – сказала Пэтти. – Есть ли у вас братья и сестры?

– Нет, никого, – ответила я, радуясь, что могу сказать правду. – Я выросла в Северной Каролине, поэтому мне редко удается видеться с дальними родственниками.

В известном смысле с некоторых пор практически никогда. Я поддерживала связь только с моей кузиной Дэни, и то минимально. Я почувствовала, как напрягся Эйден, пусть даже и самую малость. Он понял, что мы вступили на опасную территорию. Хотя и не знал наверняка, насколько она опасна.

– Ладно, давайте немного поговорим о здоровье, – предложила Пэтти. – Молли, до каких лет дожили ваши родители? И от чего они умерли?

– Какое это имеет значение? – нерешительно помедлив, спросила я, стараясь сохранить дружелюбный тон. – Я имею в виду, если бы у нас были родные дети, никто не стал бы спрашивать нас…

– Милая, – прервал меня Эйден, – это имеет значение, поскольку…

– В общем, складывается впечатление, что ваши родители умерли довольно молодыми, – мягко перебила его Пэтти. – Это не вычеркивает вас из списка кандидатов на усыновление, но если они имели наследственные заболевания, то биологическим родителям следует об этом знать.

Я высвободила руку и повлажневшими ладонями пригладила юбку.

– Мой отец болел рассеянным склерозом, – сообщила я, – а у матери обнаружили рак груди. – Хотелось бы мне не говорить при Эйдене такую своеобразную ложь. Сейчас она могла вызвать некоторые проблемы. – Хотя сама я совершенно здорова, – быстро добавила я, – мне сделали анализ на генетическую предрасположенность и… – Я помедлила.

Как же называется тот чертов ген? Если бы у моей матери действительно обнаружили рак груди, то аббревиатура той группы генов, вероятно, с легкостью всплыла бы в моей памяти.

– BRCA [1], – помогла мне Пэтти.

– Точно. – Я улыбнулась. – И обследование показало, что я совершенно здорова.

– Ни у кого из нас нет никаких хронических заболеваний, – добавил Эйден.

– А как вы относитесь к вакцинации?

– Положительно, – сразу откликнулся Эйден, а я кивнула.

– Мне трудно понять, как можно не защитить ребенка, если у вас есть такая возможность, – прибавила я, обрадовавшись, что вопросы о моей семье остались позади.

Заключительная часть разговора прошла гладко, по крайней мере с моей точки зрения. Закрыв в итоге свой блокнот, Пэтти заявила, что ей хотелось бы осмотреть остальные домашние помещения и наш сад. Целое утро мы с Эйденом протирали повсюду пыль и пылесосили, в общем, подготовились к ее приходу. Мы показали комнату, предназначенную под детскую. Стены ее хранили стерильную белизну, и чистый паркет еще не обрел коврового покрытия, но возле одной стены стояла красивая детская кроватка красного дерева. Ее подарили нам родители Эйдена, когда я вынашивала Сару. Вторым и последним предметом скудной обстановки была книжная полка, которую я заполнила своими любимыми детскими книжками. И я радовалась, что больше никаких приготовлений к приему нашей дочери мы с Эйденом не сделали. Я никогда не захожу в эту комнату. Слишком больно видеть эту кроватку и вспоминать, с какой радостью я подбирала книжки. Но сейчас, вместе с Пэтти, я осмелилась испытать надежду и даже прикинула, как хорошо будет выглядеть эта комната в мягких желтых тонах. Представила в одном углу кресло-качалку. Пеленальный столик возле окна. Мои руки начало покалывать от тревожного ожидания. Показав Пэтти наши спальни, мы вышли во двор. Мы жили в белом двухэтажном доме испанского стиля в районе Кенсингтона, одном из старейших в Сан-Диего, и, залитый солнцем, наш богатый квартал смотрелся просто великолепно. Садик наш невелик, но в нем зеленели два апельсиновых дерева и одно лимонное, и имелся к тому же небольшой детский игровой комплекс – очередной преждевременный подарок родителей Эйдена. Обозревая наш маленький сад, Пэтти по меньшей мере раз пять произнесла слово «потрясающе». Мы с Эйденом улыбнулись друг другу. По-моему, все будет хорошо. Видимо, нас занесут в одобренный список возможных приемных родителей. Кто-то из биологических родителей выберет нас для воспитания своего ребенка. Эта мысль одновременно радовала и страшила меня.

Садясь в свою машину на подъездной дорожке, Пэтти на прощание махнула нам рукой. Эйден обнял меня, и мы стояли, улыбаясь, глядя вслед ее удалявшейся машине.

– По-моему, мы с честью прошли первое испытание, – заметил Эйден.

Он сжал мое плечо и чмокнул в щеку.

– Наверное, прошли, – согласилась я.

Набрав полную грудь воздуха, я вдруг почувствовала, что со времени прихода Пэтти боялась нормально дышать. Обернувшись к мужу, я обвила руками его шею.

– Давай поработаем в выходные над нашим портфолио, ладно? – предложила я.

Мы боялись пойти на этот шаг, боялись заранее собирать необходимые фотографии и сведения на тот случай, если провалимся на обследовании социально-бытовых условий.

– Давай.

Он поцеловал меня в губы, и один из наших соседей, проезжая мимо, нажал на клаксон. Мы рассмеялись, и Эйден опять поцеловал меня.

Мне вспомнилось, как я размышляла, какие глаза будут у нашей дочки – его карие или мои голубые. Его мускулистое, атлетическое телосложение или мои длинные худосочные конечности. Его добродушный легкий характер или мои порой резкие смены настроения. Теперь нашему ребенку не достанется ни наших достоинств, ни наших недостатков – по крайней мере, унаследовать их он не сможет, – и я уговаривала себя, что это не имеет значения. Наша с Эйденом любовь слишком велика для двух людей. Иногда мне казалось, что мы излучаем ее. И в то же время я молилась о том, чтобы у меня хватило душевных сил полюбить ребенка, которого я не выносила сама. Не родила. Что же со мной происходит, откуда столько сомнений?

В ту ночь Эйден уснул первым, а я лежала рядом с ним, размышляя о разговоре с Пэтти. Я уверяла себя, что мы обговорили все сложные вопросы. Пэтти не собиралась искать некролог о кончине моей мамы. Мы в безопасности.

Эту ложь, выданную Эйдену на первом же свидании, – о моей умершей матери и ее раке груди, о моих ушедших в прошлое родственниках, – приняли без вопросов и оставили в покое. Он понял, что я это и подразумевала, сказав, что хотела похоронить прошлое, в восемнадцать лет покинув Северную Каролину. И мы никогда не возвращались к этой лжи. До сегодняшнего дня в этом не было необходимости. Я надеялась, что разговор с Пэтти закроет эту тему навсегда. Мне нужно жить будущим. Нам надо создать собственную здоровую, счастливую, нормальную, любящую семью.

Я подумала о нашем заявленном Пэтти «открытом усыновлении». О наших честных семейных отношениях. Временами я чувствовала себя виноватой из-за того, что многое утаила от него о своей прошлой жизни, но, честно говоря, я не уверена, нужно ли ему знать о ней. Я пыталась представить, как говорю ему: «Моя мать убила моего отца». Однажды я произнесла эти слова, и они дорого обошлись мне. И с тех пор я никогда больше не произносила их вслух.

Лето 1990

2

Северная Каролина Суоннаноа, Моррисон-ридж

Солнечный луч поблескивал на густых темных волосах папы, сидевшего в своем кресле-каталке напротив меня, около столика в домике над родником.

– Только посмотри, – сказал он, кивнув в сторону окна, и я, оглянувшись, увидела на внутренней поверхности стекла стрекозу.

Застыв в центре одного из рифленых стекол, она казалась рисунком, сделанным тонкой кисточкой. Я встала, чтобы получше разглядеть это крылатое насекомое.

– Обычный дозорщик американский, – заявила я, хотя и слегка сомневалась в своем определении. – Вчера вечером такая же залетела ко мне в спальню, – добавила я, возвращаясь на место. – По-моему, это стрекоза-охотница.

Папа выглядел довольным.

– Как красиво звучит это название, – заметил он. – Правда. На редкость красивое созвучие.

Я многое подзабыла из того, что узнала за прошлые летние каникулы, когда мне было тринадцать лет, но тогда я так сильно увлеклась насекомыми, что подумывала стать энтомологом. Нынешнее лето казалось каким-то безумным. То мне хотелось оседлать велосипед и мчаться на предельной скорости по холмистой грунтовой дороге нашего Моррисон-риджа. А в следующее мгновение я принималась брить ноги и выщипывать брови. Мы жили в Северной Каролине, в окрестностях Суоннаноа, и этим летом сама природа, казалось, буйствовала в нашем горном владении. Лавры пытались цвести по второму разу, хотя уже наступил июль, а стрекозы расплодились со страшной силой и летали повсюду. Я осторожно бралась за перила крыльца или за руль своего велосипеда, не желая раздавить одну из них.

Взяв со стоявшей передо мной тарелки печенье с шоколадной крошкой, я протянула его через стол отцу, поднеся к его губам.

– Сколько калорий? – спросил он, прежде чем откусить.

– Понятия не имею, – ответила я. – И кроме того, ты и так тощий.

– Потому что я считаю калории, – задумчиво произнес он, пережевывая кусочек печенья. – Расселлу и так достаточно тяжело поднимать меня.

Мой отец был высоким, – по крайней мере раньше, когда мог стоять, – природа одарила его долговязым телосложением, унаследованным мной наряду с его голубыми глазами. Сомневаюсь, что он вообще когда-то весил больше нормы.

– Итак, что ты там почитываешь? – спросил он, проглотив последний кусочек печенья.

Проследив за его взглядом, я поняла, что он смотрит на одну из двух узких кроватей, где на грубом коричневом покрывале лежала брошенная мной книжка.

– Называется «Цветы на чердаке» [2], – ответила я.

– А, понятно. – Он улыбнулся. – Сага о Доллангенджерах, верно?

Казалось, мой отец всегда все знал. Порой это сильно раздражало меня.

– Ты читал?

– В общем, нет, но ее читало так много детей, которых я лечил, что у меня возникло полное ощущение того, будто я тоже знаком с этим семейством. Там ведь вроде бы детей поймали в ловушку на чердаке, верно? Метафора подростковой ловушки?

– Да, ты прекрасно знаешь, как убить интерес к таинственно закрученной истории.

– Это дар свыше. – Он сдержанно улыбнулся. – Так тебе нравится этот роман?

– Нравился. Но теперь сомневаюсь, как-то не хочется думать о всяких метафорических ловушках, поджидающих подростков.

– Прости, солнышко.

Я надеялась, что он не станет называть меня «солнышком» при Стейси, когда она присоединится к нам сегодня к вечеру. Я не слишком близко знала Стейси, но этим летом она осталась здесь единственной из моих школьных подруг, поэтому, когда мама предложила мне пригласить кого-то в гости с ночевкой, я подумала именно о ней. Стейси тоже нравилась поп-группа «Нью Кидс» [3], и она обещала притащить журналы «Тин Бит» и «Сасси» [4], так что у нас будет масса тем для разговоров.

Словно прочитав мои мысли, папа кивнул в сторону одного из трех плакатов парней из «Нью Кидс», приклеенных мной скотчем к булыжникам каменных стен сторожки. Я перетащила их сюда на лето из своей домашней спальни.

– Поставь мне какую-нибудь из их песен, – попросил он.

Я встала и подошла к кассетному магнитофону, стоявшему на полу под раковиной. Мест для размещения техники в моей тесной сторожке явно не хватало. В магнитофоне уже стояла кассета с записью альбома «Шаг за шагом». Я просто включила магнитофон, и звуки музыки заполнили маленькое строение. Водопровод и электричество, от которого питалась еще и микроволновка в домике, обеспечивал генератор, преобразующий энергию самого родника. Папа с дядей Тревором привели этот домик в порядок для меня, когда мне исполнилось шесть лет. Тогда папа, должно быть, еще мог ходить, но я почти не помню его без инвалидной коляски. В летние каникулы я пропадала в этом каменном домишке, приглашая друзей на чай, и изредка даже ночевала здесь, если кто-то из родителей спал на второй кровати. Пару последних летних каникул я увлеченно изучала жизнь насекомых и растений, в изобилии плодящихся в густых лесах нашего хребта Моррисона. Мой микроскоп по-прежнему стоял на полочке под одним из двух окон, но этим летом я к нему еще не притрагивалась и вряд ли притронусь. Теперь я увлеклась танцами, песнями и мечтами о тех парнях, которые исполняют их. И разумеется, мечтами о Джонни Деппе. Бодрствуя по ночам, я пыталась придумать способ знакомства с ним. В тех мечтах мои очки сменяются контактными линзами, а буйные, отросшие до плеч каштановые кудри чудесным образом превращаются в великолепную и гладкую послушную шевелюру. И на груди у меня появляются две соблазнительные полусферы. Хотя пока они едва заполняют в бюстгальтере чашечки нулевого размера. После знакомства в нас вспыхивает пылкая любовь, мы женимся и рожаем кучу детей. Не знаю толком, как именно реализуются эти мечты, но обожаю представлять себе волшебные картины нашего общего будущего.

– Здесь стало жарковато, тебе не кажется? – спросил папа.

Он не выносил жары – из-за нее он чувствовал себя особенно слабым, – и он был прав насчет потепления. Несмотря на то что мы жили в горах и толщина каменных стен составляла двенадцать дюймов, сегодня здесь действительно было жарковато.

– Почему ты не открываешь окна? – спросил он.

– Они склеились.

Он глянул на ближайшее к раковине окно так, словно мог открыть его взглядом.

– Объяснить тебе, как расклеить их?

– Давай. – Я встала и, сделав несколько шагов, остановилась прямо перед этим окном. Я пританцовывала под музыку, дожидаясь его руководящих указаний. В те дни я танцевала постоянно, даже когда чистила зубы.

– Стукни кулаком в месте стыка нижней рамы с верхней.

Папа не поднял руки для демонстрации этого действия, как мог бы сделать здоровый человек. Пару лет назад он еще мог поднять их, пусть даже слегка. Теперь его бесполезные руки покоились на подлокотниках кресла. Кроме того, его правую руку поразил паралич, и я знала, как его раздражает ее скрюченный вид.

– Здесь? – уточнила я, показав на стык оконных рам.

– Верно. Тресни хорошенько по каждому краю.

Я пару раз ударила, рамы в итоге разъединились, и мне удалось открыть окно. До меня донеслось журчание воды, но едва я отошла к окну в другой стене помещения, журчание заглушили звуки следующей песни «Сегодня ночью» [5]. Тот же способ помог мне открыть второе окно, и в комнату сразу ворвался ветерок с благоуханным запахом леса.

Я вернулась к столу и увидела, что папа улыбается. Мать говорила, что его улыбка «заразительна», и была права. Я улыбнулась в ответ.

– Ну вот, так гораздо лучше, – заметил он. – Кстати, эти окна залипали еще в моем детстве.

Я поднесла к его губам стакан лимонада, и он выпил немного через соломинку.

– Мне нравится представлять, как в давние времена воды этого источника бежали прямо в стенах этой сторожки, – сказала я.

Я видела его на старых фотографиях. Желоб, проложенный вдоль одной стены, заполняла родниковая вода, и мои предки, издавна жившие в Моррисон-ридже, хранили в этом водяном желобе молоко, сыр и другие скоропортящиеся продукты.

– Ну, мой отец своевременно изменил эту традицию, проделав здесь окна. А мы с твоим дядей Тревором помогали ему, конечно, по мере наших детских сил. Тогда мы были еще совсем детьми. Когда вода в желобе пересохла, в летние месяцы мы ночевали здесь почти каждые выходные.

– Ты и дядя Тревор?

– И твоя тетя Клаудия, и наши друзья – естественно, под присмотром кого-то из родителей, – пока мы не доросли до того возраста, когда мальчишки уже не хотят общаться с девчонками и наоборот. Позднее мы с Тревором жили здесь одни. Тогда еще не было никаких кроватей, мы спали просто в спальных мешках. Около дома мы разжигали костер. Тогда здесь, разумеется, не могло быть никакой микроволновки. Никакого электричества. – Его взгляд устремился вдаль, в ту временную, неведомую мне даль его памяти. – Прекрасные были времена, – признался он. Его взгляд переместился на стену над кроватью, где висели афиши с Джонни Деппом, но он смотрел не на них, а чуть левее. – Так что же, интересно, ты теперь хранишь в каменном тайнике? – спросил он.

В детстве они с дядей Тревором выломали из той стены один из камней и устроили за ним маленький тайник, прикрыв его сверху плиткой из мелких, скрепленных раствором камушков. Невозможно было догадаться, что там в стене есть полость, если вам о том не сказали. Я хранила в тайнике симпатичные ракушки и два акульих зубика, привезенные из одного из наших путешествий на побережье, а еще пачку сигарет, год назад забытую моей кузиной Дэни на нашем крыльце. Сама не знаю, зачем я спрятала их там. В то время они были тем, что хотелось прятать. Теперь это казалось глупым. В моем каменном тайнике хранились также голубая стеклянная птичка, подаренная мамой на мое пятилетие, и бутоньерка – с уже давно засохшими цветочками, – подаренная мне папой перед свадьбой кузины Саманты. А еще там хранилась аметистовая ладошка. Папа подарил ее мне, когда в пятилетнем возрасте я еще боялась ездить на школьном автобусе. Аметист лежал в отделанном бархатом футляре, и я целый год не вынимала его из кармана. Папа рассказал мне историю этого камня, найденного нашими предками в середине девятнадцатого века, когда они взрывали землю на участке Моррисон-ридж для постройки особняка, где сейчас жила моя бабушка. Рассказал, как потом из него вырезали ладошку с легкой выемкой для большого пальца и отполировали до блеска, и с тех пор эта драгоценность передавалась из поколения в поколение. В свое время его отец подарил ему эту ладошку, и она помогла ему преодолеть детские страхи. Ему не верилось, что такой аметист действительно нашли в наших владениях, но, во всяком случае, он хранил этот камень как сокровище и, похоже, верил в его успокоительную силу.

Сейчас он заказывал в магазине нетрадиционной медицины подобные каменные ладошки – иногда он называл их «волнительными камнями», чтобы давать детям, которых лечил на сеансах своей частной практики.

– Там лежит аметистовая ладошка, – ответила я.

– Почему там? – спросил он. – Ты же обычно носила ее при себе.

– Уже давно не ношу, папа, – сказала я. – Мне больше не нужно успокоение. Хотя я по-прежнему люблю ее, – заверила я его, ничуть не погрешив против истины. – Нет, серьезно. Чего мне теперь бояться?

– Особо нечего, – признал он. – Ты, малышка, вполне осмелела.

– И, по крайней мере, я не прячу в тайнике никакой выпивки, как делали вы с дядей Тревором.

– Рад это слышать, – рассмеявшись, признался он. – А когда появится твоя подруга… Стейси Бейтман, по-моему? В котором часу ее привезут?

– Часов в пять, – сказала я. – Может, мы со Стейси переночуем сегодня здесь?

Эту славную идею подали мне его воспоминания о здешних ночевках. Было бы так здорово провести ночь в лесном домике, вдали от родителей и Расселла.

– Гм-м, даже не знаю, – протянул он. – Далековато от нашего дома. Да и вообще от любого из домов нашей родни.

– Да, но ты же сам только что вспоминал, как вы с дядей Тревором…

– Мы тогда были постарше. Кроме того, я еще помню, какого рода делишками мы здесь занимались, поэтому, наверное, мне и не хочется, чтобы ты спала здесь без присмотра, – со смехом заключил он.

– И какими же? – спросила я. – Чем вы тут занимались?

– Не твоего ума дело, – подмигнув, ответил он.

– Ну, уж мы-то не будем делать ничего ужасного, – пообещала я. – Просто послушаем музыку и поболтаем.

– Ты же знаешь, как страшно бывает здесь по ночам, – предостерегающе произнес он.

– О, пап, пожалуйста, ну разреши нам переночевать в сторожке!

Он внимательно глянул на меня и, подумав немного, кивнул.

– Мы обсудим это с мамой, но, вероятно, она даст добро. А до приезда Стейси не могла бы ты немного помочь мне с текстом?

– Конечно! – пылко воскликнула я, желая отблагодарить его за выданное разрешение провести ночь в лесу. Впрочем, я даже любила печатать, и не только потому, что он платил мне и скоро у меня накопится достаточно денег для покупки обожаемых мной фиолетовых ботинок от «Дока Мартенса» [6]. Главное, я гордилась папой, печатая его материалы. Иногда я печатала его врачебные заметки, и мне нравилось сознавать, как выздоравливали его пациенты. Папа озаглавливал такие записи номерами, а не именами, поскольку некоторые из его подопечных детей ходили в одну школу со мной. Но больше всего я любила печатать главы его книг. Они посвящались Притворной Терапии. Для методики лечения своих пациентов он применял какие-то другие специальные термины, но в разговорах с дилетантами использовал упрощенные понятия.

«В двух словах, – иногда говорил он, когда кто-то интересовался его методикой, – если вы притворитесь тем человеком, каким вам хотелось бы стать, то постепенно и станете таким человеком». Неделями печатая его записки, я понимала, что его методика успешно воздействует на пациентов. Пока что он написал две книги о ролевой терапии, одну для взрослых, а другую для детей. Сейчас книга для взрослых почти закончена, и я знала, как папа беспокоится о ее скорейшем завершении. С помощью нанятого агента по рекламе для продвижения книги для детей отец планировал устроить в ближайшее время книжный тур, и я, наверное, поеду вместе с ним, поскольку он говорил, что использовал меня как «подопытного кролика», разрабатывая методику лечения детей и подростков. И конечно же, Расселл тоже поедет с нами. Без его помощи папе никуда не добраться, но с этим все нормально. За три года, что Расселл прожил с нами, я подросла и оценила его по достоинству. Наверное, даже полюбила его как члена семьи. Он сумел сделать жизнь моего отца вполне терпимой.

Я встала и выключила магнитофон.

– Если я буду печатать, то нам пора отправляться, – заметила я.

До приезда Стейси оставалась пара часов.

– Отлично, – сказал он. – Мой переговорник на ремне. Позови Расселла.

– Я могу сама довезти тебя домой, – заявила я, взявшись за ручки его кресла и развернув его к выходу.

– Думаешь, ты справишься со спуском с Адского провала?

– Боишься? – поддразнила я его.

Основная кольцевая дорога, проходящая через склоны Моррисон-риджа, протянулась на две мили. Дальняя от сторожки дуга этого кольца состояла из серии крутых поворотов, которые немного облегчали спуск. Но ближайший к нам участок кольцевой дороги представлял собой длинный, в основном пологий склон до того момента, пока внезапно не обрывался крутым обрывом. Короче, у нас имелась отличнейшая горка для катания на санках, но только на санках. Однажды я разлетелась там на велосипеде, и дело закончилось сломанной рукой.

– Да, боюсь, – признался папа. – Мне не нужны сломанные кости вдобавок ко всем прочим немощам.

– Притворись, что тебе не страшно, папа, – опять поддразнила я.

– А знаешь, иногда ты бываешь настоящей язвочкой, – сказал он, хотя сам тихо посмеивался. При этом я ощущала особую вибрацию в рукоятках его кресла.

Я повезла его по тропе, ведущей к кольцевой дороге. Тропа была почти незаметна под опавшей листвой и прочими ползучими растениями, но я точно знала, между какими деревьями она проходит. Несколько раз мне пришлось тормознуть, чтобы вытащить ветки, застрявшие в колесных спицах, но вскоре мы достигли кольцевой дороги, и я свернула налево, выкатив на нее коляску. Эта грунтовая дорога, укрытая пологом лиственных крон, была достаточно широкой для осторожного разъезда двух встречных машин. Хотя на этой дороге редко встречались две машины. На сотне акров хребта Моррисона в те дни жили всего-то одиннадцать человек, с тех пор как год назад пара моих более взрослых родственничков, кузина Саманта и ее брат Кэл, перебрались в Колорадо, к большому огорчению нашей бабушки. Бабуля полагала, что рожденный на землях Моррисон-риджа должен там и упокоиться. И я имела склонность согласиться с ней. Я не могла представить, как можно жить где-то в другом месте.

Пять наших фамильных домов вольготно расположились на обширной территории, скрытые друг от друга лесными массивами. Конечно, все дома соединялись петляющими дорогами. Любовь тоже соединяла нас по большей части, во всяком случае, поскольку всех нас связывали родственные узы. Но порой вспыхивали и гневные разногласия. Не могу отрицать этого. Проезжая с папой мимо поворота к дому дяди Тревора и тети Тони, я чувствовала, как во мне закипает раздражение. Папа оглянулся на аллею, ведущую к их дому, хорошо скрытому деревьями. Я думала, что он вспоминает недавний спор с дядей Тревором, который увлекся идеей развития своей двадцатипятиакровой доли Моррисон-риджа. Он пытался уговорить моего отца и тетю Клаудию продать ему их наследственные участки по двадцать пять акров, чтобы он смог организовать свой бизнес на широкую ногу.

Но папа считал его идеи неудачными.

– А вот и Амалия, – сказал он, и я увидела Амалию, вышедшую на аллею от дома дяди Тревора.

Амалию я могла бы узнать издалека. Она обладала гибкой фигурой танцовщицы, и я всегда завидовала тому, какой грацией исполнены ее движения. Даже одетая, как сейчас, в простецкие шорты и футболку, она, казалось, скорее плыла, чем шла. Поставив коляску на тормоз, я побежала навстречу ей по аллее. Она несла корзинку с чистящими средствами, но поставила ее на землю и раскрыла мне объятия. Ее длинные волнистые каштановые волосы мягко коснулись моих голых рук. Мне всегда казалось, что от ее волос исходил приятный аромат жимолости.

– Когда ты дашь мне следующий урок танцев? – спросила я, когда мы начали подниматься по аллее в сторону моего отца. Он с улыбкой смотрел на нас. Я знала, что ему нравится видеть нас вместе. Держа в одной руке корзинку, Амалия другой рукой мягко обняла мои плечи.

– Может, в среду? – предложила она.

– После полудня?

– Идеально, – ответила она.

Летом я могла чаще встречаться с Амалией, что составляло одну из ярких радостей летних каникул. С ней я чувствовала себя на редкость свободно. Никаких правил. Никаких нудных заданий. Она не настаивала даже на особых шагах, которые мне следовало разучивать на наших танцевальных занятиях. Амалия была воплощением творческой свободы.

– А где же Расселл? – спросила Амалия, когда мы подошли к моему отцу.

– Молли пожелала сама доставить меня домой, – ответил папа.

– Смотри, не потеряй его на провале, – предостерегла меня Амалия, но я поняла, что она пошутила. Беспокойной душой ее не назовешь. Во всяком случае, мне она никогда не показывала своего беспокойства. – Может, мне помочь вам спуститься с провала? – предложила она.

– Тогда тебе потом придется долго подниматься на вершину горы до дома, – покачав головой, сказал папа.

Амалия жила на бывшей невольничьей делянке рядом с домом моей бабушки у самой вершины хребта Моррисона. Невольничьи хижины расширили и осовременили, превратив две крошечные постройки в единое просторное жилище из дерева и стекла. Амалии удалось перестроить и превратить эти лачуги в довольно привлекательный дом, но некоторые из обитателей хребта Моррисона считали, что для ее стиля жизни как раз подходила невольничья хижина. Мой отец не принадлежал к их числу.

– Ладно, если вы уверены, что справитесь сами, – согласилась Амалия, хотя я не поняла, к кому из нас она обращается.

– У нас все будет в порядке, – успокоил ее папа. – Похоже, этим летом особую радость Молли доставляют танцевальные занятия.

– Она держится естественно. – Амалия коснулась моего плеча. – Сосредоточенно и бесстрашно.

Мне показалось, что она использовала для описания моего поведения в танцах очень странную характеристику: «бесстрашно». Но мне это слово понравилось. По-моему, я поняла, что Амалия имела в виду. Когда мы кружились в ее доме, у меня возникало ощущение, будто я попала в какой-то запредельный, лишенный всяческих связей мир.

– К Молли сегодня приедет в гости подруга, – сообщил папа. – Они собираются ночевать в лесном доме.

– Если мама согласится, – добавила я.

Он, видимо, забыл об этой оговорке.

– Да, – сказал он. – Когда Нора даст свое согласие.

– Рискованное приключение! – Зеленые глаза Амалии сверкнули, и я кивнула, но она не смотрела на меня. Ее взгляд устремился на моего отца, а у меня возникло чувство растерянности, иногда возникавшее в их обществе. То ли у меня разыгралась фантазия, то ли эти двое действительно понимали друг друга без слов?

Амалия опять взялась за свою корзину и повесила ее на плечо. Я заметила там бутылку белого уксуса, выглядывающую из-под тряпки для пыли. Дэни говорила мне, что после уборки Амалии в доме много дней пахнет уксусом. Амалия прибиралась во всех домах Моррисон-риджа. За исключением нашего.

– Не лучше ли нам поторопиться? – предложил папа. – Я предпочел бы, чтобы этот провал скорее остался у нас за спиной.

– Пока, Амалия, – сказала я.

– Увидимся в среду, малышка. – Она махнула мне свободной рукой, а я сняла коляску с тормоза и покатила ее дальше по дороге.

– Так что же вы со Стейси будете делать ночью в сторожке? – спросил он.

Мы проходили мимо одной из деревянных скамеек, сколоченных моим дедушкой на обочине дороги. Когда-то давно, полагаю, с нее открывался отличный вид на горные склоны, но сейчас все скрылось за кронами деревьев.

– Слушать музыку, – ответила я, – болтать.

– И хихикать, – добавил папа. – Мне нравится, как ты хихикаешь со своими подругами.

– И вовсе я не хихикаю, – обиженно возразила я.

Иногда он говорил со мной так, словно я была еще десятилетней малышкой.

– Так уж и нет? – недоверчиво произнес он. – Нет, тебе не удастся обмануть меня.

– А вот и Адский провал, – сказала я.

Развернув кресло спинкой к спуску, я покрепче сжала ручки. Множество раз я видела, как Расселл скатывал коляску с отцом с этого провала. У него спуск выглядел на редкость простым.

– Ты готов? – спросила я.

– Всегда готов, – ответил отец.

Если бы к нему вернулись силы и он смог напрячь свои мышцы и рвануть вниз по этой дороге – то, я уверена, он так и поступил бы, но теперь он мало что мог, разве что надеяться на лучшее.

Я начала пятиться назад, крепко держа коляску и взрывая кроссовками дорожную землю. Коляска с отцом оказалась пугающе тяжелой, гораздо тяжелее, чем я ожидала, и мои мышцы дрожали от напряжения. Я поняла свою ошибочную самонадеянность, когда мы набрали скорость. Сердце колотилось в ушах. Когда мы достигли подножия, я едва не рыдала и порадовалась, что, сидя ко мне спиной, он не может видеть моего лица.

– Та-да-да-да! – торжествующе пропела я, словно спуск прошел как надо.

– Браво! – воскликнул он и, усмехнувшись, добавил: – Давай больше никогда не будем так делать.

– Верно, давай, – охотно согласилась я.

Импульсивно склонившись к отцу, я обняла его. Просто крепко прижалась к нему. Как же мне не хотелось его потерять.

3

Когда я подкатила к дому коляску с папой, глаза Расселла едва не вылезли из орбит.

– Ты сама стащила его с провала? – спросил он, когда я провезла папу через входную дверь в гостиную.

Я поняла, что он выразился образно, упомянув о стаскивании. В лексиконе Расселла имелось несколько исключительно оригинальных словесных выражений.

– Конечно, – небрежно произнесла я. – И сделала это с легкостью.

– В следующий раз мы позовем тебя, – сказал папа Расселлу.

– И чертовски правильно сделаете. – Расселл бросил на меня грозный укоряющий взгляд, вернее, попытался изобразить взглядом угрозу, но мне еще не приходилось видеть, чтобы его большие, как у кокер-спаниеля, глаза, такие же шоколадные, как цвет его кожи, сумели убедительно выразить особое недовольство. В любом случае я знала, что он не сердится на меня. Просто обеспокоен. Расселл полюбил моего отца. Делал для него все возможное. Поднимал с кровати по утрам, купал, выливал его мочеприемник, менял катетер, одевал отца, чистил ему зубы. Мне кажется, если кто-то зависит от вас так, как мой отец зависел от Расселла, то вы либо начинаете любить этого человека, либо в итоге возненавидите его. Промежуточного варианта я не представляла.

– Давай поздороваемся с мамой, – предложил папа, – а потом займемся книгой.

– Ты отвезешь его? – спросил меня Расселл, и я кивнула в ответ.

Расселл направился по коридору к своей комнате, смежной с отцовской спальней. Он всегда находился поблизости, на случай если понадобится папе.

Я провезла отца мимо больших окон гостиной, из которых открывался вид на высящиеся вдали горы. Когда мои родители обручились, дядя Тревор помог моему дедушке построить нам дом. На мой взгляд, у нас самый красивый дом в Моррисон-ридже, его небесно-голубые стены прорезало множество окон, смотрящих на бесконечную перспективу лесистых горных вершин и долин. В детстве я порой садилась на подоконник в столовой и воображала, как здорово быть орлом, способным вылететь из нашего дома и воспарить над горными вершинами. В том детстве моими мечтами еще не завладели «Нью Кидс» и Джонни Депп, а теперь мои фантазии переключились уже на иные, более соблазнительные, но земные темы.

Маму мы нашли на кухне, где она резала лук на деревянной доске. Она еще даже не сняла свою аптечную белую куртку с рекомендательной вышивкой на кармане: Нора Арнетт, дипломированный фармацевт. А на лице отражалось привычное выражение усталой озабоченности. Оно означало: «Я целый день провела на ногах, а теперь еще приходится готовить ужин для семьи и какой-то гостьи, у меня нет даже времени снять форменную куртку». Моя мать всегда думала слишком о многом. Если у нее не было в перспективе множества неотложных дел, она все равно придумывала какое-то нужное дельце. Она совершенно не умела отдыхать. Она была очень красивой, но в ее красоте ощущалась необычайная хрупкость, особенно когда она уставала или спешно, как сейчас, бралась что-то делать. Ее светлые волосы обладали тем прекрасным качеством, что седина в них совершенно незаметна. Их длины как раз хватало, чтобы завязать на затылке короткий «конский хвост», служивший для матери практически постоянной прической. Ее голубые глаза имели на редкость светлый оттенок, и белая кожа на щеках едва не просвечивала, зато ее полные губы так ярко краснели, что она не затрудняла себя использованием помады. Я знала это, потому что не раз копалась в ее косметичке, перебирая карандаши для подводки, тушь и щеточки и разочарованно обнаруживая, что там нет ничего, что могло бы сделать более соблазнительными мои бледные губы.

– Тебе известны вкусовые пристрастия твоей подруги? – спросила мама, едва я вкатилась в кухню с папой.

– Понятия не имею, – пожав плечами, сказала я. – А что у нас будет?

Она подошла к нам и, склонившись, поцеловала отца в губы, подальше отстранив кухонный нож.

– Энчилады [7], – сообщила она, возвращаясь к кухонной доске.

– Потрясающе. – Я плюхнулась на один из кухонных стульев. – Мы со Стейси хотим сегодня переночевать в родниковом домике. – Я глянула на отца, заметив, что он едва заметно кивнул в сторону мамы. – Если ты не против, – быстро прибавила я.

Она взглянула на меня, нож в ее руке застыл над луковицей.

– Ох, Молли, не думаю, что это хорошая идея, – сказала она. – Это слишком далеко от дома. И вообще от любого жилья, ты хоть представляешь, какая там темнотища по ночам?

– Там есть свет, – заметила я.

– Помнишь тот раз, когда ты пыталась ночевать в палатке? И это было всего лишь за…

Она оборвала фразу, и я догадалась, что отец вынудил ее умолкнуть, подав какой-то предупреждающий знак.

– Тогда мне было всего двенадцать, – возразила я. – И я ночевала одна. А теперь со мной будет Стейси, и все будет в порядке. Папа тоже так считает.

Мать развернулась к отцу, подбоченившись.

– Ты предлагаешь мне сыграть роль плохого парня? – раздраженно спросила она.

– Ну, никто не навязывает тебе эту роль, – спокойно произнес папа.

Она нахмурилась, между бровями появились две вертикальных морщинки.

– По-твоему, это правильно – отпустить двух девочек ночевать там одних?

– Возможно, изумительной ее не назовешь, но я не понимаю, чем они рискуют. – Он явно поддразнивал маму, и ее недовольство легко могло вырасти в гневную отповедь, судя по тому, как вспыхнули ее щеки.

– Грэхем, к этому нельзя относиться так легкомысленно, – заявила мама, привалившись боком к черной гранитной столешнице. – Мы должны думать не только о Молли. Нам же даже не знакома ее приятельница.

– О, она правда очень красивая, – быстро вставила я, сделав вид, что знаю Стейси лучше, чем на самом деле… и как будто ее красота могла иметь какое-то значение для нашей ночевки в родниковой сторожке.

Мама, казалось, не слышала меня.

– Может, нам следует поговорить с ее родителями, – слегка смягчаясь, предложила она, – получить их разрешение?

– Ну, мам, к чему делать столько шума из-за какой-то одной ночевки, – взмолилась я.

– Молли, – сказал папа, – когда родители привезут Стейси, позволь маме или мне поговорить с ними, пока они не уехали, ладно?

– Ладно, – буркнула я, вставая. – Ты готов диктовать?

– Полагаю, сначала нам с мамой надо исполнить оперную арию, – сказал он.

– О нет, – простонала мама. – У меня нет времени на арии. Не надо. Право же, я не сержусь. Я уже успокоилась.

– Это важнее, чем нарезка лука, – настаивал он.

– Грэхем! Ужин будет поздно.

– Разве мы не можем подождать? – Он глянул на меня, и я, уже стоя в дверях кухни, покорно выразила согласие с ним.

– Я буду в твоем кабинете, – сказала я.

Выйдя в коридор, я вовсе не отправилась в отцовский кабинет, а прижалась к стене в ожидании дальнейших событий. Приготовившись слушать.

– Итак, о чем мы споем? – спросил папа.

– Мне все равно, – с покорным вздохом ответила мать. – Выбирай сам.

– Гм, может, о посудомоечной машине?

– В кои-то веки, – бросила мама.

– О-о-о-х! – пропел мой отец громким оперным голосом. – Посудомойка! Посудомоооойка!

– Посуууудомойка! – пропела в ответ мама и вдруг рассмеялась, и почти сразу они оба заголосили свою немногословную абсурдную оперу, их голоса взмывали до писклявых высот и опускались на басы, изображая некую великую драму.

Расселл вышел из своей комнаты и удивленно глянул на меня.

– Они что, ссорятся? – прошептал он.

– Минорное разногласие, – покачав головой, улыбнулась я.

Он зажал уши пальцами, но с ухмылкой побрел обратно в свою комнату. А я стояла как вкопанная. Мне нравилось слушать их. Стоя там, в коридоре, я с улыбкой подумала, что действительно чувствую, как поднимается настроение моих родителей. «Да, – подумала я, – мой отец способен улучшить душевное настроение». Он мог облегчить печаль, уничтожить страх, рассеять гнев. Бывали дни, и сейчас был один из них, когда я думала, что он – волшебник.

4

Сан-Диего

– Что ты думаешь об этом снимке? – спросил Эйден. – Один из моих любимых.

Он повернул экран своего лэптопа ко мне, показывая фотографию. Гавайский пейзаж, мы сидим на скамейке на фоне Даймонд-хед [8], оба загорелые, бодрые и очень, очень счастливые. Однако такое фото не подходило для нашего семейного портфолио.

– Ты забыл правила, – напомнила я, – никаких темных очков. Никаких купальных костюмов.

– М-да, забыл.

Он вновь водрузил компьютер себе на колени. Сидя рядом на нашем угловом диване, мы просматривали сотни фотографий, пытаясь найти правильную подборку для нашего портфолио. Помимо запретов на черные очки и купальные костюмы, нам советовали исключить из рассмотрения варианты со спиртными напитками. И никаких бейсболок. С какой стати? Я не представляю как, но мы с Эйденом превратились в отъявленных формалистов. Мы стремились максимально увеличить шансы того, что нас выберет некая биологическая мать.

В конце концов две недели назад мы завершили всю бумажную работу для агентства по усыновлению. Теперь у них имеются наши свидетельства о браке и о рождении, наши медицинские карты, налоговые декларации и рекомендательные письма, написанные нашими друзьями и работодателями. Мы прошли проверки на предмет криминального прошлого и психического здоровья. Меня тревожило содержание медицинских документов. В какой-нибудь из старых анкет я вполне могла отрицательно ответить на вопрос о раковых заболеваниях родственников. Интересно, насколько скрупулезно проверяют наши данные в этом агентстве? Заметят ли там, что мой прежний отрицательный ответ противоречит тому, что я поведала Пэтти о мнимом раке груди у моей матери? Я могла довести себя до безумия, беспокоясь о таких деталях.

Со времени последнего визита Пэтти прошло три недели, и мы только-только взялись за составление портфолио, а оно завершится написанием письма «Дорогая будущая мать», которого мы оба страшились. Просто мы слишком нервничали, чтобы думать о портфолио, не зная, получим ли одобрение от агентства. И вот вчера пришло письмо: «Поздравляем! Ваши кандидатуры одобрены агентством по усыновлению «Источник Надежды». Теперь вы числитесь в списке ожидания будущих приемных родителей «Источника Надежды», насчитывающем девяносто две семьи». Такое количество расстроило меня. То есть любой биологической матери придется выбирать приемных родителей для своего ребенка из девяноста двух вариантов. Неужели в тридцать восемь лет мы стали старейшими? Как воспримет молодая мать поредевшую шевелюру Эйдена? Какая будущая мать захочет, чтобы ребенка растила пара возраста ее собственных родителей?

Я глянула на фотографию, открытую на экране моего лэптопа. На ней я срываю лимон с дерева на нашем заднем дворе. Она показалась мне идеальной, пока я не вспомнила о запрете черных очков. Естественно, я часто ношу их. Все жители Сан-Диего почти постоянно ходят в черных очках.

– Как же нам с нашим портфолио выгодно выделиться среди других? – спросила я Эйдена.

– Думаю, нам надо сделать его клевым, – ответил он.

– Клевым? – Я рассмеялась. – В каком это смысле?

– Нам надо выглядеть как иллюстрации в молодежных журналах, выбрав соответствующие аксессуары и жесты, – пояснил он, как мне показалось, с самым серьезным видом. – Можно сделать более привлекательное живописное оформление. Коллаж из фотографий, в разных ракурсах. Может, выбрать более вызывающий и пестрый прикид.

Задумчиво улыбаясь, я пристально посмотрела на него. Он восхитителен. Мистер Солнечное сияние.

– Не знаю, – с сомнением произнесла я. – Мне думалось, нам следует представить нечто более серьезное и прочувствованное. Не хочется произвести легкомысленное впечатление.

– Мы найдем гармоничное сочетание, – заверил он меня и, опять повернув ко мне компьютерный экран, спросил: – А как тебе нравится идиллия с близнецами?

На этой фотографии мы с Эйденом на карусели, стоим рядом с лошадкой, придерживая двухлетних близнецов, Кая и Оливера, детей его сестры Лори. В агентстве нам советовали обязательно включить в подборку наши фотографии с детьми, и этот снимок подходил идеально.

– Определенно да! – радостно воскликнула я.

– За исключением… – Эйден показал на черные очки на моем лице на этой фотографии.

– К черту эти очки, – возмущенно заявила я. – Такая замечательная фотография.

Эйден скопировал этот снимок в папку портфолио.

– Вооружившись новым правилом «к черту солнечные очки», – заметил он, – мы сможем собрать целый букет рекламных кадров. Ты же понимаешь, какой прекрасный выбор предоставит наша гребля на каноэ, катание на коньках и альбом прошлогоднего осеннего похода.

– Но не представят ли они нас излишне… гедонистичными или жаждущими рискованных приключений, не вызовут ли опасение, безопасно ли будет ребенку с нами при таком стиле жизни. По-моему, надо показать нас в нашем доме, чтобы она увидела, где будет расти ее ребенок.

– Ладно, а может, нам взять по несколько кадров из разных сфер нашей жизни? – предложил Эйден.

– На мой взгляд, нужно подобрать побольше наших фоток с близнецами, – сказала я.

– Лори говорила, что у нее их много, – кивнув, заметил Эйден. – Она собиралась захватить их в воскресенье к маме с папой.

Он открыл другую папку на своем лэптопе, заполненную множеством мелких фоток. Я поняла, куда он забрался. В воспоминания его детства. Зоуи, социальный работник из агентства, советовала включить и несколько детских снимков. «Покажите, в каких счастливых семьях вы росли», – предложила она. Эйдену понравилась эта идея, и теперь он просматривал старые семейные фотокарточки. Он вообще очень привязан к семье. Часто листая альбомы, он еще и упорядочил их по годам. Какой другой мужчина будет тратить время на подобные занятия? Он высоко ценил семейную историю. Я видела, как он улыбался, просматривая снимки, и меня окатила мощная волна печали.

У меня нет старых семейных фотографий. Уезжая из дома в восемнадцать лет, я взяла с собой несколько снимков, но однажды выбросила их, позволив ярости возобладать над здравым смыслом.

Жаль, что нельзя так же просто избавиться от воспоминаний.

5

Моррисон-ридж

– О конечно, прекрасно, – сказала мать Стейси моей маме, выглядывая из открытого окна серебристого автомобиля.

Стейси уже вылезла из машины и стояла рядом со мной, закинув на плечо увесистый рюкзачок.

– Тогда все в порядке, – ответила мама. – Я просто подумала, что надо согласовать это с вами, прежде чем мы…

– Простите, я смываюсь! – воскликнула мать Стейси, уже выруливая на дорогу. – Развлекайтесь, девочки!

У меня возникло четкое впечатление, что мать Стейси относится к жизни менее строго, чем моя мама. Мы проводили взглядом скрывшуюся за поворотом машину, и моя мать повернулась к Стейси.

– Меня зовут Нора, – представилась она, протягивая Стейси руку. В детстве моим друзьям предлагалось называть ее «мисс Нора», а моего отца – «мистер Грэхем», но примерно год тому назад обращения изменились. Моя мать выросла в Пенсильвании и, перебравшись в Северную Каролину, так, в сущности, и не восприняла традиции местной культуры обращения к молодым женщинам, поэтому теперь всех звали просто по имени. Сама я еще не успела привыкнуть к этому.

– А меня зовут Стейси, – со смехом восприняв формальную церемонность такого знакомства, ответила Стейси, пожимая руку моей матери.

В школе Стейси казалась мне какой-то другой, хотя я не понимала пока, что же в ней изменилось. По плечам ее по-прежнему рассыпались невероятно блестящие и прямые черные волосы, густая длинная челка едва не касалась ресниц. И сами ресницы, обрамлявшие ее почти черные глаза, отличались поразительной густотой и длиной. Мальчишки в школе не могли отвести глаз от ее фигуры, и сейчас розовая майка и белые шорты великолепно подчеркивали ее достоинства. И хотя на мне был почти такой же наряд – только майка голубая, а не розовая, – я ощущала себя… ну, не то чтобы уродиной, но, честно говоря, невзрачным и тощим, плоскогрудым очкариком. По сравнению с ее волосами моя шевелюра выглядела как буйные заросли, и еще я терпеть не могла усыпавшие мой нос веснушки. Впрочем, кое-что в моей внешности мне нравилось: своеобразные голубые глаза, доставшиеся мне по наследству от семьи Арнетт. Светлые голубые радужки окружали темно-синие, почти черные каемочки. К сожалению, из-за очков этой особенности было почти не видно, но сама-то я, по крайней мере, знала о ней. И тем не менее сейчас, стоя рядом со Стейси и особо ощущая свою невзрачность и худобу, я вдруг пожалела, что пригласила ее, хотя понимала, как это подло с моей стороны. Она же не виновата, что природа не одарила меня такой же красотой.

– Ты любишь энчилады? – спросила мама, когда мы вошли в дом.

– Я обожаю мексиканскую кухню! – воскликнула Стейси.

– Отлично, – сказала мама. – Пока я готовлю рис, вы, девочки, можете заняться салатом.

Я испытывала неловкость рядом со Стейси, когда мы крошили помидоры и рвали латук для салата. С другими подружками я могла бы запросто поболтать, но, мало зная интересы Стейси, я не могла выбрать подходящую тему… можно, конечно, было поболтать о «Нью Кидс», но мне не хотелось заводить разговор о них при маме, поэтому мы хранили молчание.

Мама достала из духовки энчилады и поставила противень на пару подставок.

– Расселл! – оглянувшись к выходу из кухни, призывно крикнула она. – Ужин готов!

Мы со Стейси перетащили все блюда в столовую и уже сидели там, когда Расселл привез моего отца и подкатил его коляску к столу. Увидев папу в инвалидной коляске, Стейси явно растерялась, и на лице отразилось удивление.

– Ты, должно быть, Стейси. – Папа улыбнулся ей, и она быстро восстановила спокойствие.

– Да, – ответила она со своей очаровательной улыбкой.

– Меня зовут Грэхем, – представился он и, кивнув в сторону Расселла, добавил: – А это Расселл.

Сегодня вечером папа с Расселлом оделись как близнецы, оба в черных футболках и джинсах.

– Меня сегодня пригласили в гости, – стоя за коляской отца, сказал Расселл, взглянув на меня. – Может, Молли, ты возьмешь на себя роль хозяйки?

– С удовольствием, – ответила я, отталкивая стул и вставая из-за стола.

За ужином папу обычно кормили мама или я, а Расселл зачастую брал на себя заботы о завтраке и обеде. Ужин, по мнению моей мамы, должен был проходить в семейной обстановке, и меня это вполне устраивало. Я отлично успевала одновременно есть сама и кормить отца. Обойдя стол, я села рядом с отцом, развернув стул вполоборота к нему. Стейси сидела напротив нас, а мама устроилась во главе. Чувствуя, что Стейси смотрит на папу, я заправила салфетку ему за воротник.

– Так давно ли вы, девочки, знакомы? – спросил папа.

Мы со Стейси переглянулись.

– Вроде как два года, – ответила она. – Моя семья переехала сюда из Вашингтона, штат Колумбия.

– Большая перемена, – заметила мама, положив на тарелку парочку энчилад и передавая ее Стейси.

– Огромная, – подтвердила Стейси, взяв тарелку. – Я точно попала на другую планету. Но мне нравится. И ребята здесь славные. – Она улыбнулась мне, и мне стало стыдно за то, что я пожалела о своем приглашении.

– Братья и сестры? – коротко спросил папа.

– Две сестры и брат, – ответила она. – Все старше меня.

– Вот как, наверное, они баловали тебя? – предположил папа.

– Вы шутите? – Она рассмеялась. – Только и делали, что изводили меня!

Мама передала мне папину тарелку, и я боковой стороной вилки отделила для него кусочек лепешки.

– Чем же они изводили тебя? – спросил он и взял в рот кусочек энчилады с вилки.

– Ну, они жестоко дразнили меня и вечно пытались сваливать на меня ответственность за свои проделки. Безнадежные неслухи.

– А какая из их проделок с тобой была самая плохая? – спросил папа, проглотив еду.

Он быстро умел находить общий язык с людьми, особенно с детьми. Просто мастерски. Такая уж у него работа. Это могло показаться допросом, хотя, должна признать, что Стейси, видимо, ничего не имела против. Пока я быстро подсовывала папе кусочки лепешки, пытаясь прервать его допрос, она рассказала, как один раз ее брат наврал мальчику, который ей нравился, что у нее вши.

– Мой отец – психотерапевт, – пояснила я Стейси, когда она закончила свою вшивую историю.

– И порой забывает, что здесь он не на работе, – добавила мама, но нежно улыбнулась отцу. Выдав свою фирменную «любящую» улыбку. Теперь, покончив с готовкой ужина и пропев с ним оперную арию, она стала более благодушной.

– Ого! – воскликнула Стейси. – Нормально.

– А как насчет твоих родителей? – спросил папа. – Какой работой они занимаются?

– Ну, мой отец как-то связан с компьютерами, – ответила она. – На самом деле он остался в штате Колумбия. Они развелись. По этой причине мы в основном и переехали. В общем, у меня совершенно неблагополучная семейка.

– Таких большинство, – заметил папа, благожелательно улыбнувшись Стейси.

Стейси потыкала энчиладу вилкой.

– Мои сестры и брат остались с ним, но мне захотелось жить с мамой, вот я и приехала сюда с ней.

– А как ты восприняла их развод? – спросил папа.

– Переживала, – ответила Стейси. – Наша жизнь мгновенно вроде как пошла шиворот-навыворот. Отец не очень-то щедр в плане алиментов, а до меня ему и вовсе нет никакого дела. К тому же я вообще не понимала его. А мама теперь работает в офисе своего брата. Потому мы и перебрались сюда. Ее брат живет в Блэк-Маунтин и помогает нам выкрутиться. – Она сидела, опустив глаза, и продолжала ковырять вилкой энчиладу. – Короче, откровенно говоря, у нас сплошные неприятности.

Теперь я уже определенно радовалась, что пригласила ее. За какие-то полчаса она превратилась из некой исключительно красивой принцессы в девчонку, которой действительно нужна подруга.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такие испытания, – сочувственно произнес папа.

– Молли, почему бы тебе после ужина не показать Стейси наши владения? – предложила мама.

– Я так и хотела, – откликнулась я. – Можно, она покатается на твоем велосипеде?

– Конечно, – сказала мама, послав мне свою «любящую» улыбку, и я почувствовала, как мне повезло с семьей.

6

После уборки кухни я вывела из гаража мамин велик, и мы, активно крутя педалями, выехали на экскурсию по Моррисон-риджу. Доехав до Адского провала, мы слезли с великов и поплелись с ними наверх пешком.

– Здесь невозможно проехать на велике, – пояснила я и поведала ей, как однажды, пытаясь съехать с Адского провала, свалилась и сломала руку.

Мы уже преодолели половину пути до вершины и с трудом дышали, когда Стейси спросила:

– Что случилось с твоим отцом?

– У него рассеянный склероз, – ответила я.

– А он может хоть как-то действовать?

– Ну, как ты могла заметить, с языком у него все в порядке, – сказала я, и она рассмеялась. – Но не только. Он еще может поворачивать голову и шею, но больше уже ничего. Большинство людей не справляются с такой болезнью, но он просто делает, что может, несмотря на ухудшение.

– Круто, – сказала она. – Он у тебя такой славный. Как грустно, что он… в таком положении.

– Он по-прежнему делает все, что хочет, – пожав плечами, заявила я, хотя и знала, что это неправда. Просто он никогда не жаловался. – Он из тех оптимистов, для которых «стакан всегда наполовину полон».

Мы немного помолчали. Перед нами пролетела пара стрекоз, а слева в лесу защебетала какая-то птица. Чем выше мы поднимались, тем громче становилось наше затрудненное дыхание.

– Должно быть, странно общаться по жизни с психиатром, – чуть отдышавшись, выдала Стейси. – Вроде как ведь он постоянно знает, о чем вы думаете.

– Он скорее психолог, чем психиатр, – возразила я.

– Все равно. Ты поняла, что я имела в виду, – сказала Стейси, остановившись, чтобы почесать коленку, и мы покатили велосипеды дальше. – Как же он может работать, ну, понимаешь… с такими физическими недостатками?

– Он же может слушать, и говорить, и думать. А это все, что ему необходимо для нормальной работы.

Забравшись на вершину склона, мы обе уже совсем запыхались и не могли разговаривать, но оседлали велики и поехали дальше по дороге. Немного погодя, я махнула рукой в сторону аллеи, где несколькими часами раньше мы с отцом встретили Амалию.

– Вон та короткая аллея, – сказала я, – ведет к дому тети Тони и дяди Тревора.

– Надо же, отсюда даже не подумаешь, что там есть какой-то дом, – заметила Стейси, вглядываясь в деревья с правой стороны от нас. – Я вообще редко бывала в лесу.

А я считала лес миром чудес и надеялась, что Стейси тоже сможет оценить его. Хотя в ее голосе я не услышала восхищения.

Мы проехали еще немного, и я показала ей на едва заметную тропинку между деревьями справа от нас.

– Эта тропинка ведет к родниковой сторожке, где мы будем сегодня ночевать, – сообщила я.

– Так далеко от дома? – потрясенно уточнила она. – Круто. Здорово, что твои родители согласились. Моя мать, вероятно, подумала, что мы будем спать где-то на заднем дворе.

– Но она разрешила бы, если бы узнала, где именно мы собираемся ночевать?

– О да. Ее никогда не волнует, что я делаю.

Не знаю, послышался ли мне горький оттенок в ее голосе, но я решила сменить тему.

– Там у меня есть кассетный магнитофон, – добавила я.

– О, здорово! Я захватила с собой несколько пленок, но боялась, что у тебя может оказаться только CD-плеер.

– Я коплю на него, но пока еще не купила, – ответила я. – В любом случае у нас с тобой, вероятно, собраны одинаковые записи.

– У тебя есть «Шаг за шагом»?

– Конечно! Я купила этот альбом в первый же день, как только он появился в продаже.

Впереди начинался короткий подъем, и я, встав с седла, усиленно закрутила педалями.

– Мне ужасно хочется этим летом попасть на один из их концертов, – сказала я, едва забравшись на очередную горку.

– Да, этот Волшебный Летний тур, – мечтательно произнесла Стейси. – Хотя они даже близко не залетят в наши края, и моя мать ни за что не сможет выделить деньги на билеты, – прибавила она и вдруг со стоном спросила: – Неужели эта дорога только и делает, что поднимается?

Я рассмеялась. Мышцы ног у меня уже горели, и у нее наверняка тоже.

– Осталось совсем немного, – успокоила я Стейси.

Хотя еще не было и семи вечера, из-за тенистых деревьев в нашем горном лесу уже начало смеркаться. Но мы успеем проехать остаток дороги по Моррисон-риджу, потом заберем свои вещички и сразу направимся к родниковой сторожке, чтобы найти туда дорогу до темноты.

– А в конце этой дорожки находится бывшая невольничья хижина, – сообщила я, опять показывая в правую сторону, куда уходила весьма узкая аллея, похожая на туннель, ограниченный зеленым сводом.

– Невольничья хижина! – воскликнула Стейси. – Господи, этот Юг не перестает поражать меня.

– Округ Колумбия с Вашингтоном тоже на Юге, – заметила я.

– Вовсе нет.

– Ну, в любом случае времена рабства давным-давно закончились. – Внезапно мне захотелось защитить Моррисон-ридж. – Теперь там живет одна милая женщина… Амалия. Она танцовщица и художница. Она рисует и делает витражные стекла, а еще дает мне уроки танцев.

– Каких… типа балета, что ли?

– Нет, в творческом импровизационном стиле, – ответила я. – В таких танцах ты просто выражаешь те чувства, которые рождает в тебе музыка. – Дорога свернула, деревья расступились, и вечернее солнце вдруг залило золотистым светом большую поляну. – Видишь дом справа, это наша главная усадьба, – сообщила я. – Там живет моя бабушка. – Я спрыгнула с велосипеда, и Стейси остановилась рядом со мной. – Только у нас в этих горах сохранились старые кирпичные дома, – пояснила я, чувствуя себя настоящим экскурсоводом. – Он стоит здесь уже сто сорок лет. С тех пор, как эта земля стала принадлежать нашей семье.

– Значит, у вашей семьи были рабы? – Она явно зациклилась на этих рабах.

– Ну, тогда, сто сорок лет назад, были, но совсем немного, – произнесла я таким тоном, словно наличие пяти рабов значительно лучше, чем пятидесяти.

Мне вдруг вспомнился Расселл, и я подумала, какие чувства испытывает он, когда кто-то упоминает при нем эту невольничью хижину. Может, нам стоит переименовать это местечко?

В отличие от четырех других домов Моррисон-риджа, построенных прямо в лесу, усадьба бабули с круговой подъездной дорожкой стояла на единственной во всем Ридже настоящей лужайке. Красные кирпичи и белые колонны придавали дому изысканный и благородный вид, а остальные наши дома просто органично вписывались в лесной горный ландшафт. Входная дверь дома открылась, и вышедшая на крыльцо бабуля, вскинув руку, помахала мне.

– Привет, Молли! – крикнула она и поспешно начала спускаться по ступенькам в своих голубых кроссовках и джинсовом сарафане, предоставив ветерку возможность поиграть ее седыми, коротко стриженными кудрявыми волосами. – К тебе приехала подруга?

Она направилась к нам по дорожке. Быстрым шагом. Несмотря на то что бабуле недавно перевалило за семьдесят, она совершенно не выглядела старушкой. Моя мать называла ее «Живчиком».

– Это моя подруга Стейси, – сказала я, когда бабуля приблизилась к нам. – А это бабуля, моя бабушка. То есть, вернее, мисс Бесс.

Бабуля родилась и воспитывалась на Юге, и ее шокировало то, что мои друзья теперь называли моих родителей по именам.

– Привет, Стейси, – сказала бабуля. – Надеюсь, ты присоединишься к нашей компании на главном праздновании середины лета, мы устраиваем его двадцать восьмого числа?

– М-м… – Стейси глянула на меня.

– Бабуля, я еще не успела рассказать ей об этом празднике, – сказала я.

Моя бабушка была просто одержима этим ежегодным летним праздником в Моррисон-ридже. Подготовкой к нему она занималась целый год.

Бабуля махнула рукой в сторону дома, но я знала, что на самом деле она показывает на расположенный далеко за домом павильон, где будет проходить праздник.

– Там будут фейерверки! – воскликнула она. – Музыка! Танцы! – Она хлопнула в ладоши. – Изобильное угощение! Вы должны присоединиться к нам.

Стейси взглянула на меня и улыбнулась.

– Серьезно, – поддержала я бабушку. – Тебе стоит прийти.

Бабуля вдруг шлепнула меня по руке, и я, вздрогнув, глянула на нее.

– Москит, – усмехнувшись, объяснила она. – Не хотела пугать тебя.

Внезапно я ощутила москитов и на своих голых ногах. Стоит остановиться, и они тут же налетают.

– Нам лучше вернуться на велики, – быстро предложила я. – Пока, бабуля, – бросила я, уже вовсю накручивая педали. – Обнимаю!

– Не забудьте про вечеринку! – крикнула она нам вслед.

Мы с облегчением проехали немного по ровной для разнообразия дороге.

– По-моему, так здорово, что у вашей семьи есть шикарные собственные владения, – чуть погодя заметила Стейси.

– Здорово, – согласилась я.

Мы проезжали тот участок, с которого открывался вид на одно из моих любимых местечек Моррисон-риджа, и я, перестав крутить педали, спрыгнула на землю.

– Взгляни туда, – сказала я, показывая направо.

Стейси прищурилась, вглядываясь в сумеречный лес.

– Я вижу только деревья, – сказала она.

– А ты видишь там над деревьями канаты? – спросила я. – Это наша канатная дорога.

– Канатная дорога? Ты имеешь в виду, что по ней можно ездить?

– Точно. – Я опять показала в ту сторону. – Подойди ко мне, отсюда видно даже саму вышку. Эта канатка проходит отсюда вниз, почти до самого моего дома.

– Да, теперь вижу. Надо же, как высоко! Кажется, будто она проходит над вершинами деревьев.

– Она действительно проходит над ними, – подтвердила я. – Во всяком случае, местами.

– Потрясно! – сказала она. – А нам можно проехаться на ней?

– Запросто, только не сегодня вечером, – ответила я. – Это хлопотное дельце. Вся экипировка с ремнями безопасности сейчас внизу, и их надо будет тащить сюда, но в следующий раз мы сможем, вероятно, быстро все устроить, если ты хочешь.

– Еще бы, конечно, хочу!

Мы поехали дальше, и я опять показала направо.

– Там наше фамильное кладбище, – сообщила я.

– Что? Ты шутишь.

– Сегодня вечером мы не успеем заглянуть туда, – сказала я. – Может, завтра.

– Нет уж, я пас, – отказалась Стейси. – Как-то не хочется окончательно сбрендить от ваших призраков.

Мне лично нравилось наше кладбище. Оно совсем небольшое – в основном там покоились члены немногочисленных семей Моррисонов и Арнетт, – и при дневном свете мне нравилось читать надписи на надгробиях и воображать, как жили мои предки. Только раз мне пришлось побывать там вечером, но уж, конечно, не в одиночестве. Под Хэллоуин, когда мне было всего восемь лет, мой кузен Кэл затащил туда Дэни и меня, пытаясь напугать нас. Удалось. Весь наш род – каждый член рода, умерший после 1850 года, и их супруги, а в некоторых случаях и их дети, – все нашли упокоение в той «святой земле», как называла кладбище бабуля. Там имелись могилки трех детей – один из них родился и умер в один и тот же день. А также там захоронили нескольких рабов. Хотя их могилы со скромными надгробиями располагались в дальнем углу кладбища, но тем не менее тоже находились в пределах низкой чугунной ограды, как будто они стали членами семьи. Когда я бродила между тех могильных плит и памятных камней, меня переполняли чувства гордости и любопытства. Мне хотелось узнать как можно больше о жизни моих давно ушедших прародителей. Временами я расспрашивала о них бабулю, но у меня сложилось впечатление, что многое она придумала сама. Как большинство семей, мы быстро забываем наше недавнее прошлое.

Мы подъезжали к дому тети Клаудии и дяди Джима, когда я заметила в конце их подъездной дороги Дэни. Она напоминала вышедшего из леса зомби.

– О боже. – Стейси почти перестала крутить педали. – Черт, кто это там маячит?

– Моя кузина, – ответила я, тоже сбавляя скорость, хотя была не уверена, хочется ли мне говорить с Дэни. – Она выглядит сейчас точно призрак, сбежавший с кладбища, верно? – тихо произнесла я. – Но по-моему, она просто вышла за почтой.

Как и следовало ожидать, Дэни глянула в нашу сторону, потом открыла почтовый ящик на столбике около дорожки. Как обычно, она щеголяла в готических шмотках. Несмотря на жару, она парилась в черных джинсах и черной водолазке без рукавов. Ее волосы, раньше такие же каштановые, как у меня, уже несколько лет оставались угольно-черными. Они слегка прикрывали ее уши, и обкорнали их так неровно, словно стриг окосевший парикмахер совершенно тупым ножом. Ей тоже достались наши оригинальные семейные голубые глаза, но размазанная черная обводка придавала ее лицу вид нуждающейся в хорошем сне страдалицы. Ее губы всегда имели красновато-черный оттенок, и в одной губе она носила колечко, сделанное в виде алой змейки.

Достав из почтового ящика несколько конвертов, она закрыла его и продолжала стоять на дороге, поджидая нас, поэтому нам волей-неволей пришлось остановиться.

Я нажала на тормоза.

– Салют, Дэни, – остановившись, приветствовала я кузину.

Стейси спрыгнула с велика, встав рядом со мной.

– Кто это? – поинтересовалась Дэни, устремив на Стейси свои зачерненные глаза.

– Моя подруга, Стейси. Она будет ночевать у нас. – Мне не хотелось посвящать ее в наш план провести ночь в родниковой сторожке. Я отлично знала Даниэль. С нее станется подговорить своих странных приятелей, чтобы напугать нас посреди ночи. Дэни уже исполнилось семнадцать лет, и всю жизнь она досаждала мне своими каверзными шуточками. Два года тому назад тетя Клаудия с дядей Джимом забрали ее из местной средней школы и отправили учиться в Хай-Пойнт, в пансион Вирджинии Дэйр [9]. Как же я обрадовалась ее отъезду. Естественно, на лето она прикатила домой. Мне не хотелось возобновлять с ней тесные связи, но это уж мои проблемы.

– Я провела для Стейси ознакомительную экскурсию по Моррисон-риджу, и теперь мы направляемся домой, – пояснила я, чтобы заполнить неловкую паузу.

– Классная шевелюра, – одобрила Дэни волосы Стейси.

Я заметила, что густые и прямые блестящие волосы Стейси понравились Дэни. И все-таки меня удивило, что она сказала нечто приятное одной из моих подруг. Наше с ней чувство неприязни было взаимным.

– Спасибо, – вежливо произнесла Стейси.

– Поехали, – сказала я, вновь нажимая на педали. – До встречи, Дэни.

– Обалдеть, – потрясенно произнесла Стейси, когда мы отъехали за пределы слышимости. – Впечатляющая у тебя кузина.

– Да, она со странностями, только и всего, – согласилась я. – К тому же единственная из моих кузин, оставшаяся в Моррисон-ридже.

– То есть здесь живут все твои родственники, но всего двое детей?

– Точно.

– Звучит как райское местечко для меня, – вздохнув, сказала Стейси, и вновь у меня возникло ощущение, что моя жизнь, по крайней мере, немного лучше, чем ее.

7

Сан-Диего

– Каковы предполагаемые сроки ожидания? – спросила мать Эйдена, сидя на диване в гостиной дома старших Джеймсов.

Она еще держала на коленях фотоальбом, хотя мы закончили просматривать его.

– В среднем ожидание длится четырнадцать месяцев, – сообщил Эйден.

У него на коленях сидел наш племянник Оливер, изо всех сил стараясь расстегнуть пряжку наручных часов Эйдена.

– Надо же, как долго, – огорченно произнес отец Эйдена.

– Но ожидание того стоит, если в итоге у вас появится ребенок, – заметила Лори.

Она пристально следила за попытками сына на коленях Эйдена и, по-моему, размышляла, не стоит ли запретить малышу играть с часами. Я знала, что Эйдена это не волнует.

После ужина мы перебрали множество фотографий, просмотрев – и найдя – хорошие наши снимки с Каем и Оливером, подходящие для портфолио. Теперь мы отдыхали за разговорами в гостиной, попивая кофе. Кай сидел у меня на коленях, и я, склонив голову, поцеловала его в макушку. Даже не знаю, малыши тянулись к нам или мы тянулись к ним, но в результате они обычно оказывались именно у нас на коленях. Мне не хотелось думать о том времени, когда подросшие мальчики уже не захотят терпеть наши ласки. Хотя к тому времени, если повезет, мы уже будем ласкать нашего собственного ребенка.

Кай почти заснул. Мне нравилось ощущать, как постепенно тяжелело его тельце у меня на коленях. Головка покоилась на моей груди, и я еще чувствовала исходящий от него милый детский запах. Раньше бывали моменты, когда я едва могла заставить себя смотреть на Кая и Оливера, не говоря уж о том, чтобы взять их на руки. Они родились через три месяца после того, как я потеряла Сару, и на первых порах их жизни мне приходилось в основном изображать разнообразные восторги по поводу их очаровательности. В то жуткое время мне казалось, что дети появились буквально у всех моих друзей. На обложке каждого журнала, попадавшегося мне на глаза в продовольственном магазине во время стояния в очереди к кассе, неизменно присутствовали статьи о беременности. И куда бы я ни пошла, женщины либо катили коляски с младенцами, либо поглаживали руками заметно округлившиеся животы. Довольно долго меня переполняли возмущение, зависть и гнев. Хотя, когда пришел черед Лори, я сделала все возможное, чтобы скрыть эти чувства. Все-таки она была моей золовкой и стала одной из ближайших любимых подруг. Она не заслуживала моего возмущения, а поскольку ее муж постоянно пропадал в командировках, Лори нуждалась в нашей с Эйденом помощи больше, чем в нашем горестном возмущении. Хотя всякий раз, когда я видела ее с малышами, мне становилось просто физически больно. Потом неожиданно что-то во мне изменилось, и я уже не могла наглядеться на ее близнецов. Словно восстановился мой гормональный обмен, и я вновь обрела способность любить. Моя привязанность к ним выросла до обожания, и я не могла дождаться, когда же смогу познакомить их с нашим будущим малышом.

– А есть ли там… – моя свекровь нерешительно помедлила и, усмехнувшись, закончила: – Контроль качества?

– Да ладно, вряд ли важность контроля качества волновала бы нас, если бы это был наш родной ребенок, – с ухмылкой ответил Эйден.

– Мама, нам дали заполнить одну полезную анкету, – сообщила я.

Я с легкостью начала называть мать Эйдена «мамой». Гораздо сложнее было назвать «папой» его отца. Только один человек в моей жизни заслуживал такого звания.

– В той анкете очень конкретно выяснялось, какого именно ребенка мы предпочли бы усыновить. Хотим ли мы взять ребенка смешанных рас, или ребенка с волчьей пастью, к примеру, или с церебральным параличом, или от матери, подсевшей на наркотики. В общем, смысл понятен…

Эта анкета ошеломила и одновременно отрезвила нас. Она заставила задуматься о нас самих и о наших предубеждениях. И о наших оговорках. Мы мечтали о здоровом и красивом белокожем ребенке. Эта анкета вернула нас к реальности: реальность могла оказаться совсем иной. Много дней мы обсуждали эти вопросы. Эйден заметил, весьма справедливо, что именно на мои плечи ляжет львиная доля забот о ребенке, и именно мне надо с особой серьезностью сделать выбор. Мы подумали, что сможем справиться с некоторыми недостатками. Справимся ли мы с церебральным параличом? Мы решили, что не справимся, и, однако, что-то удерживало нас от того, чтобы указать это в анкете. В ту ночь мне приснился отец. Он сидел в своем кресле на колесиках на краю утеса, и лицо его выражало жуткую безнадежность, таким я его никогда не видела. Я с удовольствием заботилась бы о нем до конца его жизни. Мне хотелось, чтобы у него оставался шанс. Понятно, что трудно сравнивать взрослого человека и ребенка, но тем не менее, проснувшись, я знала, что мне надо написать в той анкете. В то утро после завтрака я сказала Эйдену, что смогу справиться с любым вариантом. Он тут же согласился, словно только и ждал от меня такого решения. В общем, мы подписали эту анкету и отослали в агентство. Теперь нам оставалось только ждать.

– Это агентство, что работает по принципу выбора на сайтах знакомств, только оно подбирает женщину с ребенком? – спросила его мать.

– Вроде того, – ответила я. – Там делают некий начальный подбор, посылая девушке – вернее, молодой женщине – несколько семейных портфолио, которые, по мнению агентства, могут подойти для нее. Затем она выбирает одну или несколько пар, с которыми хочет связаться. И после этого делает окончательный выбор.

– То есть в какой-то момент вы встретитесь с ней лично? – спросила Лори.

– Трудно сказать, – ответил Эйден, спасая свои упавшие часы из зажатой ручонки Оливера. – Связь допускает много разных форм. Сначала, возможно, поступит письмо по электронной почте или телефонный звонок, а потом, может, дойдет черед и до личной встречи. Но мы должны запастись терпением.

– Такая ситуация может изрядно потрепать нервы, – заметила его мать. – Надеюсь, вы будете постоянно держать нас в курсе?

Я улыбнулась. Во время моей беременности она звонила мне практически каждый день, спрашивая, как я себя чувствую, что говорит доктор, и не нужна ли мне какая-то помощь. Когда Эйден позвонил ей и сообщил, что я потеряла ребенка, то я слышала, как она зарыдала в трубку, хотя и сама рыдала в другом углу комнаты.

– Вы знайте, что мы будем любить этого ребенка точно так же, как любим Кая и Оливера, – вставил отец Эйдена. – Об этом даже волноваться не стоит.

Я и не волновалась, но меня тронуло его желание поддержать нас. Бывают моменты, когда мне нужно убедиться в собственных чувствах.

– Спасибо, папа, – с благодарностью ответила я. – Я знаю, что вы полюбите его.

– Любой ребенок, попавший к вам двоим, будет счастливейшим из детей на этой земле, – заявила мать Эйдена, и теперь уже мои глаза наполнились слезами.

Общаясь с семьей мужа, я сознавала, что хочу ребенка всем сердцем, всей душой и телом. Я чувствовала уверенность, что буду хорошей матерью. Может, даже прекрасной матерью. Здесь, в доме, где выросли Эйден и Лори, удивительно нормальная жизненная атмосфера. В их доме, с этой семьей я не испытывала тех сомнений, что терзали меня порой бессонными ночами.

Я прижалась губами к шелковистым волосикам на головке Кая. Он уже крепко спал. Они с Оливером не родные мне биологически, однако я не могла бы любить их больше, чем люблю. Я уверена, что точно так же буду любить нашего ребенка.

* * *

Приехав домой, мы с Эйденом зашли в наш кабинет проверить почту. Наши письменные столы стояли лицом друг к другу, и, пока Эйден быстро стучал по клавишам, что-то печатая, я вывела на экран мою почту. Пришло лишь одно сообщение от DanielleK422. От кузины Дэни. Я взирала на эту новую строчку, не наводя на нее курсор. Уже несколько лет я не разговаривала с Дэни, хотя получала традиционные поздравления на Рождество. Одна из открыток изображала счастливое семейство: Дэни, ее мужа Шона с двумя собаками и их восемнадцатилетнего сына Эвана, которого они уговорили сняться с ними. Волосы Эвана спускались до плеч, и он щеголял татуировкой, окружавшей его шею колючей проволокой. Дэни на этой фотографии выглядела пуритански строгой дамой на пороге среднего возраста, получившей на свою голову те же неприятности, которые она доставляла в свое время собственным родителям. Я сочувствовала ей. По крайней мере она смыла черноту с глаз. Мы с Эйденом тоже рассылали открытки на Рождество, но кузину я упорно обходила вниманием. Я боялась, что она поделится сведениями с моими родственниками, и считала, что лучше им знать о моей жизни как можно меньше. К дню рождения я обычно получала поздравления от Норы. И хотя Нора тоже не знала моего адреса, она посылала открытки Дэни, которая упорно пересылала их мне. Эти открытки всегда сопровождались письмами, но я не прочла ни одного. Отправляла прямо в корзину. Я так и не успокоилась. С тех пор как мне исполнилось восемнадцать лет, я не виделась и не разговаривала ни с кем из обитателей Моррисон-риджа, кроме Дэни.

Я щелкнула по этому сообщению.

«Привет, Молли. Подумала, следует сообщить тебе, что Амалия сломала ногу и ей предстоит перенести несколько операций, чтобы восстановить ее. Мама не знает, как она умудрилась… ты же знаешь, что они не разговаривают. Она лишь знает, что какое-то время Амалия проведет в больнице, а потом отправится в реабилитационный центр. Подумала, может, тебя заинтересует эта новость. Целую – обнимаю, Дэни».

– Ты огорчена? – спросил Эйден, взглянув на меня со своей стороны нашего сдвоенного стола. – Какое-то сообщение от «Источника Надежды»?

Я покачала головой и попыталась улыбнуться.

– Нет, ничего.

Я продолжала пристально смотреть на это письмо. Смотрела, но ничего не видела. Насколько мне помнилось, прежде Дэни ни разу не упоминала в письмах Амалию.

– Просто сообщение от моей кузины Дэни о подруге, сломавшей ногу.

– Ты была с ней близка? – спросил он.

Немного поколебавшись, я опять покачала головой. Мне показалось, что в комнате запахло жимолостью.

– Нет, – добавила я. – Ничего страшного.

Поднеся пальцы к клавиатуре, я напечатала:

«Спасибо, Дэни, что сообщила мне».

Никаких подписей. Ни поцелуя, ни привета. Дэни не виновата в том, что случилось в Моррисон-ридже, однако охлаждение, испытываемое мной к родне, с легкостью затронуло и ее.

– Я люблю тебя, малыш, – сказал Эйден, совершенно неожиданно вынырнув из рабочих глубин наших письменных столов.

– Я тоже люблю тебя, – с улыбкой ответила я и вновь устремила взгляд на свой монитор, хотя по-прежнему практически не видела его.

Меньше всего на свете мне хотелось скрывать что-то от Эйдена. Однажды наш приятель спросил, в чем наш секрет, поскольку наша семья казалась такой крепкой, и мы оба почти одновременно ответили: «В честности». Когда это слово сорвалось у меня с языка, я ничуть не кривила душой. Я верила, что у нас с Эйденом честные отношения. Я сообщила ему, что мои родственники язвительны и сумасбродны, и мне необходимо порвать с ними все связи, чтобы обрести благотворное будущее. Это была правда. Да, кое-что я по необходимости приукрасила: к примеру, сказав, что моя мать умерла. Но главная моя нечестность заключалась просто в умолчании. Порой он шутит по поводу моей родни, называя их «прирожденными отшельниками Южной горы». Я ни разу не удосужилась изменить его мнение. Какой смысл?

Хотя ему известно, что я любила своего отца. И известно, что после его смерти я вдруг поняла, как невыносима мне жизнь в Моррисон-ридже. И это определенно была чистая правда.

Раньше мне хотелось рассказать Эйдену обо всем, но теперь пришлось задвинуть прошлое подальше. Слишком опасно. Я доверяла ему больше, чем любому известному мне человеку, и все-таки, будучи адвокатом, я часто занималась разводами. Я видела, как разрушилось множество крепких семей, а когда они начнут рушиться, предсказать невозможно. Признания, сделанные за долгие годы семейной жизни, сойдут за честную игру. Я никогда не расскажу ему о том, что случилось в Моррисон-ридже. Никогда не скажу, почему покинула родных. Прошлое больше не имеет никакого отношения к моей нынешней жизни. По крайней мере, так я говорила себе. Но последнее сообщение от Дэни в сочетании с надеждой на усыновление пробило глубокую трещину в моей уверенности. Мне вдруг показалось, будто я иду по натянутому канату и бремя прошлого все сильнее притягивает меня к земле, угрожая головокружительным падением.

Я привыкла думать, что порвала с прошлым. Юность осталась позади, а боль и гнев постепенно вытеснили учеба, карьера, общественная работа, изумительные друзья и любящий муж. Однако требовалось совсем немного, чтобы прошлое вернулось. Достаточно было увидеть статью в газете о человеке, страдающем рассеянным склерозом, или прочесть какие-то новости о Северной Каролине. Или, как я теперь убедилась, хватило и короткого сообщения от Дэни. Да, подумала я, все так же слепо глядя на экран. Этого достаточно, чтобы вернулось все прошлое.

8

Моррисон-ридж

По крутым склонам Адского провала тянулись два пролета лестницы. Я не знала, кто и когда построил их, но строительство закончилось задолго до моего рождения. Может, даже до рождения папы. На одном участке ступени сделали из больших, наполовину обтесанных камней. На другом – из дерева. На третьем – из сланцевых плит. Все они пребывали в ужасно плохом состоянии, но тем не менее было легче подниматься по этим ущербным ступеням, чем забираться наверх по дороге, особенно учитывая, что мы со Стейси тащили наши увесистые рюкзаки с пирогами в контейнерах, бутылками «пепси» и кучей аудиокассет. На полпути к вершине мы остановились перевести дух. Сама я не особо нуждалась в отдыхе, но понимала, что Стейси не привыкла лазать по нашим горам.

Когда мы дошли до поворота к домику, сумерки уже сгустились и цикады стрекотали так громко, что мы с трудом слышали друг друга.

– Откуда ты знаешь, что мы идем в нужном направлении? – спросила она, следуя за мной по лесу. – По-моему, здесь просто непроходимые заросли.

– Поверь мне, мы идем правильно, – откликнулась я.

При дневном свете мы уже разглядели бы сложенные из булыжника стены родниковой сторожки, но сейчас впереди смутно темнела лишь серо-зеленая листва деревьев.

– Может, это не такая уж чудесная задумка, – с нервным смешком заметила Стейси. – Мы же забрались в какие-то жуткие дебри.

– Все будет хорошо. Видишь? – Я показала вперед. – Мы почти пришли. Потерпи, сейчас увидишь, что внутри. Там реально круто.

– Какой он забавный! – воскликнула она, наконец воочию увидев стены дома. – И какой крошечный.

Я толкнула дверь, открывшуюся со скрипом, и Стейси проследовала за мной в темную каморку. Она потрясенно ойкнула, когда я включила торшер и мой маленький лесной дом озарился светом.

– Потрясно, какие тут у тебя афиши и постеры! – воскликнула она, кружась и разглядывая их. – Мне пришлось избавиться от своих сокровищ, когда мы переезжали сюда. – Она встала на колени на ту кровать, над которой висел плакат «Нью Кидс», и я заметила, что она с обожанием взирает на Джоуи Макинтайра [10]. – О боже, какие же у него глаза! – Подавшись к стене, она погладила Джоуи по щеке.

Потом, вдруг словно вернувшись с волшебного свидания, она обратила внимание на прочую домашнюю обстановку – раковину, микроволновку и маленький комод с зеркалом. Спрыгнув с кровати, она в восторге раскинула руки.

– О, какая прелесть! – воскликнула Стейси. – Молли, боже, какая же ты счастливая!

Восхищение на ее лице омрачилось оттенком грусти, и я почувствовала себя виноватой из-за того, что воспринимала все это как должное.

– А вон стоит магнитофон, – сказала я, показав под раковину.

Наклонившись, я нажала кнопку включения, и в домике вновь зазвучала песня «Шаг за шагом». Эту кассету я могла слушать до бесконечности. Покачивая головой в такт музыке, Стейси разглядывала остальную коллекцию моих плакатов и афиш.

– Похоже, ты реально запала на Джонни Деппа, – заметила она, показывая на его плакаты над второй кроватью.

– Ты смотришь «Джамп-стрит, 21»? [11] – спросила я.

– Конечно. – Она присела на край этой кровати. – Но он же слишком стар для тебя. Ему уже наверняка перевалило за четверть века. Дохлый номер, ничего у тебя с ним не срастется.

Я прислонилась к раковине, скрестив на груди руки.

– А неужели ты серьезно думаешь, что у тебя что-то срастется с Джоуи Макинтайром? – иронично спросила я.

– Ну, ему ведь пока всего семнадцать. Во всяком случае, больше шансов познакомиться с ним, чем с Джонни Деппом.

– Все равно, это только фантазии, – заключила я.

– Эти букашки так громко стрекочут, что почти заглушают музыку, – пожаловалась она, взглянув в сторону окна.

– Это цикады. – Днем, когда мы с папой ушли из сторожки, я оставила окна открытыми. – Поможешь мне закрыть окна, пока сюда не налетели москиты, ладно?

Стейси с заметным усилием удалось опустить открытую раму одного окна, пока я закрывала другое, и громкое пение цикад стало ненавязчиво приглушенным стрекотом.

– А кто эти люди? – Стейси взяла с комода вставленную в рамку фотографию.

Я так привыкла к этой фотографии, что уже почти не замечала ее. Снимок запечатлел мужчину и женщину с тремя их юными отпрысками, все они, сколько себя помню, были частью моей жизни.

– Бабуля и мой дедушка Арнетт, но он умер еще до моего рождения. – Подойдя к Стейси, я показала на фигуры моих предков. – А это их дети. Мои тетя, дядя и отец.

– О боже, вот это твой отец? Он такой сексуальный!

Я взирала на фотографию, пытаясь увидеть ее глазами Стейси. Да, несомненно. Мой отец выглядел прекрасно. Темные волосы, волевой подбородок, белые зубы, обнаженные в потрясающей улыбке, и те самые приковывающие внимание голубые глаза. И как это я раньше не замечала?

– Вот эта – моя тетя Клаудия, – сообщила я, показав на девочку. – Мать Дэни. А второй парень – мой дядя Тревор.

– Твой отец достоин внимания, – оценила Стейси, возвращая семейную фотографию на комод.

Пройдясь по комнате, она плюхнулась на кровать под Джонни Деппом. Формально это была моя кровать, но на эту ночь я уступила ее подруге.

– Ты хотела бы заняться с ним сексом? – спросила она. – С Джонни Деппом?

– Конечно, – ответила я, усаживаясь на другую кровать. Пока я не знала, что именно представлял собой «секс», но мне не хотелось выглядеть полной идиоткой. – А ты хотела бы с Джоуи?

– О, черт возьми, да! Безумно! – Ее мечтательный взгляд устремился на плакат над моей головой. – Нам с тобой стоит поупражняться во французских поцелуях, чтобы не казаться неумехами, когда дойдет до реального дела.

– Гм-м. – Я усмехнулась. – Не уверена, что стоит.

– Ты уже целовалась с кем-нибудь?

– Нет, – смущенно призналась я. – А ты?

– С Брайаном Уоткинсом, – небрежно ответила она. – Мы с ним вроде как встречаемся. Правда, по-французски мы целовались только один раз, и я не уверена, что делала все правильно.

Я испытала потрясение. Брайан Уоткинс уже учился в средней школе.

– Он же, по-моему, уже в предпоследнем классе, да? – спросила я.

– Вообще-то следующий год у него выпускной. – На лице ее вдруг появилось умудренное опытом выражение. Даже голос зазвучал по-другому, как у женщины, рекламирующей дорогой автомобиль. – Ты знаешь его? – спросила она. – По-моему, он похож на Джоуи. – Она вскинула руку, показывая на плакат с парнями «Нью Кидс». – Ну, слегка похож.

Что, интересно, она подразумевала, сказав, что вроде как встречается с ним? Внезапно я осознала, что у нас с ней гораздо меньше общего, чем я полагала.

– А как ты вообще познакомилась с ним? – спросила я.

– Он живет рядом со мной, в нашем квартале.

– Так вы… открыто встречаетесь?

– Никто не знает. – Она прилегла на бок лицом ко мне, подставив руку под голову. – Я тайно бегаю на свидания.

Мне хотелось спросить, чем же они занимаются с ним, но такой вопрос мог показаться нетактичным. Может, в итоге она сама расскажет. Она может, не стесняясь, поведать мне сокровенные тайны. Почему-то вдруг подруга показалась гораздо старше меня. Правда, я знала, что мой день рождения на месяц раньше, чем ее, но я-то все еще по-детски мечтала о Джонни Деппе, а она уже тайком бегала на свидания и занималась неизвестно чем с парнями из плоти и крови, которые старше нас на целых три года.

– Моя сестра занималась со своим приятелем оральным сексом, – вдруг сообщила она. – По-моему, это совершенно отвратительно. Ты можешь себе представить?

Нет, я не могла этого представить, поскольку понятия не имела, о чем она говорит.

– А что это означает? – спросила я.

– Он лижет ее, – сморщив нос, пояснила она.

– Что ты имеешь в виду? – с невольным разочарованием произнесла я. Похоже, мы с ней говорили на разных языках.

– Ну, вылизывает ее… между ног.

– Что-о-о? – Мне представилась ужасно мерзкая картина. – Но зачем… это же противно?

– Я знаю. Но это ее возбуждает.

– Как… возбуждает?

Она бросила на меня такой недоуменный взгляд, точно я задала какой-то невероятно глупый вопрос.

– Молли, – произнесла она утомленным тоном старой учительницы. – Неужели ты совсем не понимаешь, что означает «возбуждение»?

Я покачала головой.

– Да уж, не имея старших братьев и сестер, ты реально выпала из игры. – Она уселась поудобнее, привалившись к стене. – Возбуждение – это потрясающе приятное ощущение, – пояснила она. – Оно не похоже ни на что другое. Очень сильное и глубокое. Оно появляется, когда занимаешься сексом, хотя ты можешь достичь его и сама. Сама достичь возбуждения. Я никогда не пробовала, но моя сестра говорит, что занимается этим постоянно.

Я нервно рассмеялась. Такого странного разговора у меня не было ни разу в жизни.

– Ты читала «Навсегда»? – спросила Стейси. – Роман Джуди Блум? [12]

Я отрицательно покачала головой.

– Непременно прочти. Тогда все и узнаешь. Это просто потрясающе. У меня есть эта книжка, могу одолжить тебе.

– Ладно, спасибо, – ответила я.

Я понимала, что мне надо еще кое-что узнать, но не представляла, насколько я невежественна в этой области. Мы обе задумчиво помолчали. Магнитофон уже начал следующую песню «Куда же мне идти дальше» [13], и Стейси опять плюхнулась на кровать.

– Ах, Джоуи! – воскликнула она, мечтательно глядя в потолок, и начала тихо подпевать.

Я тоже улеглась, и едва моя голова коснулась подушки, меня посетило одно воспоминание. Однажды вечером, год тому назад – или, может, прошла уже пара лет, – я зашла в спальню родителей. Мне следовало постучать, но я торопилась и, ни о чем не задумываясь, открыла дверь. Свет в комнате был приглушен, но я увидела, что папа лежит в кровати на спине, совершенно обнаженный. А моя мать, казалось, сидела на его лице, упираясь коленями в подушку по разные стороны от его головы. Она склонилась вперед, одной рукой схватившись за переднюю спинку кровати, а другой поддерживая свою грудь. Я слышала, как она стонала, совершая быстрые движения бедрами. Ее «конский хвост» распустился, и белокурые волосы в беспорядке рассыпались. Совершенно оцепенев, я потрясенно застыла на пороге. Неужели она пытается задушить его? Убить его таким чудовищным, извращенным способом? Однако… я догадалась, что это было нечто другое. Попятившись, я покинула комнату, потрясенная и слегка испуганная, и так и стояла около их закрытой двери, пока наконец не услышала папин голос и не осознала, что он все еще жив. И не только жив, но смеется, разговаривая с мамой. Теперь у меня появились новые идеи. Папа не мог коснуться ее руками. Возможно, он мог доставить ей удовольствие только своим языком? Только так он мог возбудить ее?

– Смотри, не говори родителям, что я встречаюсь с Брайаном. – Голос Стейси вернул меня из прошлого в родниковую сторожку.

– Ты что, думаешь, что я разговариваю с ними о таких вещах? – скорчив рожицу в потолок, спросила я.

Поднявшись с кровати, я взмахнула руками, словно отмахиваясь от нашего разговора.

– Давай поставим другую кассету.

* * *

– А ты что, совсем не видишь без очков? – спросила Стейси, когда мы доедали последние кусочки персикового пирога из наших контейнеров.

– Нет, вблизи я нормально вижу, – ответила я. – Но вдали все слегка расплывается.

– У тебя такие потрясающие глаза. Хочешь, я подкрашу тебя?

– Но у меня нет здесь никакой косметики. – Да и дома-то я пока пользовалась только румянами да блеском для губ.

– В моем рюкзачке полно косметики, – успокоила она. – Давай мы тебя приукрасим. Я отлично научилась красить глаза. У меня мастерски твердая рука.

– Ну, давай, – согласилась я, пожалев, что свет в комнате довольно тусклый. К тому же в домике имелось только одно простенькое зеркальце, оно висело на стене над раковиной. Мы вымыли контейнеры и уселись на кровать под плакатами Джонни Деппа лицом друг к другу. Стейси переставила торшер поближе к нам так, чтобы он освещал наши лица. Большая пластмассовая оправа моих очков имела светло-розовый оттенок, я надеялась, что такой цвет будет меньше заметен на моем лице, но мне никого не удавалось обмануть. Глядя на меня, все первым делом обращали внимание на очки. Папа говорил, что когда мне исполнится шестнадцать, я смогу сменить их на контактные линзы, но до этого еще целая жизнь. И вот я сняла очки и подставила Стейси лицо.

– Гм-м, – хмыкнула она, изучающе разглядывая меня. – Даже не знаю, стоит ли накладывать пудру на твои веснушки. Они смотрятся прелестно. Знаешь, некоторые парни реально западают на них.

– Запудри их, – попросила я. Будет интересно первый раз в жизни увидеть себя без веснушек.

– Ладно.

Она вытащила из рюкзака пузатую косметичку и, открыв ее, высыпала на коричневое покрывало кучу флакончиков, тюбиков и пудрениц. Я впервые видела такое количество косметики. Даже моя мать обладала малой толикой изобилия Стейси.

– Вот это богатство! – восхищенно протянула я.

Стейси взяла какой-то флакончик и начала встряхивать его.

– Я обожаю эту пудру, – сообщила она. – Она скрывает все, что угодно, даже прыщики.

Я пригляделась к ее идеальной коже.

– А ты разве сейчас напудрена? – спросила я.

– Нет. Я пользуюсь ею, только когда иду на свидание с Брайаном или если вылезает какая-то дрянь. – Она отвинтила крышечку и поднесла пузырек к моему носу. – Чувствуешь, какой приятный запах?

– Да, здорово, – принюхавшись, оценила я, хотя на самом деле не почувствовала ничего, кроме легкого запаха персикового пирога из ее рта.

– Так, надо поколдовать. Закрой глаза.

Я почувствовала, как кончики ее пальцев размазывают жидкую пудру по моему носу и щекам.

– О, классно! – воскликнула она. – Потерпи пока, потом посмотришь. Твои веснушки начисто пропали.

Она закончила с пудрой, и я, открыв глаза, увидела, что она взяла с покрывала маленькую круглую коробочку с фиолетовыми тенями.

– Я позаимствовала их, – сказала она, открывая крышечку.

Она повозила палочкой с поролоновым наконечником по фиолетовым теням.

– У одной из твоих сестер? – спросила я.

– Закрывай глаза, – велела она.

Я послушно смежила веки, и она начала наносить на них тени.

– Нет, не у сестер, хотя здесь есть кое-что и из их наборов. Но теперь все в моем распоряжении. – Она хихикнула. – Нет, тени я раздобыла в аптеке около моего дома.

– Так ты стащила их? – открывая глаза, спросила я.

– Закрой, – опять скомандовала она, и я послушно закрыла глаза, ожидая ее ответа.

– Ну да, – ответила она. – Я делаю это нечасто, просто косметические прибамбасы такие дорогущие, но зато с легкостью проскальзывают в карман. А ты никогда ничего не прикарманивала в магазинах?

– Нет, – ответила я.

У меня просто не хватало смелости стащить что-то. И я боялась, что меня наверняка застукают.

– Могу научить тебя, как это делается, – сказала она. – Открывай.

Открыв глаза, я взглянула на нее и увидела красивую девочку, которая выглядела гораздо старше меня. Не знаю, завидовала я ей или боялась ее.

* * *

Мой макияж занял около получаса, но к тому времени, когда Стейси закончила, я выглядела абсолютно потрясающе. Мне пришлось наклониться к зеркалу, чтобы оценить ее труды, и в итоге я сняла зеркало со стены, чтобы хорошенько рассмотреть себя, сидя на кровати.

– Я не похожа сама на себя, – пролепетала я.

– Теперь ты выглядишь как минимум на шестнадцать, – удовлетворенно произнесла Стейси, загружая в косметичку все свои флакончики и карандаши.

По-моему, она права. Мне понравилось, как я выгляжу без веснушек. И без очков. Обе эти детали, к сожалению, слишком откровенно выдавали мою натуру.

Стейси закрыла молнию косметички и сказала, вставая:

– Мне надо в туалет, где здесь ванная комната?

– Ну, есть уборная, – сказала я. – За домом. Мне тоже надо, поэтому я покажу…

– Нам придется выходить в лес, чтобы воспользоваться туалетом? – Она так распахнула глаза, что ресницы приподняли ее челку.

– Это не так уж далеко.

– Если бы я знала об этом, то предложила бы лучше остаться у тебя дома.

– Надевай сандалии, – сказала я, завязывая шнурки своих кроссовок.

Мне пришлось опять нацепить на нос очки. Я не пользовалась этим туалетом несколько недель, но и тогда уже, помню, тропинка к нему изрядно заросла. А теперь ее будет невозможно найти без очков, тем более в темноте.

Я достала рулон туалетной бумаги из нижнего ящика комода, взяла со стола два электрических фонарика и, вручив один из них Стейси, сказала:

– Пойдем, просто следуй за мной.

Мы вышли из домика, и стрекотание цикад обрушилось на нас, словно шумовое покрывало. Направив луч фонаря на землю, я едва сумела разглядеть скрытую под листвой тропинку. Еще через неделю она вообще будет неразличима среди лесных зарослей.

– Вперед, – бодро произнесла я.

– О боже. – Ширина тропинки не позволяла нам идти рядом, но Стейси, следуя за мной, мертвой хваткой вцепилась в мое плечо. – А здесь есть змеи? – спросила она.

– По ночам они спят, – ответила я.

– Звучит неубедительно!

Одна из пестрых неясытей, обитающих в наших горах, выбрала момент, чтобы огласить лес жуткими воплями, и Стейси, взвизгнув, совершенно остановилась, отчаянно сжав пальцами мое плечо.

– Что это за вопли? – шепотом спросила она.

– Да обычная сова, – спокойно пояснила я.

Но Стейси точно приросла к месту.

– Мне казалось, совы просто ухают?

– У них разнообразный репертуар. – Направив луч фонарика на тропу, я уверенно добавила: – Пошли дальше.

Я двинулась вперед и с облегчением почувствовала, что она последовала за мной. Мне оставалось лишь надеяться, что крик неясыти окажется худшим из того, что мы еще можем услышать. Иногда по ночам уханья, крики и вопли животных звучали так душераздирающе, что я не сомневалась в происходящем в лесу убийстве какой-то несчастной твари. Такого, пожалуй, Стейси не выдержать.

Через пару минут я разглядела между деревьями деревянную стенку туалета.

– Осталась пара шагов, – сказала я.

Она следовала за мной, нервно отмахиваясь от паутины и насекомых и продолжая жаловаться на цепляющиеся лианы, так мы и дошли до уборной. Вид у домика был совсем древний, дощатая дверь плохо закрывалась, а одна из досок свешивалась с крыши, болтаясь на гвозде. Я понятия не имела, когда его здесь построили. С некоторой опаской я открыла дверь. Никакого ужасного запаха, как можно было подумать, оттуда не донеслось, просто потому что сюда редко наведывались люди. Я направила луч света на толстую деревянную доску с дыркой посередине.

– О нет! – взвыла Стейси. – Ничего не выйдет. Вот уж жуть настоящая. Даже не представляю, как этим можно пользоваться?

– Просто садишься на доску и делаешь все, что надо, – пояснила я. – Хочешь, я схожу первой?

– Первой и последней. Я потерплю, спасибо.

Я зашла внутрь, облегчилась и вышла обратно.

– Ну вот, ничего страшного, – бодро произнесла я. – Давай, сходи. Ты же не хочешь терпеть целую ночь?

Я услышала, как стучат ее зубы, и поняла, что она искренне боится.

– Притворись, что постоянно пользуешься таким туалетом, – посоветовала я.

– Что ты несешь?

– Просто притворись, я говорю серьезно. Ты пользуешься этим туалетом каждый день. И ничего страшного не происходит. По сути дела, ты очень, очень рада, что у тебя есть возможность им пользоваться.

– Ты свихнулась.

– Попробуй, вообрази, – настаивала я. – Притворись, что тебе нравится этот туалет. Нравится так же сильно, как Джоуи Мактайр.

– Нет, ты окончательно сбрендила. – Она рассмеялась.

Мне тоже стало смешно. По крайней мере, зубы у нее больше не стучали.

– Пожалуйста, просто попробуй, – продолжила я. – Просто вообрази, что это тебе нравится. Скажи это, скажи, что это тебе нравится.

– Это мне нравится, – повторила она.

– Великолепно!

– Мне нравится этот долбаный сортир! – заорала она и, открыв дверь, шагнула внутрь.

Потрясенная ее матерным ругательством, я едва осознавала, как она успела оказаться внутри, присесть над очком и облегчиться.

– Мне нужна туалетная бумага! – крикнула она.

Скрипнув дверью, я протянула ей рулон.

Через минуту она вышла оттуда, передергиваясь.

– У тебя получилось! – воскликнула я.

– И надеюсь, мне не придется повторять этот опыт.

Мы направились обратно к родниковому дому. Обратную дорогу Стейси прошла гораздо спокойнее. Пока мы шли, я рассказала ей о папиной Притворной терапии.

– Безумие какое-то, – заявила она.

– Еще скажи, что она не сработала в твоем случае.

– Ну, на самом-то деле мне это совершенно не понравилось.

– Тебе понравилось, что он оказался здесь, когда тебе понадобилось.

– Неужели он в самом деле пишет книги о притворстве?

– Говоря с другими психологами, он не называет ее Притворной терапией. Он называет эту методику Ролевой терапией или Когнитивно-поведенческим самосовершенствованием, сокращенно – КПСС. Но по сути дела, все строится на способности притворяться.

– Безумие, – опять повторила она.

Мне вспомнились двое папиных коллег из Эшвиллской конторы. Один из них, Питер, тоже думал, что мой отец свихнулся. А папа, в свою очередь, так же неодобрительно отзывался о методах терапии Питера. «Питер по-прежнему думает, что на Фрейде свет клином сошелся, – сетовал он. – Но тем не менее мы любим друг друга». Вторая коллега из папиного кабинета, Дженет, боготворила моего отца… во всяком случае, по словам моей матери. Дженет пришла к отцу на стажировку, намереваясь больше узнать о КПСС, и осталась работать с отцом и Питером после того, как получила лицензию. Я довольно хорошо знала и Дженет, и Питера, и жену Питера Хелен. Они все трое казались мне очень приятными людьми.

– И ты помогаешь ему писать книги? – спросила Стейси.

– Нет, я просто печатаю за него. Он говорит мне то, что хочет написать, и я печатаю.

– Надо же, – удивленно произнесла она, – круто.

Мы благополучно вернулись в домик. Лежа на кроватях, мы уже четвертый или пятый раз слушали альбом «Шаг за шагом». Внезапно Стейси поднялась с подушки и, глянув на меня вытаращенными глазами, прошептала:

– У тебя под кроватью кто-то шуршит! Надо бежать отсюда!

Она положила фонарик рядом с собой на кровати и сейчас, схватив его, бросилась к двери.

– Да никого там нет! – Я вскочила и бросилась за ней.

Она уже открыла дверь. Едва я вышла из дома, как она захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, чтобы какое-то воображаемое чудовище не смогло выбраться и наброситься на нас.

– Серьезно! – испуганно воскликнула она. – Под твоей кроватью кто-то сидит!

– Бред, – возмущенно ответила я. – Под эти кровати никому не втиснуться. У них совсем короткие ножки.

Сова вновь выбрала «удачный» момент для своего жуткого воя, и вопль Стейси слился с ее завываниями.

– Молли, я хочу вернуться в ваш нормальный дом! – взмолилась она. – Пожалуйста! Правда. Я жутко боюсь. И не уговаривай меня притворяться! Там кто-то есть. Должно быть, какие-то твари забрались в сторожку, пока мы шлялись в тот дурацкий туалет.

Ее страхи были смехотворны, но я поняла, что на сей раз мне не убедить ее.

– Надо забрать твой рюкзак, – сказала я.

– Заберем завтра. Я не собираюсь больше входить туда.

– Я могу сама. – Я попыталась дотянуться до дверной ручки, но Стейси перехватила мою руку.

– Нет! Не оставляй меня тут одну.

– Ладно, – уступила я.

Мне представилась наша долгая прогулка по темной дороге, потом медленный и осторожный спуск с Адского провала. Однако, похоже, выбора у меня не было.

Мы упорно продирались по темной тропе, и Стейси едва ли не висела на мне. Она постоянно оглядывалась и пару раз едва не упала, зацепившись за какие-то корни. Когда мы вышли в итоге на кольцевую дорогу, я вздохнула с облегчением. Правда, через пару шагов я сама остановилась. Луч моего фонарика выхватил на дороге впереди нас что-то блестящее.

– Что это там? – прошептала я.

– Где? – Стейси до боли сжала мне руку.

Я продвинулась чуть дальше и мгновенно поняла, что там блестело: спицы в колесах отцовского кресла. Его кресло стояло припаркованным рядом со скамьей, сколоченной дедушкой. Мой отец сидел на скамье и вроде бы спал, но он был не один. Рядом с ним дремала Амалия, положив голову ему на плечо и держа его лежавшую на бедре руку.

Стейси затаила дыхание.

– Это же не твоя мать, – прошептала она.

– Это Амалия, – кивнув, тихо ответила я. – Видишь, они сидят там и охраняют нас. Чтобы у нас все было в порядке. – Я улыбнулась, тронутая заботой отца и Амалии. – И у нас все будет в порядке, – добавила я. – Поэтому давай-ка вернемся, ладно? Они совсем рядом, если вдруг понадобятся нам. Но по-любому я клянусь тебе, что там, в сторожке, никого нет.

– Но… – Ее явно озадачило то, что меня ничуть не расстроила увиденная нами сцена. Что я, видимо, на самом деле сочла их присутствие только успокаивающим. А я так и считала.

– Но она же не твоя мать, – опять повторила Стейси. – А сидит с ним как…

– Ничего особенного, – бросила я и направилась обратно к лесному домику, с радостью услышав, что она поплелась за мной.

– Но она же не твоя мать! – хватая меня за руку, опять воскликнула она. – Неужели ты ничуточки не огорчилась?

Я остановилась и взглянула на нее.

– Вообще говоря, – ответила я, – она и есть моя мать.

9

Стейси стояла перед открытой дверью, а я демонстрировала ей, что под нашими кроватями спрятаться просто невозможно. Подняв пыльный кроватный подзор, я осветила фонариком деревянное основание, возвышающееся над полом не больше чем на два дюйма.

– Я могла поклясться, что видела какие-то конечности, высунувшиеся из-под твоей кровати, – робко заявила она, с опаской вступая в дом.

Мы устроились на кроватях, прижавшись спинами к прохладным каменным стенам, и я рассказала ей об Амалии.

– Она – моя биологическая мать, – пояснила я. – Амалия живет в нево… – я вовремя спохватилась, – живет в том потрясном коттедже, что стоит по дороге отсюда, не доходя до дома бабушки. Именно она, как я тебе говорила, дает мне уроки танцев.

– Так… тебя удочерили?

– Ну, отчасти. Отец мне родной… то есть он тоже мой биологический отец. – Я сомневалась, что это правильное определение в отношении мужчины. – Но моя мать… с которой ты познакомилась… Нора. Она удочерила меня. В общем, видимо, меня можно считать удочеренной наполовину.

– Вынос мозга, – коротко откликнулась Стейси.

– Ничего заумного. Лично для меня. Короче, я привыкла. – Я пожала плечами. Ничего особенного. – Амалия жила здесь всю мою жизнь, и я всегда знала, что именно она родила меня, то есть из этого никогда не делали никакой особой страшной тайны.

– Но… по-моему… она вроде как питает к твоему папе особо нежные чувства!

– Ничего особенного она не питает, – с досадой возразила я.

– Ну, она прижалась к нему и держала его руку. На его бедре!

– Они давно дружат, – сказала я, хотя пришлось признать, что раньше мне не приходилось видеть их в такой близости.

«Интересно, – подумала я, – расстроилась бы мама, увидев их сейчас?» Но я не собиралась давать Стейси понять, что у меня вдруг зародились сомнения.

– Ты делаешь из мухи слона, – уверенно заявила я.

Стейси откинула голову к стене и задумчиво изучала потолочные балки.

– Значит, твой отец уже был женат на твоей матери, когда трахнул Амалию? – спросила она.

– Что? Нет! Конечно же, нет!

Неужели он изменил матери? Как это могло случиться? Я вдруг обнаружила, что некоторые части истории мне неизвестны. А мне даже в голову не приходило спрашивать.

– Мой отец тоже закрутил роман, – тихо сказала Стейси. – Поэтому они с мамой развелись. Противно даже представлять, чем он занимается с той новой девицей. Она ведь, в общем, ровесница моей сестры.

Я попыталась представить, как мой отец целовал Амалию. Лежал с ней в постели, когда еще был здоров. Занимался с ней сексом. Стало тошно. Мне не хотелось думать об этом.

– Не хочу больше говорить о таких глупостях, – заявила я. – Ты ведь захватила с собой журналы?

Стейси пристально посмотрела на меня и, подумав, кивнула. Взяв свой рюкзак, она вытащила стопку журналов «Тин Бит» и «Сэсси». Принесла их ко мне на кровать, и мы, устроившись рядом друг с другом, начали листать страницы, разглядывая фотографии стильных, улыбчивых парней – тех клевых, успешных на вид, глядя на которых прежде, я могла представить себе поцелуи, но едва ли более смелые отношения, а теперь отчаянно пыталась вытеснить новые образы, неожиданно начавшие борьбу за место в моем воображении.

Стейси уснула под приглушенное стрекотание цикад, а я бодрствовала почти всю ночь, растревоженная новыми образами и мыслями. «В какой-то момент, – думала я, – либо еще ночью, либо рано утром, Расселл заедет наверх на пикапе и отвезет отца домой. Увидит ли он Амалию или она уйдет до его появления?» Я не думала, что она оставит его одного. Папе трудно сидеть без поддержки. Он мог запросто свалиться со скамейки. Неужели Расселл знает, что она была с отцом? И знает ли мама? Новое знание тревожило меня, и я не понимала, что оно означает. Возможно ли, чтобы папа обманывал мою мать с Амалией? Ведь он сам мне говорил: «Амалия тебя родила, а Нора удочерила». Я узнала об этом в далеком детстве. Но теперь осознала, что эти сведения – только малая часть истории, и собиралась выяснить остальное.

10

Сан-Диего

Почему же некоторые письма жутко трудно писать?

Письмо «Дорогой будущей матери» было последним пунктом в списке пакета материалов, который нам надлежало предоставить в агентство для гарантированного приема нашего заявления. Пока мы не напишем его, у нас нет шанса дождаться одобрения. Именно я виновата в нашем промедлении, и у меня иссякли все предлоги для отсрочки.

Мы сидели на террасе – Эйден с лэптопом на коленях – и пытались сочинить послание, способное осчастливить нашу семью. Солнечный свет мешал Эйдену смотреть на экран, и он то надевал черные очки, то снимал их. Но не жаловался. Он сосредоточился на деле.

– Может, нам попробовать шутливый тон, – предложил он. – Эдакий радостный, беспечный стиль.

– По-моему, нам лучше опираться на факты, – заметила я. – Написать о нашей работе, о проблемах с нашей попыткой завести ребенка, о наших жизненных предпочтениях и о том, что мы можем предложить ребенку, в общем, в таком духе.

– Скучно, – отозвался он. – Представь пятнадцатилетнюю девицу, мучительно пытающуюся осознать наше послание. Оно должно легко восприниматься и привлекать внимание.

Я устремила пристальный взгляд во двор. С террасы отлично смотрелся симпатичный игровой комплекс, который соорудил для нас мой свекор, но я практически ничего не видела. Вместо этого я представляла, как испуганная юная девица неуверенно выискивает среди пачки писем «дорогой будущей матери» ту самую, правильную личность для выращивания и воспитания ее ребенка. Впервые я действительно позволила себе представить эту девицу. Бедняжку, как мне казалось. Испугалась ли Амалия, узнав, что беременна мной? Я сомневалась.

– О, Эйден, – с тихим стоном вырвалось у меня.

– В чем дело, малыш?

– Мне просто стало жаль ее, – ответила я. – Кем бы она ни оказалась, та девушка… или женщина.

– Я понимаю, – сказал он с печальной улыбкой и, склонившись ко мне, взял за руку. – И мне это не нравится. У меня такое ощущение, будто мы пытаемся решить за нее проблему выбора.

– Ничего подобного. Мы стараемся ради доброжелательных взаимовыгодных отношений.

И я опять умолкла, по-прежнему представляя растерянную и испуганную молодую женщину, перелистывающую страницы девяноста двух писем.

– Молли, но ей же надо выбрать кого-то, и, возможно, она выберет нас.

– Тогда… – Я помедлила. – Я понимаю, ты думаешь, что нам надо заинтересовать эту молодую особу, предстать ее ровесниками, но ведь мы не такие. Разве мы не хотим, чтобы это письмо показало наши реальные личности? Неужели мы так безнадежно скучны, что никто не выберет нас, если мы честно напишем о себе? – Мне с трудом верилось, что я выдала такие лицемерные слова.

Эйден задумчиво посмотрел на меня.

– Ты права, – наконец произнес он и открыл на экране новый документ. – Начнем все сначала.

И мы принялись сочинять очередное письмо. Сочинение заняло у нас все выходные, с короткими перерывами для подкрепления легкими закусками. Послание получилось всего на две страницы, с одинарным интервалом между строчками, но нам удалось уместить в них захватывающую историю о нашем стремлении завести ребенка, о нашей взаимной любви и о нашей увлеченности работой. Мы описали все, что Сан-Диего может предложить ребенку, и в последнем, но отнюдь не маловажном, абзаце поделились нашей верой в то, что мы сможем подарить ребенку стабильность и любовь. Распечатав письмо, мы вложили его в конверт, заклеили и опустили в наш почтовый ящик, сопроводив его в путь всеми скопившимися у нас надеждами.

11

Моррисон-ридж

Когда на следующее утро мы со Стейси вернулись домой, то обнаружили, что наша кухня заполнена гостями. Тетя Клаудия и дядя Джим – родители Дэни – сидели с одной стороны большого кухонного стола, а напротив них – тетя Тони и дядя Тревор. Мама, сидя во главе стола, кормила папу, и, когда мы со Стейси вошли в комнату, все они смеялись, однако в их смехе смутно слышался странный, напряженный оттенок. Или, возможно, я сама испытывала странную напряженность. Я опасалась, как бы Стейси не обмолвилась о том, что мы видели папу и Амалию вместе. Жаль, что я не предупредила ее о молчании, но ведь я по-прежнему делала вид, что в этом не было ничего особенного, и такое предупреждение могло бы выдать мое притворство.

Я познакомила Стейси со всеми собравшимися, и мы сели за стол напротив моих родителей, где кто-то – вероятнее всего, моя мать – поставил для нас тарелки и стаканы. Взяв графин с апельсиновым соком, я наполнила стакан Стейси.

– Стейси, когда твоя мама собиралась заехать за тобой? – спросила моя мать, поднеся к отцу чашку кофе и дав ему сделать глоток.

– От половины десятого до десяти, – ответила она.

Тетя Клаудия предложила нам со Стейси корзинку с маффинами.

– Свежеиспеченные маффины, Молли, с черносмородиновой начинкой, – сообщила она.

– Здорово, – сказала я, взяв у нее корзинку и предложив маффины Стейси.

– Восхитительны с маслом, – добавила тетя Тони, подвигая к нам масленку.

Угольную черноту коротко стриженных волос тети Тони подчеркивала седая прядь, проходившая по ее левому виску над ухом. Из-за этой пряди она почему-то всегда напоминала мне скунса. Она была высокой и очень спортивной, круглый год играла в теннис.

– Тетя Клаудия у нас печет так, что пальчики оближешь, – пояснила я Стейси, и мы загрузили маффины по нашим тарелкам.

– Спасибо, Молли. – Тетя Клаудия одарила меня сияющей улыбкой.

Ей уже исполнилось сорок лет, она на четыре года моложе моего папы, но в отличие от тощего и черноволосого папы тетя Клаудия имела пышное телосложение и обычно стригла «под мальчика» свои крашеные, с медным отливом волосы, хотя для ее круглого лица скорее подошла бы более длинная стрижка. Впрочем, выглядела она симпатично. Я никак не могла понять, как тетя Клаудия уживается с такой стервозной и разнузданной дочерью, как Дэни.

– Вчера, катаясь на великах по нашей горе, мы встретили Дэни, – сказала я ей.

– Ах, бедняжка Дэни, этим летом она живет как неприкаянная, – огорченно произнесла тетя Клаудия.

– Ей нужно устроиться на работу, – буркнул дядя Джим.

– У нее здесь осталось так мало друзей, – не обращая внимания на бурчание мужа, продолжила она, – с тех пор, как она перебралась в школу Вирджинии Дэйр. Хотя ей там нравится. Приличная, толерантная школа. Там не пытаются стричь всех детей под одну гребенку

«Что весьма удачно, – подумала я. – Поскольку Дэни ни за что не согласилась бы нормально подстричься».

– Я слышала, что вы, девочки, ночевали сегодня в старой лесной сторожке, – резко сменила тему тетя Тони. – Надеюсь, вам не пришлось посреди ночи пользоваться туалетом?

– Пришлось, – оживилась Стейси, глянув на моего отца. – Это какое-то отвратительное сооружение, и я не собиралась пользоваться им, но ваша замечательная дочь заставила меня притвориться, что этот туалет мне нравится.

– О, и неужели заставила? – спросил папа, и мне показалось, что в его улыбке проскользнул оттенок гордости. – Так вы проделали притворный опыт?

– Ну, в общем, я воспользовалась им, – призналась Стейси.

– Я ненавижу тот туалет лютой ненавистью, – заявила тетя Клаудия. – Помните ту медноголовую змею, что решила как-то летом устроить там свое гнездо?

– Медноголовая змея? – Стейси передернулась.

– Тревор подкинул ее туда, чтобы напугать наших подруг, – пояснил папа для Стейси. – Вам нечего было бояться.

– Никого я не подкидывал, – возразил дядя Тревор, взяв со стола кофейник. – Голову даю на отсечение, не подкидывал.

Я смотрела, как своими большими и крепкими руками он ловко наливает кофе в чашку, под загорелой кожей бугрились здоровые мышцы. Дядя Тревор постоянно качал мускулы в своем домашнем тренажерном зале, к тому же занимался какими-то поставками, поэтому всегда был в отличной физической форме, особенно в сравнении с моим тощим, считающим калории отцом. Но от постоянной работы на воздухе лицо дяди Тревора избороздили морщины. Ему уже стукнуло сорок шесть лет, на два года больше, чем моему отцу, и он вечно жаловался, что папе дали возможность учиться в колледже, а ему пришлось торчать дома и помогать моему дедушке в его плотничном деле. Меня дико раздражало, что он мог, глядя в глаза моему отцу – моему отцу, практически не способному шевелиться, – жаловаться на то, что его обделили. Дядя Тревор любил выпить, и я несколько раз видела его пьяным. В таком состоянии он пугал меня.

– И чем же вы там занимались всю ночь? – спросила нас со Стейси тетя Клаудия.

Мы переглянулись и улыбнулись.

– Болтали, – ответила Стейси.

Я с облегчением поняла, что она не собирается ничего говорить об Амалии. Иначе уже выдала бы эту новость.

– Только в ранней юности девочки способны проболтать целую ночь, – провозгласила тетя Тони.

– И все-таки, Грэхем, давай вернемся к начатому разговору, – предложил дядя Тревор, явно не заинтересованный нашими со Стейси приключениями. – Я досконально изучил цифры и могу сказать, что мы сидим на золотой жиле. Просто смехотворно позволять этой земле гнить под нашими ногами.

Папа глянул на него с той снисходительной улыбкой, с какой смотрел на меня, когда я испытывала его терпение.

– Едва ли она гниет, Трев, – возразил он. – И сейчас, по-моему, не самое удачное время для обсуждения этой проблемы. – Он кивнул в сторону Стейси или, возможно, нас обеих.

– Вечно ты все драматизируешь, Тревор, – добавила тетя Клаудия. – Еще в детстве ты просто смехо…

– Забудь о том, что я делал в детстве, – резко оборвал Тревор сестру. – Мне непонятно, почему я не могу добиться от вас четверых логичного подхода. У всех вас есть дети, а их надо учить в колледже. Неужели вы не хотите дать им образование, выпустить их в жизнь, да и самим не запутаться в займах и ссудах, как пришлось нам с Самантой и Кэлом?

Господи, эта тема не только скучная, но и обременительная. Стейси вяло жевала маффин, пристально глядя в окно на вздымающиеся вдали горы. Надо срочно придумать подходящий предлог, чтобы сбежать отсюда.

– Это верно, Грэхем, – заметила папе тетя Клаудия. – Даниэль вряд ли сможет претендовать на бесплатную стипендию. Меня вот-вот могут уволить с текстильной фабрики. И пивоваренное предприятие Джима явно не процветает.

– Пока, – быстро вставил Джим.

Я знала, что он пытается укрепить свой мусороуборочный бизнес, занимаясь пивоварением в домашнем подвале, хотя мой отец считал это занятие пустой тратой времени и денег.

– Верно-верно. – Тетя Клаудия похлопала дядю Джима по руке. – Во всяком случае, пока нет.

– Молли, ты что, накрасилась? – вдруг спросила мама.

Ох, я и забыла. Чистя сегодня утром зубы, я даже не взглянула в зеркало над раковиной. Вероятно, вся моя красота жутко размазалась.

– Это я подкрасила ее, – охотно призналась Стейси. – По-моему, ее глаза теперь смотрятся просто потрясающе.

– Да, очень мило, – кивнула мама.

– Краска подчеркнула их оригинальный цвет, – добавил папа.

– Я не позволяла Даниэль пользоваться косметикой до пятнадцати лет, – наставительно произнесла тетя Клаудия, глянув на моих родителей.

Мне-то доподлинно известно, что Дэни с двенадцати лет начала тайком краситься. Она обводила глаза черным карандашом, как только садилась в школьный автобус, а потом смывала эту краску по дороге домой. Не сомневаюсь, что, поступив в школу-интернат, она творила со своей физиономией все, что ей вздумается.

– Да ну, даже не знаю, – задумчиво протянул папа. – По-моему, если девочке приходится носить очки, то ей можно разрешить хотя бы подкрашивать глаза.

– Возможно, только тени лучше выбрать посветлее, по крайней мере, на каждый день, – добавила мама.

Мне вспомнились эти украденные тени, и я попыталась представить, что можно почувствовать, тайком сунув что-то в карман и выйдя из магазина, не заплатив.

– А ты молодец, Стейси, красиво получилось, – похвалил папа. – У тебя есть художественные способности.

– Может, мы вернемся к разговору о земле? – спросил дядя Тревор.

– Ну, Тревор, давай дадим им немного пообщаться с Молли и ее подругой, – примирительно предложила тетя Клаудия.

Однажды папа сказал мне, что тетя Клаудия с детства числилась в их семье записным миротворцем, и это не прошло для нее бесследно. С тех самых пор я стала замечать, что она ловко находит баланс между любыми желаниями и потребностями.

– Да, наверное, во мне есть художественная жилка, – ответила Стейси моему отцу. – Я люблю рисовать, но не думаю, что у меня какие-то особые способности.

– Молли говорила тебе, что я беру ее с собой в книжный тур? – спросил ее папа.

– Неужели? – Тетя Клаудия взяла очередной маффин.

– Я служила ему «подопытным кроликом» в ходе проверки некоторых методик, – вставила я.

– Вот здорово! – воскликнула Стейси, а дядя Тревор, раздраженно вздохнув, скрестил руки на груди.

– Она будет обеспечивать связь с детьми во время наших выступлений в книжных магазинах, – пояснил папа. – При условии, что у нас будут слушатели. И у нее будет обычная доброжелательная компания.

Он ласково взглянул на меня, и я вдруг почувствовала, как сильно люблю его. Все внезапно посмотрели на меня, и я испугалась, не пылает ли на моем лице эта любовь, точно большое картонное красное сердце.

– Я могу научить тебя тонкостям макияжа перед этим книжным туром, – предложила Стейси.

Папа перевел взгляд на Тревора, и я поняла, что он заметил нетерпение своего брата.

– Ладно, Тревор, – сказал он. – Вот как обстоит дело. Даже если Клаудия с Джимом и мы с Норой захотели бы продать часть нашей земли, – хотя, спешу добавить, мы не хотим, – мы не вправе ничего сделать, пока жива мама. Такая продажа может убить ее. Она будет…

– Но ей же только семьдесят лет! – едва ли не заорал дядя Тревор.

– Не стоит так горячиться! – осадила его тетя Клаудия.

– Она же может прожить еще двадцать лет, – гнул свою линию Тревор. – Или все тридцать! А мы могли бы прямо сейчас выгодно использовать наши земли.

– Нам пора подумать о пенсии, Грэхем, – добавила тетя Тони.

Она продолжала рассуждать о будущих путешествиях, и я, перехватив взгляд Стейси, кивнула в сторону выхода. Можно было обойтись и без слов.

* * *

Мы сидели на крыльце в ожидании приезда матери Стейси.

– Мне понравились твои родители, – сказала Стейси. – Они у тебя просто суперские, и, знаешь, в общем, общаясь с ними, я совершенно забыла, что твой папа привязан к инвалидной коляске.

Я кивнула, едва слыша ее. Я ждала, что она упомянет об Амалии, но, казалось, Стейси совершенно забыла о том, что видела их вместе ночью. Только я не могла выкинуть эту картину из головы.

– Нет, серьезно, я хочу познакомить тебя с одним из приятелей Брайана, – продолжила она.

– Здорово, – откликнулась я, хотя не сомневалась, что родители не отпустят меня в компанию семнадцатилетних парней.

На самом деле, по-моему, они вообще не отпустили бы меня в незнакомую компанию.

– А вот и мама! – Она вскочила, увидев, как из-за поворота к дому выехал серебристый автомобиль.

Стейси наклонилась и обняла меня.

– Спасибо тебе! – воскликнула она. – Я потрясающе провела время!

Я смотрела, как она забралась в машину матери, и они тронулись в путь, ее мать пару раз нажала на клаксон. Продолжая сидеть на ступеньках, я еще чувствовала, как Стейси обнимала меня. Прежде никто из подруг не обнимал меня, и мне понравилось это новое ощущение, пусть даже мы со Стейси были совсем разные. Мне нравилась моя жизнь с двумя любящими родителями и одной любящей биологической матерью, с моими невинными мечтами о Джонни Деппе, но у меня возникло чувство, что мне еще больше понравится моя жизнь, если в ней будет Стейси Бейтман.

12

В тот день после полудня папа попросил меня попечатать для него. Я все подготовила к тому времени, когда Расселл доставил его в кабинет. Это означало, что я включила компьютер и открыла файл «Ролевая терапия для взрослых» – рабочее название папиной книги. Еще какой-то год назад я также вставляла в компьютер дискету, но теперь у нас новый компьютер, и все наши данные хранятся прямо на жестком диске, поэтому стало гораздо удобнее, хотя папа по-прежнему просит меня сохранять все на дискетах. Мне нравится печатать, и я с удовольствием занималась бы этим делом, даже если бы папа не поощрял меня вознаграждением. Печатать научила меня мама, когда мне в десять лет захотелось записать какието свои рассказы.

Помню, она заявила: «Нет, моей дочери не пристало печатать двумя пальцами». Я частенько вспоминала эту ее фразу, когда садилась печатать, а сегодня днем меня особенно порадовали слова «моя дочь».

В папином небольшом и тесноватом кабинете две стены заполняли ряды книжных полок. Папа любил свои книги. Хотя чтение книг уже представляло для него изрядные трудности. Теперь он много слушал записанные на магнитофон аудиокниги, а для обычного чтения обзавелся каким-то дурацким, честно говоря, устройством для перелистывания страниц, изобретенным для него одним парнем из университета, но при встрече с каждой третьей или четвертой страницей это устройство заедало, и тогда требовалась наша помощь, что безмерно огорчало папу. Но тем не менее он оставался исполненным решимости продолжать чтение. Он не собирался сдаваться, позволив своей неспособности переворачивать страницы помешать его чтению.

Половину комнаты занимал массивный письменный стол. Стол этот на самом деле сделали из большой и широкой двери, которую папа сохранил, когда в Моррисон-ридже сносили старые конюшни. Он привел эту дверь в порядок и отполировал, а дядя Тревор приделал к ней ножки. Я знала, как папе нравится давать новую жизнь старым и значимым вещам из главной усадьбы Риджа, и мне казалось парадоксальным, что на этой массивной старой двери теперь красуются такие технические новинки, как компьютер и принтер.

Я выровняла стопку книг, стоявшую на углу стола, и поискала взглядом пенал из витражного стекла, несколько лет тому назад сделанный для папы Амалией. Этот пенал из хаотично соединенных переливчатых стеклышек белого и кобальтово-синего цвета вообще-то трудно не заметить, но почему-то мне не удалось найти его на столе, и я просто положила набор ручек и карандаш рядом со стопкой книг.

– Прости, что заставил тебя ждать, – сказал папа, когда Расселл вкатил его в комнату.

– Ничего, – ответила я.

– Может, сделать что-то еще, пока я не ушел? – спросил Расселл.

– Не мог бы ты поправить подголовник? – попросил его папа.

– Эта штуковина все еще раздражает вас, – заметил Расселл, подкрутив круглую ручку сбоку от подголовника.

Недавно старый подголовник заменили на новый, и папе, похоже, никак не удавалось привыкнуть к нему. Эта штуковина напоминала бейсбольную перчатку, которая поддерживала его голову.

– Если хотите, могу сегодня вечером заменить его на старый, – предложил Расселл. – Я его сохранил.

– Отличная мысль, – одобрил папа. – Это изысканное новшество мешает мне поворачивать голову. Хотелось бы нормально двигать единственной частью тела, которой я еще способен управлять.

Он улыбнулся мне, но голос выдавал его раздражение.

– Я не могу найти твой пенал, – сообщила я. – Ты не знаешь, куда он мог подеваться?

Папа глянул на то место на столе, где обычно лежал пенал.

– Гм-м, понятия не имею, – ответил он. – Ты не в курсе, Расселл?

Расселл отрицательно покачал головой.

– Но я буду иметь в виду, – сказал он. – Нужно вам еще что-нибудь или я могу уйти?

– По-моему, теперь у нас все в порядке, – ответил папа, и Расселл оставил нас одних в кабинете. Пошевелив пальцами вроде как для разогрева, я положила их на клавиатуру.

– На чем мы остановились? – спросил папа. – Прочти мне пару последних абзацев, которые мы сочинили.

Я знала, как ему не терпится начать. Он хотел закончить эту книгу к концу лета.

Открыв последнюю страницу документа, я прочитала ему два последних абзаца. Потом он начал диктовать, а я начала печатать, и мы погрузились в мир психологии. Хотя сегодня я делала больше ошибок, поскольку невольно думала о вопросах, которые собиралась задать ему после окончания работы. Мне все не удавалось придумать, как бы так ненавязчиво подойти к теме Амалии, но он облегчил мне задачу.

Мы проработали около получаса, когда я попросила его прерваться, чтобы исправить очередные ошибки.

– Молли, где сегодня витают твои мысли? – спросил он. – Определенно не в этой комнате. Что-то случилось?

Обычно я со смешанными чувствами относилась к его способности понимать меня. Но сегодня она меня только порадовала.

Убрав руки с клавиатуры, я развернулась к нему вместе с вращающимся компьютерным креслом.

– Кое-что беспокоит меня.

– Поделись, – предложил он.

– Вы с Амалией были женаты до того, как ты женился на маме? – глубоко вздохнув, спросила я. – Или вы с мамой уже были женаты, и ты изменил ей с Амалией? Или… в общем, не знаю. – Я поморщилась, сознавая неловкость своих вопросов. – Как же все было на самом деле?

Он смотрел на меня, удивленно подняв брови, словно не совсем понял, о чем я спрашиваю.

– Так, – после значительной паузы, произнес он. – Я все думал, когда же ты спросишь. Честно говоря, надеялся, что это произойдет несколько позднее. А лучше бы и вовсе никогда. – Он усмехнулся и посмотрел на меня с предельным вниманием.

Если бы он мог, то наверняка предпочел бы податься вперед. Но ему приходилось выражать лицом все, что любой здоровый человек мог дополнить жестами.

– Дорогая, никто никому не изменял, – сказал он. – Хочешь услышать историю того, как ты появилась на свет?

– Да, – подтвердила я. – Вот именно, хочу.

Видимо, собираясь с мыслями, он устремил взгляд на зеленеющий за окном лес.

– Возможно, мир знал и более счастливые истории, – начал он, переводя взгляд на меня, – но я бесконечно благодарен судьбе, что наша история произошла, поскольку она способствовала твоему появлению в мире.

Слегка успокоившись, я улыбнулась и, сложив руки на коленях, приготовилась слушать.

– Итак, – кивнув головой, продолжил он. – Мне исполнилось уже двадцать восемь лет, когда, получив докторскую степень в Университете штата Северная Каролина, я вернулся домой в Моррисон-ридж. Вернулся в тот кирпичный родительский дом, где еще по-прежнему жила Клаудия. Тревор уже женился на Тони, они построили свой дом, и у них родились Саманта и Кэл. В общем, коротко говоря, я получил работу психолога в Эшвилле [14], в учреждении под названием Горная (Хайлэндская) больница. Ее больше не существует, но это было весьма оригинальное заведение.

– Что значит – оригинальное?

– Там использовалась уникальная методика лечения пациентов, – пояснил он. – Не полагаясь исключительно на лекарства, шоковую терапию или психотерапию, мы пытались вылечить нервных больных с помощью искусства, музыки или сил природы. Как ты можешь понять, я счел такой нетрадиционный подход привлекательным. – Он глянул на меня с заговорщицкой улыбочкой. – В любом случае, Молли, кое о чем ты даже не догадываешься, – с легким вздохом продолжил он. – В молодости я обожал танцевать так же, как ты.

– Неужели? – Я едва могла вспомнить, как он ходил, что уж говорить о танцах.

– По выходным мы с Тревором, Тони и Клаудией обязательно отправлялись на танцы, – сказал он. – Позднее мы стали ездить на побережье. В Райтсвилл-Бич или иногда в Миртл. Все тогда балдели от пляжной свинговой музыки и отплясывали так называемый Каролина-шэг [15], и мы тоже страстно увлеклись свинговыми танцами. Мы распространили эти танцы здесь, в горах, и способствовали основанию одной танцевальной студии.

– Не в той ли студии в Эшвилле познакомилась тетя Клаудия с дядей Джимом?

– Точно, Клаудия встретила Джима именно там, и эта студия, кстати, существует до сих пор, хотя я, как понимаешь, уже далек от нее. И Тревор с Тони постепенно потеряли интерес к танцам.

– И там ты познакомился с мамой?

– Нет, и с Амалией тоже не там. – Он помотал головой, и я заметила, как мешает ему новый подголовник. – Амалия подрядилась на работу в Горную больницу, обучала пациентов танцам, – сообщил он и, глядя вдаль, уточнил таким тоном, словно разговаривал сам с собой: – Ну, может, не совсем на «работу»… В общем, мы называли это «работой». Так проще. Госпиталь обеспечил ее жильем и питанием. Ей тогда было всего двадцать лет, а танцевала она, как ты понимаешь, великолепно. Ее танцам была присуща естественная легкость, позволявшая ей общаться с разными типами пациентов. Она держалась совершенно раскованно.

Он замолчал, похоже, погрузившись в воспоминания, и я ждала, стараясь не выдать своего нетерпения.

– На ее долю выпало очень трудное детство, – продолжил он, – родители жили отдельно, а ее мать трудно назвать хорошей или заботливой. Но об этом должна рассказать тебе Амалия, это ее история, а не моя. – Он слегка покачал головой. – Короче говоря, я рассказал ей о танцевальной студии, и она начала ходить туда со мной. Поначалу мы просто дружили, но постепенно наши чувства переросли в… нечто большее. Я влюбился в нее, хотя мы были очень разными. Начнем с того, что я был на девять лет старше. Она окончила среднюю школу, а я стал доктором медицины. Мы происходили из очень разных семей как по общественному, так и по экономическому положению. Мои родители и Тревор с Клаудией с самого начала не одобряли наш роман. Но… в общем, ты же знаешь ее. – Он улыбнулся. – Ты знаешь, что она обладает на редкость притягательной натурой.

Я кивнула. Мне было так странно слышать, как он рассказывает о романе, не имевшем отношения к моей матери. Внутренне сжавшись, я напряженно сцепила руки на коленях, сознавая, что сама попросила рассказать эту историю, и мне не хотелось, чтобы он смягчал ее, даже если она приводила меня в страшное замешательство.

– Я еще не встречал человека, похожего на нее, – продолжил папа. – Мои родственники казались в сравнении с ней жутко строгими… и какими-то скованными. А я как будто нашел человека, с которым мог наконец почувствовать себя свободным и спокойным.

Я поняла, что он имел в виду. Казалось, в мире не существует ничего, что могло бы вывести Амалию из себя. Она плыла по течению, принимая все, что попадалось на ее пути.

– Тем более что, так или иначе, нам было весело вместе, и я решил, что наши различия не имеют значения. Но потом у меня начались проблемы с ногами. Иногда, когда я танцевал – или даже просто ходил, – мои ноги словно наливались свинцом, и мне приходилось прилагать изрядные усилия, чтобы заставить их двигаться. Сначала я подумал, что во всем виновато мое воображение. Я и представить не мог, что со мной что-то не так. Потом решил все-таки обратиться к врачу – даже к нескольким врачам, – прошел множество проверок и обследований и в итоге получил диагноз – рассеянный склероз. Я не слишком хорошо воспринял такой диагноз. – Он опять улыбнулся, и я почувствовала, что он понимал всю серьезность своей болезни.

– Тебе стало грустно?

– Можно и так сказать. – Он рассмеялся. – И поначалу Амалия всячески поддерживала меня, но потом она – совершенно неожиданно – начала отдаляться, замыкаться в себе. И однажды просто исчезла.

– Исчезла?

– Однажды вечером в Горной больнице, – кивнув, продолжил он, – она упаковала в своей комнате все вещички и ушла, никому не сказав ни слова. Я был… – Он поднял глаза к потолку. – В общем, полагаю, здесь уместно слово «опустошен», – признался он, вновь взглянув на меня. – Я искал ее, но она точно сквозь землю провалилась, и я предположил, что ее жутко напугал мой диагноз. Она не смогла справиться с ним и не решилась сказать мне это в лицо, поэтому просто ушла. Это казалось вполне в ее духе.

Надо же, я знала Амалию, но не представляла, чтобы она могла проявить такое малодушие.

– Как жестоко, – нахмурилась я.

– Да, в тот момент это казалось жестокостью, – согласился папа. – Но как бы то ни было, через пару месяцев после ее исчезновения я познакомился с Норой, – продолжил он. – Ей предложили в больнице работу фармацевта, и мы подружились. Ее ничуть не смутил мой диагноз. Фактически она занялась изобретением способов, позволявших мне справляться с неуклонно увеличивающимися ограничениями, сопровождала меня на прописанные докторами процедуры и находила обходные решения для того, чтобы я мог по-прежнему делать то, что мне хотелось или требовалось.

– Да, это очень похоже на маму. – Я улыбнулась.

– Она была изумительна. И мне определенно очень повезло, что я встретил ее, ведь я отчаянно нуждался в человеке, на которого мог бы положиться. И я полюбил ее, а уж мои родственники, естественно, прониклись к ней самыми теплыми чувствами. По их понятиям, она гораздо лучше подходила мне, к тому же, к их огромному облегчению, Амалия исчезла с моего горизонта.

– И все-таки я не могу поверить, что Амалия струсила… Ой! – До меня вдруг дошло. – Может, она была беременна?

– Да, ума у тебя не отнять, – заметил папа. – Разумеется, ты права. А я, идиот, ни о чем не догадывался. Ты сама можешь сделать заключение относительно того, почему она подумала, что ей необходимо исчезнуть. Может, ей не хотелось связывать меня с человеком, которого не одобряла моя семья, или она просто испугалась. В общем, мы с твоей мамой поженились, а потом в один прекрасный день у нас дома появилась Амалия с ребенком на руках – с тобой. Она пребывала в потрясении, столкнувшись с тем, как трудно заботиться о тебе в одиночку, без чьей-либо помощи. Твоя мама – Нора – не может иметь детей… мне кажется, ты знаешь об этом?

Я кивнула.

– И хотя меня это огорчило, я подумал, что, возможно, так даже лучше, учитывая развитие рассеянного склероза. – Опять задумчиво посмотрев на деревья за окном, он перевел взгляд на меня и улыбнулся. – Но вот появилась ты, – оживленно произнес он, – и твое появление казалось мне настоящим чудом. Понятно, что нам захотелось удочерить тебя, и Амалия, несмотря на то что очень любила тебя, с облегчением доверила тебя нам. Но нам всем хотелось, чтобы ты имела возможность общаться с ней, и поэтому она осталась жить в Моррисон-ридже. Мы подумали, что для нее лучше всего жить поблизости от тебя, и сама она, естественно, только этого и хотела, и тогда…

– Но остальным не очень-то хотелось этого, верно? – Я никак не могла забыть одного подслушанного разговора, когда два моих дядюшки рассуждали об уместности того, что Амалия живет на невольничьей делянке, поскольку она служила у них в качестве домработницы.

– Они не любили ее, называли Золушкой, – добавила я.

– О, со временем им придется полюбить ее, – уверенно произнес папа. – Твоя бабушка никогда не одобряла ее соседства, но когда-нибудь и она оценит ее по достоинству.

– Прошло уже четырнадцать лет, – заметила я. – Если она до сих пор не оценила, то, по-моему, уже никогда не оценит.

– Разве это так уж важно? Важно то, что Амалия живет рядом с тобой.

– Верно. – Я вдруг подумала о моей матери – Норе – и попыталась представить, что чувствовала бы сама, если бы по соседству жила бывшая подруга моего мужа. – И мама восприняла это нормально? – спросила я. – То, что Амалия будет жить здесь?

Папа вздохнул.

– Ну, я покривил бы против правды, сказав, что ее отношение к Амалии было лишено какой-либо напряженности, – признался он. – Уверен, что ты сама иной раз замечала это. Но для Норы ты стала единственным светом в окошке, поэтому ради тебя они с Амалией терпят друг друга.

Я опустила глаза на руки, задумавшись о том, как подробно он описывал мне свою любовь к Амалии. И как кратко упомянул о любви к матери.

– О чем ты задумалась, Молл? – спросил он.

– Ты все еще… – Я взглянула на него. – Все еще любишь ее? – спросила я. – Амалию?

– Да, я люблю ее, и всегда буду любить, – ответил он с улыбкой. – Но не думаю, что мое чувство к ней можно в полной мере назвать «любовью». – Он покачал головой. – Нет. Моя «любовь» полностью принадлежит твоей матери, и она, как ты сама могла бы сказать, совершенно замечательная, правда?

– Да. – Мне хотелось бы полностью верить его ответу, но никак не удавалось забыть то, как Амалия спала, положив голову ему на плечо. – Папа, – сказала я, посмотрев ему прямо в глаза, – прошлой ночью я видела тебя и Амалию на дедушкиной скамье. Вы оба спали. Она держала тебя за руку.

– Прости, это тебя расстроило? – перестав улыбаться, спросил он.

– Смутило.

– И ты теперь размышляешь, знала ли мама, что Амалия была там со мной?

Я кивнула.

– Она знает. У нас нет секретов друг от друга.

– И она не ревнует?

– Мне кажется, солнышко, тебе лучше спросить ее саму. Я не могу говорить за нее.

Я вяло кивнула головой. Мне никогда не удавалось говорить с матерью так откровенно. Она была потрясающей матерью во множестве отношений, но не относилась к тому роду людей, которым легко открыть душу.

– А теперь, – деловито произнес он, – нам надо затронуть еще один вопрос – о нашем грядущем семейном сборище в следующую среду.

– Семейном сборище? – Я озадаченно нахмурилась.

Мне смутно вспоминалось какое-то семейное собрание трехлетней давности. Мне поручили убирать мусор и следить за почтой. И я определенно помню, что уснула, положив голову папе на колени.

– Тебе не обязательно там присутствовать, – сказал он, словно прочитав мои мысли. – Бабуля также не придет к нам, поэтому она предложила, чтобы ты пришла к ней, и вы вдвоем приятно проведете вечер, просматривая любимые фильмы. Как тебе это нравится?

– А вы будете обсуждать планы дяди Тревора о нашей земле? – спросила я.

– Да, солнышко, наряду с некоторыми другими проблемами, – пояснил он. – Скука несусветная нам гарантирована. Тебе будет лучше сбежать к бабуле.

– Ладно, я согласна.

– Отлично. – Он взглянул на экран компьютера. – Давай, пожалуй, закончим на сегодня с книгопечатанием, – предложил он. – Как насчет того, чтобы сохранить наш труд, подкрепив его резервной копией, а потом отвезти меня на кухню? Избавим Расселла от лишних хлопот.

– Конечно.

Я сделала резервную копию напечатанного и, встав от компьютера, развернула к выходу папино кресло. Мы с папой проезжали по коридору, когда зазвонил телефон. Кто-то взял трубку, и через мгновение из кухни раздался мамин голос.

– Молли! – крикнула она. – Тебе звонит Стейси.

– Спасибо! – отозвалась я. – Сейчас подойду.

Продолжая катить коляску в сторону кухни, я раздумывала, удалось ли мне вообще нормально объяснить Стейси, каковы наши семейные отношения. Похоже, не стоило больше заострять ее внимание на ситуации «Амалия и папа на скамье», поскольку она, видимо, уже забыла об этом… к счастью, решила я, поскольку, как бы легко отец ни справился с моими вопросами, сама я в глубине души сомневалась в правдивости его ответов.

13

Сан-Диего

Мы с Эйденом в компании других шестнадцати человек сидели в большой комнате агентства по усыновлению «Источник Надежды». Все мы расположились по кругу на складных металлических стульях, ожидая прихода Зоуи, которая будет проводить наше групповое занятие, и в ожидании все переговаривались приглушенным шепотом, точно мы находились в церкви. На самом деле мне не хотелось приходить сюда. Я опасалась, что группа окажется одной из тех изливающих душу компаний, и занятие закончится для меня слезами из-за потери ребенка.

По моим ощущениям, атмосферка здесь исполнилась отчаяния, и у меня мелькнула мысль о том, какой же вклад внесли в нее мы с Эйденом. Я украдкой поглядывала на собравшихся. Несколько человек выглядели старше нас, и несколько – явно младше. То есть в возрастном отношении мы попали в убедительное большинство, что, на мой взгляд, вполне обнадеживало.

Хотя мне казалось, что я уже знаю Зоуи после множества телефонных консультаций с ней в процессе составления нашего заявления с приложениями, но лично мы с Эйденом с ней пока не встречались. По ее голосу и мягкой, доброжелательной и почти материнской озабоченности я представила себе почтенную даму лет пятидесяти. У меня сложился образ солидной брюнетки с легкой проседью, поэтому я с удивлением увидела, что вошедшая в комнату рыжеволосая красотка на высоких шпильках представилась нам как Зоуи. Мы с Эйденом переглянулись.

– Не то, что я представлял, – прошептал мне Эйден.

– Она не может быть «нашей» Зоуи, – прошептала я в ответ, но едва эта женщина открыла рот, я узнала ее ободряющий голос.

– Возможно, потребуется некоторое время, – начала она, обращаясь ко всем нам, – но каждый из вас, присутствующих в этой комнате, найдет своего ребенка.

Один из мужчин выразил свои чувства аплодисментами, и его поддержали несколько человек. Мы с Эйденом обменялись тревожными взглядами. Его рука лежала на спинке моего стула, и он успокаивающе погладил меня по плечу.

Зоуи предложила нам представиться и сказать пару слов о нашей «семейной истории».

Вскоре я узнала, что наша группа родительского ожидания крайне разнообразна. Помимо нескольких нормальных пар, ожидающих своего первого ребенка, присутствовали две лесбийские пары, одна пара геев, и две просто одиноких женщины, а также две пары, подавшие заявку второй раз. Одна пара уже воспитывала трех приемных детей и вернулась за четвертым. Я испытала к ним неприязнь. Невольную неприязнь. «Дайте же и другим шанс», – хотелось мне сказать им. И я вполне уверена, что не единственная в комнате испытала к ним неприязненное чувство. Истории о бесплодии разрывали сердце. И неудачные попытки ЭКО. И многочисленные выкидыши. Одна из лесбийских пар поведала, какой кошмар они пережили, когда биологическая мать выбрала их и отдала им ребенка, но через неделю та молодая женщина передумала и забрала его. Все в комнате с заметным содроганием восприняли рассказ этих женщин о том, через какие мучения они прошли, успев привязаться к ребенку и уже полюбив его как родного. Слушая невеселые жизненные истории, я чувствовала, как слезы все ближе подступают к глазам, и решила, что не буду рассказывать о потере ребенка. Мне этого не выдержать. Я просто скажу о своем бесплодии в связи с удалением матки. Но, когда дошла очередь до нас, Эйден выпалил: «Мы потеряли ребенка, когда Молли была на двадцатой недели беременности», – вот такие дела, короче, выдал всю подноготную, прежде чем я успела остановить его.

Группа откликнулась взволнованным сочувственным журчанием. Глаза мои наполнились слезами, к горлу подступил комок, начисто лишив меня голоса. Я постаралась выдавить благодарную улыбку, не пытаясь произнести даже слово. Позволила Эйдену говорить от имени нас обоих.

– Я вырос в очень любящей и счастливой семье, – продолжил он, – и хочу воссоздать в нашем доме такую же атмосферу. Родители Молли умерли, когда она была еще юной девушкой, у нее нет родных братьев и сестер, и я знаю, как ей хочется иметь возможность создать свою настоящую полноценную семью.

Мне стало легче, когда Эйден закончил рассказ, и Зоуи опять взяла слово. Покачиваясь на своих шпильках посреди комнаты, она предоставила нам в основном уже известные сведения. Описала законные стороны наших взаимоотношений с – пока воображаемыми – биологическими родителями. Сообщила, что агентство проводит консультации для биологических матерей, и перешла к стоимости медицинского обслуживания и другим нашим возможным и ожидаемым расходам. Проговорив минут двадцать, она вдруг резко сменила тему.

– Итак, мне хотелось бы, чтобы каждый из присутствующих с партнером рассказал нам, почему ваш партнер будет хорошим родителем. А те, кто пришел один, разумеется, сами расскажут о своих достоинствах.

Она смотрела прямо на нас, и я поняла, что от нас ждут первого выступления. Смущенная своей немотой во время нашей последней откровенной семейной истории, я приняла вызов. И описала добродушно-веселый характер Эйдена и то, как ему хочется, чтобы сын или дочь разделили его увлечения спортом и любовь к приключениям.

– Он из той породы людей, на которых всегда можно положиться, – продолжила я. – У него твердые убеждения, и он активно претворяет их в жизнь, поэтому и занимается иммиграционным законодательством. Он будет для ребенка великолепным образцом для подражания.

Я обернулась к Эйдену, и он улыбнулся мне.

– Спасибо, малыш, – сказал он и обвел взглядом собравшихся. – Молли – самая великодушная и щедрая из известных мне людей, – заявил он, подхватив у меня эстафету. – Она способна понять нужды других людей даже до того, как они сами поймут, в чем нуждаются. Я сразу подметил у нее такое качество, еще на этапе наших первых свиданий. В то время, разумеется, она крайне внимательно относилась к моим нуждам и потребностям. – Он взглянул на слушателей с легкой игривой улыбочкой и добавил: – Но в реальности оказалось, что она с тем же вниманием относится и к другим людям. Точно так же она печется о нуждах неудачников или помогает попавшим в неприятности друзьям. Она оказывает бесплатную юридическую помощь женскому приюту в центре города. А еще, несмотря на то что прошло всего несколько месяцев после того, как сама Молли потеряла нашего ребенка, она помогла моей сестре устроиться на курсы детского питания, когда она разродилась двойней. Не представляю, как Молли умудрилась с этим справиться. Я не смог бы.

У меня опять сжалось горло. Я этого тоже не представляла.

– Она исключительно заботлива к тем, кого любит, – заключил Эйден. – По-моему, она будет феноменальной матерью.

Он взглянул на сидящую справа женщину, давая понять, что он завершил выступление и теперь настала ее очередь. Она начала что-то говорить, но я ничего не слышала. Меня ошеломила характеристика, данная мне Эйденом. Неужели я действительно такой великодушный и заботливый человек, которого он описал? Хотелось бы верить. Может, я действительно такова. Последнее время я так зациклилась на собственном вранье, что уже не видела в себе никаких достоинств.

– Итак, как вы понимаете, говоря об открытом усыновлении, мы подразумеваем существование разных степеней открытости, – сказала Зоуи, дав возможность высказаться по предыдущему вопросу всем желающим. – В данном случае нельзя говорить ни о какой справедливости или несправедливости, – заметила она, – поскольку для вас существует только та степень открытости, которую вы с биологическими родителями установите в вашем «контактном соглашении». Мне подумалось, что может получиться интересно, если мы сегодня пригласим к нам на собрание уже созданную семью с типичным уровнем открытости. – Улыбнувшись, она кивнула в сторону двери за моей спиной, и, обернувшись, я увидела двух женщин, мужчину и маленькую девочку.

Они направились к нам, и Эйден встал, пропуская их в центр круга, где Зоуи и ее помощница поставили три стула. Мужчина и женщины сели на стулья, и одна из них достала из сумки плюшевого котенка для девочки, которая, видимо, недавно отметила свой первый год жизни. Зоуи представила нам вновь пришедших. Приемных родителей лет около сорока, их ребенка и по-детски юную двадцатилетнюю биологическую мать. Они начали рассказывать о семейных взаимоотношениях.

– Грейси жила с нами последний месяц ее беременности, – сообщила приемная мать. – Ей стало трудно жить дома, а мы уже успели полюбить ее, поэтому это просто имело смысл.

– Хотя теперь я живу с приятелем, – добавила Грейси.

– Мы пару раз в месяц по-прежнему ужинаем по воскресеньям все вместе, – внес свой вклад приемный отец.

– А иногда можем и в будни запросто потусоваться, – сообщила Грейси.

Девочка похлопала котенком по ноге Грейси, и Грейси взяла ребенка на колени. Хотелось бы мне подсмотреть реакцию Эйдена.

Не меня одну явно ошеломили представленные нам взаимоотношения. Неужели мы хотим того же? Неужели я сама хочу такого? Делиться моим ребенком до такой степени? И в тот же момент я решила, что мне с этим не справиться. Меня пугают такие связи. Я буду бояться потерять привязанность ребенка из-за его встреч с биологической матерью. Ну вот. Я позволила себе в этом признаться. Да, осознала собственную слабость, не покривив душой. Я вовсе не так щедра, как описывал Эйден. Втайне я подумывала, существуют ли еще те старомодные закрытые усыновления, и не сможем ли мы найти такое.

* * *

– Ну, как тебе эта семейка?! – воскликнул Эйден, как только мы сели в машину. – Фантастика, не правда ли?

– По-моему, это слегка перебор, – вяло ответила я. – То есть эта пара удочерила не только ребенка. С любой точки зрения они удочерили также и мать ребенка.

– Ну, это уже преувеличение, однако ты представляешь, как здорово для той крохи иметь столь близкие связи с родной матерью? Очень жаль, что не удалось в равной мере привлечь к ним и биологического отца.

В графе анкеты, как выяснилось, биологический отец значился как «неизвестен».

– Неужели ты действительно хочешь настолько открытого усыновления? – спросила я.

– Конечно, – кивнув, подтвердил он и озадаченно повернулся ко мне. – И мне казалось, ты хочешь того же. Ты же говорила, что не должно быть никаких непостижимых, туманных секретов.

Он не понял меня. И я никогда не рассказывала ему о себе столько, чтобы позволить ему понять.

– В общем, как говорила Зоуи, – заметила я, – существуют разные степени открытости. – Я сцепила руки на коленях. – Мне не хочется непостижимых, туманных тайн, однако не хочется и чтобы биологическая мать поселилась у нас в доме.

– Она прожила у них всего месяц, – возразил Эйден. – Ты слишком остро реагируешь на их ситуацию, не стоит делать из мухи слона.

– Ты будешь отцом, – возразила я. – И тебе трудно понять мои перспективы.

– Ты имеешь в виду… ты опасаешься соперничества? Но это же смехотворно.

– Неужели?

– Да. Эта девчушка знает, кто ее мать. Но она любит их обеих, и, что еще более важно, она сама любима обеими. Ты же сама говорила, малышка. Главное достоинство открытого усыновления в том, что ребенка любит так много людей.

Неужели я действительно говорила это? В последнее время, похоже, я говорю одно, а имею в виду совсем другое. Да, запутанная ситуация. Отвернувшись от Эйдена, я устремила взгляд в темноту, сгустившуюся за окошком машины. Мне вспомнился отец. Окажись он сейчас здесь, то докопался бы до моих истинных чувств ровно за десять секунд. Он понял бы, что я боюсь потерять ребенка, которого пока даже не знаю.

14

Моррисон-ридж

Если бы заглянувшего в Моррисон-ридж туриста спросили, какой, по его мнению, из пяти здешних домов когда-то служил жильем для рабов, то последним он, вероятно, выбрал бы дом Амалии. Ну, на самом деле, честно говоря, не последним. Большой кирпичный дом бабули явно выглядел главным особняком, однако никому и в голову не пришло бы, что в стильном и современном домике Амалии когда-то жили рабы. Половина акра, выделенного Амалии, официально входила в состав двадцати пяти акров бабули. Не знаю, как папе удалось договориться с бабулей, но она разрешила Амалии жить там. Я надеялась, что она будет жить там всегда.

Едва я свернула на велосипеде с кольцевой дороги на узкую аллею к ее дому, до меня сразу донеслись звуки музыки, хотя мне пришлось проехать еще метров десять, прежде чем я узнала, кто поет: Фил Коллинз [16] исполнял песню «В вечернем воздухе». Я обожала танцевать под нее и быстрее закрутила педалями.

Дом Амалии словно выпрыгивал из-за деревьев. Только что его не было, и вот он уже весь перед тобой. Эта одноэтажная постройка из дерева и стекла, казалось, естественным образом вырастала из земли.

Спрыгнув с велосипеда, я прислонила его к одному из деревьев на дворовой лужайке. Через стеклянную стену я уже видела, как Амалия танцует в своей большой гостиной. Точно призрачная фигура, она гармонировала с отражениями деревьев в окнах. Я вбежала в дом, и, заметив меня, Амалия протянула мне руку. Я взяла ее, и мы медленно поплыли по широким половицам дощатого пола под знакомые финальные слова песни. Черный эластичный топик Амалии дополняла лавандовая шифоновая юбка, спускающаяся ниже колен и с разрезом до середины длины, который позволял ей свободно поднимать ноги. У Амалии имелся целый букет подобных юбок самых разных оттенков. Когда она поворачивалась в танце, подол юбки взлетал в воздух, а ее черные волосы волнами рассыпались по плечам. А если Амалия кружилась, то все кружилось вместе с ней.

По контрасту мои волосы стягивал «конский хвост», а розовую маечку дополняли обрезанные джинсовые шорты. Я успела скинуть сандалии, и мы обе танцевали босиком. Эта комната великолепно подходила для танцев, всю ее мебель составляли два больших круглых кресла «Папасан» из ротанга, стоявшие возле дальней стены, да беспорядочное нагромождение подушек на полу под окнами. Верхние оконные рамы поблескивали ее любимыми витражными вставками в виде абстрактных узоров, и эти цветовые композиции, казалось, отплясывали вместе с нами. Я завороженно следила, как мои руки окрашивались в голубые, потом в золотые или алые тона. Я обожала танцевать. В школе мы с друзьями увлекались стилями «электрик слайд» и «бегущий человек», но на самом деле больше всего мне нравилась свобода движений интерпретационных танцев Амалии, когда само твое ощущение музыки порождало движение. Но мои сегодняшние чувства, однако, явно отличались от того, что я чувствовала, танцуя с ней в прошлый раз. Теперь я узнала об Амалии то, чего не знала раньше.

Песня закончилась, и Амалия поставила григорианские хоралы. Мы обычно разогревались под эту спокойную и странную гулкую музыку, занимаясь медленными растяжками на ее отполированном дощатом полу. Она давала мне указания, хотя сама предпочитала называть их «советами», поскольку на самом деле ей хотелось, чтобы я двигалась именно так, как чувствую, а не исполняла точные или заученные упражнения. «Перенеси вес на ведущую ногу, – могла она сказать мне. – Плавно скользи в сторону. Представь, что к твоей груди привязана нить, которая плавно тянет тебя вперед». В прежние годы меня раздражали эти растяжки, мне не терпелось начать танцевать. Но потом она научила меня внимательно следить за дыханием, за тем, как отзывалось во мне каждое легкое движение и какие чувства оно вызывало. Она замедлила темп моих порывистых движений. Научила сосредотачиваться. Сегодня, однако, сидя напротив нее на полу, делая наклоны вперед и доставая руками до пальцев ног, я невольно думала о том, чем отличается Амалия от моей матери. Все движения Амалии характеризовались медленной и плавной вдумчивостью. Все движения моей матери – быстротой, точностью и целесообразностью. Как мой отец мог любить двух столь разных женщин?

После воскресного разговора с папой я удрученно размышляла над странностью нашей семейной ситуации. Все в нашей жизни, что раньше казалось мне совершенно естественным, теперь стало казаться ненормальным и почему-то опасным, хотя, в чем заключалась опасность, я не могла объяснить даже самой себе. «У нас нет секретов друг от друга», – говорил папа о себе и о моей матери. Мне хотелось верить, что это правда, однако… неужели моя мать действительно нормально воспринимала то, что голова Амалии лежала на его плече? Почему мне никак не удавалось выкинуть эту картину из головы?

Я взглянула в сторону Амалии, она сидела, широко расставив ноги, подол ее шифоновой юбки задрался, обнажив белые бедра, верхняя часть тела склонилась вперед, руки практически распластались по полу, и волосы веером рассыпались перед ее головой. Теперь я видела ее в новом свете. Мне представлялись ее уроки танцев в той «нетрадиционной» больнице. Я воображала ее влюбленной в моего отца, воображала эту любовь, породившую меня. Как переживал папа, когда Амалия неожиданно исчезла? И что испытала мама, когда Амалия появилась на нашем крыльце с ребенком от моего отца?

Внезапно я нарушила молчание.

– Папа рассказал мне о том, как вы познакомились, и все такое прочее, – выпалила я.

Она удивленно вскинула голову, потом медленно подняла с пола верхнюю часть тела.

– С тех пор столько воды утекло, – пренебрежительно сказала она и сразу спросила: – Ну как, ты достаточно разогрелась? С чего хочешь начать, с быстрого или медленного?

«Отлично, – подумала я, – подозреваю, что мы не будем говорить о них с папой».

– С медленного, – ответила я.

Она направилась к CD-плееру, вбирая в себя по пути разнообразные оттенки витражных стекол. Я продолжала сидеть на полу, дожидаясь музыки, которую она поставит. Зазвучала музыка из фильма «Огненные колесницы» [17]. Я встала, закрыла глаза и, слегка покачиваясь, ждала появления ощущений, которые могла выразить в танце, но ничего не ощущала. И все-таки я начала танцевать, надеясь, что сами движения вдохновят меня, но, хотя Амалия тоже начала танцевать, я чувствовала на себе ее взгляд.

– Молли, – вскоре окликнула она меня, – почему, малышка, ты сегодня слишком много думаешь? Постарайся лучше чувствовать.

«Откуда она узнала? – подумала я. – Как ей удалось просто по моим движениям догадаться, что я поглощена раздумьями?»

– Ладно, – сказала она, быстро подойдя к шкафчику, на котором стоял плеер. Открыв его, она достала пластиковый пакет. Я знала, что в нем хранится. Рулоны гофрированной бумаги. Да, они могут помочь.

– О, здорово! – воскликнула я, протянув руку, и Амалия, выудив из пакета рулон красной гофрированной бумаги, вручила его мне.

Я оторвала длинную ленту и отдала рулон обратно. Она оторвала ленту себе, и мы продолжили танцевать, позволяя этим красным лентам обвиваться вокруг нас. Позволяя им плыть по воздуху.

– А можно использовать немного такой гофрированной бумаги для украшения папиной коляски к летнему празднику? – спросила я, когда музыка умолкла.

– Да, конечно. – Опять направившись к плееру, она махнула рукой на оставленный на полу пакет. – Можешь забрать все.

– А ты не хочешь помочь мне украсить ее?

– Нет, пожалуй, – ответила она, перебирая компакт-диски на полке над плеером. Внезапно ее рука замерла, и Амалия, оглянувшись на меня, спросила: – Разве ты не знаешь, что меня не будет на этом празднике?

– Ты что, шутишь?

– Меня не пригласили, и это нормально, – ответила она. – Я понимаю.

– Что значит, тебя не пригласили? Приглашаются все желающие. Чисто автоматически.

– Молли, все дело в твоей бабушке, – сказала она, опуская руки. – И я отлично понимаю ее мотивы. Это семейный праздник и…

– Вот уж неправда! – перебила я. – Туда придет много просто знакомых нам людей. Для начала, моя подруга Стейси. Бабуля сама ее пригласила. И еще я знаю, что приедут Хелен с Питером и Дженет, а они всего лишь работают с папой. Они не имеют никакого отношения к нашей семье. А ты – моя мать. У тебя огромная связь с моей семьей! Ты являешься членом моей семьи.

– Послушай, малышка. – Она улыбнулась. – На самом деле все совершенно правильно.

– Никто же у нас не получает приглашения по почте или еще как-то, – продолжала разглагольствовать я. – Просто все знают об этом событии. И тебе, естественно, полагается прийти туда.

Амалия закусила губу, и мне показалось, что она спорит сама с собой, то ли говорить мне что-то, то ли умолчать. Наконец она вышла на кухню и, вернувшись, протянула мне записку.

– Это я нашла на своей двери на прошлой неделе, – пояснила она.

«Амалия, как вы, несомненно, знаете, через пару недель я устраиваю летнее суаре. По-моему, дорогая, в этом году вам лучше не участвовать в нем. Нора великодушна и делится с вами очень многим. Позвольте ей на сей раз провести вечер с семьей. Искренне ваша, Бесс Мориссон-Арнетт».

Подняв глаза от этой записки, я понимала, что на лице у меня явно отражается возмущение происками бабушки.

– Все нормально, – быстро сказала Амалия. – Всего лишь один вечер моей жизни, и она права. Нора целый год разрешает нам с тобой видеться буквально через день.

– Ну, а я не считаю это нормальным, – заявила я, плюхнувшись в одно из плетеных кресел, и, погрузившись в его большую и круглую голубую подушку, раздраженно вздохнула, скрестив руки на груди. – Не могу поверить, что она поступила с тобой так стервозно.

Я знала, что бабуля не любит Амалию, но она всегда скрывала от меня свои чувства. И осознав по этой записке, как дурно она к ней относится, я жутко разозлилась.

– Ну ладно же! – подражая мне, Амалия скрестила руки на груди. – Похоже, нам следует подыскать для тебя гневную музыку! – Она опять повернулась к полке с дисками и перебирала их, а я продолжала кипеть от злости.

Моя бабушка поступила ужасно несправедливо, практически запретив ей появляться на празднике. «Искренне ваша». Ужасно несправедливо и подло.

– Как тебе такой выбор? – спросила Амалия, вставив диск в плеер, и через мгновение комната заполнилась звуками песни «Мы не будем это терпеть», исполняемой группой «Твистед Систер» [18]. Я не смогла сдержаться и рассмеялась. Амалия взяла меня за руки, подняла на ноги, и мы мгновенно принялись дико прыгать, приплясывать и притопывать, бурно размахивая руками.

К концу этой оргии я совсем запыхалась, и для очередной импровизации Амалия поставила третью часть второго концерта Рахманинова для фортепьяно, мою любимую танцевальную музыку, резко отличавшуюся от стиля «Твистед Систер». Амалия опустилась в одно из ротанговых кресел, скрестив ноги под длинной юбкой.

– Танцуй то, что чувствуешь, Молли, – ободряюще произнесла она.

Я скорчилась на полу, не понимая, что же я теперь чувствую. Гнев пропал. Я знала, что могу с легкостью вернуть его, однако не хотелось. Только не под эту обволакивающую меня, прекрасную музыку. Мне вспомнилось, как папа рассказывал мне о появлении Амалии на нашем крыльце. Как он обрадовался, узнав о моем рождении. Как моя мама удочерила меня. Как я себя чувствовала, окруженная тремя любящими людьми. Я начала медленно подниматься с пола, разворачиваясь как бутон цветка. Я распахнула руки, словно охватывая весь мир, а потом свела их, наполняясь спокойной радостью. Осознав, что мелодия приближается к концу, я глянула на Амалию, она улыбалась, склонив голову набок и наблюдая за мной, в ее зеленых глазах мерцал льющийся из окон свет. Она выглядела очень красивой. Я улыбнулась ей в ответ.

– Очаровательно, – похвалила она, вставая. – Я уловила твою умиротворенность.

– Правда? – Мне нравилось, когда удавалось передать чувства в танце.

– Кристально чистая умиротворенность, – ответила она. – Мне даже не хочется лишать тебя этого настроения нашим заключительным танцем, но ведь он ритуален. Вряд ли нам стоит нарушать традицию, верно?

– Ни в коем случае, – согласилась я, видя, как она нажала пару клавиш на CD-плеере. И из динамиков полилась песня из фильма «Свободные» [19], а на моих губах мгновенно заиграла улыбка. Я не могла даже стоять спокойно, слыша звуки этой песни. Да и никто из нас не мог. Мы танцевали по кругу, кружась и изгибаясь, исполненные свободной радости, и все мои былые чувства забылись.

Однако, когда я вышла к моему велосипеду и поехала к дому, я вновь вспомнила о бабуле. Сегодня мне предстояло провести с ней вечер, пока в нашем доме будет проходить деловое семейное собрание. Я скажу ей, как мне хочется, чтобы на праздник пришли обе мои матери. Бабуле никогда особо не удавалось отказывать мне.

15

В тот вечер я слегка задержалась дома, болтая по телефону со Стейси.

– У Брайана есть друг, Крис Тернер, – сообщила она. – Брайан показал ему твою фотку из школьного альбома, и Крис сказал, что ты реально классная и ему хочется познакомиться с тобой!

Я считала отвратительной свою фотографию в школьном альбоме. Ради нее я сняла очки, но в итоге получилась какой-то косоглазой, да еще и с кривой улыбкой, явно выражая смешанные чувства сомнительной радости. Если этому парню я показалась «классной», то с ним, должно быть, что-то не так. Тем не менее ее слова взволновали меня.

– Все равно родители не позволят мне встречаться с семнадцатилетним, – заметила я.

– Да они ничего не узнают, – возразила Стейси.

По спине у меня побежали мурашки, как всегда во время разговоров со Стейси. К моему волнению примешивалась легкая зависть. Она жила в таком незнакомом мне мире. В свободном, независимом мире. Мне тоже хотелось испытать глоток такой свободы.

– Но как же нам удастся… – опять попыталась возразить я, но тут услышала призыв мамы.

– Молли! – крикнула она сверху. – Уже без пяти семь. Тебе пора выезжать.

– Я должна бежать, – сказала я Стейси.

– Далеко?

– К бабушке. У нас сегодня семейное собрание, и я спасаюсь от него у бабули.

– Ладно, я придумаю, как свести вас с Крисом, договорились?

Волна возбуждения захлестнула меня при мысли о реальном знакомстве с парнем, сказавшим, что я классная.

– Здорово, – ответила я.

* * *

Войдя в гостиную, я увидела, как Расселл пересаживает отца с коляски на кресло с откидной спинкой, и догадалась, что папа сам выбрал такое место для сегодняшней встречи с родней. По дому разносились шоколадно-ореховые ароматы маминой сливочной помадки, и у меня мгновенно потекли слюнки.

Расселл поправил отцу джинсы, которые слегка поднялись над носками во время перемещения с коляски на кресло.

– У мамы есть для тебя одна запись, – сказал мне папа, выглянув из-за Расселла. – Это только первая часть сеанса, но ты же не хочешь заморочить бабуле голову, поэтому остальное мы посмотрим с тобой в другой раз, договорились?

– Конечно, – ответила я.

Ему хотелось, как я знала, чтобы перед нашей с ним поездкой в книжный тур я ознакомилась с реальными сеансами Ролевой терапии. Хотя мне казалось, что это лишнее. Ведь всю свою жизнь я провела в обществе ролевого психотерапевта.

Мама заглянула в комнату из кухни.

– Ноги в руки, Молли, – напутствовала она меня. – Бабуля ждет тебя к семи, а сейчас уже почти семь.

– Поцелуешь перед отъездом? – Папа взглянул на меня, пока я еще стояла рядом с его креслом.

– Я же не за тридевять земель уезжаю, – сказала я, удивленная его просьбой, но наклонилась к нему и, обняв за шею, поцеловала в щеку.

– Люблю тебя, солнышко. – Он улыбнулся, когда я выпрямилась.

– Я тебя тоже, – ответила я.

Из кухни донеслись голоса, и когда я вошла туда взять запись у мамы, то увидела возле задней двери тетю Клаудию, дядю Джима и Дэни. Тетя Клаудия и дядя Джим разговаривали с мамой, а Дэни со скучающим видом подпирала стенку. Меня удивило, что она тоже пришла к нам. Я испытала легкую зависть, в семнадцать лет она считалась достаточно взрослой для участия в семейном собрании, а я в свои четырнадцать еще не доросла до такой чести. Но в то же время мне стало жаль ее, ведь бедняжке придется как-то вытерпеть все эти навевающие сонную скуку разговоры.

– Я не думала, что ты тоже будешь здесь, – сказала мне Дэни. В свете люстры колечко, вставленное в ее губу, полыхнуло живым огнем красных бусинок змеиных глаз.

– А я и не буду, – ответила я. – Уезжаю к бабуле.

– Вот, держи! – Мама вручила мне запись.

– Можно мне взять к бабуле немного помадки? – спросила я.

Чуть поколебавшись, она разрешила.

– Конечно, – сказала она. – У нас ее более чем достаточно.

– Давай я отрежу тебе немного, – предложила тетя Клаудия, направляясь к большому столу, где остывали две формы с помадкой. Сама она принесла блюдо с булочками, которое поставила рядом с формами. – Ты можешь еще захватить с собой несколько моих булочек с арахисовым маслом. – Ее круглое лицо расплылось в самодовольной улыбке. – Тогда у тебя будет полный комплект наших семейных угощений.

Моя мать выдала ей нож, и тетя начала нарезать помадку.

– Привет!

Оглянувшись, я увидела, что в кухню вошла Амалия.

Мама уже занялась кофеваркой, засыпая в нее порцию зернового кофе, но оторвалась от дела и приветствовала очередную гостью.

– Привет, Амалия, – сказала она.

– Какие у тебя тут чарующие шоколадные ароматы, Нора, – сказала Амалия, потом увидела меня, и на лице ее отразилось удивление: – Мне казалось, Молли, ты собиралась уходить.

– Я и уйду, – заверила я ее, – как только получу немного помадки для бабули.

– Могу я чем-то помочь? – спросила Амалия.

– Можешь поставить чайник для чая, – предложила моя мать, заливая воду в кофеварку.

Я наблюдала за их лицами, выискивая хоть какой-то намек на ту напряженность, которая, по словам папы, существовала между ними. Они, конечно, не обнимались, как давно не видевшиеся сестры, однако мне не удалось заметить сейчас ни малейшего проблеска враждебности. Да, по-моему, и никогда не удавалось.

Тетя Клаудия сложила помадку и печенье в белый бумажный пакетик и вручила его мне.

– Не скучайте там с бабулей, – пожелала она.

– Расселл заедет за тобой часов в одиннадцать, – добавила мама, доставая чашки из стенного шкафчика над кофеваркой.

– Отлично, – сказала я. – Пока!

На улице еще не стемнело, воздух благоухал летними лесными ароматами, а цикады уже заводили свою вечернюю песню. Я проходила по нашему лесистому участку, когда на подъездной дорожке показалась голубая машина. Кто приехал, стало понятно, только когда задняя дверца открылась и на дорожке появилась папина коллега, Дженет, а с передних сидений выбрались Питер и его жена Хелен. Питера и Хелен можно было ошибочно принять за пожилую чету на пятом десятке. Оба одного роста, они носили одинаковые бриджи защитного цвета и однотипные футболки – голубая у Питера и золотистая у Хелен, – и волосы у них тоже поблескивали одинаковым каштановым оттенком. Дженет, с другой стороны, выглядела, как всегда, эффектно. Она помахала мне рукой.

– Привет, Молли, девочка! – воскликнула она, отходя от машины. – Далеко ли собралась?

Дженет носила парики, и, казалось, ее не волновало, знают ли об этом окружающие. Всякий раз, когда я видела ее, она увенчивала голову новой шевелюрой. Сегодня она выбрала исключительно кудрявый рыжевато-блондинистый парик, волосы спускались до плеч и потрясающе подчеркивали ее темную кожу. В этом парике она выглядела как Уитни Хьюстон.

– К бабушке, – ответила я.

– Ах. – Дженет глянула на Питера.

– Разве Бесс не придет на собрание? – спросил меня Питер, и я покачала головой.

– Я чувствую аромат шоколада, – простонала Хелен, и я открыла пакет, позволив ей увидеть помадку.

– На кухне еще много осталось, – успокоила ее я. – А тетя Клаудия напекла булочек с арахисовым маслом.

Питер кивнул на кассету с видеозаписью в моей руке.

– Вы с Бесс, похоже, нынче вечером будете смотреть кино? – спросил он.

– Вероятно, будем, но это кассета с записью сеанса папиной терапии.

– Понятно, того сеанса, где он притворяется, что занимается терапией? – Улыбочка Питера явно напоминала ухмылку.

Хелен ткнула его локтем под ребра, а Дженет возвела глаза к небу.

– У некоторых прилив легкой профессиональной зависти, – констатировала она. – Не обращай на него внимания.

Я отлично поняла, что она имеет в виду. Питер тоже написал книгу, но ему никак не удавалось издать ее.

– Мне пора бежать, – поспешно добавила я.

Похоже, я опоздаю к бабуле на целых двадцать минут.

Они помахали мне на прощание, и я направилась к кольцевой дороге, размышляя до самого подъема по Адскому провалу, зачем на наше семейное собрание могли пригласить Дженет, Питера и Хелен.

16

Сан-Диего

В крепости моего брачного союза появилась малюсенькая трещинка. Пока едва заметная. Вообще-то я сомневаюсь, что Эйден знал о ней, зато я точно знала. Два месяца прошло с того группового собрания в «Источнике Надежды» и нашего обсуждения в машине открытого усыновления. Эту трещинку я начала осознавать через несколько дней после того разговора. И замечала ее всякий раз, когда Эйден упоминал о той счастливой семье из четырех человек. Если бы я упоминала о них, то мой голос выдал бы легчайший оттенок сарказма, и он мог огорчить Эйдена, поэтому я помалкивала, прикусив язык, не желая спорить с ним на эту тему. Я просто надеялась и молилась, чтобы мы нашли биологическую мать, которой не нужен такой уровень вовлеченности в жизнь ребенка.

Эта трещинка тревожила меня. Меньше всего мне хотелось, чтобы наша надежда на обретение ребенка породила разногласия между нами. Именно сейчас нам требовались совместные усилия. Больше чем когда-либо мы должны быть одной командой.

Звонок, которого мы оба ждали, раздался у меня на работе, и я мгновенно узнала голос Зоуи.

– Догадываетесь, Молли, почему звоню? – спросила она. – Одна биологическая мамочка заинтересовалась вами с Эйденом!

– Уже? – поразилась я. – Ведь прошла всего пара месяцев.

Она немного помолчала, и я сразу поняла, что выдала неверную реакцию.

Видимо, потрясение воспринималось как огорчение столь быстрым выбором.

– Ну, она рассматривает еще варианты двух других семей, – продолжила Зоуи, – но очень хочет поговорить с вами и Эйденом. Она сказала, что влюбилась в вас, прочитав ваш краткий биографический очерк.

«Она влюбилась в нас»… Мгновенно я тоже полюбила ее, какой бы она ни оказалась.

– Эйден в командировке до конца недели, – сообщила я дрогнувшим голосом. Казалось, что я чиню препятствия процессу. – Но я могу поговорить с ней, – тут же добавила я. – Мне не терпится поговорить с ней. Когда она ожидает…

– Три месяца, – коротко ответила Зоуи.

– Вы имеете в виду, у нее сейчас первый триместр или…

– Нет, она ждет через три месяца.

О, мой боже. Все нормально. Дыши глубже.

– Что еще вы могли бы сообщить мне о ней? – спросила я.

– В общем, она… ее зовут Сиенна, ей семнадцать лет. Биологический отец, его зовут Диллон, того же возраста, но они прекратили отношения, и он хотел бы отказаться от своих прав. Сиенна проходит в своей школе специальные курсы для беременных. Она сейчас в выпускном классе и очень хочет окончить школу. Живет она с матерью и младшим братом. – Зоуи помедлила. – Я предпочла бы, чтобы остальное о себе она рассказала вам сама. Вы могли бы поговорить с ней сегодня вечером?

Сегодня вечером мой черед дежурить в Женском приюте, но я не решилась заявить об очередном препятствии, из-за которого Зоуи могла подумать, что я не испытываю ни радости, ни благодарности.

– Да, – оживленно ответила я. – Безусловно. Не могу дождаться!

* * *

– Ты шутишь! – воскликнул Эйден, когда я дозвонилась ему. – Уже? – По его тону я поняла, что он улыбается. – Да, похоже, наше письмо «Дорогой будущей матери» произвело фурор. Вот какие мы с тобой потрясающие!

Я рассмеялась, буквально чувствуя, как исчезает та злосчастная трещинка. У нас все будет нормально. Должно быть, в такой ситуации моменты умопомрачения вполне естественны.

– Ты хочешь, чтобы я узнала, не сможет ли она подождать твоего возвращения, чтобы поговорить по телефону с нами обоими? – спросила я.

– Нет, нет. Давай не дадим ей шанса «влюбиться» в другую пару. Ты сама побеседуй с ней. В любом случае тебе лучше удаются такого рода разговоры. Две женщины. Им обычно проще понять друг друга.

– Не занижай себе цену, – откликнулась я.

Эйден с легкостью находил общий язык практически с любым человеком.

– Как ее зовут?

– Сиенна.

– О, отличное имя, – оценил он. – Мне нравится. – От волнения он начал тараторить. – Давно ли она в тягости?

– Ждет через три месяца, – сообщила я.

– Обалдеть!

– Да, я тоже обалдела.

– Только… – Он запнулся. – Не устраивай ей допроса с пристрастием, ладно?

– Разумеется, я не собираюсь терзать ее!

– Ну, порой твоя юридическая ипостась прорывается в жизненных ситуациях и…

– Неужели?

– Изредка, – уступил он, – ты бываешь устрашающе умной. А ты ведь не хочешь спугнуть ее. Так что будь тактичной.

– Разумеется. – Я начала раздражаться.

– Она обеспечена медицинским обслуживанием для беременных?

– Я не… в общем, раз она в курсе своего срока, то, наверное, обеспечена.

– Мне кажется, что тебе не стоит сразу делиться с ней своими жизненными принципами, – заметил он. – Я имею в виду, как в сфере отношений… так и просто в мелочах, типа какие фильмы ты предпочитаешь и…

– Эйден, – прервала я его, – о чем ты толкуешь?

– Вдруг, к примеру, ты скажешь ей, что обожаешь смотреть «Безумцев» [20], а она, допустим, терпеть не может этот сериал? Лучше не рисковать потерей ее симпатии из-за таких глупых мелочей.

– Успокойся, любимый, – с улыбкой сказала я.

Он разволновался, и я осознала, что не одна нервничаю из-за всей этой истории. Мне нравилось думать, что сейчас для разнообразия я спокойна.

– Все будет в порядке, – добавила я. – И я сразу позвоню тебе, как только закончу разговор с ней, договорились?

* * *

Она должна была позвонить мне в половине восьмого. Добравшись до дома, я залила себе чашку кукурузных хлопьев на ужин, но от волнения не смогла есть. Выйдя в коридор, я прошла к детской и открыла дверь. Я не заходила сюда с тех пор, как мы показывали ее Перки Пэтти во время домашнего обследования. Тоска по ребенку вдруг охватила меня так всеобъемлюще, как я давно не позволяла себе. Переполняемая этим чувством, я едва стояла на ногах, и мне пришлось прислониться к дверному косяку, чтобы не упасть. О боже, как же я хочу ребенка! Это осознание стало огромным облегчением. Действительно, в полном смысле слова. Однако когда я опустила взгляд на пол, то обнаружила, что стою одной ногой в детской, а вторая точно приросла к полу за порогом, в коридоре.

17

Моррисон-ридж

– Молли! – воскликнула бабуля, когда я вошла в ее гостиную, и обняла меня так крепко, словно мы не виделись целый год, а не пару дней.

Казалось, она никак не могла выпустить меня из своих объятий, но в итоге все-таки выпустила.

– Я так рада, что ты проведешь этот вечер со мной! – Она еще цепко удерживала меня за левое предплечье. – Пойдем-ка со мной, я хочу показать тебе кое-что. – Она взяла меня за руку, и я почувствовала, как холодны ее мягкие пальцы. – Надеюсь, ты успела прийти до того, как они разбежались, – добавила она.

– Кто разбежался? – удивилась я и, проходя мимо журнального столика, поставила на него пакет с помадкой и печеньем.

– Сама увидишь.

Мы подошли к задней двери, и она, отпустив мою руку, приложила палец к губам и тихо открыла дверь. Пройдя по крытому крыльцу, мы спустились во двор. Задний двор бабули покрывала густая трава, и эту шикарную лужайку окружали большие и пышные кусты рододендронов. В вечернем освещении трава приобрела насыщенный темно-зеленый оттенок, а вдалеке я увидела очертания того самого большого павильона, где через две недели произойдет грандиозная летняя вечеринка. Фейерверк будет виден даже отсюда.

Бабуля положила руку мне на плечо, останавливая меня, и показала в сторону цветущих справа от нас рододендронов.

– Смотри, – прошептала она.

Между двух раскидистых кустов паслись самка с тремя юными самцами пятнистых оленей. Я затаила дыхание.

– Их трое? – удивилась я.

– Тройня, – подтвердила бабуля. – Никогда прежде не видела такого приплода. Мне говорили, что это знак здорового стада, – с гордостью произнесла она, точно лично обеспечила здоровье множества оленей, бродящих по лесам Моррисон-риджа.

– Какие же они симпатичные, – пролепетала я.

– Я подсыпала им соли, пусть лижут. Только не говори дяде Тревору, а то он еще притащится со своим луком.

– Не скажу.

– Я могу наблюдать за этими оленями целыми днями, – призналась она и вдруг вздохнула.

Мне показалось, что сегодня она выглядит усталой.

Я вновь глянула в сторону павильона, представив толпу радостных гостей, столы, ломящиеся от угощений, и музыку, включенную на полную громкость и не способную никому помешать по причине удаленности от других домов. Я так живо представляла себе картины всеобщего веселья. Просто безумие, что Амалии не разрешат участвовать в нем.

– Бабуля, – сказала я, – мне очень хочется, чтобы Амалия тоже пришла на праздник.

Бабушка не сводила взгляда с оленей, но ее брови поднялись, что я восприняла как удивление.

– Это решенный вопрос, Молли, – тихо произнесла она, и я поняла, что ей не хочется тревожить оленей. – Амалия все понимает.

– Зато я не понимаю. – Мне с трудом удалось ответить, не повышая голоса. – Я понимаю, ты думаешь, что маме будет неловко и все такое прочее, но я уверена на сто процентов, что она совершенно не будет возражать. Сейчас, кстати, Амалия у нас в доме, – добавила я, – и они прекрасно общаются. Они всегда прекрасно ладили.

– Как же ты еще юна, Молли, – с улыбкой произнесла бабуля и мягко отвела с моего лица упавшую прядь волос. – Я понимаю, как тебе трудно понять, каковы на самом деле желания твоей матери.

– Папа говорил, что у нее всегда были совершенно нормальные отношения с Амалией. – Я понимала, что слегка исказила его слова, но уверенно продолжила: – Мама сама хотела, чтобы Амалия жила здесь и я могла общаться с ними обеими. И люблю их обеих.

Бабуля задумчиво молчала, глядя на меня, и я, воспользовавшись ее заминкой, добавила:

– По-моему, я тоже имею право голоса в вопросе приглашения гостей.

Бабуля опять вздохнула и закусила губу.

– Да, полагаю, имеешь, – в итоге признала она.

– Правда? – Мне не удалось скрыть удивления. Я вдруг почувствовала свою значительность. – Так она может прийти?

– Я напишу ей записку, объяснив, что передумала, – кивнув, сказала она. – Если она захочет, то сможет прийти.

Повернувшись, я обняла бабушку.

– Спасибо, бабуля! – воскликнула я, увы, слишком громко. Олениха с оленятами вскинули головы, взмахнули хвостиками и ускакали в сторону леса.

* * *

Дом бабули представлял собой нечто загадочное. Снаружи он с его белыми колоннами, красно-кирпичными стенами и ухоженными газонами выглядел как особняк богатой пожилой дамы. Внутри, однако, скорее напоминал жилище охотника. Каминную полку сделали из толстенной доски, а над ней на стене висела голова оленя с ветвистыми рогами, подстреленного моим дедушкой. Обивка мягкой мебели напоминала шотландские пледы в коричнево-зеленую клетку, и толстые подлокотники массивных кресел выглядели по-мужски широкими. Бабуля, однако, отлично вписывалась в такую домашнюю обстановку. Сегодня вечером она добавила к джинсам рубашку с длинными рукавами и воротником с острыми, застегивающимися на пуговички концами, а ее седые коротко стриженные волосы, как обычно, пребывали в живеньком беспорядке. Она была совершенно не похожа на других, знакомых мне бабушек. На кухне, пока я наливала нам по стакану «Пепси», бабуля достала из пакета помадку и печенье и аккуратно выложила их на тяжелое керамическое блюдо.

– Итак, – сказала она, вытащив пару салфеток из корзинки на столе, – какое кино ты хотела бы посмотреть сегодня?

– Можешь выбрать сама, – ответила я, – но папе хотелось, чтобы сначала я посмотрела эту запись с частью его терапевтического сеанса, если ты не против. Совсем недолго, правда, – заверила я. – А потом посмотрим один из твоих любимых фильмов. – Бабуля обожала старые фильмы. Полки одного из ее книжных шкафов заполняли исключительно видеокассеты. Больше всего она любила фильмы типа «Африканской королевы» – и вообще любые фильмы с Кэтрин Хепберн [21], – но к каждому дню рождения мы снабжали ее и новыми киношедеврами, отчасти потому, что сами хотели смотреть их.

Бабуля, казалось, не услышала моего вопроса о просмотре папиной записи, и, когда мы забрали из кухни напитки и десерт, она рассеянно свернула направо, к гостиной, а потом, спохватившись, повернула налево, в комнату отдыха, где стоял телевизор. Мне подумалось, что она чем-то серьезно озабочена, возможно, ей известно, что они обсуждают сегодня земельные планы дяди Тревора. Может, именно поэтому она и не захотела участвовать в сегодняшнем собрании.

Мы поставили наши стаканы и блюдо со сладостями на журнальный столик в уютной комнате. Ее, кстати, украшала очередная оленья голова. Правда, поменьше той, что в гостиной, и висела она прямо над телевизором.

– Бабуля, а почему ты не пошла на сегодняшнее собрание? – спросила я. – По-моему, дядя Тревор стремится найти союзников своим планам выгодного использования наших владений. Может, тебе тоже следовало быть там?

Ее щеки вдруг вспыхнули.

– Ума не приложу, как мой сын может настолько бессердечно относиться к семейным ценностям, – заявила она, опустившись на диван. – Мы воспитывали его в более возвышенном духе. Ты можешь себе представить, что наши прекрасные горные склоны покроются сетью мощеных улочек с халтурными домишками и толпами посторонних людей, едва не сидящих на головах друг у друга? Чужаками, ничего не понимающими в Ридже, которым наплевать на его природные красоты? – Она взяла кусочек помадки, но расстроенно положила его обратно. – Он стал слишком жадным! – Она укоризненно покачала головой. – А его дети! Переезд Саманты и Кэла в Колорадо был для меня точно нож в сердце, понимаешь, Молли? – Она пристально взглянула на меня, и я кивнула, уже пожалев, что затронула столь болезненную тему. – И он спокойненько отпустил их. А ведь их поколению надлежало беречь Моррисон-ридж и его традиции.

– Да-да, понимаю, – поддакнула я, выражая скорее сочувствие, чем согласие.

– Даниэль уже одной ногой в городе, ты же понимаешь, верно? – продолжила сетовать бабуля. – Боюсь, это непосредственно затронет и тебя. Тебе придется нарожать кучу детей и сохранить жизнь в Моррисон-ридже.

Я рассмеялась, не в силах вообразить, что я буду делать завтра, не говоря уж о том, чтобы заглянуть во времена моего замужества, отягощенного кучей детей. На ее щеках еще горели красные пятна, и мне захотелось отмотать время назад, к беспечной кухонной обстановке. Тогда я ни словом не упомянула бы об этом собрании. Ведь мне все равно так и не удалось понять, почему она не пошла туда. Ей следовало бы высказать свое мнение всем собравшимся у нас дома, где это могло бы иметь значение, а не мне, поскольку я ничего не решаю.

– Ставь свою запись, – вдруг резко сменила она тему. – Не желаю больше думать об этих дрянных домах.

Взяв кусочек помадки, она скинула сандалии и, устроившись поудобнее, положила ноги на край журнального столика.

Поднявшись с дивана, я направилась к видеомагнитофону, чтобы вставить папину кассету. Там уже стояла какая-то пленка, и я нажала на кнопку выброса кассеты.

– Ты уже смотрела сегодня какое-то кино? – спросила я.

– Что? – Она выглядела смущенной. – Ах нет, это не кино.

Вытащив кассету, я взглянула на написанное от руки название. «Грэхем и Нора, свадебный танец».

– Обалдеть! – Я повернулась к бабуле. – Это что, запись с папиной и маминой свадьбы?

– Только их первый танец. – Она вдруг встала и забрала у меня кассету. Быстро наклонившись, бабушка поставила ее на нижнюю полку телевизионной подставки и проворчала: – Давай уже, вставляй свой сеанс.

Я вставила папину кассету в видеомагнитофон и устроилась на другом конце дивана, подальше от бабушки. Сначала на экране появился папин кабинет в Эшвилле. В одном из трех кожаных кресел сидела какая-то девочка, но я не успела толком разглядеть ее, камера быстро переместилась на лицо моего отца. Эту запись, должно быть, сделали не меньше двух лет назад, поскольку здесь он еще, как обычно раньше, сидел за столом и даже слегка поднимал правую руку, говоря что-то перед камерой. Он пояснил, что получил согласие от своего пациента и его родителей на общественный просмотр этой записи, но будет называть девочку вымышленным именем Дорианна.

– Молли, разве он еще может так поднимать руку? – спросила бабуля.

– Едва ли, – ответила я, что, на мой взгляд, звучало лучше, чем «абсолютно нет».

Бабуля ничего не сказала, и я прикусила губу. Мне следовало ответить, что он может «немного» шевелить рукой. В невинной лжи ведь нет ничего страшного.

Камера снимала этот сеанс в таком ракурсе, что мы видели отца в профиль, а Дорианну – анфас. Я испытала гордость, глядя, как он разговаривает с ней. Гордость и, честно говоря, ревность. Дорианна – как бы ни звали ее на самом деле – выглядела немного младше меня, и я невольно почувствовала зависть к тому, как он разговаривает с ней. Я привыкла быть единственным важным ребенком в его жизни. И мне стало ясно, что его действия внушают Дорианне чувство важности.

Я быстро догадалась, что Дорианна страдает от излишней застенчивости и робости. Мне встречались такие дети. Большинство людей этого не замечает, но папа научил меня видеть их. И быть с ними повежливее. «Они удивятся тому, что ты относишься к ним с уважением», – говорил он.

– Некоторые из самых могущественных и творческих деятелей нашей истории были весьма застенчивы, – сообщил папа девочке. – К примеру, Авраам Линкольн, Элвис Пресли, Альберт Эйнштейн и Джонни Депп.

Я рассмеялась.

– Он добавил Джонни Деппа ради меня, – пояснила я. Мне и в голову не приходило, что я уже так давно питала слабость к Джонни Деппу.

– А кто это? – спросила бабуля.

– Потом расскажу.

Папа также обзавелся списками знаменитых людей, поначалу неспособных научиться читать, страдавших от приступов взрывного гнева или от аутизма, как герой Дастина Хоффмана в «Человеке дождя». У папы имелись особые списки для любого пациента, входящего в его кабинет.

Дорианну, казалось, подбодрили перечисленные отцом имена, но потом она начала описывать, как мучительно ей из-за собственной стеснительности ходить в школу, и глаза ее наполнились слезами.

– Ох, он уже довел бедняжку до слез, – заметила бабуля.

– Иногда поплакать полезно, – компетентно заявила я. – Это означает, что сеанс по-настоящему заинтересовал ее. Она искренне увлечена.

– Откуда ты так много знаешь?

– Папа многому учит меня, – пожав плечами, ответила я.

Бабуля печально улыбнулась.

– Ох, Молли, – с тоской произнесла она.

– Что случилось? – испугалась я.

– Ничего, – пробормотала она и добавила: – У меня просто сердце разрывается, как он страдает.

– У него все нормально, – заверила я.

Я никогда не слышала от него ни малейших жалоб.

Мы досмотрели остаток записи. Папа провел с Дорианной несколько упражнений, чтобы помочь ей в процессе игры преодолеть свою застенчивость, но экран погас, и результатов нам не показали.

– Ну вот, – огорченно сказала бабуля. – Неужели это все?

– Есть еще вторая часть, – сообщила я. – И я не сомневаюсь, что все закончилось успешно. Он не стал бы снимать трудный случай. Эта девочка, вероятно, теперь королева бала.

– Разве он может так быстро изменить чью-то натуру?

Откусив уголок помадки, я раскинулась на диване и так же, как бабуля, закинула босые ноги на журнальный столик.

– Он не сказал бы, что изменяет их. Обычно он говорит, что они сами изменяются, – продолжая лакомиться помадкой, пояснила я и спросила: – А ты знаешь Питера?

– Его коллегу, психотерапевта?

– Точно. Он заявляет, что папа теряет деньги, слишком быстро излечивая своих пациентов. Говорит, что папе следовало бы докапываться до скрытых причин ее робости, потратив на их поиски месяцы или даже годы, но папа полагает, что эти скрытые причины обычно не так важны и большинство проблем можно вылечить быстро.

– Гм-м. – Бабуля подняла глаза к потолку. – Честно говоря, я никогда толком не понимала суть его ролевой терапии.

– Тебе стоит, бабуля, почитать ту книгу, что он написал для детей. Там правда все просто объясняется.

– Ты подразумеваешь, что я глуповата? – с улыбкой спросила она, и я с облегчением поняла, что необычное для нее плохое настроение заметно улучшилось.

– Ничего подобного, – возмутилась я, вставая с дивана. Щелкнув по кнопке выброса, я извлекла запись из видеомагнитофона и спросила: – Итак, что теперь посмотрим?

Бабуля чуть помедлила, пристально глянув на нижнюю полку телевизионной подставки.

– Поставь-ка, Молли, тот танец, – попросила она. – Запись со свадьбы твоих родителей. Мне хочется, чтобы ты посмотрела ее.

Я удивилась. Несколько минут назад она практически спрятала ее от меня. Я взяла свадебную кассету с нижней полки.

– У меня есть только эта старая любительская пленка, – с грустью произнесла бабуля, – Изображение немного размыто и длится всего около четырех минут. Вдобавок еще и без звука. В те времена еще не умели снимать со звуком. Но и то хлеб.

Я вставила кассету в приемник, вернулась к дивану и устроилась рядом с бабушкой.

Разумеется, я видела фотографии их свадьбы. Одна красивая фотокарточка стояла на серванте у нас в столовой. Моя мать в длинном белом платье. Папа стоит рядом, обнимая ее за талию. Оба они улыбаются и выглядят значительно моложе, чем сейчас. Однако те фотографии совершенно не подготовили меня к тому, что я увидела на этой записи. Я не ожидала, что увижу, как мой отец танцует.

Они двигались в ритме неслышной музыки. В странном оцепенении я смотрела на их танец. Сидела точно в трансе. Запись действительно оказалась достаточно размытой, позволяя мне вообразить, что танцует там вовсе не мой отец. Кто же тот мужчина с длинными волосами, которые касались его плеч, когда он кружил мою мать в танце? Когда он закручивал ее по руке и прижимал к себе, а потом вновь раскручивал?

Вскочив с дивана, я села на пол перед экраном, чтобы лучше их видеть.

– А какая звучала музыка? – спросила я.

– Я уж и не помню, – призналась бабуля. – Жаль, что нет звука.

Они выглядели так, словно ежедневно танцевали друг с другом: легкие плавные движения, глаза прикованы друг к другу, и улыбки очень-очень любящие и искренние. Я ошибалась, беспокоясь, что папа мог любить Амалию больше мамы.

– Слава богу, он нашел Нору, – глядя на экран, заключила бабуля. – Такую надежную и стойкую. Она опустила его на землю, а если твой папа и нуждался в чем-то, так это в заземлении. – Она усмехнулась. – Он сохранил свои крепкие семейные ценности, когда дошло дело до выбора жены.

Это что, камешек в огород Амалии? Неизвестно. Похоже, в семейной истории мне еще очень многое неизвестно.

Запись резко оборвалась, и я взглянула на бабулю.

– Просто безумие, как быстро он заболел! – изумленно воскликнула я.

– Он уже болел, когда они поженились, – пояснила бабуля.

– Я знаю, он рассказывал мне. Но ведь он выглядел здесь так хорошо. Совсем здоровым.

– На том приеме ему удалось исполнить один хороший танец, – призналась она. – По-моему, он был так счастлив в тот день, что его организм забыл о болезни. – Она продолжала пристально смотреть на экран телевизора, словно запись все еще прокручивалась. – Нора знала, конечно, но сомневаюсь, чтобы кто-то из нас предполагал, что это будет так быстро и так ужасно. Знаешь, Молли, я смотрю эту пленку и плачу, – призналась она, переводя взгляд на меня. – Его жизнь так трудна, и он жутко подавлен.

Подавлен? Мне вспомнилось, как сильно мой отец любил свою работу, как увлеченно писал книги. Вспомнилось, как сильно он любил меня.

– Нет, бабуля, я не думаю, что он подавлен, – заметила я.

– Он очень умело скрывает свои страдания, – возразила она.

– Но он же ни в чем не нуждается, – уверенно заявила я. – Вот сама спроси его. Держу пари, он посмеется, услышав, что ты говоришь такое.

Она взмахнула рукой, словно прекращала этот разговор.

– Да, видимо, я просто говорю как мать, – смиренно произнесла она. – Как старая женщина, беспокоящаяся за своего взрослого сына.

– Он же никогда ни на что не жалуется, – желая ее успокоить, добавила я.

Она посмотрела на меня странным задумчивым взглядом.

– Ах, Молли, Молли, Молли, – проворчала она и глубоко вздохнула. – По-моему, нам пора посмотреть кино, правда? Уж всяко лучше, чем слушать мою болтовню. Давай, выбирай фильм, а иначе, как ты понимаешь, мы опять будем смотреть на Кейт Хепберн. Как ты относишься к Хичкоку?

Встав и подойдя к книжному шкафу, наполненному видеокассетами, я вдруг сама исполнилась печали. Неужели мой отец действительно страдает? Неужели я так увлечена собственной жизнью, что даже не замечала, как он несчастен?

18

В одиннадцать часов за мной пришел Расселл. Чтобы «доставить меня домой», как он обычно говорил. Я устроилась рядом с ним на переднем сиденье минивэна.

– Что вы смотрели? – спросил он, свернув на темную кольцевую дорогу.

– «Окно во двор» [22], – ответила я, – смотрел его?

– С Джимми Стюартом, верно? Хичкока?

– Верно.

«Окно во двор» был одним из моих любимых фильмов, однако сегодня вечером я смотрела его рассеянно. Я продолжала мысленно видеть родителей, кружащихся на танцплощадке. Как же воспринимал мой отец то, что тело постепенно отказывалось подчиняться ему? Меня также расстроили слова бабули о его подавленности. Я казалась себе равнодушной, бесчувственной девчонкой, даже не замечавшей того, как он несчастен.

Тонкий серп луны частично скрылся за густыми облаками, и Расселл, включив фары дальнего света, медленно ехал по грунтовой дороге. Я заметила, как мы миновали убегавшую налево дорожку к дому Амалии.

– Расселл, – спросила я, – тебе неприятно, когда мы называем дом Амалии «невольничьей хижиной»?

В темноте салона я едва различала его лицо, но мне показалось, что я увидела промельк белозубой улыбки.

– Раз уж ты спросила, – ответил он, – то да, неприятно. Заметь, что твой папа никогда его так не называет. Как и твоя мама, и сама Амалия.

– А откуда же я тогда узнала, как он называется? – озадаченно спросила я, осознав, что он прав. Мама и папа никогда не использовали этого названия.

– Ну уж, не мне называть имена соучастников, – усмехнулся он.

«От бабули, – подумала я, – от тетушек, дядюшек и их отпрысков».

– Извини, – сказала я, – я не буду больше пользоваться этим названием.

– Благодарю. – Он повернул ко мне голову, и на сей раз я определенно увидела его улыбку. Вновь сосредоточившись на дороге, он добавил: – Я бывал в некоторых так называемых невольничьих хижинах.

– Что ты имеешь в виду?

– Бревенчатую хижину в окрестностях Хендерсонвилля.

– В том городе живут твои родные, – вспомнила я, он и раньше упоминал при мне Хендерсонвилль.

– Правильно. В западной части Северной Каролины было мало рабов, поскольку там не особо занимались сельским хозяйством, – пояснил он. – Но мой прапрапрадедушка вместе с пятью собратьями по несчастью числился собственностью одного богача из Хендерсонвилля. Они обслуживали главным образом большой дом и конюшню и с моим пращуром еще обращались лучше всего. – Он глянул на меня. – Может, догадаешься почему?

– Потому что он лучше всех работал?

– Нет, вряд ли, – со смехом ответил он и, вдоволь насмеявшись, наконец добавил: – История гласит, что он был сыном хозяина.

– Сыном?.. Ого, круто! – потрясенно воскликнула я.

– Его научили читать и писать, практически нарушив закон, но к счастью для его собратьев, поскольку все мы поняли, как важно получить образование. Когда мой прапрапрадедушка освободился от рабства, то хозяин отписал ему ту самую невольничью хижину и тридцать акров земли. Поэтому у нас там есть родовое гнездо, прямо как у вас здесь, только поменьше. Моя мама и сестры, тети и дядя – все живут там. Я появился на свет в одной из тех хижин. – Он опять глянул на меня и добавил: – Хотя мы никогда не называли ее «невольничьей хижиной», мы называли ее домом.

Я попыталась представить, что Расселл вырос в Моррисон-ридже – типичном родовом гнезде, совсем как его собственное.

– Твоему прапрапрадедушке очень повезло, – заметила я, размышляя, как же обращались с другими рабами.

– Да, ему крупно повезло, – согласился Расселл и, помолчав, добавил: – А вот его маме, вероятно, не очень.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, а когда в итоге догадалась, не знала, что и сказать. Мы подъехали к Адскому провалу, и Расселл переключился на первую передачу. Я дождалась, когда мы закончим спуск, чтобы сменить тему на ту, что тяжким грузом лежала у меня на душе.

– Как ты думаешь, мой отец счастлив? – спросила я.

– Счастлив? – Вопрос явно удивил его. – А почему ты спросила?

– Слова бабули заставили меня задуматься. Она сказала, что он подавлен и… просто я никогда не замечала его подавленности, и вот подумала, что он, возможно, скрывает от меня свои трудности.

Расселл сидел тихо, его руки скользили по рулевому колесу. Мне не понравилось его молчание. Мне хотелось сразу услышать от него, что мой отец вполне доволен своей жизнью. А вместо этого Расселл все молчал.

Я уже собиралась повторить вопрос, когда он наконец заговорил.

– У твоего папы, Молли, не жизнь, а сущий ад, – сказал он, свернув на нашу подъездную дорогу и выключив мотор. – Давай просто делать все возможное, чтобы жизнь доставляла ему удовольствие. – Он внимательно посмотрел на меня. – И ты, Молли, именно тот человек, который доставляет ему самое большое счастье. Не забывай об этом.

* * *

Когда мы с Расселлом вошли в дом, собрание уже закончилось. Гости ушли, и я услышала, как папа поет в своей спальне. Раньше он часто пел любые, пришедшие ему на ум песни, катаясь на коляске вокруг дома, но внезапно я осознала, что давно не слышала его песен. Он горланил сейчас песню «Таков твой предел», обычно исполнявшуюся рок-группой «Иглз». Я взглянула на улыбнувшегося мне Расселла.

– Он неподражаем, – произнес он.

Направляясь в родительскую спальню, я слышала, что мама прибирается на кухне. Папа лежал на кровати, голова приподнята на пару подушек, а тело, как обычно, недвижимо. Когда я вошла в комнату, он оборвал песню на половине строки.

– Привет, Молли! – сказал он, кивнув на узкую свободную полосу кровати, и я присела – осторожно.

Как-то раз, пару лет назад, я умудрилась плюхнуться прямо на его мочеприемник, устроив жуткий беспорядок, с уборкой которого пришлось мучиться Расселлу.

– Как вы развлекались с бабулей? – спросил он.

– Хорошо, – ответила я. – Посмотрели запись с Дорианной и кино. – Я не стала упоминать о записи его танца, но спросила: – А как закончилась история Дорианны?

– Великолепно, – ответил он. – Она стала искусной притворщицей. Таковы зачастую стеснительные дети, а все потому, во‑первых, что слишком много воображают себе. Какое кино вы смотрели?

– «Окно во двор».

– Ах, отличный фильм! Мне нравилось его смотреть, ведь герой Джимми Стюарта там тоже привязан к инвалидному креслу. По крайней мере отчасти. Однако травма не сделала его беспомощным.

– Точно, – признала я.

– К тому же Хичкок там весьма мудро подмечает семейные ценности. – Папа приподнял брови. – И безусловно, оригинален феминистский ракурс героини Грейс Келли.

Я застонала.

– Твоя критическая разборка так прозаична, что начисто лишает героев и комедийности, и лиричности, – застонав, заявила я.

– Ох, неужели правда? – Он рассмеялся. – Не думаешь ли ты, что твоя мама слегка похожа на нее?

– На кого? На Грейс Келли? – недоверчиво уточнила я, но уловив его мысль, рассмеялась.

Стейси говорила мне, что самой большой эрогенной зоной является мозг. Может, единственным органом сексуальной активности у отца остался именно мозг, и если ему хочется представлять Грейс Келли, глядя на мою маму, то я не собираюсь разрушать его фантазии.

– Немного, – согласилась я и, положив руки на колени, спросила: – Ну а как прошло ваше собрание?

– Собрание было… омолаживающим. – Он улыбнулся.

Он и правда выглядел помолодевшим.

– А с какой стати на него приехали Дженет и Питер с Хелен? – спросила я.

– Видишь ли, – ответил он, – иногда полезно, в целях объективности, учесть мнение посторонних людей.

– Так дядя Тревор отказался от идеи продажи земли? – уточнила я.

– В общем, Тревор по-прежнему продолжает дурить, но не будем думать об этом сейчас. Приляг рядом и спой со мной, ладно? – Он кивнул на мамину половину кровати. – Выбери какую-нибудь благозвучную песню «Иглз» и запевай.

Давненько мы не пели дуэтом. А в детстве делали это часто. Я перелезла через него и плюхнулась на мамину половину кровати.

– Может, давай «Лживые глаза» [23], – предложила я.

– С начала и до конца! – воскликнул он. – Ставлю пять баксов, что ты не помнишь всех слов.

Это была его излюбленная уловка с самого моего детства – он заключал со мной пари на то, что я не смогу что-то сделать, отлично зная, что смогу. Я вдруг опять почувствовала себя восьмилетним ребенком, но сегодня вечером мне хотелось порадовать его, поэтому я не стала спорить.

– Согласна, – сказала я и начала с первого куплета. Мы пропели все три куплета, а на припевах я начинала размахивать в такт руками. Пару раз, правда, я перепутала слова, впрочем, так же, как и он.

– Молодчина! – воскликнул он, когда песня закончилась. – Утром попрошу маму раскошелиться и выдать тебе пятерку.

– Отлично, – сказала я, со счастливым видом глядя прямо в потолок.

Он пребывал в прекрасном настроении, и я поняла, что бабуля беспокоилась зря. Хотелось бы мне, чтобы она увидела его сейчас. Тогда она точно успокоилась бы.

– А что ты думаешь о той девице с лживыми глазами? – спросил папа. – Она ведь бросает мужа ради старого приятеля, но по-прежнему не находит счастья.

– Она шлюха, – попросту констатировала я.

– Гм-м. Не кажется ли тебе, что это немного грубовато? Какие у нее мотивы?

Я задумалась, вспоминая текст песни.

– Ну, она живет со стариком, и руки у него холодны как лед, – ответила я. Потом перекатилась на бок и, шутливо чмокнув его в плечо, воскликнула: – Ну вот, ты опять все испортил! Разобрал любовь по косточкам. Это же всего лишь песня. Разве ты не можешь просто наслаждаться ею, ни о чем не задумываясь?

Повернув голову, он взглянул на меня, и я удивилась, как серьезны его глаза.

– Ты права, малышка Молли, – признал он. – Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на критические разборки. Я постараюсь исправиться.

– Молли, почему ты еще не спишь? – спросила мама, входя в комнату со стопкой сложенных отцовских футболок.

– Мы пели, – сообщила я.

– Да уж слышала. – Открыв верхний ящик комода, она положила туда футболки. – Но теперь тебе пора в свою кроватку, уже первый час ночи.

– Представляешь, Нора, после стольких лет семейной жизни я наконец понял, кого ты мне напоминаешь, – сказал папа.

– И кого же? – закрыв ящик комода и повернувшись к нему, спросила она.

– Грейс Келли, – игриво произнес папа.

Мама рассмеялась. Мягко похлопав его по накрытой одеялом ноге, она заправила за ухо непослушную прядь своих волнистых белокурых волос и вдруг действительно слегка напомнила мне Грейс Келли. Она улыбнулась отцу, и они обменялись особым взглядом, очевидно, забыв о моем присутствии. Мне вообще не следовало видеть этот взгляд.

– Я иду спать, – заявила я, скатываясь с маминой половины кровати. Поднявшись на ноги, я прошла к двери.

– Крепких снов, – произнесла мама таким отстраненным тоном, словно уже перенеслась на другой конец земли.

– Спокойной ночи, солнышко, – произнес папа, не сводя взгляда с маминого лица.

19

Сан-Диего

К телефону подошла Сиенна, и меня сразу поразил теноровый тон голоса, сказавшего: «алло». Тембр такого довольно низкого голоса, добавив своей обладательнице несколько лишних лет, напомнил мне голос актрисы Джулии Стайлз [24]. Я подумала об Амалии, вспомнив, что она забеременела мной в двадцать один или в двадцать два года. Мысленно я сейчас разговаривала по телефону с молодой беременной Амалией и испытывала те же смешанные чувства любви и возмущения, которые всегда возникали, когда я думала о собственной биологической матери.

«Смехотворно, – подумала я. – Она же мне совершенно чужой человек. Семнадцатилетняя незнакомка».

– Привет, Сиенна, – ответила я. – Мы с мужем так рады, что вы захотели поговорить с нами. Я знаю, что вы хотели поговорить также с парой других семей и…

– Я уже поговорила с ними, – перебила она. – Не сказала бы, что разговоры получились особо приятными.

Мое настроение слегка улучшилось. Мне отчаянно хотелось спросить, почему же разговоры с другими семьями получились «не особо приятными», чтобы избежать сделанных ими ошибок, но я понимала, что лучше ни о чем не спрашивать.

– Должно быть, очень трудно разговаривать с людьми, когда так много поставлено на карту, – заметила я. – Естественно, я и сама сейчас слегка нервничаю.

Она долго молчала, и я уже испугалась, что она бросила трубку. А потом вдруг осознала, что она плачет.

– Сиенна? – взволнованно спросила я. – С вами все в порядке?

– Да, – всхлипнув, выдавила она.

– Это ужасно трудно, правда?

– Правда.

– Может, хотите поделиться со мной своими чувствами? – Я вдруг вспомнила, как Зоуи советовала во время наших первых разговоров с биологической матерью придерживаться легких нейтральных тем. Говорить о любимых занятиях. Или о погоде. Не погружаться сразу в проблемы усыновления.

Она сопела и хлюпала носом. Я ждала, закусив губу. Голос у нее, возможно, звучный и взрослый, но плач выдал юную девчонку, и я сама расстроилась из-за нее.

– Просто… – начала она, – просто мне хочется убедиться, что я найду для моего ребенка по-настоящему идеальный дом. Из-за этой беременности я пережила столько страхов, но теперь мне необходимо убедиться, что она попадет в хороший дом. В идеальный дом.

«Она…» Так это девочка! Мне не терпелось сообщить это Эйдену.

– Честно говоря, Сиенна, вряд ли вы найдете где-то идеальный дом, – задумчиво произнесла я. – Однако бывают, конечно, хорошие дома, и мы с мужем, на мой взгляд, как раз можем предоставить такой дом вашей малышке. Может, у вас есть к нам какие-то вопросы?

– Нет. То есть я все узнала из вашего портфолио. Мне нравится, что у вас уже есть маленькая девочка, и у нее будет сестричка. И что у вас есть собака. Мне всегда хотелось собаку, но…

– Сиенна? – прервала я ее с упавшим сердцем. – По-моему, вы перепутали наш рассказ с какой-то другой семьей. У нас нет девочки. И собаки. Хотя собаку мы можем завести.

Мы с Эйденом никогда не говорили об этом, но я буду рада завести собаку, если она поможет обрести ребенка.

– Вы шутите, – растерянно произнесла она. С другого конца линии до меня донесся шелест бумаги. – Как вы сказали, вас зовут?

– Меня зовут Молли, – повторила я. – А моего мужа – Эйден.

– Ой, блин. Я совсем запуталась.

Я зажмурила глаза. Испугавшись, что сейчас тоже заплачу. Внезапно во мне вспыхнул неистовый соревновательный дух по отношению к той паре с девочкой и собакой. «Что будет лучше самому ребенку», – мысленно напомнила я себе.

– Понятно, но почему бы нам все равно не поговорить немного. Должно быть, вы выбрали и наш вариант тоже, поэтому…

– Да, все нормально, я нашла вас. Вы тоже понравились мне. И ваши близнецы.

– Точно! Это мы. Эти близнецы приходятся нам племянниками. Разве они не очаровательны?

– Да. – Ну вот, похоже, она улыбнулась. В ее голосе прозвучала радость, и я воодушевилась. – Они выглядят очень счастливыми. По-моему, вы упоминали, что они живут поблизости от вас?

– До их дома всего пару миль. Ваша малышка сможет видеться с ними постоянно. Они вырастут вместе, как кузены.

– Здорово, – сказала она.

Молчание между нами затягивалось, а в моей голове царила бессмысленная пустота. Я еще не успела пережить шок от этой путаницы. Мне с трудом, но удалось найти новую тему.

– А как вы сами себя чувствуете? – спросила я. – Беременность проходила легко?

– Поначалу меня часто тошнило, но сейчас уже просто… надоело быть такой слоноподобной. Мне просто хочется, чтобы все поскорее закончилось.

– Понятно, могу себе представить, – согласилась я. Вынашивая Сару, мне не удалось растолстеть. Хотя хотелось. – По-моему, вы очень смелая, – добавила я. – Вы сделали трудный выбор, решив выносить ребенка, и теперь вам предстоит не менее трудный выбор семьи, которая сможет подарить ему – подарить ей – замечательную жизнь.

Последовала очередная пауза.

– Мои школьные подруги считают, что я совершаю огромную ошибку, – наконец призналась она.

– Почему они так считают?

– Я хожу на курсы для беременных или для тех, у кого уже родились дети, – пояснила она. – В общем, только я решила отказаться от ребенка.

Теперь я порадовалась выбору варианта открытого усыновления.

– По-моему, вы вовсе не отказываетесь от него, – возразила я. – Скорее уж вы ищете для нее подходящий дом. Вам хочется, вероятно, дать ей то, что вы сами пока не способны дать.

– Точно, но они говорят, что, должно быть, я не люблю ее, раз готова отдать… раз ее удочерят. А я люблю. Очень люблю.

– Мне кажется, ваша любовь должна быть очень велика, раз вы способны сделать ради нее столь трудный выбор.

– Вот именно, жутко трудный.

Мы обе опять умолкли, и я не знала, о чем говорить дальше. Мне не нравилась эта ситуация. Не нравилось появившееся во мне ощущение навязчивости, порожденное попытками найти нужные слова, чтобы понравиться ей.

– Может, расскажете что-нибудь об отце малышки? – спросила я.

– Он кретин, – коротко изрекла она.

– О, простите. И долго вы с ним общались?

– Мне не хочется вспоминать о нем.

Пора менять тему, подумала я.

– Сиенна, может, вам хотелось бы встретиться с нами? – предложила я. – В пятницу мой муж вернется из командировки. Мы могли бы пообедать в субботу, если это вас устроит.

Похоже, она в сомнениях. Я вновь услышала шелест бумаги и испугалась, что она проверяет свой ежедневник. Может, хочет подыскать нам время между встречами с другими приемными парами. К примеру, с теми любителями собак.

– Да, вполне устроит, – наконец ответила она.

– Ах, вот и чудесно. Вы живете в районе Лейкадии, верно? Есть ли там поблизости известный вам ресторан, где мы могли бы встретиться?

Она назвала совершенно незнакомое мне место. Я сообщила ей адрес моей электронной почты и телефонный номер.

– Пожалуйста, пишите, если у вас появятся любые вопросы, а я звякну вам в пятницу вечером, чтобы подтвердить наши субботние планы, договорились?

– Хорошо, – одобрила она, а потом вдруг добавила: – У меня просто появилась еще одна мысль.

– Какая же?

– Вас зовут Молли, – ответила она. – И так же зовут мою кошку. Я подумала, может, это знак.

Мое сердце вновь воспарило.

– Держу пари, что так и есть, – улыбаясь, ответила я. – Я позвоню вам в пятницу.

20

Моррисон-ридж

Следующее утро я провела, печатая для отца. Получалось немного медленнее, чем обычно, потому что я плохо спала. Несмотря на то что после семейного собрания он был в хорошем настроении, я продолжала думать о словах Расселла: «Нам просто надо делать все возможное, чтобы жизнь доставляла ему удовольствие». Полночи я пялилась в темный потолок, придумывая, как это можно сделать. Меня приучили верить, что я способна выполнить любое задуманное дело, поэтому передо мной не стоял вопрос, смогу ли я сделать его жизнь приятной, надо было лишь придумать, как я буду делать это. И вот, бодрствуя полночи, я придумала несколько хороших идей. Во-первых, он сам всегда говорил, что любит свою работу, и я буду стараться почаще напоминать ему об этом. Его книги влияют на жизнь множества людей, и он ежедневно помогает своим пациентам. Я буду подчеркивать важность его трудов. Только надо подчеркивать это тонкими намеками, чтобы он не догадался об исходной цели моих стараний. Во-вторых, я подумаю о том, как помочь ему весело провести это лето. Можно предложить поехать в Шарлоттский парк развлечений, мне там очень нравилось, однако я быстро сообразила, что там развлекаюсь я, а не он. Потом меня увлекла идея канатной дороги. Ему нравилась канатная дорога. Он говорил, что она пробуждает у него чувство свободы. Я знала, что он не катался на ней уже пару лет. И собиралась изменить это. Я собиралась изменить многое. Именно этим летом я собиралась сделать папину жизнь счастливой.

– Появилась идея, – вдруг сказал папа, когда я открыла новый документ для предпоследней главы его книги. Он поставил себе цель закончить ее к концу лета. – По-моему, твоя подруга Стейси живет по пути на мою работу, верно? Как ты смотришь на то, чтобы завтра, когда Расселл повезет меня днем на мой понедельничный прием, мы подбросили тебя к ее дому на несколько часов, если не будет возражать ее мама. Мы сможем забрать тебя на обратном пути.

– Здорово! – воскликнула я.

Мы со Стейси болтали по телефону почти каждый день, но я не виделась с ней с тех пор, как мы провели ночь в родниковой сторожке. Наши разговоры имели своеобразную направленность, я могла говорить, к примеру, о «Нью Кидс», а она – о Брайане, которого уже называла своим парнем, и о Крисе, его приятеле, который хотел со мной познакомиться. Она постоянно переводила разговор на них, и я испытывала смесь волнения и тревоги. И для успокоения мне хотелось вновь заручиться помощью моей аметистовой ладошки. Я действительно собиралась достать тот аметист из каменного тайника, как только появится возможность сходить туда в следующий раз.

– Я позвоню им позже и узнаю, согласны ли они, – заключила я.

– Отлично, – сказал папа и, кивнув в сторону компьютера, спросил: – Готова печатать главу одиннадцать?

Он вновь начал диктовать, а я печатала, и мы проработали еще полчаса до того, как папа сказал, что на сегодня достаточно. Я сохранила документ и повернулась к нему.

– А знаешь, куда мне сегодня очень-очень хочется? – спросила я.

– Пока нет.

– На канатную дорогу! – воскликнула я.

– На канатную дорогу? – удивленно повторил он. – С чего вдруг тебе взбрела в голову такая идея?

– И мне хочется, чтобы ты тоже съехал с нее, – добавила я. – Серьезно.

– Бог ты мой, Молли. Ты хоть представляешь, сколько хлопот это доставит Расселлу?

– Он не возражает. – Я ничуть не сомневалась, что не возражает. – Опять же я могу помочь ему.

– Не уверен…

– Ну, давай, – взмолилась я. – Ты же знаешь, что тебе тоже хочется.

Он улыбнулся и бросил взгляд в окно.

– Денек для такого катания выдался прекрасный, – признал он. – Посмотрим, найдется ли у Расселла время. Но сначала я попрошу тебя сделать еще кое-что для меня.

– Пожалуйста, – сказала я.

– Открой новый документ.

Я мысленно застонала. Мы торчали за компьютером с самого утра. Однако я смиренно открыла новый документ.

– Готова, – сообщила я, положив пальцы на клавиатуру.

– Теперь прямо по центру напечатай слова: «Ролевой танец».

– Что-о? – со смехом спросила я.

– Ты отлично слышала меня. «Ролевой танец».

Я напечатала это название.

– Это что, для одного из твоих пациентов?

– Теперь распечатай его, – сказал он, оставив без внимания мой вопрос.

– Ну надо же. – Я щелкнула по иконке печати, и лист быстро выполз из принтера.

– И достань конверт.

Я взяла конверт из ящика стола.

– Вложи лист в конверт и запечатай.

Я выполнила все указания.

– Так, под какую музыку в последнее время вы любите танцевать с Амалией?

– Под второй концерт Рахманинова, – чуть подумав, ответила я.

– Боже милостивый! – Он рассмеялся. – Она танцует с тобой под композиторов Восточной Европы? Выкручивающая руки музыка. Слишком тяжелый стиль!

– А по-моему, она прекрасна, – надув губы, заявила я.

Он стер улыбку с лица, хотя, по-моему, это стоило ему некоторого труда.

– Ты права. Она прекрасна. Но нам нужно что-то более легкое.

– В конце занятия она обычно ставит саундтрек из фильма «Свободные», и мы просто кружимся в свое удовольствие.

– Под песню Кенни Логгинса? – уточнил он.

– Угу. – Я напела пару строчек, покачивая головой в ритме песни, и он кивнул.

– Идеально, – оценил он. – На конверте напиши: «Под музыку «Свободных».

Я задумчиво побарабанила пальцами по конверту.

– Папа, что все это значит? – спросила я.

– Просто напиши то, что я прошу.

Я написала.

– Нормально, оставь конверт на столе. Мама потом позаботится о нем.

Я приставила конверт к принтеру и глянула на отца.

– Нормально? – спросила я.

– Идеально, – повторил он. – Ну а теперь как насчет того, чтобы найти Расселла и узнать, есть ли у него время свозить нас на канатную дорогу?

21

Расселл сидел на кухне, раскладывая папины таблетки в отделения недельного контейнера, и мне пришлось дожидаться за кухонным столом, когда он закончит. Я знала, что теперь таблеток стало не так много, как раньше, потому что папа отказался от приема экспериментального лекарства. Оно, видимо, лишь ухудшало его состояние. Мама пыталась устроить его на очередное обследование, но оно оказалось предназначенным для другого типа рассеянного склероза.

Расселл завинтил крышку последнего пузырька и взглянул на меня.

– Что задумала? – спросил он.

– Не мог бы ты сегодня отвезти нас с папой на канатную дорогу?

Брови его удивленно поднялись, однако через мгновение он уже улыбался.

– Толковая мысль, – оценил он, плотно закрывая крышку контейнера для таблеток. – Он обожает канатную дорогу.

– Вот именно! – Я хлопнула в ладоши. – Так ты поможешь?

– Да, но, думаю, нам понадобится еще один помощник.

– Может, дядя Тревор дома? – предположила я.

Присутствие дяди Тревора, правда, подпортит нам удовольствие, но он крепкий и сильный, как раз то, что, по моим понятиям, нам требовалось.

Расселл покачал головой.

– Я думаю, после вчерашнего собрания Тревор будет не в настроении помогать твоему отцу, – уверенно произнес он. – Лучше попросить Амалию. Нам не нужна дополнительная мужская сила. Просто еще одна пара рук.

Я позвонила Амалии, и она с удовольствием согласилась помочь нам. Я предупредила, что мы заедем за ней примерно через час. Потом достала из сарая два комплекта ременной упряжи и шлемы и положила их в багажник машины.

Папа сидел в своей коляске в проходе второго ряда сидений нашего минивэна, а мы с Расселлом устроились впереди. Расселл повернул ключ зажигания, но машина не завелась. Мотор пару разу чихнул, но работать не захотел, и у меня замерло сердце. Неужели все зря? Однако с третьей попытки Расселлу удалось завестись.

– Грэхем, надо бы покопаться в этом агрегате, – сказал он, взглянув на папу в зеркало заднего вида. – Какое у вас расписание на эту неделю? Будет ли денек, когда он вам не понадобится?

– Вторник, – ответил папа. – Такое впечатление, что проблема в аккумуляторе.

Папа не раз говорил, что на деньги, заплаченные за наш минивэн, можно было бы построить целый дом. Его изготавливали по специальному заказу, чтобы в салон влезало его кресло, и обычно мотор работал безотказно, хотя иногда и барахлил. Папа не мог обойтись без этой машины, и я испугалась, что Расселл предложит отменить всю нашу рискованную затею. Вдруг мотор заглохнет на верхней площадке возле канатной дороги и мы не сможем добраться до дома?

– Наверняка, – откликнулся Расселл.

Он выжал сцепление, и мы тронулись в путь. Уже на кольцевой дороге мне пришло в голову, что заодно я смогу забрать свою аметистовую ладошку.

– А не могли бы мы остановиться около сторожки? – спросила я, когда мы подъезжали к нужной тропе. – Пожалуйста, мне очень нужно забрать оттуда кое-что.

– Конечно, – ответил Расселл, съехав на обочину прямо напротив тропы, хотя мотор выключать не стал, и под его урчание я выпрыгнула из машины и побежала к домику по устланной листьями и побегами плюща тропе. Вбежав в домик, я забралась на узкую кровать и под бдительным взглядом Джонни Деппа вытащила из стены фальшивый камень и, достав из тайника аметистовую ладошку, сунула ее в карман моих шортиков.

Пока я бегала туда-сюда, папа с Расселлом обсуждали бейсбольную команду «Эшвиллские туристы», но, едва я залезла в машину, они умолкли, и Расселл поехал дальше.

– Забрала свое сокровище? – спросил папа, как будто знал, за чем я бегала.

– Угу. – Я вспомнила, как говорила ему, что моя аметистовая ладошка хранится в том тайнике.

Вероятно, он подумал, что амулет мне понадобился для спокойного спуска по канатной дороге. Вот пусть так и думает. Ему необязательно знать, что аметистовая ладошка могла помочь мне выдержать соблазнительные разговоры со Стейси, твердившей: «Я хочу познакомить тебя с этим парнем».

Расселл свернул на узкую аллею, ведущую к дому Амалии. Мы потряслись немного по ухабам, и когда он выехал на поляну перед ее домом, то мы увидели, что она уже ждет нас, сидя на пне, из которого задолго до моего рождения вырезали подобие стула.

Она открыла боковую дверцу и, забравшись в машину, села на кресло рядом с папиной коляской, а по всему салону разнесся аромат жимолости, исходящий от ее волос.

– Всем привет, – сказала она и, протянув руку вперед, слегка сжала мое плечо.

– Привет, – ответила я, оценив, как ловко Расселл развернул минивэн и погнал дальше по дороге.

– Как самочувствие после вчерашнего вечера? – услышала я, как она спросила отца.

Может, она имела в виду, после собрания? Я знала лишь то, что оно состоялось прошлым вечером, но с чего бы, казалось, об этом спрашивать.

– Отлично, – ответил папа. – А у тебя?

Амалия ответила не сразу, или, возможно, я просто не услышала ее тихого ответа. Потом она упомянула что-то вроде «разбитого сердца», а отклика отца я вообще не разобрала. Я глянула на Расселла, который с повышенной сосредоточенностью следил за дорогой, делая вид, что попутчики за нашими спинами ни о чем особенном не говорят. Я постаралась последовать его примеру.

Мы миновали дом бабули, потом слегка отклонились в лес, и вскоре справа от нас, между деревьями показалась вышка канатной дороги. Несмотря на то что никто из нас давно не пользовался ею, мы все знали, что надо делать. Покрутив рукоятку, Расселл опустил аппарель, сделав наклонный выезд, и Амалия выкатила коляску на землю. Я вытащила из багажника снаряжение и шлемы, а Расселл направился к канатам, свисавшим с вышки.

Амалия подкатила папу к подножию вышки, и я, вручив один комплект снаряжения Расселлу, начала подниматься по лестнице.

– Увидимся наверху, пап! – бросила я.

Ни разу не останавливаясь для передышки, я преодолела сто тридцать две ступеньки лестницы, хотя последнюю треть перед верхней площадкой поднималась уже значительно медленнее. Я успела забыть, какой прекрасный вид открывается сверху. Положив снаряжение на площадку, я с наслаждением вдыхала чистый горный воздух. Встав рядом с подъемником, я перегнулась через перила и глянула вниз, где Расселл и Амалия еще усиленно трудились, упаковывая беспомощное тело отца в ременное снаряжение. Меня кольнуло чувство вины из-за того, что я затеяла всю эту историю с канатной дорогой. Может, отцу после этого станет только хуже. Всякий раз, пытаясь помочь отцу хоть как-то сдвинуться с места, я понимала, почему бицепсы Расселла стали такими мощными и крепкими. Папины неподатливые конечности сгибались все труднее. При таком сопротивлении гораздо тяжелее сдвинуть даже малый вес. Однажды при мне дядя Тревор пошутил по поводу того, что поднимать отца не легче, чем «убойную тушу», а Расселл стрельнул в него убийственным взглядом.

– Эгей, земляне! – как можно радостнее крикнула я, в основном стараясь подбодрить себя.

Амалия взглянула наверх и махнула рукой.

– Ну, как там дышится? – отозвалась она.

– Потрясающе! – воскликнула я.

Расселл тоже глянул на меня.

– Мы закончили, – сообщил он. – Ты готова?

– Да. Скажи мне, когда поднимать.

– Сейчас.

Включив подъемник, я смотрела, как канаты подняли моего отца с коляски. Дядя Тревор придумал этот подъемный механизм давно, когда папа потерял способность сам ходить по лестнице. Мой отец медленно поднимался в воздух, и я следила, как постепенно приближается ко мне его голубой шлем. Подъемник скрипел и гремел так громко, что я могла бы встревожиться, если бы давно не привыкла к этим шумовым эффектам. Расселла и Амалию я больше не видела, они уже поднимались на вышку по лестнице. Я надеялась, что кто-то из них успеет подняться сюда до того, как папа появится напротив приемной калитки. Мне никогда не удавалось самой втащить его на площадку, и я до сих пор сомневалась в своих силах. Папа поднялся ближе ко мне, и я увидела безмятежную неподвижность его тела. Ноги свободно покачивались, а прямые руки плотно прижимались к бокам. Он выглядел таким безжизненным, что у меня вдруг перехватило горло, и я поспешила перевести взгляд на верхушки деревьев.

До меня доносился перестук шагов Расселла и Амалии, поднимающихся по ступенькам, шаги их постепенно замедлились, а вздохи участились. Но вот механизм поднял отца на уровень площадки, и я выключила подъемник. Папа покачивался на канатах, улыбаясь мне.

– Привет, пап, – бодро произнесла я, открывая калитку на краю площадки.

– Привет, детка, – откликнулся он.

– А вот и мы, тут как тут! – провозгласила Амалия, когда они с Расселлом шагнули с лестницы на площадку. Она сделала глубокий наклон, чтобы восстановить дыхание, и ее упавшие волосы едва не подмели дощатый пол.

– Молодец, Молли, – похвалил меня Расселл.

Я заметила, как напряженно вздулись мышцы спины под его черной футболкой, когда он, держась за перила, дотянулся до каната и втащил папу на площадку. Нет, мне явно никогда не хватит сил сделать это самой.

Через мгновение отец уже находился на полу площадки, и Расселл перестегнул карабины его снаряжения на канатную дорогу. Мы с Амалией удерживали папу в сидячем положении, пока Расселл подтягивал ремни так, чтобы отец оказался подвешенным на высоте около фута от пола.

– Отлично, – выпрямившись, заключил Расселл. Он вручил мне уоки-токи и добавил: – Доехав до финиша переправы, я сообщу тебе, когда можно начать спуск.

Наша канатная дорога завершалась на большой куче мягкой сосновой хвои. Специальное тормозное устройство позволяло перед спуском замедлять движение до уровня деревьев, но важнее всего в случае моего отца, чтобы кто-то помог ему приземлиться.

«Папа ничуть не шутил, – подумала я, – говоря о том, как много хлопот доставит Расселлу наша канатная переправа».

Расселл уже направился к лестнице, когда я вдруг схватила его за руку, и он помедлил, внимательно глянув на меня.

– Спасибо тебе, – прошептала я как можно тише в надежде, что меня услышит только он.

– Все нормально, Молли, – улыбнувшись, точно так же прошептал он. – Все хорошо.

Я послушала, как Расселл сбегает вниз по ступенькам, потом повернулась к отцу. Он покачивался на высоте пары футов над площадкой, его ноги упирались в калитку, и она будет удерживать папу наверху, пока Расселл не сообщит нам, что можно открывать ее. Я устроилась в одном углу площадки рядом с калиткой, а Амалия – в другом, обе мы сидели лицом к моему отцу. Через пару минут мы услышали, как заурчал мотор минивэна, и я облегченно вздохнула, порадовавшись тому, что подсевший аккумулятор, казалось, зарядился сам.

– Неудобно? – спросила Амалия, пристально глянув на моего отца.

– Ничуть, – ответил папа. – Просто преждевременное предвкушение.

Оказавшись тут, на площадке, в компании моего отца и Амалии, я испытала странное чувство. Я вдруг остро осознала, что сижу рядом с родными матерью и отцом. Но я не заметила по их лицам, чтобы кто-то из них испытывал хоть какое-то волнение. Амалия закрыла глаза и закинула голову назад, подставив лицо редким лучам солнца, проникавшим сквозь кроны деревьев, а папа, казалось, благодушно покачивался над площадкой. Я положила уоки-токи на голое колено и пристально взирала на рацию, словно тем самым могла ускорить призыв Расселла.

– Когда ты последний раз съезжала отсюда? – внезапно спросил папа Амалию.

Опустив голову, она взглянула на него и, закинув густую прядь волос за плечо, сказала:

– Как ни странно, всего неделю назад.

– Что-о-о? – протянула я, удивленно глянув на нее. – Мне казалось, что никто не пользовался ею с прошлого лета.

– Ты не пользовалась ею с прошлого лета, – согласилась она. – Но Тревору захотелось проверить, не наросли ли на спуске какие-то новые ветви, в общем, не появилось ли каких-то опасностей на уровне физиономии спускающегося, и я вызвалась проверить. А Расселл нам помог.

– А что бы ты могла сделать, даже если бы ветки и хлестнули тебя по лицу? – усмехнувшись, спросил папа.

– Подозреваю, тогда я так безмятежно не рассказывала бы вам сейчас об этой проверке, – улыбнулась Амалия.

– Молли? – Рация вдруг с треском ожила, и сквозь помехи послышался голос Расселла.

Я вскочила на ноги и поднесла передатчик ко рту.

– Ну как, внизу все готово? – спросила я.

– Да, порядок, – проскрипел он вместе с помехами.

– Отлично! – воскликнула я.

Амалия встала и положила руку на плечо моего отца.

– А ты готов к спуску? – спросила она.

– Открывайте, – ответил папа.

Склонившись, я чмокнула его в щеку. Потом вытащила задвижку, закрывавшую калитку, и папа, издав победный клич, полетел с площадки, повиснув на толстом стальном тросе. Это зрелище так потрясло меня, что глаза невольно наполнились слезами. Я почувствовала его внезапную свободу и следила за ним, пока он не скрылся за деревьями. Но я, безусловно, знала, что через секунду-другую он будет пролетать самый лучший участок дороги. Лесной склон оборвется, и добрую четверть мили он будет парить в воздухе, а Моррисон-ридж под ним предстанет во всей красе, точно живописный лесной рай. Мне оставалось надеяться, что на сегодня это сделает его счастливым. Я надеялась, что благодаря этому счастливому переживанию ему захочется прожить еще множество таких же счастливых дней.

Передав уоки-токи Амалии, я принялась упаковываться в свой комплект снаряжения. И уже почти закончила, когда вновь раздался голос Расселла.

– Орел приземлился, – сообщил он.

Мне послышался смех в его голосе, но, возможно, скрипучие помехи ввели меня в заблуждение.

– Хочешь, я спущусь к тебе помочь избавить его от упряжи? – спросила его Амалия.

– Нет, мы справимся, – ответил Расселл. – Отправляй к нам Молли.

Его ответ порадовал меня. До финиша канатки по кольцевой дороге Амалии пришлось бы тащиться целую милю, а мне – дожидаться ее здесь, и хотя в воздухе эта упряжь почти не ощущается, торчать в ней на площадке не слишком удобно.

– Я готова, – сообщила я, защелкнув карабин на тросе.

Амалия подошла к калитке.

– Счастливого полета, малышка! – сказала она, вытаскивая задвижку. Калитка открылась передо мной, и я полетела. Я успела забыть, как гудит эта переправа, как бьет ветер в лицо. А когда ноги мои коснулись верхушек деревьев, у меня вырвался невольный смех, и стайка птиц с испуганным щебетом поспешила убраться с моего пути. Достигнув обрыва, я раскинула руки и продолжала парить. Удивительное ощущение – возможно, сегодня лучший спуск в моей жизни, – но оно не могло сравниться с тем чувством свободы и радости, которые я уже представила глазами отца.

22

Сан-Диего

Эйден звонил мне из командировки по несколько раз в день, и я вновь и вновь пересказывала ему все, о чем мы говорили с Сиенной, хотя ретроспективно вспоминалось не так уж много. Он огорчился тому, что она перепутала нас с другой парой.

– Но я все исправила, – заверила я его, – и мы потом еще поговорили о Кае и Оливере. Очевидно, она очень обрадовалась, узнав, что у ее малышки будут такие кузены.

– А насколько открытым ей представляется удочерение? – спросил он.

– Это мы пока не обсуждали, – призналась я. – Она была не слишком общительна. Мне кажется, мы обе нервничали. – И я лично продолжаю нервничать, не в силах поверить в случившееся. – Мы сможем поговорить за ланчем более обстоятельно, – добавила я. – Но, по-моему, лучше провести этот ланч под лозунгом: «приятное знакомство», не закапываясь в сложных вопросах. Не хочется отпугнуть ее.

– Согласен, – ответил он.

* * *

В пятницу вечером Эйден вернулся домой из командировки, как раз за два часа до намеченного мной звонка Сиенне по поводу подтверждения нашего завтрашнего ленча. Устроившись на стуле за кухонным островком, Эйден поглядывал на меня, пока я набирала номер ее телефона. Завершив набор, я услышала обычные длинные гудки, но трубку никто не брал, и мы с Эйденом обменялись взглядами.

– Может, ее нет дома? – предположил он.

Но не успела я высказать свое мнение, как в трубке послышался молодой мужской голос:

– Алло?

– Будьте добры, могу я поговорить с Сиенной? – спросила я.

Может, это голос биологического отца? Хотя он звучал почти по-детски. Мне вспомнилось, что у нее есть младший брат.

– Ее нет дома, – заявил парень, но, могу поклясться, что я услышала на заднем плане по-взрослому выразительный голос Сиенны.

– А не подскажете, когда удобнее ей перезвонить? – спросила я.

– Может, завтра? – помедлив, неуверенно произнес он и, не прощаясь, повесил трубку.

– Что происходит? – встревоженно спросил Эйден.

Я медленно вернула телефон на базу и взглянула на него.

– Что-то явно не так, – ответила я.

Я поведала ему о разговоре и о том, что слышала на заднем плане голос Сиенны.

– Позвони Зоуи. – Встав из-за стола, он вытащил из брючного кармана бумажник, где лежала ее визитная карточка.

– Сейчас? – уточнила я. – После рабочего дня?

– Ну, она ведь не без причины дала нам сотовый телефон, – заметил он, отыскивая ее визитку.

Он вручил мне карточку Зоуи, и я набрала ее номер.

– О нет, – вместо приветствия сказала Зоуи. – Я надеялась дозвониться до вас прежде, чем вы попытаетесь звонить ей сегодня вечером.

– Что произошло? – спросила я, хотя, мне подумалось, что ответ известен: ребенок Сиенны отправится к той паре с готовой старшей сестрой и собакой.

– Она передумала, решила оставить ребенка себе, – объяснила Зоуи.

– Неужели? – пораженно спросила я. – Казалось, у нее совсем другие планы.

– Что там? – спросил Эйден.

Он склонился ко мне, пытаясь подслушать, о чем мы говорим. Я жестом успокоила его.

– Что ж, ее планы, похоже, изменились, – заметила Зоуи. – Ведь она находится под большим влиянием сестер по несчастью. Такое иногда бывает.

– Полагаю, хорошо уже то, что она осознала это сейчас, а не после удочерения, – сдержанно ответила я, хотя мне хотелось разреветься.

– Именно так, – согласилась Зоуи. – Жаль, что этот вариант отпал, но будет еще много других возможностей. Вы с Эйденом пока недолго ждете. Держитесь!

Я положила телефон и глянула на Эйдена.

– Она оставляет ребенка себе, – сообщила я.

Он потрясенно взирал на меня. Его глаза за линзами очков выглядели огромными.

– Что ты говорила ей по телефону? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду? – Меня ошеломил его обвинительный тон. – Я же пересказала тебе весь разговор, – ответила я, добавив: – Полдюжины раз.

– Вы говорили о возможности оставить ребенка? – спросил он и уперся рукой в стол, словно нуждаясь в поддержке. – Не думаешь ли ты, что твои слова могли как-то повлиять на ее решение?

– Эйден! Нет, безусловно, нет.

– Может, на подсознательном уровне?

Опустившись на один из стульев за кухонным столом, я попыталась во всех подробностях припомнить наш неловкий разговор с Сиенной. Ничего из сказанного мной не могло, по-моему, вдохновить ее на такой поступок.

– Нет, ни на осознанном, ни на подсознательном уровне, – обиженно отрезала я. – И право же, Эйден, мои слова не играли для нее никакой существенной роли. Если ей захотелось оставить ребенка себе, то она имеет на это полное право. И ее желание не зависит от каких-то моих волшебных слов.

Он покачал головой, недоверчиво глядя на меня. Скрестив руки на груди, Эйден отвернулся к окну. Я заметила розовые отблески заката, отразившиеся в его очках.

– Молли, – тихо произнес он, поворачиваясь ко мне, – тебе надо честно сказать мне, что ты сама на самом деле хочешь?

– На что ты намекаешь?

– По-моему, с самого начала ты относилась к усыновлению с какими-то смешанными чувствами, – ответил он. – Я понимаю, тебе хотелось нашего собственного… нашего родного ребенка, но мы столкнулись с тем фактом, что для нас это маловероятно. Просто мне кажется, что на самом деле идея усыновления чем-то не устраивает тебя.

– Как ты можешь говорить такое? – изумленно воскликнула я, недоверчиво глянув на него. – Я же делала все, что положено. Мы вместе занимались портфолио, посещали собрания, прошли домашнее обследование и написали письмо биологической матери. Я искренне радовалась и волновалась, разговаривая с ней, – обиженно добавила я. – И с предельной осторожностью выбирала слова.

– И ты можешь честно сказать, что всем сердцем хочешь этого?

– Да.

– Мне просто говорили, что обычно женщины, желающие усыновить ребенка, настолько поглощены этим, что не могут думать ни о чем другом. А ты… порой у меня такое чувство, что ты пытаешься тянуть время.

Я изо всех сил сдерживала слезы. Я вдруг почувствовала, что Эйден несчастен со мной. Однако неужели он прав? Всем ли сердцем мне хочется этого ребенка?

– Нет, не думаю, что я тяну время, – возразила я. – Но я опасаюсь, – практически прошептала я, испытав облегчение от этого признания, – и ничего не могу с этим поделать. Да, какой-то невольный страх.

Эйден мгновенно смягчился. Он подошел ко мне, взял за руку и, подняв со стула, заключил в объятия.

– Чего же ты боишься? – мягко спросил он, касаясь губами моего уха, и я сразу подумала: «Он прекрасный человек. Он станет лучшим, все понимающим отцом».

Мне захотелось высказать это откровенно. Но одно признание могло спровоцировать другие, а я не могла позволить себе полной откровенности.

– Не знаю толком, – ответила я. – Возможно, того, что не смогу любить такого ребенка так, как могла бы любить нашего родного.

– Вот уж этому я не поверю, – усмехнувшись, возразил он. – Вспомни, как сильно ты любишь Кая и Оливера.

– Но они кровно связаны с тобой.

– Все будет в порядке, – ободряюще произнес он.

– И я побаиваюсь совершенно открытого усыновления, – призналась я. – Я понимаю, что тебе хочется более открытых взаимоотношений с биологическими родителями.

– Мы во всем разберемся, – сказал он. – Да, я склонен к совершенно открытому усыновлению, однако у нас есть пространство для маневра. Не переживай из-за этого, малыш. У нас будет время все продумать и согласовать.

– Ладно. – Я уткнулась лбом в его плечо. – Просто… я старалась произвести на Сиенну самое лучшее впечатление, – заявила я. – Так что, пожалуйста, не вздумай больше обвинять меня в каких-то тайных кознях.

– Прости. – Он вытянул руку, закрыл жалюзи на ближайшем окне, отрезав нас от окружающего мира, и поцеловал меня. – Прости, милая, – опять прошептал он.

Его руки проникли ко мне под рубашку, помассировали спину и расстегнули бюстгальтер. Мы закончили общение в нашей спальне, где занимались любовью, как обычно, с наслаждением, однако сердце мое разрывалось на части. Позже, устало отдыхая в его объятиях, я думала о том, что прошлое все-таки встало на моем пути. Оно ощущалось вполне материально, как некий удерживающий меня блокпост, препятствующий движению вперед.

И я не представляла, как убрать его с пути.

23

Суоннаноа

– Вы видите номера домов? – спросил Расселл, медленно проезжая на минивэне по Снэппинг Тертл-лейн.

Стейси жила в двадцать восьмом доме, но пока на этой унылого вида улочке нам удалось увидеть номер лишь на одном из домов. Домишки здесь теснились друг к другу, а припаркованные автомобили и грузовики еще больше сужали и без того узкую улицу. Наши поиски продолжались уже минут десять, и если нам не удастся в ближайшее время найти его, то мне придется ехать в папин кабинет и дожидаться там, пока он примет всех пациентов.

– Разве там не число двадцать восемь? – спросил папа, сидя в салоне в своей коляске. – Вон там. На столбе автомобильного навеса?

– Точно! – с облегчением воскликнула я, увидев этот номер. Восьмерка упала на бок, напоминая скорее знак бесконечности, чем цифру, но, должно быть, это именно то, что нужно. Расселл свернул на подъездную дорожку на редкость ободранного домика. Когда-то, вероятно, его стены покрывала синяя краска, но от нее практически ничего не осталось. Изломанный водосточный желоб под крышей висел над входной дверью под углом в сорок пять градусов, часть дощатого навеса провалилась, и его обломки лежали на земле. Окно верхнего этажа треснуло, по стеклу тянулась длинная трещина, и ветер хлопал покосившейся защитной дверью с проволочной сеткой.

– Кому-то выпали трудные времена, – произнес за моей спиной папа.

– Может, мы все-таки нашли не тот дом?

Я не могла представить, что Стейси с ее великолепными волосами и идеальным макияжем живет в такой развалюхе. Но не успела я еще до конца высказать свои сомнения, как в дверях появилась сама Стейси. Придержав сетчатую дверь, она шагнула на крылечко, призывно взмахивая рукой.

– Полагаю, что дом все-таки тот самый, – признала я, взяв свой рюкзачок с пола и открыв дверцу минивэна.

– Мы заедем за тобой после окончания приема у твоего папы, – сказал Расселл.

– Около половины пятого, – добавил папа. – Желаю приятно провести время.

– Постараюсь. – Я спрыгнула с подножки машины и направилась к дому.

Стейси, прищурившись, взглянула на минивэн.

– Неужели твой папа сидит там сзади в машине? – спросила она.

– Да, за Расселлом, в салоне, – подтвердила я. – Он едет в свой эшвиллский кабинет поработать с несколькими пациентами, они заедут за мной в половине пятого.

– Отпад! – Она схватила меня за руку и потащила в дом. – Погоди, сейчас я расскажу тебе мой план!

Мы оказались в небольшой квадратной гостиной, где витал запах спагетти с подливкой. Повсюду, по всей мебели и даже полу в беспорядке висели или валялись полотенца, какая-то одежда и книги вперемешку с видеокассетами.

– А где твоя мама? – спросила я.

– На работе! – Стейси в ликовании раскинула руки. – Дом полностью в нашем распоряжении, и догадайся, кто придет к нам?

Моя рука невольно скользнула в карман шорт и сжала аметистовую ладошку.

– Кто? – небрежно поинтересовалась я.

– Брайан и Крис. Крису не терпится познакомиться с тобой.

Если бы я знала, что она приготовила такой сюрприз… То, по крайней мере, могла бы попытаться сделать что-то со своей прической. Машинально я попыталась свободной рукой пригладить волосы.

– Когда они придут? – спросила я.

– Да вроде бы через полчасика. Пошли займемся макияжем!

Я проследовала за ней на второй этаж, в комнатку, куда умудрились втиснуть две кровати, одна стояла не заправленной. Все в этой комнате, пропахшей сладким цветочным ароматом, казалось, покрывали залежи разнообразной одежды и косметики.

Стейси схватила с комода свою косметичку.

– Ой! – воскликнула она, потянувшись за книгой, валявшейся на незаправленной кровати. – Вот та самая книжка Джуди Блум, о которой я тебе говорила. Помнишь, называется «Навсегда»? Ей-богу, она тебе точно понравится!

Она вручила мне эту книжку, и я глянула на обложку. Изображенная на обложке девушка реально выглядела почти как я, лишь немного старше. Во всяком случае, если бы я не носила очки. Рекламный слоган под портретом девушки гласил: «Трогательная история потери невинности».

– Это реально потрясная любовная история, – заявила Стейси. – А заодно ты узнаешь все, что тебе вообще хотелось узнать о сексе. Честно.

– Спасибо, – ответила я и, расстегнув молнию рюкзака, положила туда книжку. И туда же, во внутренний кармашек, сунула свои очки. Ни за что не стану знакомиться с парнем в этих больших розовых очках.

* * *

Красились мы по очереди перед зеркалом в их маленькой ванной.

– Кстати, он уже видел твои веснушки на фотографии и считает их классными, так что необязательно замазывать их, – сообщила Стейси.

– И все-таки лучше я их скрою, – возразила я, протянув руку к ее волшебному тональному крему.

Мой отец всегда говорил: «Будь самой собой, ты прекрасна в своей естественной красоте». Я мысленно слышала его голос, но это не остановило меня. В компании родителей я действительно чувствовала себя прекрасной. Но сейчас, рядом с одной из признанных школьных красавиц, это чувство исчезло.

– Можно что-нибудь сделать с моими волосами? – спросила я, поглядывая в зеркало на ее прямые шелковистые волосы.

– Зачем? – удивилась Стейси. – По-моему, они отлично смотрятся. Хотелось бы мне добавить такой живости моей приплюснутой шевелюре.

Я не поверила ей. Невероятно, что она могла завидовать моим волосам. Мой взгляд опять переместился на веснушки. По крайней мере, с ними я могу справиться, подумала я, накладывая тональный крем. Потом трясущейся рукой я подкрасила тушью ресницы, поймав в зеркале взгляд темных глаз Стейси. Она улыбнулась.

– Не волнуйся, – небрежно произнесла она. – Мы просто послушаем музыку и поболтаем.

– Я и не волнуюсь, – соврала я, но, положив тушь на край раковины, тут же сунула руку в карман и сжала аметистовую ладошку.

* * *

Вероятно, мне еще не приходилось видеть в реальной жизни такого красавца, как Крис, несмотря на то, что в отличие от парней на постерах со стен моей родниковой сторожки он был блондином. Возможно, я преувеличила, назвав его красавцем, но, когда он вошел в гостиную Стейси и улыбнулся мне так, словно увидел ту самую, единственную девушку в мире, все во мне перевернулось и у меня едва не подкосились ноги. Даже глядя на фотографии Джонни Деппа, я не испытывала такого сильного, глубокого и приятного ощущения. И такого пугающего. У меня возникло чувство, что в таком состоянии я способна натворить жуткие глупости, если, конечно, не буду держаться начеку. Но мне именно захотелось натворить жуткие глупости.

«Любовь с первого взгляда, – мысленно констатировала я. – Так вот как это бывает!»

Стейси притягивала Брайана точно магнитом. Он оказался высоким – может, футов шесть – брюнетом с такими же блестящими, как у Стейси, волосами. Из-под густой челки выглядывали синие глаза. Он обнял Стейси с такой фамильярностью, что у меня тут же свело живот. Засунув большие пальцы за пояс ее джинсовых шорт, он припал к ее губам страстным поцелуем, и я смущенно отвернулась. А Криса, по-моему, забавляла вся эта ситуация.

– Почему бы вам не уединиться, – предложил он им, и я улыбнулась.

Но они, казалось, не слышали его или просто не обратили внимания на его предложение, и Крис, обойдя их, направился в ту часть гостиной, где неловко топталась я.

– Тебе нравится эта песня? – Он махнул рукой в сторону кассетного магнитофона в углу комнаты.

– Какая? – тупо спросила я и только тогда услышала, что Стейси успела поставить кассету с группой «Бон Джови». – Ах да. Очень.

Мне подумалось, что сам Крис вообще-то немного похож на их вокалиста Джона Бон Джови. С каждой минутой он казался мне все более потрясающим.

Он подошел к магнитофону и начал просматривать разбросанные по столу кассеты. Я не знала, стоит ли мне присоединиться к нему, не смотреть же на отрешившихся от нашего мира Стейси и Брайана – они по-прежнему целовались, стоя в центре комнаты. Крис махнул мне рукой, подзывая к столу, и я мгновенно направилась к нему, обрадовавшись, что могу хоть что-то сделать и перестать чувствовать себя здесь совершенно неуместной. По-моему, от него пахло сигаретами. Раньше мне не нравился этот запах, но сейчас, как ни странно, я сочла его приятным.

– Может, поставим вот эту? – Он показал мне кассету группы «Металлика» и, увидев, как я сморщила нос, рассмеялся и сказал: – Отлично, тогда будем наслаждаться «Бон Джови».

Оглянувшись, мы увидели, что Стейси и Брайан исчезли.

– Видимо, они последовали моему совету и уединились, – заметил Крис.

Мне не верилось, что она действительно могла пойти с Брайаном в спальню, но кухня и столовая, как я видела, пустовали, и если они не ушли на улицу, то должны быть только наверху.

Крис опустился на диван и похлопал по ближайшей подушке.

– Давай-ка, Молли Арнетт, расскажи мне о себе всю подноготную, – предложил он, и мне понравилось, что он запомнил мою фамилию. – Вживую ты гораздо симпатичнее, чем на фотографии в школьном альбоме.

– Спасибо. – Я тоже села на диван, но на безопасном от него расстоянии, оставив между нами целую диванную подушку. Похоже, я слегка отупела. Что я могла рассказать ему о себе? В голову не приходило ни единой разумной мысли. Я не стеснялась… по меньшей мере я никогда не считала себя стеснительной и робкой. Однако, возможно, все-таки оробела. Из верхней комнаты донесся смех. Значит, они все-таки наверху. Да, Стейси гораздо смелее меня.

Сунув руку в карман футболки, он достал самокрутку. Я не видела их раньше, но знала, что такие самокрутки с марихуаной.

– Покуришь со мной? – спросил он, показав сигаретку.

– Я никогда не пробовала, – ответила я, покачав головой.

– Тогда это будет твой первый раз.

Он взмахнул своими длинными и густыми светлыми ресницами. О боже! Он выглядел совершенно обалденно.

Он протянул мне незажженную сигарету, но я опять покачала головой. Чего я так боялась? Я осознавала лишь, что не могу выкурить ее.

– Нет, спасибо, – сказала я.

– Нет, спасибо, – с усмешкой повторил он. Хотя я не думала, что он хотел высмеять меня. Скорее просто поддразнивал, и я тоже усмехнулась. Он зажег самокрутку и глубоко затянулся. Я уловила новый для себя запах и решила, что он довольно приятный.

– Стейси сказала, что ты живешь вроде как в родовом поместье, – сказал он. – У вас там что, какая-то религиозная секта?

– Что? Нет! – Я рассмеялась. – Ничего подобного.

Я начала объяснять ему, как эта земля перешла в наше вечное владение, и постепенно успокоилась. Мне нравилось рассказывать о Моррисон-ридже, и он слушал с интересом, а если и притворялся, то делал это хорошо.

– Ты совсем не похожа на отпрысков фамильных поместий, выглядишь вполне нормальной.

– Родовой земли, – поправила я его. Неужели он не слушал меня? – Мы никогда не называем Моррисон-ридж поместьем.

– В моем классе училась одна девчонка из готов, она тоже вроде жила в фамильном поместье, – продолжил он. – Совсем сдвинутая. Я подумал, может, она сдвинулась из-за такого наследства.

«О нет», – подумала я.

– Это моя кузина Даниэль, – проворчала я. – Вы с ней, по-моему, одного возраста…

– Точно! Ее звали Даниэль.

– Она так же, как и я, одна из членов семьи.

– Так она исчезла, – заметил он. – Мы решили, что ее отправили в какую-то психушку.

– Нет, теперь она учится в школе-интернате, – возразила я, вдруг испытав желание защитить Дэни. Вряд ли я понимала, насколько трудной была ее школьная жизнь. – На самом деле она не такая уж сдвинутая.

Сигаретка уже наполовину прогорела, и практически неосознанно я подвинулась ближе к Крису и протянула руку. Он, улыбнувшись, вложил сигарету в мои пальцы.

– Затянись и немного задержи дыхание. Надо удерживать дым сколько сможешь.

Зажав самокрутку губами, я затянулась. Мне казалось, что я тут же закашляюсь, но все прошло нормально, и я так долго удерживала дыхание, что он засмеялся. Тогда я тоже рассмеялась, выпустив облачко дыма.

– Ты такая клевая. – Он взял мою руку и положил на свое бедро.

Его теплая рука мягко прижималась к моей ладони, порождая восхитительное чувство близости. Потом он опять рассмеялся.

– По-моему, я впервые произнес это слово, – признался он. – «Клевая». Дурацкое слово.

«Он уже под кайфом», – подумала я и сделала еще одну затяжку, желая испытать такие же, как у него, ощущения.

Забрав у меня сигарету, Крис затушил ее в пепельнице на краю стола.

– Для первого раза тебе достаточно, – сказал он. – Эта травка сильно действует.

– Но я ничего не чувствую, – возразила я.

– Догонишь через пару минут, – уверенно произнес он. – Иди ко мне. – Он крепко прижал меня к себе, и не успела я опомниться, как мы уже целовались. Я чувствовала, что этот поцелуй прошил меня до самых пяток. И оказался намного лучше моих представлений о поцелуях. Крис мягко положил меня на диван, и я подумала: «Я остановлю его, если он попытается перейти от поцелуев к другим действиям». Но он лишь слегка играл с моим языком, что мне ужасно понравилось, и не предпринимал никаких других попыток.

Не знаю от чего, от марихуаны или от поцелуев, но у меня началось легкое головокружение – приятное головокружение, – и я уже подумала, что могла бы целоваться целыми днями, когда с лестницы послышались звуки шагов.

– Мы собираемся сделать попкорн! – Голос Стейси доносился, казалось, из другого мира. – Вы тут не проголодались?

Крис прервал поцелуй. Он вернулся в сидячее положение, но продолжал смотреть на меня. Я так и не поняла, голубые у него глаза или серые. В любом случае они меня заворожили, и мне не хотелось отводить от них взгляд.

– Перекусим? – спросил он меня.

Честно говоря, я проголодалась. Он встал и потянул меня за собой, но голова моя вдруг закружилась так сильно, что я невольно припала к нему.

– Ого, подруга! – Он рассмеялся. – Да ты поплыла. В следующий раз тебе хватит одной затяжки.

Устроившись за кухонным столом, мы поедали сделанный в микроволновке попкорн и смеялись, хотя поводы для смеха остались вне моего осознания. Губы Стейси покраснели, а на подбородке появилась какая-то ссадина, и я подумала, что надо будет проверить, что стало с моим лицом, перед тем, как Расселл с отцом приедут за мной. Часы на микроволновке показывали без десяти четыре. А они будут здесь в половине пятого. Я почувствовала, как ко мне вернулось самообладание.

– Вам, парни, придется уйти до приезда моего папы, – заявила я.

– А когда он нагрянет? – спросил Крис.

– В половине пятого, – ответила я.

– Мы смоемся в четверть пятого, – пообещал Крис.

– Говори за себя, – бросил ему Брайан.

– Это его драндулет, – сконфуженно глянув на меня, пояснил Крис.

– Тебе проще встретить отца перед домом, – предложила Стейси. – Выйдешь минут за десять и отследишь их машину.

Меня расстроило, что Стейси не захотела поддержать меня, но я кивнула, глянув на часы. Прием он, вероятно, уже закончил, подумала я. И значит, они будут здесь не раньше чем через двадцать минут. То есть пока я в безопасности… хотя они могут заметить фургон Брайана на подъездной дороге. Придется мне встречать их на тротуаре и, как только сяду в машину, отвлечь разговором. Может, тогда они ничего не заметят.

Когда ваза с попкорном опустела, Брайан и Крис вышли в гостиную сменить кассету, а мы со Стейси тихо поболтали на кухне.

– Ну как, понравился он тебе? – спросила она.

– Он правда классный парень, – кивнув, признала я.

– И как далеко вы зашли? – спросила она.

– Только целовались, – прошептала я.

Внезапно на кухне появился Крис. Он смотрел скорее на Стейси, чем на меня.

– Там чернокожий парень спрашивает Молли, – сообщил он, и я резко побледнела.

– О боже! – Закрыв лицо руками, я лихорадочно придумывала выход из положения. Я могу сказать, что Крис – брат Стейси. Или ее кузен. Или еще кто-нибудь. Отведя ладони от лица, я заметила, что Крис и Стейси пристально смотрели на меня, ожидая моего решения. Попытавшись успокоиться, я вышла в гостиную. Брайан в углу склонился над магнитофоном, всем своим видом показывая, что ничего не замечает. На пороге стоял Расселл, без улыбки глядя на меня.

– Привет, Расселл! – воскликнула я неестественно высоким голосом, хватая свой рюкзак со стула в углу гостиной. Интересно, почувствовал ли он запах марихуаны? Я сейчас чувствовала лишь запах попкорна и надеялась, что он заглушил все остальные.

– Быстро вы добрались, – добавила я.

– Один пациент не смог сегодня приехать, – пояснил он. – А ты готова?

– Конечно! – Я продолжала говорить слишком громко, но никак не могла справиться с волнением. Дрожа как заяц, я закинула рюкзак на плечо.

– Где твои очки? – спросил он.

– Ой. – Пристроив рюкзак на колено, я расстегнула молнию, чувствуя, что мои руки вдруг стали большими и неуклюжими. Но мне удалось нормально вытащить очки из внутреннего кармана и водрузить их на нос. – Пока, Стейси! – крикнула я, оглянувшись через плечо, и бросилась к машине, обогнав Расселла. Я уже добежала до минивэна, когда он догнал меня и положил руку на дверцу, не давая мне открыть ее.

– Эти ребята слишком взрослые для тебя, – тихо произнес он.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь? – Ложь про брата или кузена Стейси застряла у меня в горле. Я не могла заставить себя соврать.

– Полагаю, очень хорошо понимаешь, – взволнованно возразил он, и его большие, как у кокер-спаниеля, глаза не смогли скрыть серьезной тревоги.

– Пожалуйста, Расселл, – взмолилась я. – Не выдавай меня.

Ничего не ответив, он открыл для меня дверцу, и я забралась на сиденье.

– Привет, пап, – сказала я, повернувшись к отцу. – Ты закончил пораньше.

– А ты приятно провела время? – спросил он.

– Угу. – Я отвернулась от него, опасаясь, как бы он не сумел прочесть по моему лицу, как именно я провела это время. Не пахнет ли от моей одежды дымом травки? Мои губы еще горели от поцелуев, и я пожалела, что не успела проверить, не выглядят ли они такими же красными и покусанными, как у Стейси. Фургон Брайана под навесом маячил перед нашими глазами, точно громадный красный флаг. На заднем окне красовалась какая-то ружейная подставка, а две популярные бамперные наклейки на дверце грузового отсека гласили: «Лучше сгореть, чем угаснуть!» и «Лучшая защита – «смит-вессон»!» Я ждала, что отец спросит, чей это фургон. Но всячески делала вид, что ничего не вижу.

Расселл повернул ключ зажигания, но мотор не завелся. Машина даже не чихнула, как пару дней раньше на нашей подъездной дорожке.

– О нет. – Расселл озабоченно глянул на приборную панель. – Не надо было выключать его.

Он сделал еще три безрезультатные попытки повернуть ключ, и я запаниковала.

– Может, еще разок попробовать? – предложила я, потянувшись к ключу, словно хотела сама попытаться завести машину. – Может, ты плохо его вставил? – добавила я.

Расселл бросил на меня выразительный взгляд, точно говоря: «Кто это у нас тут пытается пошутить?», и я, уронив руку на колени, поглубже вжалась в кресло.

– Мне придется воспользоваться телефоном твоей подруги, – заключил он.

24

В салоне стало слишком жарко, поэтому Расселл опустил подъемную платформу, выкатил коляску с отцом и, обогнув пикап Брайана, оставил папу в тенистой части навеса, отыскав свободное место на бетонной подушке между упавшими обломками крыши. Пока он занимался перевозкой отца, я быстро вернулась в дом Стейси и обнаружила, что оставшаяся троица, устроившись в гостиной, покуривает вторую самокрутку.

О боже!

– Потушите ее! – резко бросила я. – Помощник моего отца должен зайти сюда, чтобы позвонить по телефону.

– Что значит, помощник твоего отца? – спросил Брайан. – Твой отец что, особа королевских кровей?

– Он болен! – Стейси схватила у Криса сигарету и затушила ее в пепельнице на журнальном столике. – Вам, парни, лучше уйти. Выйдете через заднюю дверь.

– Нет! – воскликнула я. – Мой отец сидит под навесом. Он увидит, если они пойдут к пикапу.

– Тогда валите наверх! – Стейси унесла пепельницу на кухню, и едва парни удрали по лестнице наверх, как Расселл постучал по раме сломанной сетчатой двери.

Я открыла ему дверь.

– Телефон на кухне, – сообщила я, едва переводя дух.

Расселл проследовал за мной на кухню. Я знала, что он уловил запах марихуаны. Мог ли он не узнать его? Может, он не узнает, чем именно пахнет.

– Привет, мистер… – сказала Стейси. На столе стояла пустая пепельница.

– Эллис, – подсказала я.

– Мистер Эллис. – Она улыбнулась. – Жаль, что у вас возникли проблемы с машиной. Вам нужен телефонный справочник? – Стейси вела себя потрясающе. Никакой дрожи в голосе. Ни малейшей фальши в улыбке. Воплощенное хладнокровие. Усомниться в ее полнейшей невинности, возможно, позволяли лишь красные губы да ссадина на подбородке.

– Да, пожалуйста, телефонный справочник, – ответил Расселл.

Стейси уже достала с холодильника справочник и положила на стол перед ним.

Расселл начал листать страницы, а мы со Стейси обменялись взглядами – мой безумный, ее спокойный. Потом пальцы Расселла внезапно перестали листать справочник, и он взглянул на Стейси.

– Знаете, – сказал он, – у меня есть длинные провода для прикуривания. Если владелец того красного пикапа сможет дать мне прикурить, то я заведусь, и все будет в порядке.

Я застыла, видя, как пронзительный взгляд карих глаз Расселла устремился в почти черные глаза Стейси. Она мельком глянула на меня.

– Это пикап моего брата, – небрежно произнесла она. – Я позову его.

Она вышла в гостиную, и мы услышали, как она поднимается по лестнице.

– Ее брат? – спросил он.

Я понимала, что он не поверил ей. Я кивнула в ответ, но скорее мысленно, чем на самом деле. Сомневаюсь, что Расселл даже заметил.

– Пожалуй, я пойду к папе, ладно? – предложила я.

Мне отчаянно хотелось избавиться от его пытливого взгляда, и я быстро направилась в сторону гостиной.

– Молли, – выразительно произнес Расселл, и я, повернувшись, взглянула на него.

Он кивнул головой в сторону лестницы.

– Эта бедовая девочка нарывается на неприятности, – тихо произнес он.

Я не знала, что ему ответить. Миновав гостиную, я спустилась с крыльца и прошла под навес. Сидевший в коляске папа с улыбкой взглянул на меня.

– Ну, как там Расселл, дозвонился кому-нибудь? – спросил он.

Сбоку под навесом стоял пустой контейнер переносного холодильника, и я подтащила его к коляске отца, отбросив для расчистки места кусок доски, свалившейся с потолка.

– Мне надо рассказать тебе кое-что, – быстро сказала я, присев на крышку холодильника. – К Стейси в гости зашли два парня. Этот пикап принадлежит одному из них, Брайану. Стейси только что сказала Расселлу, что он ее брат, но это неправда. Я не знала, что они придут. Честное слово, я не…

– Спасибо, что рассказала мне, – прервал меня папа, и тут мы услышали, как хлопнула задняя дверь. – Надеюсь, что провода у Расселла достаточно длинны, – добавил он.

У меня защипало глаза. И это все, что он мог сказать? Я не испытала ни малейшего облегчения, только обострившееся чувство своей вины.

Крис и Брайан зашли под навес, и я встала с контейнера. От смущения я не знала куда деть глаза, то ли на парней смотреть, то ли на отца, то ли вообще в сторону. Брайан сразу прошел к пикапу и поднял капот, а Крис остановился около коляски и протянул руку.

– Здравствуйте, сэр, – сказал он, и, несмотря на все что случилось за последние пятнадцать минут, я, в сущности, едва не разлилась лужей любви к нему прямо по бетонной подушке.

Отец взглянул на него с непроницаемым выражением.

– Я не могу пожать вам руку, – вежливо ответил он, – но рад с вами познакомиться. Я – отец Молли, меня зовут Грэхем. А вас, позвольте…?

– Крис Тернер. – Крис неловко опустил руку.

Расселл, выйдя из передней двери, уже направился к навесу, позвякивая ключами от нашей машины.

– Док, Брайан сможет дать нам прикурить, – сообщил он моему отцу. Он называл папу «Доком» или «Доктором» только в тех случаях, когда хотел подчеркнуть перед кем-то почтительное отношение к отцу. Это всегда срабатывало.

– Отлично, – откликнулся папа.

Расселл удалился в сторону минивэна, а мой отец вновь взглянул на Криса.

– Вы, Крис, видимо, учитесь в средней школе Оуэна? [25] – спросил он.

– Да, сэр.

– Выпускной класс, как я догадываюсь?

– Да, сэр.

– Я знаком с членами вашего совета, – сообщил папа, – а также с принципалом и его заместителем. Отлично знаком. У них там прекрасный персонал.

Под воздействием услышанного лицо Криса начисто лишилось румянца.

– Серьезно? – чисто риторически спросил он.

– Угу, – отозвался папа, и я поняла, что смысл его разговора с Крисом лежал далеко за пределами сказанного. Интересно, подумала я, могли ли члены совета и школьное начальство сообщить о Крисе нечто такое, что вызвало бы его замешательство.

– Крис, помоги-ка мне, – крикнул Брайан, и я заметила, с каким облегчением Крис воспользовался предлогом необходимости помочь Брайану и Расселлу с проводами для прикуривания.

* * *

Едва машина завелась, Расселл включил кондиционер, чтобы охладить салон. Чуть позже он уже катил коляску с отцом к нашему пандусу, а я плелась рядом с ними.

– Спасибо за помощь, – сказал Расселл Брайану, небрежно махнувшему в ответ.

– Погоди минутку, Расс, – попросил папа, когда мы подъехали к пандусу, и добавил, взглянув на Криса: – Ей только четырнадцать, Крис. Вы помните себя в этом возрасте?

– Да, сэр.

– Чего вам хотелось в четырнадцать лет? – спросил папа.

– Па-па, – смущенно взмолилась я.

Мне хотелось, чтобы мы скорее сели в машину и уехали, не продлевая мучений этой случайной встречи.

– Я был уже достаточно взрослым, чтобы самому выбирать друзей, – ответил Крис, и папа стрельнул в него взглядом.

– Поосторожней, дружок, – тихо предупредил он, и Крис, казалось, слегка отшатнулся.

Папа кивнул в сторону пандуса, и Расселл завез его в салон. Я взглянула на Криса. Не уверена, удалось ли мне выразить ему молчаливое извинение, как я надеялась, но он улыбнулся, явно дав понять, что запугивания отца не способны положить конец нашему знакомству.

Не могу припомнить другого случая, когда я нервничала в присутствии отца. Пока машина везла нас обратно в Моррисон-ридж, на душе у меня скребли кошки, а молчание в салоне казалось таким гнетущим, что я с трудом могла дышать. Мне хотелось услышать от отца хоть что-нибудь. Хотелось, чтобы он накричал на меня – как поступила бы мама, – отругал, и мы покончили бы с этой историей, но это был не его стиль. Отвернувшись от Расселла, я упорно пялилась в окно, щеки у меня горели, и я все раздумывала, кто же нарушит это молчание. Уж точно не я.

Минут через десять папа наконец заговорил.

– Итак, Молли, – раздался за моей спиной его голос, – скажи мне, как ты поступила бы, если бы тебя опять позвали в гости.

О господи. Неужели он не мог прочитать мне нотацию как нормальный отец?

– Не знаю, – ответила я.

– Нет, должна знать.

– Я попросила бы Стейси не приглашать больше этих ребят, – помедлив, ответила я.

– На редкость неубедительное вранье, – оценил отец.

Я продолжала неотрывно смотреть в боковое окно на возвышающиеся вдали горы.

– Я не понимаю, каких предложений ты ждешь от меня, – в итоге проворчала я.

– Мне не нужно, чтобы ты угадывала то, что я хочу услышать, мне действительно важно знать, что ты предпочла бы изменить в сегодняшней истории.

Я подумала об этом. О том, как славно Крис вел себя со мной. Как он позволил себе всего лишь поцелуи. И как мне понравилось целоваться.

– По правде? – спросила я.

– Естественно.

– Я предпочла бы, чтобы Расселл не приехал раньше времени, и чтобы машина завелась нормально.

Папа рассмеялся. Он просто откровенно хохотал, и я осторожно улыбнулась. Мельком глянув на Расселла, я заметила, что его взгляд с неизменной сосредоточенностью устремлен на дорогу.

– Ах, Молл, я обожаю твою честность, – отсмеявшись, признался папа. – Однако в следующий раз ты поедешь к Стейси только в том случае, если мама или я договоримся с ее матерью о том, чтобы в доме находился кто-то из взрослых.

– Ладно, – сразу согласилась я.

Я поняла, что легко отделалась, а с облегчением всплыли и воспоминания о том, как мы с Крисом лежали рядом на диване и целовались, как его губы прижимались к моим, а его язык проникал в мой рот.

Я не могла дождаться нашей новой встречи.

25

Сан-Диего

С нашего телефонного разговора с Сиенной прошло две недели, а я все думала о ней раз по десять на дню. Успокоилась ли она, приняв решение оставить себе ребенка? Я надеялась, что она сделала правильный выбор. Мы ведь едва знакомы – в общем, фактически я совсем ее не знала, – и тем не менее переживала за нее.

– Хотелось бы мне все-таки поговорить с ней, – заметила я Эйдену однажды за завтраком.

– Уж не хочешь ли ты, чтобы нас вычеркнули из листа ожидания? – удивленно взглянув на меня, спросил он. – Ты же знаешь, что нам запрещено пытаться повлиять на решение матери.

– Нет, я вовсе не хочу влиять на ее решение, – возразила я, вяло добавив ложку черники в йогурт. С тех пор как Зоуи сообщила нам, что Сиенна передумала, я почти лишилась аппетита. – Мне просто хотелось объяснить ей, что мы не сердимся, не держим никаких обид, что, в общем, все в порядке. Короче, не хотелось бы, чтобы она испытывала какую-то вину из-за того, что передумала.

Эйден добавил себе в гранолу кусочки банана.

– Ты придаешь этому чересчур большое значение, – заметил он, положив нож на стол, и, снисходительно улыбнувшись, добавил: – Ты же говорила с ней по телефону, причем половину этого разговора она думала, что общается с другой женщиной.

Я невольно улыбнулась. Он прав. Я чересчур увлеклась.

– Она и думать о тебе забыла, – продолжил Эйден. – Так почему же ты еще думаешь о ней? – Он поднес ко рту ложку гранолы, но, не коснувшись ею губ, ободряюще произнес: – Найдется другой ребенок, видимо, этой малышке не суждено было попасть к нам.

Я вспомнила, что Сиенна живет с матерью и младшим братом и к тому же на школьных курсах общается с подругами, попавшими в такое же сложное положение.

– Надеюсь, – добавила я, – что ей готовы оказать всяческую поддержку, только и всего.

– Это уже не наши трудности. – Он сделал глоток кофе. – Забудь об этом.

Я подняла руки в знак капитуляции.

– Ладно, – согласилась я.

Эйден прав. Я разговаривала с Сиенной каких-то несчастных десять минут. Чего ради мне так беспокоиться о ней?

* * *

До выхода на работу у меня еще оставалось полчаса, поэтому я налила себе вторую чашку кофе и отнесла ее на свой письменный стол, чтобы, попивая кофе, заодно проверить почту. Я просматривала список отправителей сообщений, пока не наткнулась на «DanielleK422». Задумчиво посмотрев на этот адрес, я все-таки открыла послание.

«Амалия опять в больнице. Такие слухи дошли до моей матери. Подозреваю, что она серьезно больна. Подхватила какую-то инфекцию во время операций на сломанной ноге, и врачи не смогли вылечить ее. Просто передаю эти сведения, на случай если тебе интересно. Чмоки, Дэни».

Я перечитала ее письмо дважды. Мне искренне жаль, что Амалия так разболелась. Я попыталась представить, как она, лежа на больничной койке, преодолевает болезнь и выздоравливает, но ее лицо вспоминалось расплывчато. Открыв вкладку «Гугла», я набрала в поисковой строке имя Амалии. Я уже пыталась найти ее раньше – искала фотографии Амалии, но мне ни разу не удавалось найти их. Не представляю, почему я надеялась увидеть ее фотографию в Интернете, но тем не менее помимо собственной воли упорно занималась поиском. Экран заполнился множеством фотографий, и я начала просматривать их, выискивая ее. На сей раз поиск удался, хотя мне пришлось увеличить снимок, чтобы убедиться в реальности найденного. Я едва смогла узнать ее. Ей сейчас, должно быть, всего около шестидесяти, но ее волосы, по-прежнему длинные и густые, побелели как снег. Все такая же стройная, в фиолетовой свободной блузке. Волосы ее, может, и изменились, зато стиль одежды остался прежним. Она улыбалась, стоя рядом с картиной на мольберте, и когда я, щелкнув по этой страничке, открыла ее, то увидела, что эта фотография из статьи о художественной студии в Эшвилле, где преподавала Амалия.

Я уже опаздывала на первую утреннюю встречу, но меня это не волновало. Я не могла оторвать глаз от лица Амалии.

Бывали месяцы… может, даже годы, когда я ни разу не вспоминала об Амалии. Она была не виновата в том, что случилось, хотя мне так и не удалось простить ее реакцию на случившееся. Я знаю, что через несколько лет она пыталась связаться со мной через Дэни, так же как Нора, но моя кузина держала мой адрес в тайне. И я благодарна ей за это. Давным-давно я навсегда вычеркнула из своей жизни Моррисон-ридж.

И однако я напряженно вглядывалась в фотографию Амалии. Я коснулась собственного лица. Своих щек, губ. Заметила некоторое сходство, но, конечно, его мало. Я всегда считалась дочерью своего отца. И тем не менее нельзя отрицать, что женщина на экране родила меня.

Я позвоню ей.

«Впрочем, не сейчас, – подумала я, закрывая компьютер. – Я позвоню ей. Только не сегодня».

26

Моррисон-ридж

На следующий день после знакомства с Крисом в доме Стейси я заехала на велосипеде на лужайку перед домом Амалии и увидела, что она загружает в багажник своей машины корзину с уборочными принадлежностями. Мы сговорились перенести наше занятие на этой неделе на вторник – то есть на сегодня, – поскольку в среду у нее появились какие-то неотложные дела, однако сейчас она стояла передо мной в шортах и футболке вместо танцевального наряда и с удивлением взирала на меня.

– О, Молли! – воскликнула она. – Боже мой, малышка, я совершенно забыла, что мы перенесли наше занятие на сегодня! А мне подоспел черед убираться в доме Клаудии и Джима.

Я остановилась вместе с велосипедом возле пня, вырезанного в форме стула. Крылышки стрекозы, усевшейся на край корзинки моего велосипеда, мелко подрагивали. Я разочарованно вздохнула.

Я так надеялась провести время с Амалией. Подальше от дома. От дома, где все, огорченные вчерашним происшествием у Стейси, казалось, только и делают, что пристально смотрят на меня, в какую бы комнату я ни вошла. Хотя я сознавала, что ни папа, ни Расселл ничего не рассказали матери. Иначе она не преминула бы прочитать мне нотацию.

А я не могла думать ни о чем другом. Меньше суток прошло с тех пор, как я познакомилась с Крисом, и с тех пор я невольно думала только о нем. Взгляды «Нью Кидс» и Джонни Деппа преследовали меня, молчаливо укоряя в том, что я так быстро охладела к ним. Вчера вечером, сидя в своей комнате, я буквально вздрагивала всякий раз, когда раздавался телефонный звонок, надеясь, что это Крис или хотя бы Стейси, но за весь вечер никто мне так и не позвонил, а когда я сама около десяти вечера попыталась дозвониться до Стейси, у них никто не подошел к телефону. Мне необходимо было поговорить с ней, узнать, что случилось после моего отъезда. Я опасалась, не сработала ли попытка отца напугать Криса.

– Может, хочешь пойти со мной? – вдруг спросила Амалия. – Не лучшая забава, конечно, но мы могли бы поболтать, пока я убираю.

– Я могу помочь тебе, – заявила я, спрыгнув с велосипеда и поставив его возле резного пня.

– Тогда залезай в машину, – предложила она, и я, устроившись на пассажирском кресле, направила отверстие кондиционера в свою сторону.

– Итак, – сказала Амалия, повернув на кольцевую дорогу Моррисон-риджа, – полагаю, за приглашение на летний праздник мне нужно благодарить тебя.

– Вот здорово! – воскликнула я. – Неужели бабуля оставила тебе записку?

– Зашла лично, – уточнила Амалия. – Чопорная, как обычно, но донесла до моего сведения, что не может ни в чем отказать тебе. – Она с улыбкой глянула на меня. – Спасибо. – Протянув руку, она мягко провела по моей щеке пальцами. – Мне действительно хочется побывать на празднике. Моррисон-ридж уже давно стал и моим домом.

– По-моему, мои родственники относятся к тебе совершенно несправедливо, – сердито заявила я.

– Это не важно. – Она пожала плечами. – Важно то, что я живу рядом с тобой.

– Но ты ведь не сделала ничего плохого, так же как и папа, – сказала я. Она хранила молчание, и я, испугавшись, что она опять сменит тему, как неделю назад во время нашего танцевального занятия, не дав ей такой возможности, быстро продолжила: – Я ничего на самом деле не знаю о том, как ты появилась со мной здесь, даже не знаю, были ли вы с папой женаты, когда я родилась.

Амалия улыбнулась.

– Ты не спрашивала, и мы решили подождать до тех пор, пока ты подрастешь и сможешь лучше переварить эту весьма тоскливую информацию.

Мы проезжали мимо дома бабули, и на мгновение между кронами деревьев промелькнула вышка канатной дороги. Хотя мне показалось, что со времени нашего спуска прошла не пара дней, а пара месяцев. Видимо, придется придумывать другое приключение, способное порадовать отца. И лучше бы не такое трудоемкое. Я боялась, что вчерашний день все испортил – проблемы с машиной и проблемы со мной погубили все радости того потрясающего спуска, которые, возможно, испытал отец.

Когда мы оставили позади канатную дорогу, я повернулась к Амалии.

– А ты вообще думала оставить меня себе? – спросила я.

– У меня не слишком хорошие материнские задатки, Молли, – помолчав, призналась она.

У меня защемило в груди. Множество женщин имеют паршивые материнские задатки, но все-таки живут со своими детьми. Неужели она настолько боялась ответственности, что смогла отказаться от меня? Каким-то образом ее забывчивость о нашем танцевальном занятии согласовывалась с тем, что она передала меня на попечение отца. Должно быть, поступив так, она испытала облегчение.

Я почувствовала, как она мельком глянула на меня.

– Я очень сильно любила тебя, – заверила она меня, – но подумала, что для тебя лучше всего жить с отцом и с Норой, чем с матерью-одиночкой… причем ненадежной, слегка психованной матерью-одиночкой. – Она пожала плечами. Улыбнулась. – Зато Нора оказалась прекрасной в этой роли, правда? Она ставила твои потребности превыше всего, именно на это я и надеялась. Я уверена, что она с трудом смирилась с соседством бывшей любовницы ее мужа.

Слово «любовница» покоробило меня. Мне не хотелось представлять отца в роли любовника, однако в последнее время, казалось, жизнь заставляла меня думать об этом, хотелось мне того или нет.

Амалия свернула на дорожку, ведущую к дому тети Клаудии и дяди Джима.

– Нора, возможно, не воплощенная сердечность, но она очень практична и, увидев тебя, приняла как родную. Разве ты не понимаешь, что в итоге тебе очень повезло, у тебя появились замечательные родители.

– Еще как повезло, – кивнув, подхватила я, – ведь меня любят трое родителей.

Однако легкая душевная боль пока не собиралась покидать меня.

* * *

Из пяти семейных домов Моррисон-риджа самым захудалым выглядел дом тети Клаудии и дяди Джима. Подозреваю, однако, что, когда его построили, он смотрелся вполне прилично. Двухэтажное здание серовато-коричневого цвета на черном цоколе, хотя его и разглядеть-то было трудно, потому что вокруг него вечно громоздились три старые легковые машины и один обшарпанный пикап, да вдобавок одна стена обросла густым кустарником, а длинные плети плюща почти полностью скрывали крыльцо.

Сколько же я уже не заходила к ним в гости? Я попыталась вспомнить. На тринадцатилетие Дэни устроили большую вечеринку, должно быть, тогда-то я и была у них последний раз. Тогда она еще выглядела обычной девочкой, с такими же, как у меня, скучными каштановыми волосами и свежим лицом, не тронутым косметикой. С того вечера мне запомнилось лишь то, что тетя Клаудия предложила Дэни поделиться со мной новым ювелирным набором юного умельца, и, вместо того чтобы дать мне поиграть с ним, Дэни спустила весь бисер и проволочки в туалет. Я правда терпеть ее не могла. Мама однажды сказала мне, что мы полюбим друг друга, став старше, но я даже не представляла, что такое вообще может случиться.

Едва мы с Амалией вступили в дом, как я мгновенно вспомнила присущий ему запах. Так больше не пахло нигде. Он напоминал мне ароматы свежеиспеченного хлеба, теплого, на дрожжах.

– Бродит пиво Джима, – сказала Амалия. – Теперь этим запахом пропитался весь дом.

– Вроде бы приятный запах, – нерешительно произнесла я. Настораживал только странный кисловатый оттенок.

– В малых дозах, безусловно, – заметила она, поставив корзинку с уборочным хозяйством на кухонный стол. – По крайней мере скрывает запах курева. Хотя ко времени окончания уборки в этом доме я думаю лишь о том, как бы поскорее принять душ и смыть этот запах с волос.

– Тише, – прошептала я, испугавшись, что кто-то может быть дома.

– О, никого нет. – Амалия открыла шкафчик под раковиной и вытащила бутылку средства для мытья посуды. – Джим отправился вывозить мусор, Клаудия сегодня строчит круги или что-то в этом роде, а вот у Дэни – не помню, но тоже какие-то дела.

– Вероятно, в торговом центре, надо же ей обновлять свой черный гардероб.

– Не стоит относиться к ней так сурово, – заметила Амалия и, пустив струю воды, выдавила немного геля на раковину. – Когда я появилась с тобой в Моррисон-ридже, она переживала больше всех. За исключением Норы, разумеется.

– Дэни переживала? Почему? Она же тогда была совсем ребенком.

– Твой отец души в ней не чаял, вот почему, – пояснила Амалия и отрегулировала температуру, держа пальцы под струей воды. – Она жила словно маленькая принцесса, а потом появилась ты и полностью завладела его вниманием. Ей вполне можно посочувствовать.

Это удивило меня, хотя, вспомнив их общение, я осознала, что мой отец всегда относился к Дэни с особой сердечностью. Если кто-то из родственников высмеивал ее боевую раскраску или странности поведения, он всегда защищал ее, говоря что-то типа того, что «она испытывает свои крылышки».

Впрочем, дом Дэни выглядел жутко грязным, по крайней мере, если оценивать состояние кухни и ту часть гостиной, что я уже видела. В нашем доме всегда было «прибрано», как могла бы сказать Нора.

– Я могу убраться в домах Бесс – твоей бабушки – или Тревора с Тони часа за два. – Амалия закрыла кран и вытерла руки посудным полотенцем. – А на этот бардак уходит минимум четыре. Тони держит дом в приличном состоянии, и там у меня не так много работы, но Клаудия… взгляни, какая здесь грязь. И поверь мне, специально оставлена для меня.

– Что значит, специально для тебя?

– Клаудия обожала Нору, поэтому, когда появилась я… в общем, она возражала против того, чтобы я жила в Моррисон-ридже. Она считала меня разлучницей, разрушительницей семейных гнезд. – Она с улыбкой взглянула на меня. – Но я никогда не поступлю так с Норой. – Она отодвинула один из стульев от кухонного стола. – Может, ты посидишь здесь, пока я работаю, составишь мне компанию? – предложила она.

– Хочешь, я приберусь в одной из комнат? – предложила я.

– Нет, Молли, не надо мне помогать. Еще ладно, если бы мне платили, тогда я могла бы поделиться с тобой, но мне не платят, поэтому я лучше управлюсь сама. Можешь включить радио и потанцевать. Или просто поболтай со мной.

Я устроилась на стуле, поставив локти на стол.

– А почему ты сказала, что тебе не платят? – Я всегда считала, что Амалия как раз зарабатывала уборкой домов.

– Ну, плата, во всяком случае, не подразумевает денег, – сказала она, натягивая желтые резиновые перчатки и начиная мыть оставленную в раковине посуду. – Зато я получаю жилье, а это важно, так что мне грех жаловаться.

– Но… на что же ты покупаешь еду и одежду или другие нужные вещи? – Я подумала о ее длинных волосах, всегда пахнувших жимолостью. – На что же ты покупаешь шампунь и тому подобное?

Я не могу сказать, задержалась ли она с ответом, поскольку усиленно оттирала сковородку, или ей просто не хотелось говорить мне.

– Твой отец, – наконец сказала она. – Он каждый месяц дает мне деньги. Не много, но достаточно.

– А мама знает? – практически шепотом спросила я.

– О конечно! – Она сполоснула сковородку под краном. – Он не стал бы втихаря делать ничего подобного.

– Да уж, семейка у меня просто чокнутая, – покачав головой, со смехом сказала я.

– Пожалуйста, не говори так, – попросила она, поставив сковородку на сушилку. – Терпеть не могу это отвратительное словечко.

– Чокнутая? – Я не поняла, какое из слов ей не понравилось: «чокнутая» или «семейка».

– Да. Ненавижу это определение. – Ее плечи ссутулились. Чуть погодя она взглянула на меня. – Ты рада, что поедешь в книжный тур? – спросила она, как обычно резко меняя направление разговора.

– Конечно, – ответила я, с удовольствием переходя на новую тему.

Я вспомнила, что Амалия когда-то преподавала танцы в психиатрической больнице, где работал папа. Наверное, с тех пор она так остро воспринимает слово «чокнутый».

– Еще у нас будут брать пару интервью для радиопередач, – сообщила я. – Правда здорово? Сегодня утром звонил папин издатель, дал нам адреса городских радиостанций в Шарлотте и Роли. Хотя издатель, видимо, забыл о папиных физических сложностях, поэтому пару часов вопрос оставался открытым, пока он не подтвердил, что доступ в эти студии вполне удобен.

– Действительно, здорово, – согласилась Амалия.

– Но я все-таки волнуюсь, – призналась я. – Мне хочется поехать в этот тур, чтобы по-настоящему помочь папе.

Этот тур мог стать очередной возможностью показать моему отцу, как высоко его ценят, и мне хотелось, чтобы он счастливо провел это время.

Амалия сняла перчатки и, оставив их на краю сушилки, улыбнулась.

– Боже, малышка, как я люблю тебя, – сказала она. – Ты очень хорошая дочь, Молли.

Опустив глаза, я грустно уставилась на свои руки. Я совсем не чувствовала себя хорошей дочерью. Этому книжному туру мешал один гигантский минус, и я с тревогой подумала еще об одной важной проблеме: если Крису хватит смелости позвонить мне после вчерашней истории, то он не застанет меня дома.

Амалия взяла губку и начала протирать стол.

– Кстати, – сказала она, не глядя на меня, – говорят, у тебя появился какой-то парень.

Я изумленно открыла рот. Откуда она узнала, что как раз сейчас я думала о нем? К тому же мне не верилось, что папа уже все рассказал ей. Прошло меньше суток с той злосчастной поломки машины у дома Стейси. Разве он мог успеть поговорить с ней?

– Неужели папа и правда разъярился? – спросила я.

– Когда это ты видела его разъяренным? – Она удивленно глянула на меня.

– Ты поняла, что я имею в виду, – проворчала я.

– Скорее уж он встревожился, – предположила она, что звучало не так уж страшно. – Так каков же он из себя? – спросила Амалия. – Твой новый парень?

– Клевый, – сказала я, чувствуя, что краснею, но улыбнулась помимо воли. – И очень воспитанный и добродушный.

– Сексуальный? – Амалия мельком глянула на меня.

– Амалия! – Мои щеки запылали. – Откуда мне знать! Но наверное, да. Он похож на Джона Бон Джови. Ты видела этого певца?

– Разумеется. – Она передвинула тостер и протерла столешницу под ним.

– Но, я думаю, папа все испортил, устроив ему допрос с пристрастием. Его расстроило, что Крис на три года старше меня.

– Его следовало бы штрафануть за такое пристрастие, – рассмеявшись, заметила Амалия.

Как же я могла забыть, что он познакомился с Амалией, будучи на девять лет старше ее.

– Точно! – радостно воскликнула я. – Он повел себя как лицемер! – Я вдруг почувствовала, что мы с Амалией оказались в одной команде, и спросила: – А кстати, в моем возрасте ты уже дружила с парнем?

Амалия охнула и, рассмеявшись, заявила:

– Не стоит углубляться в столь давние воспоминания! – Она повернулась ко мне, и я заметила, как вдруг покраснело ее лицо. – Знаешь, детка, чем ты можешь оказать мне огромную помощь? – спросила она. – Ты могла бы разобраться в гостиной. Принеси мне всю грязную посуду и выкинь крупный мусор, чтобы я могла быстрее начать вытирать пыль и пылесосить. Ладно?

– Конечно, – сказала я, нехотя поднимаясь из-за стола, и мне стало понятно, что это означает окончание любых наших сегодняшних серьезных разговоров.

27

Вечером следующего дня я сидела на диване-качалке, стоявшей на веранде, и читала одолженный мне Стейси роман «Навсегда». Какое откровение! Книга пробудила во мне желание быть с Крисом в самом безнравственном смысле. Мне вновь захотелось его поцелуев. Захотелось, чтобы у нас с ним возникла такая же страстная любовь, как у Кэтрин с Майклом в этом романе. Мне не понравилось только, что Майкл называет свой пенис Ральфом [26]. Я очень надеялась, что Крис не использует никаких прозвищ для этого или использует не такое идиотское.

Завтра мы с папой и Расселлом отправляемся в книжный тур. Это означало конец надеждам увидеться или поговорить с Крисом. Правда, он еще не пытался связаться со мной, но, пока я жила дома, оставалась, во всяком случае, надежда, что он позвонит.

Я увлеченно читала «Навсегда», когда услышала шум подъезжавшей к нашему дому машины. Из-за растущих вокруг деревьев мы всегда слышали шум машины до того, как видели ее, и я принялась выглядывать за деревьями, кто же мог к нам приехать. Через минуту на нашу подъездную дорогу свернула зеленая малолитражка Дэни.

Я напряглась. Хотя Амалия и рассказала мне о том, что до моего появления здесь папа считал ее своей маленькой принцессой, но я невзлюбила ее еще больше, увидев, какой беспорядок они специально оставляют в доме перед уборкой Амалии. Дэни оставила в своей комнате больше всего грязи, разбросала по всему полу кучу одежды, а на комоде громоздились стопки тарелок с засохшими остатками еды.

Дэни припарковала машину около веранды. Она вылезла, открыла заднюю дверцу и достала с заднего сиденья стопку противней для выпечки, которые мама просила тетю Клаудию одолжить ей. Они понадобятся ей для приготовления закусок к Летнему празднику.

Я встала, положив «Навсегда» задней обложкой кверху в уголке дивана. Мне не хотелось, чтобы Дэни увидела, какую именно книжку я читала.

– Привет, – сказала я, увидев, как она поднимается по ступеням. – Может, нужна помощь?

В полном молчании, войдя на веранду, она остановилась и посмотрела на меня, держа в руках противни, точно стопку огромных книг. Глаза скрывались за черными очками, и, когда она передвинула очки на голову, стала сразу видна вся ее черная боевая раскраска.

– Ну и что за шашни ты там завела с Крисом Тернером? – спросила Дэни.

Вот черт! Откуда, интересно, она узнала? Однако меня взволновало, что моего краткого знакомства с Крисом оказалось достаточно для возникновения слухов.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – ответила я.

– Не строй из себя святую невинность. Я знаю, что у вас с ним было романтическое свидание.

– Откуда это ты знаешь?

– Он сам сказал мне. Я встретила его в торговом центре.

Мне ужасно не понравилось то, что он рассказал ей. Ужасно не понравилось!

– И что же он рассказал тебе? – как можно спокойнее спросила я.

– Вряд ли тебе понравится, – перехватив подносы поудобнее, сказала она.

Чувствуя, как вспыхнули мои щеки, я вернулась к диванной качалке и села на нее.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Она опустилась рядом со мной на одно из кресел-качалок, положив противни себе на колени.

– Послушай, Молли, – сказала она, – Крис бегает за каждой юбкой, поэтому лучше не западай на него. Он не считает тебя особой конфеткой, поняла? Мне не хочется, чтобы ты потом страдала.

Я попыталась рассмеяться, но смех, по-моему, получился полузадушенный.

– Ах, боже мой! – воскликнула я. – Впервые за всю мою жизнь ты надумала предостеречь меня.

– Брось иронизировать, – сказала она, серьезно взглянув на меня своими голубыми глазами. – Мы же кузины. Как бы мы ни ругались сейчас, нам надо заботиться друг о друге, поэтому я и предупредила тебя. – Она говорила так искренне, что я почти поверила ей. – Общение с ним сулит тебе одни неприятности, – продолжила она. – У него перед тобой масса преимуществ, и он знает, что ты еще совсем невинный ребенок.

– Благодарю, но я сама позабочусь о себе, – ответила я.

«А благодаря «Навсегда», – подумала я, – я уже далеко не так невинна, как раньше».

Дэни вздохнула и поднялась с кресла.

– На заднем сиденье в моей машине стоит холодильная сумка, – сказала она. – Нора просила одолжить ее. Сможешь принести?

Я потопала вниз по ступенькам, мои щеки все еще смущенно пламенели от мыслей о том, что Крис разговаривал с ней обо мне. Неужели он высмеял мои поцелуи, или мою плоскую грудь, или то, как быстро я забалдела от двух затяжек, или… еще что-то? Вытащив сумку из машины, я поднялась на веранду, вошла в дом, где в нос мне мгновенно шибанул запах вони, и я поняла, что с папой случилась авария.

Даниэль уже сгрузила подносы на кухонный стол и стояла, зажав рот руками, словно ее тошнило.

– О боже, – проворчала она, – надо скорей убираться отсюда.

Она пронеслась мимо меня в гостиную и выскочила из дома через переднюю дверь, а мне стало неловко за отца. Последнее время это стало случаться с ним чаще, по крайней мере раз в месяц, причем, на мой взгляд, ни с того ни с сего. Я слышала, как мама и Расселл разговаривают с ним в спальне.

Я тоже вышла из дома на веранду, где Дэни усиленно дышала свежим воздухом. Она посмотрела на меня.

– Фу, какая гадость!

– Это не его вина.

Она глянула в сторону двери.

– Его жизнь стала полным дерьмом.

– Ничего подобного, – возмутилась я. – Ты не имеешь никакого права так говорить.

– Но он попал в жуткую ловушку, – заметила она. – Должно быть, теперь жизнь кажется ему совершенно никчемной.

– Никчемной? – воскликнула я, так разозлившись, что мои руки невольно сжались в кулаки. – Да его жизнь в сотню раз более… – Я запнулась, подыскивая слово, противоположное ее «никчемности». – Более ценная, чем жизнь твоего отца. Мой отец каждый божий день помогает людям. А что хорошего делает твой отец? Либо возит всякую рухлядь, либо бездельничает, убивая себя куревом, либо варит свое пиво, что невероятно глупо и… к тому же оно воняет!

Она смерила меня пристальным взглядом.

– Ну надо же, ты превращаешься в зубастую стервочку. – Она противно хихикнула и показала в сторону двери. – И ты еще говоришь, что пиво моего отца воняет?

В приступе дикой ненависти, какой я не испытывала ни разу в жизни, я набросилась на нее, повалила на пол и, усевшись сверху, заехала кулаком в лицо. Едва костяшки моих пальцев коснулись ее щеки, я мгновенно осознала, что совсем потеряла голову. Она взвыла от боли, и этот стон резко вернул меня в реальный мир. Господи, что же я наделала?

Быстро вскочив на ноги, я сцепила руки за спиной, внезапно испугавшись вспышки собственного гнева. Дэни медленно приподнялась, все еще сидя на полу и держась рукой за свою покрасневшую щеку, в ее глазах блестели слезы.

– Ты избалованная чокнутая стервочка! – крикнула она. – Ты и живешь-то здесь на птичьих правах. Ты и вся твоя извращенная семейка. Тете Норе следовало отказаться, когда твоя шлюха-мать подбросила тебя сюда. Нам всем было бы лучше без вас двоих.

– Она не подбрасывала меня, – возразила я, – а предложила им позаботиться обо мне. Мама не могла иметь детей, и…

– Предложила? – Дэни рассмеялась.

Все еще держась рукой за щеку, она пару раз открыла и закрыла рот, видимо, проверяя, велик ли ущерб от моего удара. На ее скуле уже расплывался синяк.

– Кто рассказал тебе такую сказочку? – спросила она.

Я поняла, что в моих сведениях что-то не так. Очевидно, отец поведал мне несколько приукрашенную, но все-таки близкую к правде историю.

– Это вовсе не сказочка, – возразила я, потирая руку, которой ударила ее. Костяшки пальцев противно зудели. – Амалия не могла хорошо позаботиться о младенце, поэтому она принесла меня моему отцу, и тогда…

– Ты была не младенцем, – ухватившись за подлокотник кресла, Дэни медленно поднялась на ноги, а я отступила подальше от нее. – Тебе уже было два года.

– Нет, я была младенцем, – упрямо повторила я.

– Нет, тебе было два года. – Она отряхнула сзади свои черные джинсы. – Мне лучше знать, – запальчиво заявила она. – Мне уже было пять лет, и я помню, как все говорили, что мы с тобой будем вместе играть, а я только возмущенно закатывала глаза, потому что тебе, малявке, было всего два года. Амалию сюда притащил социальный работник, и они оставили тебя на попечение дяде Грэхему и бедной тете Норе. Ей пришлось согласиться взять тебя, чтобы удержать дядю Грэхема. Скорей всего, ты даже не его дочь.

Образ Амалии, стоявшей на пороге со мной на руках – с крошечным младенцем, завернутым в одеяльце, – и представлявшей меня моему отцу, начал разваливаться.

Дэни прислонилась к перилам веранды.

– Ты была вся в болячках, – продолжила она. – Какая-то соседка Амалии нажаловалась на нее из-за такой запущенности. Она совсем спятила. Ты знаешь, что она лечилась в дурдоме, где работал твой отец, и только потом ее якобы наняли так называемой учительницей танцев, поняла? Никто не хотел, чтобы она жила здесь, но дядя Грэхем настаивал, а он всегда добивался того, что хотел.

Она опять глянула в сторону дома, где, по моим представлениям, мама с Расселлом переодевали отца в чистую одежду. Мне показалось, что я увидела отблеск искреннего сочувствия на лице моей кузины.

– И теперь, как я подозреваю, он за это и расплачивается, – заключила она.

– Я не верю ни единому твоему слову, – заявила я.

Резко открыв дверь и протопав в дом, я захлопнула ее за собой. В воздухе уже пахло цитрусовым освежителем. Я стояла, прижавшись спиной к двери, и глубоко дышала, стараясь выбросить из головы злосчастные события последнего получаса.

28

Через час, когда я уже опять читала на диване, Расселл вывез на веранду папу. Я только делала вид, что читаю, а на самом деле все сказанное Дэни без конца прокручивалось в моей голове, не оставляя места для других мыслей. Атмосфера веранды еще казалась испорченной ее отвратительными словами.

– Вот ты где, – сказал папа, как будто искал меня в доме. – Не могла бы ты ненадолго оторваться от книги и немного попечатать? Я хочу набросать несколько заметок к завтрашнему интервью в радиостудии.

– Ладно, – сказала я, закрывая книгу и медленно вставая с дивана.

– Небывалый энтузиазм! – поддразнил меня папа. – Может, мы лучше поработаем ближе к вечеру?

– Нет, все нормально, давай сейчас. – Я глянула на Расселла. – Я могу сама завезти его в дом, – предложила я.

По-моему, я впервые открыто взглянула в глаза Расселлу после той дурацкой истории у Стейси и обрадовалась, увидев, что он улыбнулся мне.

– Крикните меня, Грэхем, если понадоблюсь, – бросил Расселл, возвращаясь в дом.

Я слегка помучилась, перевозя коляску через порог. Из-за книжки, зажатой в одной руке, у меня не получалось нормально взяться за обе ручки, но в доме все пошло гладко. Проходя по коридору, я вдруг разволновалась. Мне вспомнилась желудочная инфекция, которую я подхватила в школе, когда мне было девять лет. Никогда не забуду замешательства, вызванного тем, что я не успела добежать до туалета. Может ли быть нечто более унизительное? А ведь я тогда была еще совсем маленькой.

А ему, взрослому мужчине, еще и приходится носить подгузники. Он не способен даже самостоятельно вытереться. Я взглянула на папину макушку, где седые пряди вытесняли черные у висков, на папины руки, лежавшие на подлокотниках, точно закрученные белые ракушки. И в порыве нахлынувшей вдруг любви остановила коляску, перегнулась через спинку и, прижавшись щекой к папиному виску, крепко обняла его.

– Эй! – мягко произнес он. – С чего вдруг?

– Я люблю тебя, – ответила я, обнимая его так долго, что это, должно быть, показалось ему странным.

– Что случилось, Молл? – спросил он.

– Ничего, – уверенно заявила я и, взяв себя в руки, выпрямилась и покатила коляску дальше.

Добравшись до его кабинета, я заняла свое обычное место за компьютером. Положив книжку на письменный стол, я подняла пальцы над клавиатурой.

– А что это ты сейчас читаешь? – спросил он.

Я заметила, что он пытался прочесть название, но, несмотря на то что Расселл заменил его подголовник на более удобный старый, папе не удавалось склонить шею так, чтобы увидеть обложку книги.

– Да так, просто одна повесть, – сказала я. – Называется «Навсегда».

– «Навсегда» Джуди Блум? – уточнил он.

Я почувствовала, как загорелись мои щеки. Есть ли хоть одна книга, которую я могла бы спокойно читать, зная, что ему она неизвестна?

– Угу, – небрежно подтвердила я, словно мы говорили о Нэнси Дрю [27] или «Маленьких женщинах» [28].

– И как, тебе нравится? – спросил он.

– В общем, так себе, – вяло ответила я, как будто еще не читала настолько скучной книги, как «Навсегда». – Рискнув взглянуть на него, я добавила: – Похоже, ты уже слышал о ней или даже читал?

Он слегка повернул голову, что, как я знала, соответствует попытке пожать плечами.

– Еще бы, о ней спорят уже лет пятнадцать, к тому же я работаю с подростками, – ответил он, хотя пока оставалось непонятным, читал ли он ее.

Я надеялась, что не читал.

– Кстати, ты знаешь, что эту книжку кое-где внесли в список запрещенной литературы? – спросил он.

– Вот уж глупость, – заявила я, испугавшись, что он собирается запретить ее прямо сейчас в своем доме.

– Совершенно согласен, – кивнул он. – Я не высокого мнения о книжных запретах. Однако что же ты поняла, читая ее?

– Я пока в самом начале, – соврала я и добавила с притворным раздражением: – Мне казалось, мы собирались тут поработать?

– Ты права, – согласился он, позволяя мне сорваться с крючка.

Он начал высказывать идеи, которые ему хотелось бы осветить в своих выступлениях, и я напечатала список наиболее важных пунктов. Потом мы упорядочили их, и я распечатала для него план интервью.

– Неужели мы все сделали? – спросила я, как только бумага вылезла из принтера и я положила ее на углу стола, чтобы он мог прочитать ее с кресла.

– Почти, – сказал он. – Но мне еще хотелось поговорить с тобой.

О нет. О Крисе? О Стейси? О Джуди Блум? Я собралась с духом.

– О чем же? – спокойно спросила я.

– Мама сказала, что ей послышалось, будто вы с Дэни о чем-то спорили сегодня?

– Ох, Дэни терпеть меня не может, – вздохнув, ответила я.

– Сомневаюсь.

– И зря, она точно меня ненавидит.

– Допустим, но ты только не забывай, как тонка бывает грань между любовью и ненавистью. – Он склонил голову, и я почувствовала на себе его пытливый взгляд. – Так вы обо всем сумели договориться?

– Вроде сумели, – пожав плечами, вяло произнесла я. – Хотя я, в общем… ударила ее.

– С ней все в порядке? – Глаза отца резко расширились.

– Да, но, по-моему, теперь у нее будет синяк на щеке.

– Молли! Ты что, издеваешься надо мной?

– Она реально достала меня!

– Чем же?

Я не собиралась сообщать ее реакцию на его аварию, но у меня с избытком хватало других острых моментов нашего разговора, на которые мне хотелось бы узнать его реакцию. Поэтому я излила душу, выложила ему все. Как, согласно Дэни, Амалия появилась у нас на пороге не одна, а с социальным работником, и что я была не младенцем, а двухгодовалым ребенком, и все мое тело покрывали болячки, и что Амалия лечилась в больнице, прежде чем начать там заниматься танцами, и – наконец – что меня скорее насильно оставили им на попечение, чем преподнесли как драгоценный подарок. Я следила за его лицом, сообщая каждую обидную новость, выданную мне Дэни, надеясь, что он будет отрицательно качать головой на каждое откровение. Но вместо этого он только кивал, не произнося ни слова, лицо его помрачнело, и между бровей залегли две вертикальные морщинки.

– Амалия не лечилась там, – выслушав меня до конца, возразил он, словно счел это самой поразительной новостью из всех откровений Дэни. – Она была просто «УУ». – Он улыбнулся и спросил: – Она и осталась такой, тебе не кажется?

Я тоже попыталась улыбнуться. Я знала, что означает эта аббревиатура, поскольку часто печатала ее во время диктовок его врачебных заметок. «УУ»: Устойчиво Уникальный тип. Он сам придумал этот диагноз, и он нравился ему гораздо больше, чем традиционные психиатрические термины, хотя в итоге ему приходилось отказываться от них, чтобы убедить страховые компании заплатить ему. Он называл «УУ» любого, слегка отличавшегося от нормы человека.

– Но как я уже говорил тебе, – продолжил он, – Горная больница выделялась своей неортодоксальностью. Амалию поместили туда, когда ей было всего четырнадцать лет.

– В моем возрасте? – ахнув, уточнила я.

– Хотелось бы, чтобы не я, а она сама рассказала тебе свою историю, но она не любит вспоминать о тех временах, и раз уж ты захотела все узнать именно сейчас, а Амалии здесь нет, то полагаю, мне придется решить этот вопрос. – Он вздохнул. – Ее мать работала девушкой по вызову. Тебе известно, что это означает?

Я покачала головой. Мне приходилось слышать такое прозвище, но я могла лишь догадываться о его значении.

– Тебе известно, кто такие проститутки?

– Женщины, которым платят за секс.

– Ну и девушкам по вызову тоже платят, – кивнув, сказал он. – Отчасти за услуги сопровождения или за роль временной подруги для клиента. По договоренности она может оказать ему и сексуальные услуги. Во всяком случае, мать Амалии занималась этим делом, а когда Амалии исполнилось тринадцать, мать попыталась привлечь ее к своей работе.

– Вот бл… – вырвалось у меня. – Ей пришлось сопровождать стариков?

– Ну, мужчин в любом случае. Не знаю, какого они были возраста. Но безусловно, значительно старше, чем она сама. Естественно, она ненавидела такое занятие. Девушкам не нравится, когда их лапают грязными руками. Ее лишили возможности быть обычной девочкой. – Он опять перевел взгляд на план интервью. – Однако ей встретился один вполне состоятельный мужчина, который водил ее по театрам и на концерты, и именно он развил ее интерес к танцам и искусству. – Он вновь взглянул на меня. – Будучи довольно старым, он также страдал от излишнего веса, но обходился с ней, по-моему, хорошо, помог ей определиться в жизни и смириться со своим положением, – заключил он.

Мне хотелось спросить, пришлось ли ей заниматься сексом с тем старым толстяком, но я не смогла заставить себя произнести такие слова. И в любом случае я догадывалась, что отец не скажет мне этого.

– Когда Амалии исполнилось четырнадцать, ее мать арестовали за торговлю наркотиками и проституцию, а саму ее поместили в приемную семью, где она вела себя, скажем так, устойчиво уникально, чем добилась отправления в нашу Горную больницу. – Папа улыбнулся, явно показывая восхищение, и я невольно улыбнулась в ответ, точно мы оба знали тайну Амалии, хотя я была не вполне уверена, в чем именно она заключалась.

– И она осталась там жить, – продолжил он. – Больница стала для нее домом, причем домом гораздо более приемлемым, чем те, в которых ей приходилось жить раньше. Она полюбила такую жизнь. Там она могла танцевать и заниматься живописью. Научилась играть на гобое, хотя уверяет, что уже забыла это. – Он усмехнулся. – А когда она захотела уйти, ее удержали, предложив полный пансион за ее уроки танцев. Вот тогда-то я и познакомился с ней.

– А потом… – медленно произнесла я, – она забеременела и исчезла, а когда ты уже женился на маме, Амалия появилась с младенцем – со мной – на нашем пороге, желая отдать меня тебе. И мама хотела детей, но не могла их иметь, поэтому…

– Не думаю, что я сейчас стал бы углубляться в такие детали, солнышко, – насмешливо заметил он. – Неужели тебе кажется, что тебя ввели в заблуждение?

Я кивнула.

– Что ж, вероятно, это моя вина, – признал он. – Когда она сбежала из больницы, кто-то сказал мне, что ее мать уехала в Шарлотт, и Амалия направилась туда, но не смогла найти ее. Она устроилась на работу горничной в отеле и снимала квартиру на пару с другой девушкой. Когда же родилась ты, я полагал, что она постарается стать для тебя хорошей матерью, однако, – он печально покачал головой, – сама она жила с такой ужасной матерью, что просто не представляла, что же ей делать с тобой.

– Мне действительно было два года, когда она привела меня сюда?

– Почти.

– И у меня действительно были болячки по всему телу?

– О нет, всего лишь маленькие прыщики от потницы, – уточнил он. – Дэни приукрасила все с истинно королевской трагедийностью. Но ты явно плохо питалась. Это трудно отрицать. Иногда, если не удавалось найти няню, Амалии приходилось оставлять тебя в одиночестве, уходя на работу. Поэтому ее лишили материнских прав, и тогда она рассказала социальному работнику обо мне, после чего они появились здесь. С тобой.

Меня терзала еще одна страшная мысль.

– А как ты узнал, что я твоя дочь?

– Ты смотрелась в зеркало? – спросил он. – Я узнал это, едва увидев тебя. Но ради Норы… ради спокойствия твоей мамы, мы сделали специальный анализ крови, который обеспечил ее нужными доказательствами.

– Дэни дала понять, что мама не хотела брать меня, – проворчала я.

– Поначалу она слегка растерялась, – признал он, – но быстро полюбила тебя до умопомрачения. Почему бы тебе не спросить об этом ее саму? Она могла бы рассказать, какие чувства испытывала к тебе.

– Вечно те предлагаешь мне спросить ее о таких вещах, о которых трудно говорить, – заметила я.

– Верно, – кивнув, согласился он. – Очень важно, чтобы вы научились лучше общаться друг с другом.

– Мы прекрасно общаемся благодаря тебе.

– Я не всегда буду с вами, Молли, – склонив голову набок, заметил он, и то, как он это сказал, повергло меня в такой ужас, что я вдруг лишилась способности здраво мыслить.

Я просто схватила только что напечатанный план и поднесла к его глазам.

– Кстати, – воскликнула я, держа листок дрожащими руками, – папуля, ты придумал отличный план для интервью.

Мне не хотелось, чтобы он задумывался о смерти, не хотелось, чтобы он вообще думал о чем-то печальном.

– А я смогу услышать по радио, как ты будешь давать интервью? – продолжала тараторить я. – Так же, как мы слушаем радио в нашей машине?

В явном замешательстве он пристально посмотрел на меня, и я поняла, что он пытается решить, стоит ли позволить мне так легко сменить тему.

– Я уверен, Молл, что мы разберемся с этим вопросом, – наконец произнес он. – Так или иначе, разберемся.

29

Сан-Диего

– Молли? – Лори взглянула на меня через стол.

Мы встретились с сестрой Эйдена за ланчем в ресторане «Миссионерская долина», где она работала шеф-поваром, и она уже доела вегетарианский рулет, а я еще едва притронулась к салату. – С тобой все в порядке?

– Почему ты спросила? – ответила я, изумленно подняв брови.

– Ты сегодня необычайно молчалива.

Она права. С момента нашей встречи говорила в основном только Лори, причем почти постоянно о Кае и Оливере. Не помню, чтобы раньше она так много говорила о них, но, насколько я поняла, ей стало проще вести такие разговоры со мной теперь, когда я, как она надеялась, в обозримом будущем тоже стану матерью. Естественно, что раньше она избегала разговоров о близнецах, вполне справедливо боясь вызвать у меня болезненные воспоминания о потере Сары.

– К тому же, – добавила она, не услышав мгновенного ответа, – ты сильно похудела. И едва прикоснулась к салату. – Она показала на мою полную тарелку. – Неужели я так утомила тебя, болтая о близнецах? Я даже подумала…

– Нет, – с улыбкой ответила я. – Ты вовсе не утомила меня. Я обожаю их до безумия и готова слушать о них до бесконечности, так что говори сколько захочешь. – Я задумчиво тронула стакан с водой и добавила: – Но ты права, мне действительно не по себе. Я… чертовски озабочена.

– Проблемы на работе?

Я покачала головой. Погоняв листик латука по тарелке, я вяло отложила вилку.

– Меня до глубины души потрясла биологическая мать, передумавшая отдавать ребенка, – призналась я. – И это вынудило меня осознать, в каком сомнительном положении находимся мы сами.

– И тем не менее в большинстве случаев эта проблема успешно разрешается, так ведь? – спросила Лори, обнадеживающе взглянув на меня. – К тому же, помнишь, я рассказывала вам о паре моих друзей, которые усыновили детей, и все у них прошло совершенно гладко.

– Я понимаю и уверена, что в итоге мы тоже успешно пройдем эту процедуру, – согласилась я. – Просто мне никак не отвязаться от мыслей о ней. О той биологической матери. Сиенне.

Отчасти я не погрешила против истины. Я постоянно думала о биологической матери, это так, но из головы у меня не выходила Амалия. Однако я пока так и не спросила у Дэни ни ее адрес, ни номер телефона.

– Да, видимо, она задела тебя за живое.

– Мне только хочется надеяться, что у нее все в порядке, – пояснила я. – Я постоянно представляю себе ее повседневную жизнь… хотя даже не знаю, как она выглядит, что существенно затрудняет мои представления, – рассмеявшись, призналась я. – Голос у нее, как у Джулии Стайлз. Ты слышала ее?

– Ты имеешь в виду актрису?

– Точно. Поэтому в моем воображении она и выглядит как Джулия Стайлз. И я представляю ее на школьных курсах среди беременных подруг. Представляю, как она страшится будущего и…

– Эйден говорил мне, что ты стала как одержимая, – откровенно сообщила Лори.

– Ну уж нет, вовсе не одержимая, – возразила я, досадуя на Эйдена. – Я просто не могу избавиться от мыслей о ней. – И мы обе расхохотались, осознав, что тем самым я признала: «Да, я действительно одержима».

– Будем надеяться, что в ближайшее время вам позвонит кто-то другой, и ты сможешь спокойно забыть о первом случае, – одарив меня сердечной улыбкой, сказала Лори.

Я откинулась на спинку стула, окончательно отказавшись от салата.

– Мне просто хочется, Лори, чтобы нам удалось сделать это в старомодном стиле. – Я приложила ладонь к своему плоскому животу и призналась: – Мне так нравилось состояние беременности. Мне хотелось пережить все самой. Испытать все этапы появления ребенка в этом мире.

– Так чего же ты хочешь больше, – удивилась она, – забеременеть или стать матерью?

Меня потрясли ее слова.

– А ты мудра, – придя в себя, с улыбкой признала я.

Она дала такое простое объяснение. Хотя она и не знала, а я не осмеливалась рассказать ей, как я боюсь, что буду плохой приемной матерью. Что, если я слишком сдержанна? Слишком холодна? А еще я не могу признаться, что боюсь делиться своим приемным ребенком с женщиной, давшей ему жизнь, опасаясь, что она может украсть у меня любовь этого самого ребенка. Не могла я рассказать ей и об Амалии, которая лишала меня сна, вернее, постоянно снилась с того дня, когда я получила сообщение от Дэни.

Поэтому, когда мы с Лори обнимались на прощание, заплатив за ланч, к которому я не притронулась, и она заверила, что любит меня и что я стану лучшей матерью на этом свете, я не стала разубеждать ее. Нет никого, кто мог бы понять истоки моих сомнений.

Тем вечером, придя домой, я обнаружила, что Эйден зажег в столовой свечи и что-то готовит в духовке. Я уловила чесночный запах с примесью имбиря. Забрав у меня портфель, он вручил бокал вина.

– Вот один из плюсов ожидания ребенка приемной мамой, – заявил он, целуя меня в губы. – Ты можешь выпивать.

– А есть повод? – спросила я.

– Да, навеял обмен мнениями с сестрицей. – Он поставил свой бокал на стол и положил руки мне на плечи.

– Прости, Молли, – проникновенно произнес он. – Думаю, я не осознавал, как глубоко ты расстроилась.

Интересно, что Лори наплела ему о нашем ланче? Непонятно, то ли мне благодарить ее, то ли сердиться.

– Ах, я в полном порядке, – заявила я, но не могла не признать, что меня порадовала трогательная мысль о приготовленном им ужине и попытке слегка побаловать меня. – И что же прячется у тебя в духовке?

– Лосось в имбирной глазури с коричневым сахаром, – сообщил он. – Лори снабдила меня рецептом. Один запах чего стоит, верно?

– Да уж, запах завлекательный.

– А после ужина я усердно займусь твоим массажем.

– Ты шутишь? – спросила я.

До нашей женитьбы мы частенько занимались массажами. Но с тех самых добрачных пор я что-то не припоминала, чтобы он – или, наоборот, я – находили силы на такую процедуру.

– Ты помнишь, когда мы упорно пытались зачать ребенка, все советовали нам расслабиться и получать удовольствие? Что это может случиться, если мы успокоимся? И так и случилось, когда ты забеременела Сарой.

Я кивнула.

– Мне кажется, тот же метод сработает и с усыновлением, – уверенно добавил он. – Своим страстным желанием мы ничего не ускорим. Мы сделали все, что могли, собрав портфолио и написав заявление и письмо. И теперь можем успокоиться и просто наслаждаться жизнью в ожидании.

– Ты прав, – согласилась я, смиренно проникаясь идеей вечера наслаждений.

Вино. Лосось. Массаж и практически безусловное сексуальное продолжение…

И всякий раз, едва мне представится Амалия в больнице, я буду просто загонять этот образ поглубже в область подсознания.

30

Моррисон-ридж

Крис позвонил.

Я ушла спать в девять часов вечера, горя желанием дочитать «Навсегда», и едва перевернула последнюю страницу, когда раздался долгожданный звонок. После того как мой отец припугнул его, и после тех сведений, что сообщила о нем Дэни, я уже вообще не думала, что он позвонит, однако он позвонил. Я порадовалась, что успела сама подойти к телефону, причем на втором этаже. Комнаты родителей и Расселла находились внизу, так что я могла тайно поговорить с Крисом.

– Когда мы с тобой увидимся снова? – спросил он.

Этот вопрос он выдал сразу же после слов: «Привет. Это Крис».

– Надеюсь, скоро, – ответила я, лежа на кровати и раздумывая, уловил ли он по голосу, что я улыбаюсь.

Может, мне не следовало бы изъявлять такую готовность, но это вышло помимо моей воли. Мне не хотелось играть с ним, строя из себя капризную девицу.

– Ты когда-нибудь бываешь в торговом центре? – спросил он. – Мы могли бы встретиться там.

Я никогда не бывала там одна, без кого-то из родителей. К тому же от Моррисон-риджа туда долго ехать. Как же мне добраться? И как потом доехать домой? Водить машину мне разрешат только через два года.

– Практически нет, – ответила я.

– Может, мы сможем опять встретиться у Стейси? – предложил он и, помедлив, рассмеялся. – Только лучше бы за тобой заехал потом не отец, а кто-нибудь другой.

– Возможно, – ответила я, пытаясь прикинуть, кто еще мог бы отвезти меня туда. Допустим, Амалия. Или, может, моя мать. Но родители не позволят мне больше поехать туда, не убедившись сначала, что мать Стейси будет дома.

– Ты можешь прислать мне свою фотографию? – спросил он. – Не такую дурацкую, как в школьном альбоме, а чтобы ты на ней выглядела, как сейчас.

Я подумала о фотографиях с дня рождения моей подруги Женевьевы, мы праздновали его за день до начала каникул, поэтому они совсем недавние. На одной я получилась вполне сносно, хотя там меня сняли вместе с Женевьевой, а она реально очаровательна. Придется отрезать ее.

– Я могу прислать тебе одну, – сообщила я. – А ты пришлешь мне свою?

– Да, хотя она не ахти какая. Прошлогодний снимок. Они все неудачные, но я могу прислать тебе. Какой у тебя адрес?

Мы обменялись адресами, но тут я вспомнила, что несколько дней меня не будет дома.

– Правда, я не смогу получить твою фотку до следующей недели, – сообщила я. – Мы с папой собираемся в книжный тур. Уезжаем завтра и вернемся только во вторник.

– Твой папа – пугающий чел, – после продолжительного молчания высказался Крис.

– Вряд ли на земле найдется человек менее пугающий, чем он, – рассмеявшись, возразила я. – Жаль, что он произвел на тебя неприятное впечатление.

– Стейси рассказала мне о его болезни. Вот уж не повезло.

– У него все хорошо.

– Может, ты позвонишь мне из вашего книжного путешествия? – спросил он.

– Может быть, – ответила я, прикидывая, смогу ли позвонить ему из какого-нибудь телефона-автомата. – Хотя не уверена, найду ли где-то поблизости телефон.

– Я встретил в торговом центре твою чокнутую кузину, – сообщил он.

– Дэни? – невинно уточнила я, словно у меня имелась другая кузина, любившая тусоваться в торговом центре.

– Она, что ли, у тебя заместо питбуля?

– Не поняла.

– Она набросилась на меня, когда я сказал, что познакомился с тобой. Заявила, что если я обижу тебя, то она отрежет мне член.

– Что она заявила?

– Ее аж перекосило, – добавил он. – Кстати, я не собираюсь обижать тебя.

Я задумчиво смотрела в потолок. Должно быть, я неправильно поняла его.

– Она что, действительно защищала меня? – спросила я.

– Еще как, она вела себя просто как твой личный телохранитель, – хмыкнув, ответил он.

О боже! Как бы мне хотелось вернуться в тот момент, когда мой кулак коснулся скулы Дэни. Мне вспомнились слова папы о том, как тонка грань между любовью и ненавистью.

– Нет, она вовсе не мой личный телохранитель, – возразила я. – На самом деле у нас с ней совсем мало общего.

– Не думаю, что она запомнила нашу встречу, – заключил он.

Мы поболтали еще немного, в основном о наших общих знакомых, и я старалась упоминать только более старших ребят, не желая напоминать ему о своем юном возрасте. Около одиннадцати мы наконец закончили телефонное общение, и хотя, забравшись под одеяло и закрыв глаза, я собиралась думать исключительно о Крисе, перед моим мысленным взором навязчиво возникала только Дэни, сидевшая на полу веранды с покрасневшей ссадиной на скуле.

31

На следующее утро, когда мы с Расселлом и мамой загружали наши чемоданы в багажник минивэна, я заметила явные признаки того, что мама сильно обеспокоена. Лицо у нее необычайно побледнело, а под глазами залегли красные круги.

– Хотелось бы мне поехать с вами, – повторила она, должно быть, уже пятый раз.

– Кому-то же нужно зарабатывать на жизнь, – беспечно ответил папа.

Если кому-то из нас и следовало беспокоиться, так именно ему. Он четыре дня будет оторван от дома. Оторван от дома, где все было так заботливо приспособлено к его нуждам. Ему придется общаться с кучей незнакомых людей и давать интервью на радио. Однако он вел себя со своим обычным спокойствием. Более того, он выглядел счастливым, и я подумала, что все мое недавнее беспокойство о его депрессии было смехотворным. И все-таки я по-прежнему собиралась сделать все возможное, чтобы он хорошо провел следующие несколько дней.

Когда папа уже сидел в коляске, поставленной на тормоз за креслом водителя, и Расселл тоже забрался в машину, мама взяла меня за руку и повела к задней двери дома, ведущей в кухню.

– Пожалуйста, позаботься о том, чтобы в его фляжке всегда была вода, – сказала она. – Ему нельзя обезвоживаться. Ты захватила копию списка его лекарств, верно?

– Да. – По совету мамы я распечатала две копии, одну – для Расселла, а вторую – для себя. Свой экземпляр я положила в рюкзак.

– Приглядывай за ним, Молли, – попросила мама.

В падающем из кухонного окна свете красноватая кожа под ее глазами почти просвечивала. И сама она выглядела такой бестелесной, что, казалось, могла улететь от легчайшего ветерка.

– Я не готова пока потерять его, – печально произнесла мама, явно пребывая в излишне драматичном настроении.

– Это же всего-навсего короткий книжный тур, – сказала я, удивляясь, почему она обеспокоена больше меня. Едва не забыв, я сунула напоследок в рюкзак аметистовую ладошку. Может, я толком не понимаю, какие трудности подкинет нам этот книжный тур? И как мы вообще могли потерять папу?

– К тому же с ним будет Расселл, – добавила я. – И я постараюсь, чтобы тур доставил ему удовольствие.

Мама улыбнулась, но весьма странной улыбкой, как будто ей не верилось в реальную возможность получения удовольствия от этого путешествия.

– Я люблю тебя, – сказала она и обняла.

Мама редко говорила такие слова, и почему-то мне мгновенно представилось, как она открывает дверь и видит на крыльце социального работника и красивую молодую женщину с пахнущими жимолостью волосами, а на руках у нее девочка, покрытая прыщиками. Ребенок ее мужа. И бывшая любовница ее мужа. Но почему-то моя мать нашла в себе силы и не захлопнула перед ними дверь.

– Я тоже люблю тебя, – ответила я, крепко обняв ее.

* * *

Мы выехали из Суоннаноа, и, когда проезжали поворот к дому Стейси, мне вдруг ужасно захотелось заехать к ней, ее дом теперь связывался исключительно с Крисом, как будто если бы я появилась сейчас там, то увидела бы, что он сидит на диване, покуривая косячок и поджидая меня. Я нашла свою фотографию с Женевьевой и отрезала ее, чтобы Крис мог видеть только меня. Написав на конверте его адрес, я вложила свою половину фотографии и оставила письмо в нашем почтовом ящике. Интересно, когда он получит письмо, будет ли и меня ждать его фотография по возвращении из этой поездки?

– Как насчет музыки, Молл? – спросил папа со своего кресла за водительским сиденьем.

– Согласна, – откликнулась я.

Я взяла с пола между нашими с Расселлом сиденьями черный контейнер с папиными кассетами.

– Что ты хотел бы послушать? – спросила я.

– Выбери сама, – предложил он.

– Я выберу то, чему мы сможем подпевать, – заявила я, зная, как ему нравится, когда мы вместе поем. Расстегивая молнию на футляре, я глянула на Расселла.

– Тебе тоже придется петь.

– Слушаюсь, босс. – По его губам пробежала легкая улыбка.

Я просмотрела кассеты. Папина коллекция была больше моей и значительно разнообразнее. Под многочисленные записи джаза, увы, не споешь, так что их пока оставим в покое. Я знала, что не обнаружу у него «Нью Кидс он зе Блок», но надеялась найти песни «Бон Джови», которые могли навеять мне мысли о нашем будущем свидании с Крисом. Однако надежда не оправдалась. В итоге я поставила один из сборников, и мы спели «Темптейшенс», и «Бич-Бойз», и «Биттлов», которых я открыла для себя совсем недавно и считала их очень крутыми, потом еще послушали Эрика Клэптона и, конечно же, «Иглз». Оказалось, что Расселл знал многие из этих песен. Он увлеченно распевал их, покачиваясь на своем сиденье в такт музыке, и благодаря этим телодвижениям умудрился исполнить даже песни «Бич-Бойз» в слегка экзальтированном стиле соул. В большинстве случаев он хранил нарочито глубокомысленное выражение лица. Впервые увидев его таким артистичным, я невольно рассмеялась и, оглянувшись на отца, заметила, что его прищуренные глаза тоже искрятся смехом. У меня появились самые лучшие предчувствия по поводу нашей поездки. Моему отцу она, видимо, поможет лучше, чем все лекарства из списка, спрятанного в моем рюкзаке.

– Может, теперь послушаем немного классики? – предложил папа после часового пения. – Мне хотелось бы немного передохнуть.

Мы приближались к городку Хикори, и Расселл внимательно следил за указателями, чтобы не пропустить поворот на Шарлотт, первый пункт нашего путешествия.

– Ладно, – согласилась я.

В коллекции имелся второй концерт Рахманинова, но я вспомнила, как он отозвался об этой «выкручивающей руки музыке», и предпочла Бетховена. Я поставила его третью симфонию и, склонив голову к окну, закрыла глаза. Почему-то мне вспомнилось, как во время нашего телефонного разговора Крис сказал, что никогда не обидит меня. Хотелось бы мне точно вспомнить, как он выразился. Но он явно имел в виду, что никогда не обидит меня. Весь остаток дороги его слова нежной музыкой звучали у меня в голове.

– Грэхем? – Голос Расселла вывел меня из забытья.

Открыв глаза, я увидела, что он смотрит в зеркало заднего вида.

– М-мда? – полусонно произнес папа.

– До нашего отеля осталась пара миль, – сообщил Расселл, – а вы ведь вроде бы хотели заехать в торговый центр? По-моему, какой-то магазин будет на следующем повороте.

– Да, – зевнув, ответил отец. – Давай остановимся. Нам надо купить что-нибудь из еды.

– А что нам надо в торговом центре? – обернувшись, спросила я.

– Посмотрим, – сказал он, слегка подмигнув мне. – Потерпи чуток.

* * *

Мы нашли парковочное место для инвалидов, и Расселл, выкатив папу из машины, повез коляску в торговый центр, а я пошла рядом с ними. Этот центр оказался значительно больше знакомого мне супермаркета в Эшвилле, и, хотя место выглядело совершенно по-другому, я думала лишь о том, где мы могли бы здесь встретиться с Крисом, если бы он предложил встретиться именно в этом торговом центре. На той скамейке? Или, может, около этого музыкального магазина? Я понимала, что веду себя нелепо, представляя то, что не может произойти, но воображение помимо моей воли рисовало эти картины. Я определенно зациклилась на этом парне.

Мы остановились перед схемой торгового центра.

– Неужели мы ищем ресторан? – спросила я.

– Я понял, где это, – загадочно сообщил Расселл моему отцу.

Очевидно, они знали, куда хотели пойти, и не считали нужным посвящать меня в свои планы, поскольку Расселл развернул коляску и повез ее по длинному переходу, а я последовала за ними, продолжая думать: «Может, мы могли бы встретиться вон там, около шоколадной лавки. Может, он купил бы мне одну из тех коробочек шоколадных конфет и…»

Расселл остановил коляску, и я увидела, что мы находимся перед обувным магазинчиком.

– Что нам здесь нужно? – спросила я.

– Кто-то, по-моему, хочет фиолетовые ботинки от «Дока Мартенса». Давайте-ка посмотрим, что там имеется.

– Ты шутишь! – громко ахнув, воскликнула я. – Моих сбережений пока еще не хватит.

– Это будет подарок одной особе, сопровождающей меня в книжном туре, – сказал отец.

Наклонившись, я обняла его и, воскликнув: «Спасибо!», опережая их, побежала в магазин.

* * *

Вышла я оттуда в фиолетовых башмаках от «Дока Мартенса», а мои старые сандалии лежали в их обувной коробке. Мне казалось, что теперь все люди в торговом центре смотрят только на меня, на эту классную девчонку в розовой блузке, белых шортах и фиолетовых мартинсах, как мы эти ботинки называли для краткости.

Мы зашли в один из ресторанов, и Расселл переставил стулья за нашим столиком, чтобы удобно расположить коляску с папой. Они оба заказали себе бургеры, а мне принесли сэндвич в виде надрезанного круассана с куриным салатом, восхитительный на вкус, но есть его оказалось весьма неудобно, поскольку салат выпадал на тарелку.

– Ставлю пять баксов, что тебе не удастся съесть этот сэндвич, хотя бы раз не облизав губ, – усмехнувшись, подначил меня папа.

Он любил подурачиться, но я с удовольствием поддержала его.

– Можешь прямо сейчас отдать мне деньги, – с усмешкой парировала я.

– Нет, сначала заработай, – возразил он.

– Азартная вы парочка, – закатив глаза, бросил Расселл.

Он кормил папу, который не спускал с меня глаз, пока я с предельной аккуратностью поедала этот разваливающийся сэндвич.

– Ты нервничаешь насчет сегодняшнего вечера? – спросил он меня, проглотив кусочек бургера.

– Нет, – покачав головой, пробурчала я с полным ртом куриного салата. Полностью сосредоточившись на запрете облизывания губ, я после каждого укуса этого коварного сэндвича вытирала рот салфеткой, но, в свою очередь, умудрилась спросить отца: – А ты?

– В общем, я спокоен относительно выступления, – ответил он. – Хотя немного нервничаю из-за того, что никто не придет на встречу.

– Придут, – уверенно возразил Расселл, словно имел доступ к некой конфиденциальной информации.

– Ты уже почти проиграла, – заметил папа.

– Как это?

– Да из-за твоего языка. Он уже готов облизнуться.

– Ничего подобного, – возмущенно заявила я, хотя он не ошибся.

Конечно, я уже стала слишком взрослой для его шутливых пари, но с удовольствием подыгрывала, когда ему этого хотелось. Все ради того, чтобы он мог порадоваться. Я благополучно доела сэндвич, и Расселл вручил мне пятидолларовую банкноту из своего бумажника.

* * *

Мы направились к выходу из торгового центра, когда папа вдруг попросил Расселла остановиться.

– Купи вон ту штучку для Молли, – сказал он ему, глядя на витрину косметического магазина.

– Какую именно штучку? – одновременно спросили мы с Расселлом.

Однажды папа признался мне, что больше всего ему не хватает способности показывать на то, что нужно.

– Вон тот блестящий синий флакончик с лаком для ногтей.

Я увидела названную им бутылочку. Цвет этого лака напоминал вечернее небо, усыпанное звездами.

– Ура! – воскликнула я.

Расселл вынул из бумажника очередные пять баксов и вручил их мне. Вбежав в магазинчик, я купила лак и быстро вышла.

– Сегодня вечером, – сказал папа, когда мы продолжили путь к выходу, – ты будешь блистательна.

* * *

Расселл нашел здание радиостанции, где папе предстояло давать интервью, и мы припарковались около него на месте для инвалидов. Мы приехали раньше времени, но всего на пятнадцать минут. Я осталась дожидаться их в маленьком холле, а Расселл повез папу по коридору к студии, назначенной для этого интервью. Я переживала за папу. Вытащив из рюкзака аметистовую ладошку, я зажала ее в руке. Этот старинный камень успокаивал меня. Я погладила пальцем гладкие выемки его поверхности.

Обстановка холла состояла из шести зеленых мягких кресел с деревянными подлокотниками, столика с кофеваркой и графином воды и большого громкоговорителя, подвешенного к потолку в углу этого помещения. Оттуда доносилась приятная классическая музыка, но через пару минут женский голос объявил:

– После выпуска новостей к нам присоединится доктор Грэхем Арнетт, психотерапевт, специалист по ролевой терапии.

Я сильнее потерла заветный камень, но уже с улыбкой. Разве мог кто-то выключить радио после такого объявления? Разве не захочется всем узнать, что же собой представляет человек, занимающийся ролевой терапией?

Вскоре Расселл вернулся в холл и налил себе чашку кофе.

– Слишком тесно там для меня, – пояснил он, усаживаясь рядом со столиком.

– А он справится один? – встревоженно спросила я.

– Я надел на него наушники и закрепил в нужном месте микрофон, поэтому он во всеоружии.

– Нервничает? – спросила я. – Я уж точно нервничала бы.

– А он притворяется спокойным, – с улыбкой ответил Расселл, и у меня появилось огромное желание обнять его и поблагодарить за все, что он делает для нас, – и особенно за то, что он ни разу больше не упомянул о происшествии в доме Стейси, – однако я продолжала тихо сидеть, позволяя этой благодарности тайно переполнять меня.

Мы не разговаривали, пока дикторша вела интервью. Папа рассказал о своей книге «Ролевая терапия для детей» и о том, как родители могут помочь своим детям пользоваться описанными в ней методами для преодоления детских страхов или разнообразных недостатков поведения. У папы был громкий выразительный голос, и я слышала, когда отец улыбался, хотя и не могла видеть его. Никому даже в голову не пришло бы, что он навсегда прикован к инвалидному креслу.

– Никто не узнает, что он беспомощен, – заметила я.

Расселл взглянул на меня, удивленно подняв брови.

– Твой отец, Молли, далеко не беспомощен, – возразил он, поднося чашку ко рту. – Уж поверь мне, я знаю.

* * *

В отеле нас поселили в номере, удобном для инвалидов, в одной комнате устроились папа и Расселл, а в смежной комнате расположилась я. У них стояли две двуспальные кровати, а у меня одно огромное, королевских размеров персональное ложе. Едва войдя в номер, я тут же раскинулась на этой кровати, радуясь выделенной мне лично роскошной комнате. Глядя в потолок, я пыталась вспомнить, когда же в последний раз жила в отеле. С тех пор прошло никак не меньше трех лет, тогда еще Расселл не жил с нами, значит, именно три года назад, когда мы отправились в Пенсильванию навестить мать моей матери. Тогда я тоже жила одна в смежной комнате, и папа тогда передвигался сам с помощью скутера, а значит, еще мог пользоваться руками. Я четко помню, как мы поднимались с ним вдвоем на лифте. Он попытался нажать кнопку этажа вестибюля, но рука его не послушалась. Я почувствовала, как он расстроен, когда нажала ее сама.

– Тебе скоро станет лучше, папа? – спросила я, когда лифт начал спускаться.

Он ответил не сразу, а все продолжал пристально смотреть на эти кнопки, словно ему хотелось нажать на них взглядом, а не своими непослушными пальцами.

– К сожалению, лучше не станет, солнышко, – наконец ответил он, взглянув на меня. – Мне будет становиться только хуже, поэтому надо по максимуму использовать отпущенное время.

Помню, я плакала в тот вечер, перед тем как заснуть. Мне не верилось, что ему может стать хуже, чем уже было. Однако, конечно, стало.

* * *

Мы втроем отдыхали в отеле перед презентацией в книжном магазине, назначенной на семь вечера. Я пожирала глазами телефон, стоявший на тумбочке возле моей кровати. В рюкзаке лежала записная книжечка, в которую я записала телефон Криса, и мне ужасно хотелось позвонить ему, но ведь за этот звонок придется платить. Я прочитала написанные на телефоне инструкции. Местные звонки бесплатны, а плата за междугородние переговоры будет включена в счет. И хотя мои пальцы так и чесались от желания набрать его номер, я не осмелилась.

Накрасив ногти лаком цвета вечернего неба, я улеглась на кровать сушить их. Таращась в потолок, я постепенно начала осознавать легкую боль внизу живота. Мне не сразу удалось узнать это ощущение. Неужели приближаются проблемные дни? До сих пор они случались у меня только четыре раза, первый раз около года назад, когда мне было еще тринадцать лет. Тогда, помню, у всех моих подруг они уже начались, и я думала, что буду единственной девочкой во всем мире, которая никогда не дождется своих проблемных дней. Это «первые всплески» – так мама описывала их нерегулярность.

– Постепенно они станут регулярными, – заверила она меня, и я пожалела, что она не сообразила посоветовать мне подготовиться к ним перед этой поездкой. Ведь последний раз они приходили давно – месяца три назад, не меньше, – поэтому и она, и я, видимо, начисто забыли о них.

Вскочив с кровати, я метнулась в ванную комнату и, конечно же, обнаружила красное пятнышко на своих трусиках. Подложив туда сложенную туалетную бумагу, я попыталась придумать, что делать дальше. Наш отель стоял в абсолютной глуши. Я не смогла вспомнить поблизости никакого заведения, где смогла бы купить прокладки.

Надеясь, что кто-то из моих попутчиков не спит, я постучала в дверь смежной комнаты.

– Заходи, – откликнулся папа.

Зайдя, я увидела, что он полулежит в кровати, опираясь на подушки, и читает книгу с помощью автоматического перелистывателя страниц, расположенного у него на коленях, а Расселл стоит возле окна и утюжит синюю рубашку на гладильной доске.

– Мне нужно минутку поговорить с папой наедине, – сказала я Расселлу.

Расселл лишь слегка выразил удивление.

– Пожалуйста. – Он выключил утюг. – Мне все равно надо срочно позвонить из вестибюля.

Я забралась к папе на кровать, дожидаясь, пока за Расселлом закроется дверь.

– Что случилось? – спросил папа.

– Я попала в неловкое положение, – туманно ответила я.

– Если тебе не хочется выступать сегодня вечером, то можешь посидеть молча.

– Что? – на мгновение озадачившись, спросила я. – О нет. Дело совсем в другом. – Мои щеки уже пылали. – У меня начались проблемные дни, а я ничего не захватила… ничего не взяла с собой, совершенно не ожидая их прихода.

– А-а, ну тогда Расселл отвезет тебя в магазин, – спокойно произнес он.

– Это ужасно неловко, – поморщившись, призналась я.

– Ерунда. – Папа покачал головой, явно показывая, что я делаю из мухи слона. – Мы просто скажем ему, что тебе понадобилось кое-что из предметов личной гигиены.

– Так он сразу все поймет.

– Ладно, просто кое-какие вещи, – усмехнулся папа. – Что тебе понадобилось купить несколько важных вещей. – Его взгляд упал на мои ногти, и он воскликнул: – Прекрасно получилось! Мне нравится.

Подняв правую руку, я полюбовалась искристым темным лаком.

– Спасибо, – ответила я. – Мне тоже.

Мне уже хотелось, чтобы Расселл скорее вернулся, но он, вероятно, решил предоставить нам побольше времени для общения. Папа рассказал мне о том, какую книгу он читал, но я лишь с несчастным видом прислушивалась к противной боли, схватывающей живот, волнуясь, как бы кровь не просочилась через туалетную бумагу.

Наконец я услышала, как в замке повернулся ключ, и Расселл просунул голову в комнату.

– Могу я вернуться к глажке? – спросил он.

– Молли необходимо съездить в магазин, – сообщил папа. – В какой-нибудь ближайший магазин с товарами повседневного спроса. Ей просто нужно купить несколько забытых вещей.

Я не могла взглянуть на Расселла. Мой взгляд упорно уклонялся куда-то в сторону.

– Конечно, – тут же откликнулся он. – Ты готова?

Я кивнула, и Расселл, пройдя по комнате, взял с комода ключи от машины.

– Грэхем, у вас все в порядке? – спросил он отца. – Может, вам самому что-то нужно?

– Ничего, – ответил папа.

Я расстроилась, что приходится оставлять его наедине с этим изощренным перелистывателем страниц. Если он забарахлит, как частенько бывало, то ему придется просто сидеть, думая, когда же мы вернемся.

В полном молчании мы с Расселлом спустились на лифте в вестибюль, потом дошли до машины. Он повернул ключ зажигания.

– Давай будем вместе смотреть, не окажется ли где-то поблизости нужный тебе магазин, – предложил он.

Мы проехали совсем немного, когда я показала на станцию бензозаправки с пристроенным к ней магазинчиком. Расселл остановился перед ним, достал из кармана свой бумажник и протянул мне десятку.

– Достаточно? – спросил он.

Я кивнула. Мои щеки опять запылали, и он взглянул на меня с сочувственной улыбкой.

– Молли, я вырос в доме, полном женщин, – добавил он. – Без отца. Только мама, тетушка и пять сестер. Фигня это все, яйца выеденного не стоит. – Мне еще не приходилось слышать от него слова «фигня». За исключением разговорных словечек, мы с Расселлом говорили на одном языке. Но то, как он произнес его – легко, добродушно, – убавило яркость моего румянца, и я с благодарностью улыбнулась.

– Я вернусь быстро, – пообещала я.

Я купила упаковку гигиенических прокладок, с тоской глянув на коробочку тампонов. Я попыталась воспользоваться им, когда у меня впервые случились такие дни, но только зря промучилась, так и не сумев его вставить.

Вернувшись в машину, я упорно пыталась скрыть от Расселла содержимое пластикового пакета. Почему-то я продолжала испытывать неловкость.

– Все в порядке? – спросил Расселл.

– Угу.

На полпути к отелю он вдруг сказал:

– Я вот подумал, что во вторник, – в этот день нам предстояло отправиться в обратное путешествие домой, – моя семья устраивает большой пикник в нашем имении в окрестностях Хендерсонвилля. По-моему, было бы здорово заехать туда на пару часов?

Разумеется, я предпочла бы поскорее добраться домой, чтобы поболтать с Крисом, однако такой пикник явно порадовал бы папу. Он просто обожал барбекю.

– А у папы там не возникнет трудностей? – спросила я. – В общем, будет ли ему там удобно?

– Ну, пиршество устраивается на природе, если, конечно, не польет дождь, поэтому все должно быть в порядке.

– Тогда, по-моему, это хорошая идея, – ответила я. – Ему понравится.

Я с гордостью подумала, что ставлю нужды отца выше своих собственных, хотя выразила согласие с упавшим сердцем.

– Давай посмотрим, как он будет себя чувствовать, – предложил Расселл. – Может, он к тому времени слишком устанет.

* * *

Спустя несколько часов мы приехали к книжному магазину и обнаружили, что он полон посетителей. Я практически услышала наш общий вздох облегчения при виде такой толпы. В центре большого торгового зала стояло множество стульев, заполненных в основном матерями – иногда и отцами – и кучей непоседливых детей. Персоналу магазина пришлось принести дополнительные стулья, чтобы усадить всех желающих.

– Обычно у нас не бывает столь большого наплыва, – блеснув очками в проволочной оправе, сказал черноволосый директор, подойдя к нам, чтобы пожать руку моему отцу. Но заметив, что папа не может поднять руку, неловко спрятал свою за спину и быстро добавил: – А все благодаря вашему интервью. Вскоре после его окончания нам начали трезвонить с заказами на вашу книгу.

Я стояла там и разговаривала с этим директором, осознавая себя в своих фиолетовых мартинсах и короткой розовой юбочке если и не прелестной, то уж точно классной и крутой барышней. Приняв пару папиных болеутоляющих таблеток, я почувствовала себя практически хорошо. Жаль, что Крис не мог видеть меня прямо сейчас.

Папа в рыжевато-коричневых брюках и отглаженной Расселлом синей рубашке, с улыбкой, которая, казалось, неизгладимо сияла на его лице, занял свое место перед аудиторией. «Это именно то, что ему нужно», – подумала я.

Директор представил его как «доктора Грэхема Арнетта, ролевого психотерапевта», и все собравшиеся разразились аплодисментами. Мы с Расселлом устроились в первом ряду, и, пока папа выступал, мы оба не могли сдержать глупых, счастливых улыбок. Отец коротко объяснил, почему ему приходится сидеть в инвалидном кресле, поскольку люди, слышавшие его по радио, очевидно, испытали недоумение. Затем он начал описывать сущность ролевой терапии, подчеркнув, что, хотя она способна помочь любому человеку, дети наиболее восприимчивы к методикам, описанным им в данной книге.

– Ролевая терапия подразумевает умение управлять вашей жизнью, – продолжил папа. – Средства, необходимые для укрепления вашей личности, уже есть внутри вас. Ролевая терапия просто помогает вам выявить эти средства и заставить их работать на ваше благо.

Я уже множество раз слышала, как он говорил эти пояснительные фразы, но сегодня вечером, сидя в окружении родителей, которые с интересом и надеждой ловили каждое его слово, я услышала их по-другому.

– Здесь присутствует один человек, который много лет служил мне, скажем так, «подопытным кроликом», помогая совершенствовать методы ролевой терапии, – после короткой речи сказал папа, уже готовый отвечать на вопросы слушателей.

Он улыбнулся, и сердце мое неожиданно бешено заколотилось. Я вдруг пожалела, что оставила в отеле аметистовую ладошку.

– И я хотел бы попросить ее присоединиться сейчас ко мне, – добавил он. – Это моя дочь, Молли.

Я поднялась на ноги и под аплодисменты села на стул рядом с ним. Как же много народа смотрело на нас! Я улыбнулась, представив, что постоянно участвую в такого рода встречах, и постепенно мое сердцебиение начало выравниваться.

Люди принялись задавать папе конкретные вопросы о проблемах их детей, и он предлагал им возможные пути решения. Руки желающих задать вопросы взлетали все быстрее и быстрее, и он отвечал каждому, зачастую убедительно показывая, что в его книге они найдут еще больше обнадеживающих ответов. Казалось, он просто создан для таких встреч.

Наконец последовал вопрос и ко мне.

– Каково это – жить с отцом, способным так искусно притворяться? – спросил мужчина из заднего ряда. Девочка у него на коленях почти спала, склонив голову ему на грудь.

– По-моему, нормально, – пожав плечами, ответила я. – То есть, во всяком случае, нормально для меня. Я же не знала никакой другой жизни. Разве не любой отец готов предложить детям притвориться, что им нравится делать домашние задания, или мыть посуду, или есть брокколи?

Слушатели рассмеялись, и я мельком глянула на отца. В его глазах светилась гордость. Мы вместе ответили еще на несколько вопросов, и у меня появилось ощущение, что мы с ним в одной команде. Внезапно я с удивлением и радостью осознала, что мы стали одной командой давно.

* * *

Счастливый, но обессиленный папа вернулся вместе с нами в номер отеля. Пока Расселл укладывал его в кровать, я приняла душ, а потом сидела и смотрела на телефон, сгорая от желания позвонить Крису. Мне вдруг вспомнилось, как Расселл говорил днем, что хочет позвонить из вестибюля. Должно быть, там есть платный автомат.

Достав из рюкзака свой кошелек, я пересчитала мелочь: доллар и пятьдесят пять центов четвертаками, даймами десять и никелями пять. Достаточно ли для звонка?

Переодевшись в шорты, я сунула в карман мелочь, записку с номером Криса и ключ от комнаты. Выйдя в коридор, я как можно тише закрыла дверь, стараясь, чтобы меня не услышали ни папа, ни Расселл. Я спустилась на лифте в вестибюль, все больше волнуясь от мысли, что скоро услышу голос Криса. Я могу рассказать ему о моих новых мартинсах и о том, как здорово прошла сегодня вечерняя презентация в книжном магазине. Обходя вестибюль в поисках телефонной будки, я пыталась придумать, какие вопросы лучше задать.

Мои поиски не увенчались успехом, и пришлось обратиться за помощью к портье. В итоге я нашла три телефонные будки, теснившиеся в нише рядом с лифтом, хотя свободной оказалась только одна. Я попыталась заказать звонок, но оператор запросил больше денег, чем у меня было. Придется завтра разменять побольше мелочи. Я с сожалением взирала на таксофон, и именно тогда вдруг услышала из соседней будки знакомый голос. Я плохо различала приглушенные слова, но точно узнала голос Расселла и с облегчением вздохнула, осознав, как удачно, что мне не удалось дозвониться Крису. Ведь если я узнала голос Расселла, то и он тоже мог узнать мой. Если я сейчас выйду из будки, то мне придется пройти мимо него, поэтому я предпочла дождаться его ухода, спрятавшись в своей будке. Я с любопытством прислушивалась к его разговору, раздумывая, кому же он мог звонить. До меня донесся его смех. Может, он говорил с кем-то из родственников, чтобы предупредить о нашем приезде на пикник? Вполне вероятно. Мне удалось разобрать только несколько обрывочных слов, но я ничуть не расстроилась. Мне хотелось лишь, чтобы он скорее закончил разговор и ушел, тогда я тоже смогу выйти и вернуться в номер.

– Я тоже тебя люблю, – наконец совершенно отчетливо произнес он.

Я услышала, как открылась дверь его будки, и уткнулась носом в промежуток между телефоном и стенкой, надеясь, что он не увидит меня, проходя мимо ряда телефонов. Звуки его шагов затихли, он явно удалился к лифту, и я вздохнула с облегчением, но тут же вновь разволновалась, вспомнив его слова: «Я тоже тебя люблю». На сердце у меня похолодело. Говорил ли он их кому-то из родных? Или у него есть неизвестная нам подруга? А если у него есть подруга, то однажды он уйдет от нас, чтобы жить с ней? Эта мысль казалась невыносимой – без него мы просто погибнем, – и я вдруг осознала бремя необходимости поддерживать душевное счастье не только отца, но и Расселла.

32

Когда через три дня мы загрузились в наш минивэн, чтобы ехать домой, я и Расселл чувствовали себя изрядно уставшими, а папа выглядел почти бодрым и веселым. Сегодня утром его рекламный агент заезжала к нам в отель, чтобы сказать, как глубоко потрясен – именно «потрясен», подчеркнула она – издатель многочисленными откликами на этот тур. Она пообщалась с директорами шести книжных магазинов, которые мы посетили, и все они очень довольны результатами продаж, несмотря на то что в двух магазинах на встречу приходило лишь несколько человек. В тех магазинах я сделала все возможное, чтобы ряды стульев не пустовали, бродя по проходам в своих шикарных башмаках и уговаривая людей послушать, как мой папа будет говорить о «важности ролевых игр». Мне казалось, что это звучит заманчивее, чем «ролевая терапия». Однако, хотя мне и удалось добавить папе несколько слушателей, я вдруг поняла, что не могу заставить людей делать то, что им не хочется. Мне не удавалось заставить их купить его книгу. Но издатель был счастлив, и папа был счастлив. И только это сейчас имело значение.

Шарлотт и Роли – два города, где он давал интервью по радио, – явно лидировали по количеству публики на презентациях.

– В общем, нам надо запомнить это для следующего тура, – заявила я вчера вечером, когда мы возвращались в отель после рекламной книжной акции в Роли, где папа усердно подписывал свои книги. – Главное – организовать побольше интервью!

Мои спутники промолчали, и я подумала, что они так устали, что способны лишь забыться мертвым сном в последнем из череды наших отелей.

Но, вообще говоря, наше четырехдневное путешествие, казалось, скорее не утомляло отца, а придавало ему новые силы. Разговаривая по телефону с мамой, я всякий раз старалась успокоить ее тревоги, уверяя, что папа прекрасно себя чувствует. А в нашем сегодняшнем утреннем разговоре сообщила ей, что он явно бодрее меня. Конечно, я не сказала всей правды, поскольку с моим отцом определенно что-то происходило. Он вел себя как-то по-новому, легкомысленно. Вдобавок он с удовольствием согласился заехать на пикник к родственникам Расселла.

– Нам все равно нужно будет где-нибудь поесть, – сказал он вчера вечером, когда мы обсуждали наш маршрут, – и я предпочел бы, разумеется, скорее побывать на твоем семейном пикнике, чем в очередном «Макдоналдсе».

Мне, естественно, не терпелось добраться до дома, чтобы поболтать с Крисом и Стейси, но раз этот пикник порадует папу и Расселла, я всячески поддержу их.

– Как насчет музыки? – спросил меня папа, когда мы выехали с парковки отеля в Роли.

Я издала тихий стон. Мне уже надоела его музыкальная коллекция, и даже думать не хотелось о том, чтобы слушать ее очередные четыре часа.

– Может, мы пока просто послушаем радио? – предложила я.

– О нет, – возразил Расселл. – Лично я еще не наслушался Вилли Нельсона [29].

Я рассмеялась. На самом деле некоторые музыкальные пристрастия папы Расселл считал спорными, и ему уже давно осточертела одна из популярных песен Нельсона «Снова в дороге».

– Да ладно, – бросил папа, сидя за креслом Расселла. – Пусть девочка пеняет на себя, раз не хочет слушать те новые записи, что мы купили для нее.

– Когда это у вас была возможность купить новые записи? – оглянувшись на него, спросила я, уже заинтригованно положив себе на колени футляр с кассетами.

Может, я случайно выразила недовольство тем, что у него нет никаких записей «Нью Кидс», и, наверное, подумав о долгой дороге домой, он послал Расселла прикупить их для меня.

Расстегнув молнию и откинув крышку, я увидела, что на кассетах лежат два билета на один из концертов Волшебного Летнего турне группы «Нью Кидс он зе Блок», который будет восьмого августа в Атланте. Схватив эти билеты, я поднесла их поближе к глазам, словно не могла поверить в реальность.

– О боже, о боже, о боже! – восторженно закричала я. – Неужели они настоящие?

– Более чем настоящие, судя по цене, – рассмеявшись, ответил папа. – Я давно прикупил их, но сомневался, сможем ли мы добраться туда. А теперь, осознав, как мы справились с этой поездкой, подумал, что мы с Расселлом без проблем довезем тебя до Атланты и проведем там пару дней.

– О господи, мне до сих пор не верится! – Я все еще разглядывала билеты, вчитываясь в каждое слово. – Но здесь же только два билета…

– Нет уж, спасибо, мы с Расселлом предпочтем пропустить это событие.

– Хвала Иисусу, – добавил Расселл, и я обиженно стукнула его по плечу. Я знала, что он считал «Нью Кидс» весьма фальшивыми и посредственными исполнителями.

Отстегнув ремень безопасности, я проскочила между креслами и обняла отца.

– Возвращайся на место, – рассмеявшись, попросил он. – Ты пугаешь меня.

– То есть я могу пригласить с собой кого-то из друзей? – спросила я его, вновь застегивая ремень.

– Кого захочешь.

В первый момент я сразу подумала о Крисе, но быстро поняла, что это невозможно по множеству причин. Кроме того, мнение Криса о «Нью Кидс» лишь слегка лучше, чем мнение Расселла.

– Могу я пригласить Стейси? – Я мельком глянула на Расселла, зная, как он оценил ее. Его лицо осталось невозмутимым. Если он по-прежнему и думал, что Стейси «нарывается на неприятности», то не сказал ни слова.

– Конечно, – ответил папа.

Я не могла дождаться, когда попаду домой, чтобы позвонить ей.

* * *

Мы уже подъезжали к повороту на Хендерсонвилль, и меня вдруг ужаснула одна мысль. Что, если та любимая женщина, с которой Расселл болтал по телефону, тоже будет на их семейной встрече? Я тут же представила себе коварную соблазнительницу, которая уводит его от нас, и заранее невзлюбила ее.

Когда мы заехали на заправку и Расселл вышел из машины, я повернулась к отцу.

– По-моему, нам надо познакомить Расселла с Дженет, – заявила я.

Папа удивленно посмотрел на меня и, видимо, угадав ход моих мыслей, рассмеялся.

– Это единственные известные тебе взрослые люди среди чернокожего населения, и поэтому ты думаешь, что они составят подходящую пару? – спросил он.

– Неужели ты думаешь, что они не понравятся друг другу? – спросила я.

– Я думаю, что Расселл вполне способен сам распоряжаться своей личной жизнью, – ответил папа.

Мне хотелось рассказать ему о подслушанном телефонном разговоре, но тогда он узнает, что я сама зачем-то торчала в телефонной будке.

– Я просто беспокоюсь, что он найдет подругу, живущую далеко от нашего дома, и тогда покинет нас, – призналась я.

– С каких это пор ты стала такой беспокойной? – спросил папа. – Поверь мне, солнышко, тебе не стоит беспокоиться из-за Расселла.

* * *

Чуть позже Расселл выключил запись «Битлов», которую мы слушали последние полчаса. Вскоре он свернул на сельскую дорогу, и мы петляли по ней несколько миль, выехав в результате на холмистую гравийную дорожку, слегка напомнившую мне Моррисон-ридж, поскольку с двух сторон ее обрамляли тенистые лесные массивы. После долгих часов музыки тишина в машине казалась благословенной, да и сама эта дорога воспринималась с каким-то почти священным трепетом. Мне вспомнилось, как Расселл рассказывал мне, что его прапрапрадедушка получил эти земли от своего хозяина. Взглянув на Расселла, я подумала, что никогда еще не видела на его лице такого умиротворенного выражения. Здесь его родовое гнездо. Его Моррисон-ридж.

– Вон в том старом доме слева живет твоя сестра, верно? – спросил папа Расселла.

– Точно, – откликнулся Расселл, – это дом Ванды.

Я пригляделась к растущим слева деревьям и увидела за ними угол какого-то дома.

– Пап, а ты что, бывал здесь раньше? – удивленно спросила я, слушая, как хрустит гравий под шинами нашего минивэна, продиравшегося через хитросплетения лесной дорожки.

– Пару раз, правда, Расселл? – спросил папа. – В прошлом году на крещении твоей племянницы и…

– И два года назад на мой день рождения, – закончил Расселл.

Дорога резко выехала из лесной тени, и мне показалось, что даже через закрытые окна машины я уже слышу запах барбекю.

– Грэхем, сегодня всего семьдесят пять градусов [30], – сообщил Расселл, глянув в зеркало заднего вида, – но если вам станет слишком жарко, то в маминой спальне есть кондиционер, и я уверен, что она позволит вам отдохнуть там.

– Со мной, несомненно, все будет в порядке, – бодро произнес папа.

Деревья расступились, и Расселл выехал на огромную поляну, с которой открывался совершенно новый вид. Посередине возвышался большой бревенчатый дом. Коричневые бревна, скрепленные белым известковым раствором, образовывали странный, беспорядочно полосатый фасад, и сам дом выглядел старым, но крепким. Около боковой стены на лужайке стояло полдюжины столиков для пикника, покрытых белыми бумажными скатертями. Газон пестрел машинами и грузовиками, и я заметила в задней части кузова одного грузовика большую жаровню со свиной тушей, над которой поднималось дымное и мерцающее легкими искрами марево жара.

– Этот дом достраивался и надстраивался около полудюжины раз, – пояснил мне Расселл, припарковав наш минивэн рядом с красной машинкой, и, нажав на кнопку, опустил пандус. – Вон там, – он показал рукой на одно из верхних окон, – была моя комната, в том верхнем углу, – с ностальгической тоской произнес он.

К нежности в его голосе примешивались горделивые нотки, такого же рода гордость я слышала в голосе бабули, когда она говорила о Моррисон-ридже.

– Та часть дома самая старая, – добавил он.

Вокруг жаровни собралась небольшая компания мужчин с бутылками пива в руках, и один из них приветственно поднял в нашем направлении руку с бутылкой, когда мы с Расселлом вылезли из машины. Вокруг, точно пчелиный рой, носилось множество ребятишек, а из большого переносного магнитофона, установленного на крыше одной из машин, изливалась песня Марвина Гэя «Исцеление сексом» [31]. Расселл забрался по пандусу в салон машины, снял кресло папы с тормоза и выкатил его на землю.

– А вон и моя любимая сестра, Ванда. – Расселл показал в сторону женщины, которая, поставив на один из столов большую синюю чашу, уже направилась к нам.

– Расти! – воскликнула она. – Вам удалось!

Расселл, сделав пару шагов навстречу, заключил сестру в объятия.

– Запах чертовски соблазнителен, – заметил папа, глянув на меня. – Похоже, Молли, мы нынче будем пировать.

Ванда наклонилась и звонко чмокнула моего отца в щеку.

– Рада видеть вас снова, Грэхем, – приветливо произнесла она.

Кожа у Ванды оказалась гораздо светлее, чем у Расселла, и мне еще не приходилось видеть таких завораживающих, зеленых с золотистым отливом глаз, как у нее.

– Неужели это Молли? – взглянув на меня, спросила она.

– Да, мэм, – смущенно пролепетала я.

Она взяла меня за руку и оглянулась на Расселла.

– Девочка Амалии? – спросила она, и Расселл кивнул.

Я испытала потрясение. Не много людей знали, что меня родила Амалия.

– Вы знакомы с Амалией? – спросила я.

– Ванда познакомилась с ней, заехав в Моррисон-ридж навестить Расселла, – пояснил папа. – Верно, Ванда?

Ванда в замешательстве взглянула на него, но потом, казалось, вспомнила об этом знакомстве.

– Конечно, верно! – воскликнула она и вдруг куда-то потащила меня за руку. – Ладно, пошли скорее, – добавила она, направляясь по газону к жаровне. – Пора знакомиться.

Мы продвигались довольно медленно, почти через каждые пару шагов Расселл останавливался и знакомил нас с родственниками. От знакомства с таким множеством людей их имена и лица быстро смешались в моей голове. Дяди Такието и Сякие-то. Множество женщин, которых Расселл назвал «тетушками». Уйма кузенов, большинство ровесники Расселла, толпились вокруг жаровни, тайком отрезая хрустящие кусочки свинины. Насколько я видела, мы с папой были здесь единственными белыми людьми, и я подумала, что теперь имею легкое представление о том, как ежедневно чувствовала себя пара чернокожих ребят в моей школе.

Ванда привела меня в дом, где дверной проем в кухню оказался таким низким, что мне пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой.

– Когда строили этот дом, люди были менее рослыми, – заметила она.

В заполненной паром жаркой кухне суетилось множество женщин и царил сильный, безошибочно узнаваемый запах отварной листовой капусты. Ванда познакомила меня со своими четырьмя сестрами.

– Это Карла, медсестра. А Ри-Ри – учительница. Тьюла, тоже медсестра, и Дженис медсестра… – Имена и лица сливались, но я насчитала трех медсестер и двух учителей. – А вот и наша мама, она готовит свои всемирно знаменитые дьявольские яйца [32]. – Мы с Вандой уже стояли около сидевшей во главе стола матери Расселла, она ловко начиняла белковые лодочки, выдавливая в них желтковую смесь из парусинового кондитерского мешка.

– Посиди здесь, милочка. – Мать Расселла показала мне на скамью, стоявшую вдоль стола. – Ты можешь нарезать огурчики для картофельного салата.

Я обрадовалась, получив задание. Мне необходимо было чем-то заняться, чтобы выкинуть из головы мысли о том, как отчаянно хочется скорее позвонить Крису и Стейси. Причем я даже не знала, кому мне хочется позвонить в первую очередь. Я принялась резать соленые огурчики на деревянной досочке, выданной мне Вандой, и мгновенно вспотела, словно нарезка огурцов представляла собой тяжелый физический труд. Наряду со множеством людей эту окутанную паром кухню заполняла звуковая какофония, состоявшая из болтовни, смеха, стука ножей и приглушенной музыки, доносившейся из уличного магнитофона.

Я почувствовала холодок, исходящий от пары сестер. То есть холодок, типа: «и что эта белая девчонка делает на нашей кухне?» – но, может, я и ошиблась. Может, они просто по натуре хладнокровны, однако попавшему к ним чужаку легко истолковать это как неприязнь. Остальные относились ко мне очень мило, одна из сестер вручила мне более острый нож, когда я перешла к нарезке помидоров, а другая отвесила комплимент моим прелестным синим глазам.

– Видимо, ты унаследовала их от папы, – заключила она.

– Расти нравится работать в вашей семье, – сказала мать Расселла, присыпав паприкой начинку дьявольских яиц. Ее седеющие волосы были собраны в пучок на затылке, а сама она в отличие от меня выглядела усохшей, точно давно запеклась до сухости от жара на своей кухне.

– Он говорит, что вы по-настоящему хорошие люди.

В моей голове пронеслось множество вариантов ответа. Что мы действительно не могли бы справиться без него. Что он предугадывает нужды папы еще до того, как папа сам их осознает. Что он, не жалуясь, занимается самыми неприятными и трудными делами.

– Мы воспринимаем его скорее как члена семьи, чем как работника, – в итоге, удивив саму себя, выдала я.

Эти слова прозвучали как-то по-взрослому, и прежде я никогда не произносила их, но именно так я и воспринимала Расселла. Услышав мое признание, пара сестер повернули головы в мою сторону. Одна из них, Ри-Ри, рассмеявшись, пробурчала что-то себе под нос.

– Помолчи, Ри, – бросила Ванда.

Я смущенно покраснела, подумав, что она посмеялась над моими словами.

– Так говорили все, у кого работал Расти, – с гордостью произнесла его мать, не обратив внимания на реплики своих дочерей.

Впервые я задумалась о том, что Расселл работал не только у нас. Мне говорили, что он и раньше выполнял подобные обязанности, но сейчас я вдруг почувствовала ревность к его прежним подопечным. Мне хотелось, чтобы он жил с нами всегда.

– Правда, я никогда не слышала от него, чтобы ему так нравилась работа, как у вас, – заметила Ванда.

У меня появилось ощущение, что она умеет сглаживать неловкие ситуации. «Видимо, так же, как наша тетя Клаудия, она является миротворцем в этой семье», – подумала я и с благодарностью посмотрела на нее.

* * *

После приготовления всех закусок их вынесли на улицу, и нас с папой усадили за ближайший к дому столик. Из магнитофона доносилась песня «Обращайся с ней как с леди» группы «Темптейшнс» [33]. Я вызвалась покормить папу, чтобы Расселл мог спокойно пообщаться с родственниками. Расселл повсюду чувствовал себя как рыба в воде, заметила я, видя, как он непринужденно шутит со своими кузенами, кузинами и сестрами. Такой же спокойный и довольный, каким он выглядел у нас дома, здесь он приобрел еще какую-то новую легкость, в нем не ощущалось ни малейшего напряжения, и с лица не сходила беспечная улыбка. Я упорно следила, как он общается с близкими ему женщинами, выискивая ту, которой он говорил по телефону о любви, но он, казалось, общался со всеми одинаково, никогда особо не выделяя. «Наверное, он тогда говорил по телефону с Вандой или со своей матерью», – с облегчением подумала я. Осознав, с какой любовью относится он к своим родственникам, можно совершенно естественно представить, что он сказал одному из них: «Я тоже люблю тебя».

– Да, именно такой вкус должен быть у идеального барбекю, – заявил папа, проглотив кусочек запеченной на углях свинины.

Потом он вступил в жаркий спор с сидевшим напротив нас мужем Ванды, уроженцем восточной части нашего штата, где соус для барбекю делали на основе уксуса, а не томатов, и если бы папа мог пользоваться кулаками, то, по-моему, дело дошло бы до потасовки. Впрочем, он выглядел счастливым и, казалось, даже не вспоминал о потребляемых им калориях. Помимо изрядного куска свинины и всех прочих закусок, я скормила ему множество кукурузных оладий, за коими последовала большая чашка восхитительного бананового пудинга. Как только я приняла тот факт, что мы будем дома немного позже, чем я надеялась, на меня снизошло чувство полного удовлетворения. Папа выглядел счастливым. Расселл практически лучился радостью от встречи с семьей. У меня появились билеты на концерт «Нью Кидс», ногти, покрытые блестящим лаком, и фиолетовые мартинсы, а если повезет, то через пару часов я буду болтать по телефону с парнем, который завоевал мое сердце.

33

Мне показалось, что за время нашего отсутствия в доме что-то изменилось. Перемена воспринималась скорее на уровне ощущений, чем на чем-то видимом или слышимом, и я поняла это уже в тот момент, когда мы подъехали к дому и мама сбежала с крыльца в своей белой форменной куртке. Я уже вылезла из машины, но мама проскочила мимо меня, устремившись в салон к отцу. Я видела, как она присела рядом с его креслом, одной рукой обхватив его запястье, а другой – коснулась его лица. Я отвернулась, неприятно потрясенная полнейшей откровенностью ее чувств. Мне удалось перехватить взгляд Расселла, который ждал возможности снять кресло с тормоза, но он тоже быстро опустил глаза. Стоя около машины, я почувствовала себя одинокой и забытой. И мне вспомнились слова Дэни: «Ей пришлось согласиться взять тебя, чтобы удержать дядю Грэхема». Впервые мне подумалось, что это правда.

* * *

На столике в прихожей лежало адресованное мне письмо. Без обратного адреса, но я поняла, от кого оно пришло, и внимательно изучила то, как он написал мое имя и адрес. Мне понравился его почерк. На самом деле он больше напоминал чертежный шрифт, угловатый и с легким обратным наклоном. Мне подумалось, что именно таким должен быть идеальный мужской почерк. Затащив наверх, в свою комнату, чемодан, я села на кровать и вскрыла конверт. Помимо фотографии, оттуда выпала записка. По телефону Крис говорил мне, что фотография получилась неудачная, но, на мой взгляд, он вышел на ней прекрасно. На снимке стрижка у него была короче, чем сейчас, а серовато-синие глаза с тяжелыми веками, безусловно, выглядели привлекательно. Губы изогнулись в странной кривой улыбке, и мне не удалось вспомнить, так ли он улыбался во время нашего свидания или она просто случайно вышла такой на фото. Мне совсем не удалось вспомнить. Впрочем, вполне понятно, почему мне запомнилось так мало подробностей; ведь я видела его только один раз. И отчаянно хотела увидеть снова. Распаковав вещи, прямо с телефона в моей спальне я первым делом позвонила Стейси, чтобы сообщить ей о билетах на концерт. Меня беспокоило, что она вовсе не обрадуется шансу побывать на концерте – последнее время ее гораздо больше волновал Брайан, чем «Нью Кидс», – но она издала такой восторженный вопль, что мне пришлось отвести трубку от уха, и я удовлетворенно улыбнулась.

– Ух ты, как круто! – воскликнула она. – Наверное, мы останемся на ночь в Атланте? Я спрошу маму, но уверена, что она согласится. А ты уже звонила Крису?

– Позвоню, как только поговорю с тобой.

– Он реально запал на тебя, Молли, – заявила она. – Я знаю, что он ждет не дождется, когда увидит тебя снова.

– Я тоже, – призналась я и как можно быстрее распрощалась со Стейси.

* * *

– И кого же ты отрезала от присланной мне фотографии? – сразу после приветствий спросил Крис.

По голосу я поняла, что он улыбается. Мне представились его глаза и длинные ресницы. Представилась ямочка, появившаяся на его левой щеке.

– Просто одного из одноклассников, – уклончиво ответила я.

– Ладно, я рад, что ты отрезала ее – или его, – чтобы я мог сосредоточиться только на тебе.

– Она – моя приятельница, – уточнила я, подумав: какой же он милый! – И тебе, кстати, тоже спасибо за фотографию. Мне очень понравилось, как тебя сняли.

Я сообщила ему о билетах на концерт «Нью Кидс» и порадовалась, когда он заметил, как здорово, что мы со Стейси поедем в Атланту на их концерт.

– Ты уже бывала на рок-концертах? – спросил он.

– Нет.

– Тогда тебя ждет потрясающее впечатление, – уверенно произнес он. – Несколько месяцев назад мы с Брайаном ездили в Шарлотт на концерт «Смитов» [34]. Слушая их вживую, получаешь совершенно потрясное новое ощущение.

– Ты тогда тоже впервые побывал на концерте? – спросила я.

– Да нет же! – Он рассмеялся. – Первый раз я слушал хард-рок «Ван Халенов» шесть лет назад, в восемьдесят четвертом. Суперское потрясение. Ты никогда не забудешь первое посещение концерта.

– Не могу дождаться августа, – сказала я.

Он помолчал.

– Ты никогда не забудешь и свой более личный первый раз, – произнес он с выразительной медлительностью, словно хотел, чтобы я уловила скрытый смысл.

До меня он дошел далеко не сразу, но когда я все-таки догадалась, то испуганно сжалась, не зная, что и сказать.

– Я хочу быть с тобой, Молли, в твой первый раз, – продолжил он.

О господи. Мне не верилось, что он мог так с ходу предложить это мне. Я почувствовала себя счастливой, но сконфуженной.

– Мне… гм, – запинаясь, начала я. – Мне тоже хотелось бы, но не так быстро. Ладно? Мне, правда… Мне просто не хочется, чтобы…

– Расслабься, – рассмеявшись, изрек он. – У нас впереди целая жизнь.

– Вот именно, – с облегчением откликнулась я.

– Ладно, но, если серьезно, Молли. – Его голос внезапно прозвучал совсем по-взрослому. Как у настоящего мужчины. – Когда же мы вновь увидимся?

* * *

В тот вечер за ужином – мы с папой, еще сытые после пикника, обошлись одним салатом, – мама рассказала, что во время нашего отсутствия дядя Тревор привез в Моррисон-ридж группу каких-то геологов для исследований. Говорила она с явным напряжением.

«Может, именно поэтому я все теперь воспринимаю иначе», – подумала я. Мама слишком расстроилась из-за того, что затеял дядя Тревор.

– Я сказала ему, чтобы они не заходили на наш участок, – добавила мама, держа вилку с салатом перед папиным ртом, – но сомневаюсь, что он услышал меня. К тому времени, когда я говорила с ним, он уже вдрызг напился, едва держался на ногах, хотя было всего два часа дня.

Мой отец, нахмурившись, покачал головой.

– Его пьянство начало выходить из-под контроля, – заметил он.

– Я почти уверена, что Джим и Клаудия пустили их на свою землю, – добавила мама. – По-моему, они не разглядели в этом никакого вреда, да и вообще Тревор плюет на мнение Клаудии.

– А моя мать знала, что он проводил здесь исследования? – не замечая предложенного салата, спросил отец.

Покачав головой, мама опустила вилку с салатом обратно в папину тарелку.

– Он держит ее в неведении, – сказала она.

– Мерзавец, – с необычным раздражением проворчал папа. – Когда ему выгодно, он становится эгоистичной скотиной.

– А что все это означает? – спросила я, потрясенная столь редким проявлением папиного гнева. Мы чудесно провели время в этой поездке, и он так радовался новым перспективам. А теперь его хорошее настроение испарилось прямо на глазах, и я рассердилась на дядю Тревора, испортившего ему весь праздник.

– Он готовит новые подрывные средства, чтобы убедить нас продать часть нашей земли, – пояснил папа. – Но тебе нечего беспокоиться по этому поводу. Он зря тратит свое время и добьется только нашего общего возмущения, не более того.

Я почувствовала, что он приуменьшает опасность, но папа вдруг резко сменил тему, спросив мать, как дела с подготовкой к летнему празднеству. Очевидно, ему не хотелось больше говорить о Треворе и проблемах с землей.

– Пока вы ездили, мы успели распределить задания, – сообщила мама. – Вы с Молли отвечаете за выбор музыки. Бесс считает, что нам нужно удовлетворить вкусы всех, от мала до велика, так что учтите ее мнение.

– Бабуле нравится джазовая музыка биг-бендов и песни Фрэнка Синатры, – сразу сообщила я, обрадованная, что можно отвлечь отца от мыслей о происках дяди Тревора.

Самой мне не нравились музыкальные пристрастия бабули, но я понимала, что она права: мы должны сделать музыкальную подборку, удовлетворяющую вкусам всех возрастов.

– Джим собирается устроить дегустацию пива, – продолжила мама. – Мы с Клаудией наготовили уйму закусок и все заморозили, и еще мы решили нанять пару ребят из колледжа, чтобы обносили гостей закусками и винами.

– Вот это да! – одобрительно воскликнул папа и выпил воды через соломинку, которую мама поднесла к его губам.

– За пару дней надо будет посмотреть прогноз погоды, чтобы знать, не придется ли устанавливать тент над павильоном.

– Надеюсь, не придется, – со стоном произнес папа. – Во время этой грандиознейшей постановки я могу лишь выкрикивать указания, которые никто не слушает. – Он с улыбкой взглянул на меня, хотя улыбка получилась несколько вымученной.

Мне вспомнился чей-то день рождения пару лет назад, когда нам пришлось устанавливать этот тент. Дело кончилось тем, что дядя Тревор разругался с папой, крикнув что-то типа: «Если тебе не нравится, как мы натягиваем его, то иди сюда и делай сам что хочешь!»

– А как насчет стульев? – спросил папа.

– Тревор с Джимом уже отвезли их в павильон. Пока их там накрыли брезентом. Еще они подключили электричество. И запасли мусорные контейнеры. И натянули волейбольную сетку на тот случай, если кому-то захочется сломать ноги в темноте на ухабистой поляне.

– Я измучился от одних мыслей о том, какие дела они провернули, – печально произнес отец, и мне захотелось раздобыть «волшебную палочку», чтобы вновь поднять ему настроение.

Он вяло покачал головой, отказавшись от предложенной мамой помидорки черри.

– Зато мы с тобой позаботимся о музыкальном сопровождении, – оживленно заявила я, – что гораздо сложнее, чем перевозка стульев.

Родители взглянули на меня с озадаченными выражениями на лицах.

– Прекрасная попытка, Молл, – помолчав, с усталой улыбкой заметил папа.

– Но это действительно сложная задача, – упорствовала я, – разобрать уйму записей и выбрать те, что понравятся всем. Нам придется крепко подумать. А чтобы привезти стулья, думать не надо вовсе.

– Хорошо, если ты так считаешь, – смиренно согласился папа. Он выглядел очень уставшим.

– Ты ведь, по-моему, пригласила Стейси, верно? – посмотрев на меня, спросила мама.

– Верно. – Меня так и подмывало спросить, можно ли пригласить еще Криса и Брайана, но я не осмелилась. Папа больше не вспоминал тот безумный день у Стейси, и мне не хотелось напоминать ему.

* * *

После ужина мы с мамой убирались на кухне, а Расселл готовил папу ко сну. Путешествию все-таки удалось вымотать отца, и он захотел пораньше лечь спать. Я подозревала, что сил его лишили известия о маневрах дяди Тревора с исследованием наших земель, и ужасно рассердилась на дядю. И зачем только он устраивает все эти неприятности. Понимает ли он, как вредит моему отцу? Понимает ли, как вредит нам всем?

Пританцовывая под звучавшую в моей голове музыку, я загружала посудомоечную машину, когда заметила, что мама сунула руку в карман своей форменной белой куртки, висевшей на спинке одного из кухонных стульев. Потом она открыла дверцу шкафа, стоявшего около плиты, и я увидела, что из-за тарелки на средней полке выглядывает сине-белый краешек витражного пенала. Так вот, оказывается, где теперь этот пенал. Странно. Я уже начала было спрашивать ее, зачем он там спрятан, но что-то остановило меня. Я заметила, как она открыла этот пенал и положила в него то, что держала в руке.

Закрыв дверцу шкафа, она взяла со стола грязный стакан и протянула его мне.

– Он ведь хорошо проводил время в путешествии? – спросила она мягким, задумчивым голосом.

– Просто великолепно, – ответила я, вытирая руки посудным полотенцем. – По-моему, он наслаждался каждым мгновением.

Мама коснулась моих волос.

– А как ты, Молли, чувствовала себя? – поинтересовалась она с необычайной для нее нежностью и, улыбнувшись мне, добавила: – Я беспокоилась, что на тебя возложили чрезмерную ответственность по сдерживанию порывов этих двух искателей приключений.

– О да, – усмехнувшись, согласилась я. – Они и правда вели себя с умопомрачительной безудержностью. – Я выставила вперед ногу в ботинке. – Видишь, что папа купил мне?

– Какие у тебя шикарные мартинсы! – воскликнула она. – Как же я раньше не заметила такой красоты.

Разумеется, она и не могла заметить, ведь едва смотрела на меня с нашего приезда домой. Но я почувствовала, что теперь ее внимание сосредоточилось на мне, поскольку отца уже не было в комнате, чтобы отвлекать на себя всю ее заботу.

– Они просто чудесные, – сказала я. – А еще он купил мне потрясающий лак для ногтей. – Я протянула к маме руку, и она, взяв ее, внимательно посмотрела на мои ногти. Почувствовав тепло ее пальцев, я вдруг с удивлением осознала, как мне не хочется, чтобы она отпускала мою руку. Я вспомнила, как часто папа советовал мне научиться откровенно говорить с ней, и на какой-то мимолетный миг мне показалось, что это возможно.

– Тебе очень идет, – оценила она, отпуская мою руку, и я медленно опустила ее.

Потом мама взяла губку с бортика раковины и принялась вытирать столешницу.

– Кстати, милая, – сказала она, – на следующий вторник назначено очередное семейное собрание. Бабуля тоже решила участвовать в нем, поэтому не хочешь ли ты попроситься на ночлег к Стейси… конечно, если ее мама будет дома.

«Изумительно!» – подумала я.

– Конечно, я спрошу ее, – сдерживая волнение, ответила я.

Может, к ней заглянут Крис и Брайан, а мама Стейси уйдет наверх, в свою комнату, и мы будем одни развлекаться в гостиной.

Ну разве нельзя помечтать?

34

Сан-Диего

– Молли?

Услышав этот голос в трубке, я напряженно выпрямилась, сидя за своим письменным столом. Я сразу узнала голос Зоуи. У меня образовался короткий перерыв между встречами с клиентами. От случая к случаю я представляла, как Зоуи звонит и сообщает мне, что Перки Пэтти необходимо еще раз поговорить со мной.

«Изучив вашу семейную историю, мы получили сообщения о вашей неуравновешенности, и Пэтти просто хочется немного поговорить с вами».

– Зоуи? – произнесла я в трубку.

– Да, это я. С очень хорошими новостями!

Я встала из-за стола и закрыла дверь своего кабинета.

– Говорите скорей, – с невольной мольбой попросила я. Мне ужасно не хватало именно хороших новостей.

– Сиенна опять передумала, – сообщила Зоуи. – Она встретилась с Кейт, одной из наших консультантов, и решила, что все-таки хочет отдать своего ребенка. Ей действительно очень хочется поговорить с вами и Эйденом, но она слегка смущена тем, как вела себя раньше. А вы еще хотите встретиться с ней?

– Да, еще как! – мгновенно выпалила я.

Может, именно поэтому, несмотря на наш короткий телефонный разговор, я упорно продолжала думать о Сиенне. Неужели и она думала обо мне, так же как я о ней? Хотя последнюю неделю я усиленно старалась успокоиться, следуя совету Эйдена. И он значительно облегчил мне задачу. Каждый вечер после ужина мы ездили гулять в Кенсингтон, дважды ходили в кино, один раз ужинали с друзьями в ресторане и занимались любовью. Часто. Целую неделю я принимала снотворное, пытаясь исключить из своих снов Амалию, и достигла успеха. Эйден оказался прав. Мне необходимо хладнокровнее относиться к этой ситуации. И вот, наконец, вознаграждение.

– Мы будем рады встретиться с ней, – добавила я.

– Она сказала, что могла бы встретиться с вами за ланчем в эту субботу, если вас устроит, но предпочла бы не встречаться в Лейкадии. Ей не хочется случайных встреч со школьными подругами. Они по-прежнему осложняют ей жизнь.

«Бедняжка», – подумала я.

– Тогда мы могли бы встретиться в Сан-Диего, – предложила я и назвала ей один из ресторанчиков в Старом городе [35].

Мы сговорились об удобном времени ланча, и, повесив трубку, я продолжала недвижимо сидеть с закрытыми глазами, пытаясь успокоиться и восстановить дыхание. Я так боялась поверить воскресшим надеждам, и мне не хотелось больше ни минуты терзаться этими страхами в одиночестве. И вновь взяв телефон, я набрала номер Эйдена.

35

Моррисон-ридж

Перед праздником мама с тетей Клаудией и тетей Тони суетились на нашей кухне, размораживая все блюда, наготовленные ими за последнюю неделю, и упаковывая множество закусок и десертов. Эта суматоха напомнила мне ситуацию на кухне семьи Расселла во время подготовки к пикнику, только на нашей большой и светлой кухне было, пожалуй, потише, и не приходилось наклоняться, чтобы пройти в дверь. Хотя предчувствие праздника ощущалось так же остро. Все старательно трудились, с нетерпением ожидая вечера.

Пока угощения проходили заключительную стадию подготовки, я сидела на полу в уголке кухни, украшая коляску моего отца. Он лег вздремнуть, поэтому примерно на час кресло находилось в моем полном распоряжении. Разматывая большие рулоны красной, белой и синей гофрированной бумаги Амалии, я обвивала этими лентами спицы больших задних колес. Мне и раньше частенько приходилось украшать по особым случаям его кресло, но сегодня я почему-то делала это без прежнего воодушевления. У меня возникло ощущение, что я украшаю его коляску последний раз. И я почти не сомневалась, что он не будет возражать.

Я заметила, как моя мать достала очередную тарелку из шкафа рядом с плитой, и опять увидела спрятанный там на средней полке витражный пенал. Вчера вечером, оставшись одна в кухне, я заглянула в него, желая узнать, что же она достала из кармана своей форменной куртки и положила туда. И обнаружила белые таблетки. Множество таблеток. По какой-то причине эти таблетки держали отдельно от остальных папиных лекарств. Может, это было какое-то экспериментальное лекарство? Может, мама тайком подкармливает его этими таблетками? Я не могла обвинять ее. Просто надеялась, что хоть какие-то ее действия смогут помочь ему выздороветь.

Мама с тетушками, занимаясь отделкой блюд, разговаривали на самые разные темы, делились рецептами, обсуждали предсказанную на этот вечер прекрасную погоду, дегустацию пива, задуманную дядей Джимом для сегодняшнего праздника, и я пропускала их разговоры мимо ушей, пока не осознала, что они перешли на шепот. Я тут же перестала шуршать бумагой, пытаясь услышать, о чем они шепчутся. Они сгрудились вместе около стола, рядом с раковиной, спиной ко мне, продолжая заниматься делами, и мне удалось расслышать всего несколько слов.

– И этот доктор придет туда? – спросила тетя Клаудия.

Мама слишком тихо ответила что-то, а потом добавила чуть громче:

– …друг Амалии.

– О господи, – прошептала тетя Клаудия. – Тогда наверняка шарлатан.

– Разве это имеет хоть какое-то значение? – с неожиданной усталостью спросила мама.

Она оглянулась на меня через плечо, и я быстро зашуршала гофрированной бумагой. Дальше она говорила уже совсем тихим шепотом, и я ничего больше не смогла разобрать. Вероятно, я не разволновалась бы, если бы они не делали из этого разговора такой тайны. Значит, сегодня вечером на праздник придет какой-то врач? Друг Амалии? Может, у Амалии наконец появился сердечный интерес? Ну и что особенного в том, что она приведет кого-то? Почему они так секретничают по этому поводу? Я предположила, что так они всегда сплетничают об Амалии, и эти сплетни не предназначены для моих ушей.

Пропустив красную ленту по спинке кресла и обвив ею подголовник, я глянула на часы микроволновой печки. Они показывали начало пятого, и мама Стейси могла привезти ее в любую минуту. Уже целую вечность я не могла дождаться этой встречи. Нам надо обсудить планы на вечер вторника. Мама убедилась, что мать Стейси будет дома, но Брайан и Крис определенно тоже могли заехать к нам. Стейси расстроилась, что мать должна быть дома, но, возможно, все будет в порядке, если она предоставит нам возможность уединиться. Я не верила, что сумею остановить Криса, если он начнет целовать меня, как во время нашего первого свидания. Его поцелуи слишком восхитительны. В романе «Навсегда» Кэтрин и Майкл прошли весь этот путь, правда, они на три года старше меня. К тому же Кэтрин принимала противозачаточные таблетки. А если я забеременею… О боже! Не хочу даже думать об этом!

Дядя Тревор вошел на кухню через заднюю дверь и, казалось, мгновенно занял собой все помещение. Похоже, не заметив меня, он сразу прошел к столу, где мама и тетя Тони покрывали сахарной глазурью кексы на большом подносе. Встав между ними, он обхватил их за талии своими мощными большими руками, не выпуская из правой руки банку пива.

– Только посмотрите на этих двух красоток, – игриво произнес он.

Его свободная рука соскользнула с талии моей матери к задней части ее джинсов, и я увидела, как она невозмутимо стряхнула его руку.

– Тревор, – сказала она, не глядя на него, – у нас достаточно угля на сегодня? Ты проверил запасы?

– Угля более чем достаточно, Нора, – ответил он, отступив на шаг и присев на край стола. – В павильоне все в ажуре. Мы с Джимом занимаемся подготовкой фейерверков. Зрелище обещает быть незабываемым.

Я четко видела рельефные сильные мускулы его бедер и икр. Его мощные бугристые бицепсы. Мне вспомнилось папино усохшее тело, и я чертовски разозлилась на такую ужасную несправедливость.

– Сколько пива ты уже принял на грудь? – обернувшись к мужу, спросила тетя Тони, лопатка в ее руке потемнела от шоколадной глазури. Он ничего не ответил, но я догадалась, что нагрузился он основательно. Не думаю, что он стал бы нагло лапать мою мать, если бы уже не захмелел.

– Молли, – мама оглянулась на меня, – скоро приедет Стейси. Почему бы тебе не вывезти кресло на веранду? Здесь стало тесновато.

Она права. Я загрузила на сиденье скотч, ножницы и остатки гофрированной бумаги и вывезла коляску через гостиную на веранду как раз в тот момент, когда Стейси вылезала из машины своей матери, остановившейся на нашей подъездной дорожке. Закинув за плечо рюкзак, Стейси помахала мне рукой.

– Привет, Молли! – крикнула она, устремляясь ко мне.

Ее мать тут же газанула, бибикнув на прощание, и к тому времени, когда Стейси достигла веранды, серебристый автомобиль исчез за деревьями. Взбежав по ступенькам, Стейси обняла меня.

– Я ужасно соскучилась по тебе! – воскликнула она. – А где твой папа? Мне хочется обнять и его. Просто не верится, что он раздобыл для нас такие билеты!

– Он прилег отдохнуть, – ответила я. – Запасает силы для праздничной вечеринки.

– Видимо, будет удивительное празднество! – возбужденно произнесла она и, понизив голос, добавила: – Я привезла косячок, сама знаешь с чем.

Я догадалась не сразу. Похоже, до меня все доходит как до жирафа.

– Здорово, – откликнулась я, хотя с трудом представляла, где мы сможем покурить. Придется что-нибудь придумать. Мне хотелось еще разок испытать тот кайф. – Хотя пока не знаю, где мы сможем уединиться.

– Может, в лесу? – предложила она и, казалось, наконец заметила кресло-коляску, хотя оно стояло между нами. – Что это ты делаешь?

– Украшаю его. Как тебе?

– Клево! – оценила Стейси. – Выглядит патриотично, как для гулянки в День независимости.

Такая оценка меня не порадовала.

– Точно, – огорченно признала я, осознав ее правоту. – Наверное, надо добавить еще зеленого цвета.

– Нет, отлично выглядит. – Стейси наклонилась и поправила на одном из колес выбившуюся гофрированную ленту.

– Привет, Стейси. – Моя мать появилась в дверях, вытирая руки посудным полотенцем. – Рада видеть тебя снова.

– Здравствуйте, миссис… Нора. – Стейси улыбнулась, и я заметила на ее лице выражение полнейшей невинности.

Из нее могла получиться классная актриса. Я так и не знала точно, рассказывали ли маме отец или Расселл о происшествии в доме Стейси. Мама ни разу не упоминала об этом, но раз она так твердо настаивала на присутствии дома мамы Стейси в будущий вторник, то я поняла, что папа, должно быть, о чем-то поговорил с ней. Но я понятия не имела, какие подробности он на самом деле знал, ведь только Расселл заходил в дом и явно мог почувствовать запах травки.

– Не пора ли вам, девочки, самим подготовиться к празднику? – спросила мама. – А потом вы поможете нам загрузить угощения в грузовик Тревора, чтобы он отвез их в павильон.

– Ладно. – Я глянула на Стейси. – Ты иди ко мне в спальню, а я отвезу кресло в комнату отца и присоединюсь к тебе.

* * *

В моей комнате мы помогли друг другу накраситься, хотя это могло показаться глупым, ведь на этом празднике нам не на кого будет производить впечатление, к тому же солнце скоро зайдет и станет темно, но все-таки мы сочли это забавным. Я показала ей фотографию Криса, которую теперь постоянно таскала с собой в кармане, а она сообщила мне, что серьезно подумывает трахнуться с Брайаном. Когда она так говорила, я разрывалась между возбуждением и откровенным страхом.

– А что, если… сама знаешь, ведь есть опасность залететь? – спросила я.

– Он напялит презерватив. – Она пожала плечами. – Ничего страшного.

– Кэтрин принимала противозачаточные таблетки. – Мы говорили о Кэтрин из «Навсегда» так, словно она действительно существовала.

– Ты представляешь, как я скажу матери, что мне нужны такие таблетки! – иронично воскликнула Стейси.

Мы переоделись в короткие юбочки и майки, и она завизжала от зависти, когда я надела свои новые мартинсы.

– Ты такая счастливая, – сказала она, и я вдруг осознала, что уже не первый раз она говорила мне эти слова.

Да, природа наделила ее красотой, но я жила с любящими счастливыми родителями, в хорошем доме Моррисон-риджа, который всегда будет принадлежать нашей семье. Я опустила глаза на свои шикарные фиолетовые ботинки с ярко-желтыми шнурками.

– Хочешь поносить их сегодня вечером? – предложила я.

– Ты шутишь? – распахнув глаза, спросила она. – Кто бы не захотел! Хотя у меня размер шесть с половиной. А они какого?

– Девятого, – сказала я. – Ну, может, примеришь?

Она печально покачала головой.

– Нет, я в них утону, – грустно ответила она, глянув на свои сандалии. – Не представляю, почему у меня такой крохотный размер. Просто удивительно, как я еще не спотыкаюсь на каждом шагу. Впрочем, спасибо тебе за предложение. – Она опять обняла меня, и я почувствовала, что от ее волос пахнет персиками. – И вообще, они потрясающе смотрятся на тебе.

Стейси достала косячок и книжечку картонных спичек из пластикового пакета, лежавшего в сумочке, и засунула их под майку, спрятав сбоку в бюстгальтере.

– Ну как, ничего не заметно? – спросила она меня.

Ее майка, так же как и моя, была обтягивающей, но, пока она стояла, опустив руку, никакой выпуклости под тканью было не заметно.

– Ничего, – оценила я.

Потом я достала баллончик репеллента и побрызгала себе на одежду.

– Последний штрих перед тем, как спуститься вниз, – сказала я, показывая ей бутылочку.

– Тьфу, гадость какая, ты шутишь?

– Хотела бы, – серьезно ответила я, побрызгав себе ноги.

Я вручила ей баллончик, и она тоже опрыскала свои ноги.

– О боже, ну и вонь! – со смехом простонала она.

– Да уж, но я подозреваю, что сегодня вечером в павильоне практически все будут попахивать так же.

Когда мы спустились, мама и мои тетушки уже загружали в грузовик дяди Тревора сумки переносных холодильников и подносы с закусками, и мы принялись помогать им. До павильона нас довезла моя мать на своей машине, следуя за грузовиком. Мама сообщила нам, что наняла на этот вечер студентов для разноски подносов с угощениями, а я рассказала Стейси о нашей с папой смешанной подборке аудиокассет. Стейси продолжала прижимать руку к боку, где спрятала косячок. «Не слишком ли она напряжена», – подумала я. Когда мы вылезли из машины, мне пришлось посоветовать ей держаться менее напряженно, забыв о своем тайном хранилище. Я по-прежнему сомневалась, стоит ли нам пытаться выкурить тот косячок во время сегодняшнего праздника.

Зайдя в павильон, мы помогли матери и тетушкам расставить подносы по столам, которые разместили по периметру. Дядя Джим занимался устройством передвижного бара с разнообразными сортами своего пива. По павильону и лужайке уже расставили множество стульев и наладили освещение, подключив огромные прожекторы. Мне нравилось смотреть на эти мощные светильники. Они всегда казались мне какими-то волшебными лампами, когда в сгустившейся темноте освещали всех гостей. Мне особенно нравилось выходить вечером на лужайку и разглядывать павильон снаружи. До поляны будет доноситься лишь приглушенный гул множества голосов и неразборчивое музыкальное сопровождение, и вся праздничная вечеринка будет выглядеть как маленький, излучающий яркий свет прямоугольник счастья. Я не могла дождаться наступления вечера.

* * *

Поразительно, как быстро в тот вечер и павильон, и неухоженная лужайка вокруг него заполнились людьми. Каждая семья, жившая в Моррисон-ридже, пригласила на праздник своих друзей, поэтому, когда дневной свет померк и зажгли прожекторы, возле столов с закусками толпилось больше сотни гостей, потягивающих пиво из бутылок или вино из пластиковых стаканчиков. Дядя Тревор, похоже, не выпускал пива из рук, по крайней мере, когда попадался мне на глаза, он постоянно держал бутылку и большую часть вечера проводил около бара дяди Джима. Я слышала, как тетя Клаудия посоветовала ему притормозить, но он уже и так, по-моему, набрался под завязку. Дэни со своим приятелем – парнем, украшенным желтым ирокезом, – сидели на краю павильона, покуривая сигареты. Мы со Стейси стояли около одного столика с закусками, и я показала ей на свою кузину.

– Вон там, видишь, курит моя кузина Дэни, – заметила я.

– А что это за парень с ней? – кивнув, спросила Стейси.

Она взяла очередную парочку кукурузных чипсов тортилья. Последние минут десять мы активно поглощали их.

– Понятия не имею, – ответила я.

– Брайан помнит ее по средней школе, – заметила Стейси, обмакнув чипс в чашку сальсы. – Он говорил, что она реально странная.

– Да, есть немного, – согласилась я и, вспомнив, как она защищала меня перед Крисом, опять почувствовала стыд за то, что подралась с ней.

Внезапно кто-то врубил музыку на полную громкость, и веселье развернулось во всю силу, когда гости начали танцевать под смешанные записи разных лет, подобранные для этого праздника мной и папой. Мы записали своеобразную сборную солянку – после Синатры пел Майкл Джексон, после танца «Электрик слайд» пели и Эрик Клэптон, и Пэтси Клайн, потом звучали любимые бабулей джазовые оркестровые композиции, и так далее в том же духе. Я сама предложила записать сборные кассеты вперемешку, тогда каждая новая песня будет являться полной неожиданностью. Папа заметил, что такая мешанина «тошнотворна», но все равно согласился со мной.

Мы со Стейси танцевали самозабвенно, обучая нескольких взрослых гостей танцевать «Электрик слайд» и еще парочку известных нам танцев. Я поискала взглядом Амалию, подумав, как здорово было бы потанцевать вместе с ней, но мне не удалось найти ее. Музыкальная подборка, видимо, продолжала удивлять всех, побуждая с интересом ждать, что же они услышат дальше, иногда новую запись встречали смехом, иногда стонами, но тем не менее танцевали почти все гости.

Слегка утомившись и проголодавшись, мы со Стейси нагрузили на тарелочки сыра с крекерами и, присев в углу павильона около одного из больших динамиков, хрустели печеньем и наблюдали за происходящим. Большинство гостей танцевали на дощатом помосте павильона, но некоторые рассеялись по лужайке, раскинувшейся всего на один большой шаг ниже этой танцевальной площадки. Многие женщины танцевали босиком. Заметив, как они кружатся по буйно разросшейся траве, я наклонилась к Стейси и крикнула ей на ухо:

– Утром они обнаружат, что все их ноги искусаны клещами!

– Вдобавок к основательному похмелью! – смеясь, добавила Стейси.

На праздник собралось так много гостей, в большинстве своем мне незнакомых, что исходный отказ бабули пригласить Амалию казался особенно неприятным и нелепым. Амалия и моя мать могли даже не увидеться здесь друг с другом, не говоря уж о том, что одну из них могло волновать присутствие другой.

Дженет и Питер с женой Хелен приехали вместе, причем Дженет появилась с другом, поэтому, увы, провалилась моя идея познакомить ее с Расселлом. Ее приятель оказался высоким блондином, и я подумала, что он похож на викинга. Сама она надела парик в стиле Уитни Хьюстон, и они с викингом смотрелись потрясающе, особенно в танцах. На их фоне Питер и Хелен выглядели более чем скромно, они держались особняком, сидя за одним из столиков в павильоне. Они положили себе разных угощений на одну тарелку и чинно закусывали, разговаривая только друг с другом, словно вообще не умели общаться с другими людьми, хотя на самом деле, как я знала, отлично умели. В какой-то момент Расселл привез к ним папу и оставил его поболтать с ними. Они продолжали разговаривать уже втроем, но на их лицах не появилось улыбок и вообще никаких признаков веселья, хотя папа сидел спиной ко мне, и его лица я не видела. Тогда я вспомнила о так называемой профессиональной ревности Питера и подумала, уж не она ли виновата в его серьезном настроении сегодня вечером. Когда Расселл вернулся, чтобы увезти папу, Хелен склонилась к отцу и долго обнимала, уткнувшись грудью практически ему в лицо. Такое объятие выглядело по меньшей мере странным.

Стейси подалась ко мне и прошептала на ухо:

– Никто не заметит нашего отсутствия, если мы удалимся в лесок и выкурим «К». – Она кивнула в сторону деревьев, темневших сбоку от павильона. Я все никак не могла решить, стоит ли нам пытаться тайно удалиться. Но тут увидела, что к нам направляется бабуля, и поняла, что пока по-тихому ускользнуть нам никуда не удастся.

– Привет, бабуля! – воскликнула я, перекрикивая музыку.

– Привет, милая! – крикнула она в ответ.

Она принарядилась в длинную белую юбку и свободную красную блузку, добавив к ней множество золотых украшений, а волосы уложила в высокую прическу. Я не привыкла видеть ее такой нарядной.

– Разве не прекрасный вечерок мы выбрали для празднования? – спросила она.

– Прекрасный, – согласилась я, хотя не понимала, какая наша заслуга в выборе погоды.

Склонившись, бабуля пригляделась к Стейси.

– Подружка на велосипеде, верно? – спросила она.

– Верно. – Стейси одарила ее улыбкой королевы красоты. – Меня зовут Стейси.

– Рада видеть тебя, милочка, – сказала бабуля, но вдруг нахмурилась, услышав новую песню, раздавшуюся из динамика, и спросила: – Что это за страшная музыка?

– Бабуля, это поет Майкл Джексон, – рассмеявшись, пояснила я. – Этот альбом называется «Триллер».

Как раз в этот момент мимо нас протанцевали Дженет и ее похожий на викинга приятель, причем Викинг вполне прилично изобразил «лунный шаг». Мы со Стейси одобрительно рассмеялись, но бабуля покачала головой с явным неодобрением.

– Этот танцевальный шаг, бабуля, называется «лунная походка», – пояснила я, хотя не знала толком, что именно вызвало ее неодобрение – сам танец или сочетание белого мужчины и чернокожей женщины в одной танцевальной паре. По-моему, Расселл стал первым чернокожим человеком, с которым бабуле удалось близко познакомиться.

Тогда я увидела и Расселла, он катил папу в нашу сторону.

– Привет, девочки. Привет, мам, – сказал папа, когда Расселл припарковал его коляску между нами и бабулей. Глянув на танцплощадку, он заметил: – Грандиозная вечеринка, не правда ли?

Не знаю, к кому он обращался, к бабуле или к нам со Стейси.

– Чудесная, – произнесла бабуля внезапно севшим голосом. Наклонившись, она обхватила ладонями руку отца и подняла ее. Бабуля с нежностью принялась массировать его безжизненные пальцы, и глаза мои вдруг наполнились жгучими слезами. Каково это – видеть, как такая жестокая болезнь мало-помалу отнимает силы у твоего выросшего ребенка? И я пожалела, что Стейси сейчас отделяет меня от отца и бабули. В тот момент мне хотелось по-родственному объединиться с ними.

Расселл опустился рядом со мной на белый пластиковый стул.

– Хорошо иногда посидеть, – громко заявил он, перекрывая музыку. – Вам удалось, однако, собрать безумную смесь, – добавил он, и я рассмеялась.

Я услышала, как Стейси рядом со мной шумно вздохнула. Она склонила ко мне голову и прошептала на ухо:

– Та женщина не твоя ли… – Она кивнула в сторону танцующих, и тогда я заметила, на кого она смотрит: на Амалию. Теперь уже Эрик Клэптон пел свою «Лейлу», и Амалия выплыла на танцевальную площадку – где же еще она могла сейчас быть? – в газовой бирюзовой юбке и такого же цвета майке, с густыми, рассыпавшимися по плечам волосами.

– Да, – шепотом ответила я. – Амалия.

Амалия танцевала с пожилым, незнакомым мне мужчиной, и я подумала, что, возможно, это тот самый доктор, о котором упоминала сегодня на кухне моя мать. Но через мгновение Амалия сменила его на другого партнера и чуть позже уже танцевала с Викингом, а множество танцующих расступились, предоставляя им больше места. Может, поэтому бабуля и не хотела приглашать сюда Амалию. Она, подобно магниту, притягивала к себе всеобщее внимание. Для нее было бы просто невозможно затеряться в толпе. И где бы сейчас ни оказалась моя мать, вряд ли ей удастся не увидеть ее. Сделав с Викингом круг по площадке, Амалия бросила его и направилась к Питеру, который заранее поднял руки, предупреждая, что не танцует. Питер улыбался, но с места не двигался, и все рассмеялись, когда она отказалась от идеи вытащить его на танец и, кружась, двинулась дальше по кругу, выискивая следующего партнера. Я видела, что она нацелилась на Расселла и подумала, что его тоже не удастся поднять. Но она схватила Расселла за руку и, не дав ему опомниться, подняла со стула и вывела на площадку. Папа, сидевший рядом со Стейси, громко рассмеялся.

– Давай, парень! – крикнул ему папа. – Покажи ей свои коленца!

К моему полнейшему изумлению, Расселл вдруг превратился в своего рода танцевальный автомат, ритмично вращая бедрами, пронзая руками воздух и дергая головой. Не помню, когда в последний раз мой отец так хохотал, пока я, разинув рот, взирала на нового для меня Расселла.

– Класс! – восторженно крикнула Стейси, вскинув сжатые в кулаки руки.

– Батюшки-светы, – проворчала бабуля, отворачиваясь от них, словно ее оскорблял уже один вид танцующих вместе Амалии и Расселла, и, по-моему, именно оскорбленной она себя и чувствовала.

– Мать, – продолжая посмеиваться, сказал папа, – успокойся, держи себя в руках.

Амалия закончила танец с Расселлом и присела в реверансе перед тем, как позволила ему удалиться с танцплощадки. Он, ухмыляясь, вернулся к нам, а Амалия двинулась в другую сторону павильона, вероятно, в поисках нового партнера.

– Дай пять! – приветствовал папа Расселла, который поднял руку моего отца, чтобы они могли соединить ладони. Рассмеявшись, Расселл опять опустился на стул рядом со мной, и я заметила, что на его лбу выступили бисеринки пота.

– Это было потрясающе! – выглянув из-за меня, сказала Расселлу Стейси, и он улыбнулся.

У меня появилось ощущение, что этими тремя словами она, возможно, изменила негативное мнение Расселла о ней. Во всяком случае, я на это надеялась.

* * *

Через некоторое время бабуля исчезла в толпе гостей, а Расселл с папой направились оценить пивную дегустацию дяди Джима. Я взглянула на Стейси.

– Наконец-то путь свободен, – сказала я. – Пошли.

Обойдя за динамиком освещенный прожекторами круг гостей, мы быстро покинули павильон, спрыгнув на землю, и побежали в лесок. По мере того как мы углублялись в лес, музыка звучала все тише. Я показывала дорогу, хорошо заметную благодаря свету почти полной луны.

– По-моему, мы удалились уже достаточно, – уже через пару минут нервно произнесла Стейси.

Я вспомнила, как она боялась, когда мы проходили по тропе возле родниковой сторожки в ту ночь.

– Еще немного, – ответила я.

Хотя она, вероятно, не обрадуется, обнаружив, куда я приведу нас. Вскоре деревья расступились, и мы оказались перед небольшим прямоугольным участком.

– Вот мы и пришли! – провозгласила я. – Идеальное местечко.

– Где это мы? – спросила она. Потом, очевидно, заметив в лунном свете тени приземистых сооружений, воскликнула: – О нет! – Она сделала шаг назад. – Неужели это кладбище?

– Здесь можно отлично посидеть, – рассмеявшись, сказала я, перешагивая через низкую чугунную изгородь, почти незаметную в темноте. Я опустилась на землю, прислонившись к одному из трех больших сдвоенных надгробий. Под одним из них похоронили моего дедушку Арнетта. Его имя значилось на одной половине надгробия, а другая половина пока оставалась чистой, дожидаясь бабули. Видеть его было бы жутковато, и я надеялась, что прислонилась к другому надгробию. Я вела себя гораздо смелее, чем чувствовала на самом деле.

Стейси неохотно перелезла через изгородь и села рядом со мной.

– Знаешь, – сказала она, – мне реально нравится ваш дом и даже ваша лесная сторожка, и твоя семья, и Расселл, и все остальные, но все-таки в этом Моррисон-ридже есть нечто пугающее.

– Ну, давай выкурим твой косячок, и тогда, может, все страхи развеются, – ободряюще предположила я.

Она извлекла из-под майки сигаретку и спички. Раскурив косячок, Стейси сделала затяжку, и я последовала ее примеру. Чувствуя под головой прохладный камень надгробия, я закрыла глаза, ожидая начала кайфа. Музыка из павильона доносилась и сюда. Мне нравилось, как она звучит издалека, приглушенная лесным участком. Нравилось слышать музыкальные пассажи, к которым примешивался постоянный гул голосов, и как случайные всплески смеха отражаются от окружающих нас деревьев.

Стейси внезапно взвизгнула, я открыла глаза и увидела, что она вскочила с земли. Из-за одного из сдвоенных надгробий появились две темные фигуры и двинулись в нашу сторону. Я попыталась встать, но от потрясения не смогла сдвинуться с места. Потом лунный свет выхватил из темноты светлый ирокез, и я перевела дух. Дэни со своим дружком.

– Это всего лишь моя кузина, – пояснила я Стейси, дернув ее за подол юбки, когда из темноты выступило бледное лицо Дэни.

– Травка! – подвывая, произнес ее странный приятель, когда они приблизились к нам. Казалось, что они выплывали из мрака.

– Ну как, подруги, не поделитесь ли с нами косячком? – спросила Дэни.

– Вы напугали меня до чертиков! – ответила Стейси.

Она снова села рядом со мной, и я почувствовала, как она дрожит. Да я и сама дрожала. Неизвестно, могла ли Дэни наябедничать на нас, но меня успокоило ее желание покурить вместе с нами.

Я взяла косячок из руки Стейси и протянула его кузине. Дэни взяла у меня сигаретку, и они с панком устроились напротив нас, прислонившись к другому надгробию.

Дэни глубоко затянулась.

– Это моя кузина Молли и ее подруга, – удерживая в себе дым, сдавленным голосом сообщила она своему парню. Потом, взглянув на Стейси, призналась: – Я забыла твое имя.

– Стейси, – откликнулась Стейси.

– А это Ральф. – Дэни кивнула на парня, который тоже успел сделать затяжку.

Ральф? Так Майкл из «Навсегда» называл свой пенис? Я не смела взглянуть на Стейси. Но не сомневалась, что мы обе едва сдерживаем смех.

– Привет, – умудрилась выдавить я.

Ральф ничего не ответил, только наклонился вперед и вручил мне косячок, а я сделала вторую затяжку и передала его Стейси. Я начала чувствовать кайф. Когда Стейси взяла у меня сигаретку, моя рука показалась мне какой-то чужой.

– Вам, подруги, не следовало бы курить эту дрянь, – заметила Дэни, показав на косячок. – Вы еще слишком малы. Двенадцать-то лет вам есть?

– Четырнадцать, – проворчала я.

Она прекрасно знала, сколько мне лет. Ей просто хотелось унизить меня перед своим приятелем или даже дружком. «Она вела себя как твой личный телохранитель», – сказал Крис о Дэни. Почему же тогда она унижает меня? Вероятно, сердится за то, что я ударила ее. Мне даже показалось, что я еще вижу синяк на ее скуле, но это могла быть и просто игра лунного света.

– Ты ходишь в школу Оуэна? – спросила Стейси Ральфа.

В ответ он слегка прикрыл и без того почти закрытые глаза, и у меня появилось ощущение, что это не первый его косяк за этот вечер.

– Ты знаешь Брайана Уоткинса? – спросила Стейси.

– Придурок, – изрек он, кивнув более явственно, и Стейси скорчила ему рожицу.

– Много ты понимаешь, – бросила она.

– Да уж побольше того, до чего вообще может додуматься твоя пустая голова, – ехидно сказала Дэни.

Мне хотелось закончить этот глупый разговор до того, как он опасно обострится, но я не успела придумать, как перевести его на другую тему, поскольку постоянный гул голосов, доносившийся с вечеринки, внезапно оборвался, точно кто-то выключил его. Мы все повернули головы в сторону павильона. Оттуда не доносилось ни звука.

– Что происходит? – спросила Стейси.

– Не знаю, – задумчиво ответила я. – Может, кто-то собирается произнести речь или тост?

Потом мы услышали резкий крик. Даже не знаю, исходил он от мужчины или от женщины, но крик был явно встревоженным.

– Там происходит что-то странное, – сказала я, поднимаясь на ноги. Перешагнув через изгородь, я направилась по лесу в сторону павильона. Теперь уже ясно слышались мужские голоса, громкие и сердитые. Я прибавила шагу, чувствуя, что Стейси спешит за мной, вероятно, не желая потерять меня из виду в темном лесу. Мне показалось, что Дэни тоже идет за нами, но я не стала оборачиваться и проверять.

Выбежав из леса, я увидела, что все гости в павильоне застыли, залитые светом четырех прожекторов. Музыка смолкла. Никто не танцевал. Слышались только те гневные голоса. Большинство людей скопилось в одной стороне площадки, и вскоре я оказалась достаточно близко, чтобы увидеть, на кого они смотрят: мой отец и дядя Тревор разгоряченно спорили на одной стороне площадки.

– …тошно даже слушать тебя! – крикнул мой отец, когда я подошла к углу павильона. – Неужели ты не можешь успокоиться? Никто не продаст тебе никакой земли, и если ты…

– С какой стати ты говоришь за всех? – Дядя Тревор возвышался над моим отцом. Его лицо побагровело, и в падающем свете я увидела, как он заорал, брызжа слюной: – Разве ни у кого больше нет своего мнения? Вечно ты навязываешь нам свои хреновы убеждения!

Я застыла на месте. От отца меня отделял один из больших динамиков и основание прожектора, но я видела его совершенно отчетливо. Он сидел обездвиженный, а дядя Тревор маячил перед ним, размахивая кулаками, как боксер, то пропадая, то опять появляясь в поле моего зрения. У меня защемило сердце при виде того, каким тощим и хрупким выглядел папа в своем кресле.

– Ты думаешь, я не переживаю за это долбаное «родовое гнездо»? – Дядя Тревор, выразительно согнув пальцы, закавычил последние слова. – Оно уже в любом случае напоминает «родовое вырождение», достигшее полнейшего упадка. Все равно никого не осталось, чтобы поддерживать Ридж в порядке.

Я надеялась, что бабули поблизости нет и она не слышит, как он отзывается о Моррисон-ридже. Пробежав взглядом по родственникам, окружившим дядю Тревора и папу, я не нашла ее.

Тетя Тони вдруг отделилась от компании и схватила дядю Тревора за плечо. Я не слышала, что она ему сказала, но ахнула, когда он грубо отпихнул ее, едва не сбив с ног. Она взвизгнула, и кто-то увел ее обратно в компанию сгрудившихся поблизости гостей.

– Черт подери, Тревор, что за глупости ты болтаешь! – крикнул мой отец. В его голосе слышалась столь редкая для него ярость, но ей было далеко до угрожающих физических выпадов дяди Тревора. Я в испуге схватилась за угол павильона.

– Иди домой и проспись! – гневно добавил папа.

Внезапно Стейси подошла ко мне и до боли сжала руками мои плечи.

– Он вдрызг пьян, – заметила она, и я почувствовала, как она вздрогнула, добавив: – Боже, как же он напоминает мне моего от…

– Я способен позаботиться о своей земле, и не важно, что вы, придурки, надумаете делать! – рявкнул он на моего отца.

– Только если ты эгоистичный мерзавец, – крикнул папа. – Неужели тебе плевать, что ты разобьешь матери…

– Это меня ты называешь эгоистичным? – Тревор шагнул к нему, и могу поклясться, что весь павильон содрогнулся под моими вцепившимися в край деревянной стены пальцами. – Вот я-то как раз знаю одного невероятно эгоистичного…

– Заткнись! – взревел папа. – Хватит уже кипятиться, тебе не кажется? Ты слишком много выпил, чтобы говорить разумно. И ты портишь всем…

– Зато ты у нас всегда такой разумный, да? – запальчиво спросил дядя Тревор, брызжа слюной. – Долбаный золотой мальчик. Учился в колледже и, пока я тут горбатился, помогая отцу, ковылял по своей ученой лестнице, получая степень за степенью. Ведь на тебя у нас возлагали радужные надежды, на кого же еще?

Папа хранил молчание, однако совсем недолго.

– Ты все еще лелеешь детские обиды, Трев, – произнес он уже совершенно спокойным голосом.

– Заткнись, чертов умник! – Дядя Тревор сделал очередной угрожающий шаг к креслу отца, и все мое тело застыло в напряжении. Пожилой мужчина, с которым танцевала Амалия – может, доктор? – внезапно схватил руку моего дяди, пытаясь удержать его.

– Уж я-то не нуждаюсь в твоем игровом психоанализе! – крикнул дядя Тревор папе.

– Тебе уже сорок шесть лет, – спокойно продолжил мой отец. – Давно пора расстаться с юношескими обидами и повзрослеть.

Дядя Тревор, казалось, потерял дар речи. Он вырвался из сдерживающего мужского захвата, его глаза яростно сверкнули, и я поняла, что сейчас произойдет что-то ужасное.

– Дядя Тревор! – крикнула я, надеясь отвлечь его внимание на себя, хотя, по-моему, он даже не услышал меня.

Он шагнул за спинку папиного кресла, ухватился за подлокотники и, навалившись всем своим весом, мощно пихнул его вперед. Возможно, в темноте он не видел, насколько близко находилось кресло к краю павильонной площадки, но со своей выигрышной позиции я осознала, что сейчас произойдет катастрофа.

– Остановите его! – заорала я, беспомощно размахивая руками. – Нет!

– Дядя Грэхем! – завопила Дэни, пробежав мимо меня с вытянутыми руками, словно надеялась успеть предотвратить падение коляски на землю, но дядя Тревор толкнул ее с такой силой, что кресло вылетело с помоста точно пуля. Оно, казалось, зависло на краю, но через долю секунды уже с глухим ударом грохнулось на землю.

Я завизжала, застыв от ужаса, не в силах даже пошевелиться, но Стейси схватила меня за руку и потащила вперед.

Дэни первой добежала до моего отца.

– Дядя Грэхем! – задыхаясь, крикнула она, падая на землю рядом с ним. – О господи!

Добежав до коляски, я увидела, что папа вылетел с кресла и упал на землю в паре футов от него. Охваченная ужасом, я опустилась рядом с ним на колени, напротив Дэни.

В темноте я не видела его лица, но мне показалось, что он смотрит на меня.

– По-моему, все в порядке, – донесся до меня его шепот.

Я приободрилась, услышав его слова. Кто-то в павильоне закричал, что надо вызвать Скорую, а я, подняв глаза, увидела, как дядя Тревор пятится от края помоста, закрыв руками лицо, словно боялся увидеть результат вызванной им аварии.

– Прости! – завопил он. – Черт, Грэм! Прости меня!

Внезапно перед ним появилась тетя Тони и залепила ему оплеуху, словно пытаясь вернуть к реальности.

– Ступай домой, большой громила! – крикнула она, но он продолжал стоять, закрыв лицо руками и рыдая, как великовозрастный ребенок.

Отвернувшись от него, я вновь взглянула на отца – и на Дэни, которая осторожно приподняла его голову и положила себе на колени. Кто-то направил в нашу сторону луч прожектора, выхвативший из темноты папу и наши с Дэни фигуры. Я заметила, что Стейси сидит, привалившись спиной к стене павильона, обхватив голову руками с таким видом, словно не в силах поверить собственным глазам. Заметила и что тушь и обводка на глазах Дэни размазалась, и щеки под ними увлажнились. Ральф исчез, но Дэни его исчезновение, видимо, ничуть не взволновало.

«Вот моя настоящая кузина, – подумала я, – под ее резкими манерами, под показной стервозностью прячется хороший человек».

Я осознавала, что над нами в павильоне толпятся притихшие люди, но лиц не различала. Мне запомнились лишь расплывчатые фигуры женщин, закрывших рты руками, и растерянных, не понимавших, чем помочь, мужчин. Моя мать, протолкавшись через людское скопление, спрыгнула на землю рядом со мной и быстро опустилась на колени около моего отца. Его голова по-прежнему лежала на коленях Дэни.

– Ох, Грэхем, – громким шепотом простонала Нора. Пригладив рукой его волосы, она коснулась губами его лба и спросила: – Что у тебя болит?

Я поняла, что она заметила то же, что и я: полные слез глаза папы. Я никогда не видела его слез.

– Мне не нужна никакая Скорая, – тихо сказал ей папа. – Просто надо поднять меня.

– Хорошо. – Она оглянулась и обвела взглядом застывших над нами людей. – Где Расселл? – спросила она, обращаясь ко всем сразу.

– Я поищу его! – Стейси вскочила на ноги и, поднявшись на помост павильона, исчезла в толпе.

– Я могу помочь поднять его, – предложила Дэни.

– И я тоже, – подхватила я, хотя знала, как трудно даже немного сдвинуть с места тело моего отца, не говоря уж о том, чтобы поднять его в кресло.

Внезапно рядом появилась Амалия, словно материализовалась из сгустившегося воздуха. Склонившись, она коснулась папиного плеча, а ее упавшие волосы задели мою щеку.

– Я сама позабочусь о нем, Амалия! – вдруг резко произнесла мать.

Глаза Амалии удивленно расширились, но, чуть помедлив, она кивнула.

– Я помогу найти Расселла, – сказала она, отступая, и исчезла во мраке так же мгновенно, как появилась.

Из-за павильона вышел Питер.

– Чем я могу помочь? – спросил он мою мать.

Ее взгляд устремился к павильону, и я поняла, что она ищет Расселла.

– Мы не сможем поднять его без…

– Я иду! – крикнул Расселл, появляясь на краю площадки.

– Слава богу, – едва слышно произнесла мама.

Через мгновение Расселл присоединился к нам. Встав на колени рядом с Дэни, он мягко прощупал папин затылок, осветив его фонариком.

– Хорошо, что мы все-таки заменили подголовник, – тихо заметил он моему отцу. – Старый мог бы сломать вам шею.

Никто ничего не сказал, но я подозревала, что все подумали одинаково: все тело папы уже парализовано от самой шеи. Что же может быть хуже?

– Что-то болит, Грэхем? – спросил его Расселл.

– Все нормально, – упрямо повторил папа. – Просто подними меня, Расс, ладно?

– Я посажу его обратно в кресло, – деловито произнес он. – Нужно только, чтобы кто-то помог поднять потом само кресло.

– Никакой Скорой, – опять повторил папа. – Менее всего, черт возьми, мне хочется попасть в больницу.

Расселл взглянул на кого-то из стоявших в павильоне, я не видела, на кого именно.

– Отмените вызов Скорой! – крикнул он.

– Ты уверен? – озабоченно спросила мать папу.

– Да, я уверен. – В его голосе прозвучало раздражение, и я поняла, что ему хочется поскорее забыть всю эту мучительную ситуацию.

Мы все слегка отступили, позволив Расселлу и Питеру за ноги и за руки передвинуть папу к опрокинувшейся коляске, а Дэни продолжала осторожно поддерживать его голову – почти профессионально, как будто целыми днями ухаживала за инвалидами.

– Молли и Нора, – сказал Расселл, – встаньте прямо перед ним, чтобы он не выпал из коляски, когда мы Питером поставим ее на колеса.

Поднявшись с земли, я мгновенно почувствовала головокружительное воздействие марихуаны. Как же я пожалела, что вообще курила ее. Собравшись с духом, я расставила пошире ноги и протянула вперед руки, приготовившись помочь. Я видела, как Расселл с Питером поставили кресло, на котором уже сидел отец, в нормальное положение. Их движения казались замедленными. Мама подалась вперед, чтобы поддержать папины плечи, а я уперлась руками ему в грудь на тот случай, если он начнет клониться вперед. Его ребра ощущались под моими ладонями, как острые прутья. Его голова склонилась к моей, и только тогда я осознала, что плачу.

– Со мной все в порядке, Молл, – почти шепотом произнес он. – Чертовски унизительно, но это самое худшее.

Я не могла говорить. Мне хотелось просто обнять его прямо сейчас. Что же должен почувствовать человек, вылетевший из павильона и рухнувший на землю? Мне тошно было даже думать об этом. Я могла представить себе этот жуткий страх. Вспомнилось, как последние несколько недель я старалась сделать его счастливым. У меня возникло ощущение, что за одно злосчастное мгновение все эти усилия превратились в ничто.

Расселл склонился к моему отцу и спросил его на ухо:

– Едем домой?

– Чтобы я пропустил фейерверк? – спросил папа. – Ни за что.

Но домой его все-таки отвезли. Моя мать упорно настаивала, да и сам он не стал особо спорить. Уехали не только они – в числе других и дядя Тревор с тетей Тони, – но я нигде не могла найти бабушку. Известно ли ей о случившемся? Я надеялась, что нет.

Мы со Стейси опять сидели рядом с одним из динамиков, глядя на фейерверк, и она все говорила, как беспокоится за меня, спрашивала, все ли со мной в порядке, и меня очень тронула ее покровительственная забота. Хотя впечатление от фейерверка было испорчено. Испорчено, по-моему, для большинства гостей. Наши «охи» и «ахи» звучали фальшиво и натянуто, и я поняла, что из ощущения праздника исчезло нечто необыкновенно ценное.

36

Мы со Стейси отправились домой и сами спустились по восточному серпантину кольцевой дороги, уклонившись от посадки в оставшиеся около павильона машины. Я понимала, что надо бы остаться и помочь все убрать, но ведь можно помочь там и утром. А сейчас мне хотелось скорее увидеть отца. Убедиться, что с ним действительно все в порядке.

Стейси всю дорогу безостановочно болтала о том, каким улетным получился праздничек.

– Да, все же твоя семья, похоже, такая же рехнувшаяся, как моя, – в итоге заявила она. – А все спиртное, оно сводит людей с ума. Мой отец беспробудно пьянствовал. Один раз он так избил моего брата, что беднягу пришлось везти в больницу. К нам заявились из органов опеки и попечительства, ну и начались всякие разборки. А я сама подсаживаюсь на марихуану.

У меня не было сил думать о том, что можно ответить. Я просто молча шла вперед, освещая фонариком грунтовую дорогу, слишком ошеломленная собственными семейными неприятностями, чтобы думать еще и о ее проблемах.

* * *

Когда мы пришли домой, Стейси сразу поднялась в мою комнату, а я отправилась по коридору в комнату папы. Дверь была открыта, Расселл поправлял подушки под его головой, хотя папа выглядел спящим. В спальне царил полумрак, она освещалась только светом из открытой двери ванной комнаты.

Войдя в спальню, я встала в изножье кровати.

– Привет, – прошептала я Расселлу.

Он выпрямился, оставив в покое подушки.

– Посмотрели фейерверк? – спросил он.

– Все прошло нормально, – кивнув, ответила я. – Но я беспокоилась о папе.

С виду казалось, что мой отец мирно спит. На его виске проступил четкий синяк. И по-моему, еще один на подбородке.

– Расселл, ты уверен, что он не получил сотрясения мозга? – спросила я.

Я знала, что в случае сотрясения мозга спать нельзя.

– Никакого сотрясения, – успокоил меня Расселл. – Ему очень повезло. Разумеется, не думаю, что завтра он будет чувствовать себя как огурчик, но я прощупал его с ног до головы и не обнаружил ни одного перелома. Поэтому у него все в порядке. Физически в порядке по крайней мере.

– Что значит, физически в порядке?

– По-моему, он потрясен случившимся, – пожав плечами, ответил Расселл. – Разве ты не думаешь, что такое потрясло бы кого угодно?

– Да, это было ужасно, – кивнув, согласилась я.

Расселл шагнул ко мне и, коснувшись пальцами подбородка, повернул мою голову к свету, лившемуся из ванной.

– У тебя так расширены зрачки, что почти не видно твоих больших синих глаз, – озабоченно произнес он.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Он убрал пальцы с моего подбородка.

– Молли, ты замечательная девочка, но тебе пока всего лишь четырнадцать. Не порти себе жизнь, ладно? Тебе нужно быть сильной и здоровой.

Я отвернулась от света.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – соврала я. – И мне пора спать.

Выйдя из спальни, я направилась к лестнице, слегка испугавшись, что меня уличили в курении. Какое право он имеет осуждать меня? Мне следовало бы возмутиться тому, каким родительским тоном он со мной разговаривал, но никак не удавалось проникнуться справедливым негодованием. Именно сейчас у меня невольно возникло ощущение, что мне как раз не хватает родительского внимания: и я испытала радость, что кого-то волнует моя жизнь.

* * *

Я добрела до своей спальни, мы со Стейси смыли косметику и залезли в мою двуспальную кровать. Я лежала на спине, уставившись в потолок.

– У тебя расширяются зрачки от травки?

– Ну конечно, – сказала она. – И еще жор нападает. Не знаю, как ты, но я лично проголодалась. Хотя, с другой стороны, я так устала, что сейчас мне не до еды.

– И мне что-то не очень хочется, – вяло ответила я.

Жуткие события праздничного вечера лишили меня аппетита.

Стейси промолчала, и через несколько минут я услышала ее ровное дыхание. Хотя сама чувствовала, что мне долго не удастся заснуть. Перед мысленным взором продолжала прокручиваться та сцена на земле, залитой светом прожекторов. И больше, чем лицо отца, мне вспоминалось лицо кузины. Меня до странности глубоко тронули ее размазанные глаза. И следы, оставленные на ее щеках, напоминали грим печального клоуна. Сегодня вечером у меня появилось особое представление о ее жизни. Я представляла, как ей трудно вписаться в любую компанию и как издевались, должно быть, над ее причудами в школе. «Ее враждебность ко мне – ко всему миру – служит защитной раковиной», – подумала я. Теперь я буду относиться к ней лучше. Я не позволю ее неприятным манерам вызвать мое ответное раздражение.

Через открытое окно спальни до меня донеслись голоса, и я, не двигаясь, просто прислушивалась к ним. Похоже, один голос принадлежал моей матери? Я тихо выбралась из кровати и подошла к окну. Опустившись на колени, я прижалась лицом к темной защитной сетке. Под моим окном на верхней ступеньке крыльца сидели моя мать и Амалия. Обе они держали какие-то кружки, стоявшие на коленях, а в пальцах моей матери дымилась сигарета. Раньше я ни разу не видела ее курящей. Ошеломительное открытие. Похоже, моя семья менялась прямо на глазах.

Я видела, как мама поднесла сигарету ко рту, и ее кончик вспыхнул огоньком, когда она затянулась. Выпустив струйку дыма, она покачала головой.

– Знаешь, Амалия, у меня такое впечатление, будто я схожу с ума, – призналась она.

Амалия задумчиво помолчала. Глядя на них сверху, я подумала, что она с рассыпавшимися по плечам красивыми волнами волос выглядит значительно моложе моей матери.

– Этот вечер, кажется, переполнил чашу терпения, – наконец откликнулась Амалия.

– Да, Тревор мог погубить все, – кивнув, согласилась мама и вновь поднесла сигарету к губам.

– Я понимаю, – сказала Амалия.

Хотелось бы и мне понять, о чем они говорят. Их слова звучали для меня шифровкой, понятной только им двоим.

– Ты думаешь, он совсем ослаб? – после паузы шепотом спросила мама. Даже затаив дыхание, я едва смогла расслышать ее.

– Нет, – ответила Амалия. – Но он устал. Жутко устал, Нора.

У моей матери, казалось, перехватило дыхание. Она поставила кружку рядом на ступеньку, уткнулась головой в колени, ее плечи начали дрожать.

Амалия обняла ее одной рукой, и так они и сидели там – две мои матери, в такой близости от меня, что если бы я осмелилась поднять сетку, то могла бы, казалось, коснуться их.

Хотелось бы мне осмелиться.

37

После злосчастного праздника я начала повсюду таскать с собой аметистовую ладошку. Я не задумывалась о таком решении. Просто вытащила аметист из ящика комода и сунула в карман. Время от времени я обхватывала рукой лежащий в кармане камень, и на меня мгновенно снисходило ощущение покоя. Почему-то я нуждалась в таком успокоении.

Сегодня мы долго говорили с Крисом по телефону, я рассказала ему все, что произошло вчера вечером. Всякий раз, закрывая глаза, я видела, как папа в кресле падает с площадки павильона, и стрела боли прошивала меня снизу доверху. Этот образ вытеснил из моей головы все прочие, пока я разговаривала с Крисом. Он оказался хорошим слушателем, хотя чуть позже сказал, что ему тоже нужно кое-что сообщить мне, и только тогда я осознала, что он слушал мой монолог с самого начала нашего разговора.

– Извини, – покаянно произнесла я. – Я не собиралась грузить тебя своими неприятностями.

– Да брось ты, все понятно, – откликнулся он. – Но, надеюсь, тебя порадует мое сообщение. По поводу вторника.

– О боже! – воскликнула я. – Ты придешь к Стейси?

– Угадала, – сказал Крис. – Мы появимся около полуночи, как только мать Стейси уснет. Так что она ни о чем не узнает.

– Классно! – сказала я.

Наконец-то я увижу его снова. Оставалось только надеяться, что у матери Стейси крепкий сон. Менее всего мне хотелось, чтобы мои родители узнали о новом тайном свидании с Крисом.

* * *

В понедельник после полудня мы с папой вновь обосновались в его кабинете, чтобы напечатать двенадцатую главу его новой книги. Вчера я почти не видела его. Он много спал, видимо, истощенный исключительными событиями праздника. Большую часть вчерашнего дня мама провела с ним в спальне, даже сегодня за завтраком она продолжала всячески опекать его и, отстранив Расселла, принялась сама кормить. Хотя сейчас отец уже выглядел как обычно, если не считать, разумеется, синяков на виске и подбородке да противной ссадины на правой руке.

Опустив глаза на клавиатуру, я заметила, что мой звездно-синий лак начал облезать и выглядел отвратительно. Я подумала, что попозже смою его и сделаю новый маникюр перед долгожданным завтрашним свиданием с Крисом.

– Начни новый абзац, – сказал папа.

Я нажала клавишу ввода и, оглянувшись, взглянула на него.

– Я только сейчас осознала, что в последнее время ты не просил меня печатать никаких медицинских заметок, – сказала я. – Неужели все твои пациенты уехали на каникулы?

– Что ж, вероятно, ты заметила, что последние несколько месяцев тебе приходилось печатать все меньше и меньше таких заметок.

– Я думала, что весной большинство из них печатала мама, пока я еще училась в школе и мне приходилось делать всякие домашние задания.

– Нет, – возразил он. – Их действительно стало меньше. – Он смотрел на экран компьютера. Монитор так четко отражался в синеве его глаза, что я могла даже различить отдельные слова. – В конце апреля я перестал брать новых пациентов и постепенно долечивал уже начатые болезни, – сообщил он, взглянув прямо на меня. – Теперь я практически готов завершить свою практику.

– Завершить? – потрясенно повторила я. – Ты имеешь в виду… вообще закончить работу?

– Именно так. – Он кивнул.

– Но почему ты решил закончить? – спросила я. – Ты же всегда говорил, как тебе нравится помогать людям, и все такое прочее. Это же держит тебя в курсе происходящих в мире событий. Придает смысл твоей жизни. – Эти доводы в замешательстве так и сыпались из меня. – Именно так ты сам обычно говорил.

– А ты, оказывается, прислушиваешься к моим словам? – с улыбкой заметил он, склонив голову набок. – Понимаешь, Молли, я немного устал, – признался он. – Теперь мне труднее выдерживать поездку в Эшвилл, и…

– Но люди же могут приезжать к тебе сюда! – перебила я, разворачиваясь на кресле лицом к нему. – И они будут приезжать! Ты сам рассказывал мне о психотерапевтах, которые принимают пациентов у себя дома. К тому же нам нужны деньги, правда?

– Нет, денег у нас хватает, – рассмеявшись, ответил он. – У нас все в порядке.

– И все-таки ты мог бы иногда принимать их здесь и отдыхать между приемами, – упорствовала я. – А я помогла бы тебе устроить для них приемную. Это же так интересно и…

– Молли, – спокойно прервал он меня, – мне это необходимо. Мне нужно завершить работу. И я не изменю этого решения. Настала пора для отдыха, и вовсе не стоит так волноваться из-за этого.

– Я не волнуюсь, – проворчала я, – а просто пытаюсь понять.

Но я страшно волновалась. Он ведь любил свою работу. И сам же говорил мне однажды, что она приносит ему радость. Меня потрясла мысль о том, что он может не работать. Как же я найду для него занятия, которые будут его радовать?

– Но ты еще будешь работать над книгой? – спросила я, кивнув в сторону монитора.

– Разумеется, – ответил он. – Хотя черновик мы почти закончили. Это последняя глава. А потом он перейдет к маме, и она придаст ему надлежащий вид. Она вполне профессионально редактирует и…

– Но ты же начнешь писать другую книгу, верно? – опять прервала его я.

– Что ж… давай подумаем. – Он откинул голову на подголовник и задумчиво уставился в потолок. – Я написал одну книгу для детей, одну – для взрослых и одну – для психотерапевтов. – Он с улыбкой взглянул на меня. – Сомневаюсь, что мы кого-то обделили.

– Подростков, – предположила я.

– Разве, по-твоему, книга для детей не включает подростков?

– Но ты же будешь скучать! – воскликнула я.

– Я буду читать. Ты знаешь, как я обожаю читать.

– Одних книг тебе будет мало, – возразила я. – Я знаю, что тебе может понравиться. Тебе нужно больше…

– Я выхожу в отставку, Молл, – спокойно, но решительно произнес он. – Множество людей рано уходят на пенсию. Причем в любом случае люди очень рады, если могут позволить себе такой отдых.

Обернувшись на стук по дверному косяку, я увидела на пороге дядю Тревора. Последнего человека в мире, которого мне хотелось бы увидеть.

– Здорово, – тихо произнес он, улыбнувшись как-то неуверенно, словно сомневался, что ему будут рады. Папа сидел спиной к двери, но узнал пришедшего, даже не видя его.

– Здорово, Трев, – приветливо произнес он, как будто обращался не к тому, кто позавчера едва не убил его. – Что стряслось?

– Можно зайти? – спросил дядя Тревор.

– Конечно, – ответил папа.

Мне хотелось, чтобы он сказал ему: «Нет, мы заняты», – но он, очевидно, имел другие планы на общение с братом. Я-то вообще предпочла бы больше никогда в жизни не видеть своего дядю.

Дядя Тревор протопал по кабинету и сел на единственный свободный стул, стоявший у стены за моей спиной. На этом стуле папа хорошо видел его, и я тоже развернулась на кресле лицом к дяде, так что мы трое оказались в углах треугольника. Я мгновенно поняла, что передо сейчас дядя Тревор, совершенно не похожий на того разнузданного пьяницу, который вытолкнул папу из павильона. Его шевелюра цвета «перца с солью» влажно поблескивала, похоже, он только что принял душ. Опрятно одетый в защитного цвета бриджи и зеленую с гавайской пестротой рубашку, он выглядел глуповато-робким.

– Просто пришел извиниться, – выпалил он и закрыл глаза. Открыв их вновь, он уперся локтями в колени и, сплетя пальцы своих больших рук, продолжил: – На самом деле, я сгораю от стыда.

Лицо его болезненно сморщилось, как у человека, сдерживающего слезы. Я надеялась, что он сдержит их. Мне не хотелось сочувствовать ему, а его слезы могли пробудить жалость.

– Я едва помню, что произошло, – признался он. – Что я говорил. Что ты говорил. И что я сделал. – Его подбородок задрожал, и я, смущенная таким проявлением чувств, принялась разглядывать свои руки. – Черт, Грэхем, – простонал он. – Я не могу поверить, что сделал нечто подобное.

– Извинения приняты, – просто ответил папа, и я поняла, что это не пустые слова.

Он действительно простил его. К моему изумлению.

– Я больше не буду пить, – заявил дядя Тревор. – Напиваясь, я дурею… конечно, это не оправдывает того, что я натворил. Но я не собирался, черт побери, выталкивать твое кресло из треклятого павильона. Я просто… – Его голос сошел на нет, и он опять начал усиленно выкручивать руки. – Не думаю, что я стал алкоголиком или уж слишком пристрастился, но…

– Точно не думаешь? – уточнил папа.

– А ты думаешь, стал? – удивленно спросил дядя Тревор.

– У тебя есть проблемы с алкоголем, Тревор, – ответил папа. – И всегда были. Выпив, ты меняешься до неузнаваемости… и, говоря откровенно, даже на трезвую голову твои личностные качества оставляют желать лучшего.

Я напряглась, опасаясь реакции дяди Тревора на папину критику, но он рассмеялся.

– Понятно, – ответил он. – Я достаточно похож на папу.

Я не сразу поняла, что он имел в виду моего деда. Мужа бабули. Он уже умер, когда я родилась, но внезапно я будто увидела его вживую.

– Верно, – согласился папа. – Причем он совершенно не мог контролировать это пристрастие. Но ты можешь.

У меня появилось ощущение, что я исчезла из этой комнаты. В ней остались только братья, вспоминающие их общую жизнь.

– Тони говорит, что я умудряюсь обижать своих родных и близких, – пробурчал дядя Тревор.

– Только когда напьешься, Трев, – уточнил папа.

Дядя Тревор откинулся на спинку стула и пробежал пальцами по волосам.

– Вчера вечером мы долго разговаривали с Тони. – Мельком глянув на меня, он опять перевел взгляд на моего отца.

– Давай отложим наш разговор до другого раза, – предложил папа. – Нам с Молли надо вернуться к работе.

– Только… хочу, чтоб ты знал, – опять начал дядя Тревор. – Я решил прийти на собрание во вторник.

Он встал и, сделав пару шагов, оказался возле моего отца. Положив большую руку на папину шею, он наклонился и поцеловал его в макушку.

– Я люблю тебя, парень, – сказал он, выпрямляясь. – И кстати, я приду трезвым как стеклышко. Лады?

– Я ценю это, Трев, – улыбнувшись, ответил папа. – Ценю больше, чем могу выразить словами.

Дядя Тревор удалился, не прощаясь, и я увидела, что мой отец пристально смотрит в окно, видимо, пребывая в каком-то гипнотическом состоянии. Мы оба молча проследили за тем, как дядя Тревор прошел по двору к своему грузовику.

– Чувствительный у вас получился разговор, – сказала я, услышав, как захлопнулась дверца грузовика.

– Он бывает чувствительным малым, – заметил папа, выходя из своего отрешенного состояния. Кивнув в сторону компьютера, он спросил: – Ты готова вернуться к работе?

– Я никогда не прощу его, – не поднимая рук к клавиатуре, заявила я, сердито покачав головой. – Пап, он ведь мог убить тебя.

– Однако тебе же будет лучше, если ты простишь, – откликнулся отец.

– Может, когда-нибудь, – предположила я. – А пока я еще слишком сердита на него.

– С грузом непрощенной обиды трудно жить, – задумчиво произнес он. – Все равно что пытаться танцевать со свинцовой тяжестью на плечах. Отягощающее бремя гнева будет неизменно угнетать тебя.

Он говорил со мной своим профессиональным тоном, и мне хватило такта только на то, чтобы удержаться от искушения с делано скучающим видом закатить глаза к потолку. Я предпочла просто отвернуться к клавиатуре, подняв к клавишам пальцы с облупленным звездно-синим лаком.

– Итак, – спросила я, – продолжим?

38

Сан-Диего

Я пятый раз проверила время на экране моего мобильного телефона. Почти половина первого. Сиенна сказала, что встретится с нами в полдень. Хорошим началом наше общение с этой девушкой никак не назовешь.

Слегка отодвинув чай со льдом, я обмакнула тортилью в вазочку с гуакамоле. Сидевший за столом напротив меня Эйден вяло усмехнулся.

– Я думал, мы не приступим к ланчу, пока не дождемся ее, – заметил он.

– Нужно же мне чем-то занять руки, – отозвалась я и решилась высказать то, о чем мы оба думали. – Неужели она опять вышла из игры?

Я безумно нервничала. Эйден смотрел в ресторанное окно, хотя панораму улицы загораживали раскидистые цветущие кусты с райскими птицами.

– Боже, надеюсь, нет.

Наше настроение ухудшалось с каждой минутой. Я боялась звонить Зоуи. Боялась очередной раз разочароваться.

– Смотри, – сказал Эйден, и я проследила за его взглядом, устремленным на вход ресторана, где стояла юная растерянная девушка, обводя посетителей ищущим взглядом. Ее синяя трикотажная блуза натянулась на выдающемся животике.

– Бог ты мой, это она! – воскликнула я, поднявшись из-за стола. Я направилась к ней с протянутой рукой и спросила: – Вы Сиенна?

Она ответила мне трепетной улыбкой, ее нижняя губа дрожала. Я мгновенно прониклась состраданием к ней, испытав побуждение обнять ее, но сдержалась и просто пожала ей руку. Не уверена, чьи ладони были влажными: ее или мои.

– Извините, что я так опоздала, – сказала она. – Я совершенно запуталась. Никогда раньше не ездила одна в Сан-Диего.

– Не за что, – ответила я и, взяв ее за руку, повела к нашему столику.

При нашем приближении Эйден встал и улыбнулся, не выдав ни малейшего признака напряженности.

– Сиенна, очень приятно с вами познакомиться, – сердечно произнес он, завладев ее рукой, после чего предупредительно выдвинул для нее стул.

– Мне очень жаль, что в прошлый раз все получилось так нелепо, – смущенно произнесла она, неловко опускаясь на стул.

Ее живот касался края стола. Беременность явно подходила к концу, и я с трудом заставила себя отвести глаза от прекрасного округлого живота будущей матери.

– Пустяки, – ободряюще заметил Эйден.

– Ведь вам пришлось принимать на редкость трудное решение, – добавила я.

– Жутко трудное, – согласилась она, кивнув и слегка округлив глаза. – К тому же все мои подруги постоянно пытались отговорить меня, твердя, что я собираюсь сделать большую глупость.

– Должно быть, вы обладаете сильной волей, раз способны противостоять им, – сказала я.

– Не знаю уж, насколько я сильна, – с печальной улыбкой ответила она, – ведь один раз я уже позволила им отговорить меня. И возможно, я по-прежнему хотела бы оставить этого ребенка, если бы не поговорила с Кейт в агентстве.

«Спасибо тебе, Кейт!» – подумала я.

Мы с Эйденом обговорили план нашего разговора с Сиенной. И решили, что начнем с легких тем. Поближе познакомимся с ней и расскажем о себе, прежде чем перейти к главным вопросам удочерения.

– Не хотите ли рассказать нам о ваших друзьях, – предложила я. – Вы еще видитесь с подругами, с которыми вместе учились до того, как стали ходить на специальные курсы?

– Нет, – призналась она. – Хотя мне их очень не хватает. Отчасти поэтому я и выбрала удочерение, – явно взволнованно протараторила она, слегка задыхаясь.

Пока она говорила, я присмотрелась к ее лицу. У нее не было ни малейшего сходства с Джулией Стайлз. Очень симпатичное, округлое лицо, обрамленное пышными каштановыми волосами, достигающими плеч. В верхнем свете ее пряди отливали медью, и очки она носила в оправе такого же цвета. За очками темнели карие, почти шоколадные глаза, такие же, как у Эйдена: «Может, такие же будут и у нашей дочери?» С каждым мгновением Сиенна становилась для меня все более привлекательной.

– Я скучаю по моим подругам и по моей прежней жизни, – заключила она. – Видимо, я кажусь вам настоящей эгоисткой?

Мы с Эйденом одновременно покачали головами, отрицая ее предположение.

– Но это же вполне понятно, – отозвался Эйден.

Я обрадовалась своевременному приходу официанта, мы просмотрели меню и сделали заказ. Все нам троим не мешало отвлечься и немного перевести дух.

Потом мы спросили ее о семье, и она сообщила нам, что ее отец «остался в прошлом», теперь у него другая семья.

– Хотя у меня прекрасная мама. И она всецело поддерживает меня в вопросе удочерения.

Я немного слышала уже о матери Сиенны. Зоуи говорила мне, что она хотела присоединиться к нам за сегодняшним ланчем, но Сиенна уговорила мать позволить ей пойти на первую встречу одной.

– Она не хочет, чтобы я забросила учебу, и все такое прочее, – сообщила она. – Хотя мой младший братец мечтает стать дядей. Ему не терпится увидеть малышку.

Я поняла, что Эйден перевел взгляд на меня, пытаясь оценить, какой отклик вызвала у меня такая новость, поскольку младший брат Сиенны, очевидно, намерен приобщиться к жизни нашего возможного ребенка. Но мое лицо осталось невозмутимым.

– У меня было никудышное детство, – пояснила она. – Я выросла без отца, поэтому мне очень хочется найти пару с хорошими семейными отношениями, а вы выглядите очень счастливыми.

– Так и есть, – заверил Эйден.

– Да, у нас крепкая семья, – подхватила я, улыбнувшись мужу.

– Нам досталось невеселое детство, – продолжила Сиенна. – Мама постоянно пропадала на работе – она работает на парковке, – и мы не бывали даже в парках развлечений. Поэтому, увидев фотографии ваших поездок, я представила, что у моего ребенка будет разнообразное и интересное детство. Это же очевидно.

Мне ужасно хотелось спросить, победили ли мы пару с девочкой и собакой, но не хотелось упоминать о них, пока она сама не вспомнит. Официант принес наш заказ. Сиенна заказала овощную кесадилью, и я слегка забеспокоилась, достаточно ли протеинов в ее рационе питания. Впрочем, спрашивать я не стала. Пока ребенок принадлежит только ей. Надо помнить об этом.

– А вы любите музыку? – спросила она, отрезав кусочек кесадильи. – Сама я очень люблю музыку и надеюсь, что мой ребенок тоже ее полюбит.

– Да, мы любим музыку, – честно ответила я, хотя подумала: «Кто же ее не любит?»

– А вы играете на каком-нибудь инструменте? – спросил Эйден.

– На гитаре, немного. Хотя сейчас играть не слишком удобно. – Сиенна похлопала себя по животу.

Эйден спросил ее о любимых певцах и группах, а потом начал вспоминать те группы, которые мы любили в ее возрасте, и я внутренне сжалась. Он казался стариком, с которым ей не удастся найти общий язык. Она никогда не слышала ни о группах «Депеш Мод» или «Смитс», ни о Моррисси, но Эйден напел ей кое-какие куплеты, пытаясь убедить ее в том, какие классные у них песни, и вскоре она уже смеялась, а потом сама начала петь одну из песен Леди Гаги, пока не осознала, что на нас уже оглядываются клиенты, сидевшие за другими столиками. Она резко умолкла, и мы трое прыснули от смеха, а мне с трудом верилось в то, каким свободным и легким вдруг стало наше общение. Она мне действительно понравилась.

Поглощая закуски, мы поддерживали шутливый легкий разговор. Заметив, как Сиенна взяла последний кусочек кесадильи, мы с Эйденом обменялись взглядом: «Пора поднимать серьезные вопросы».

– У вас сейчас около семи месяцев, верно? – собравшись с духом, спросила я.

– Да, почти ровно тридцать недель, – ответила она, положив вилку, и смущенно призналась: – Я начинаю нервничать.

– Можете ли вы что-нибудь рассказать нам об отце ребенка? – спросил Эйден. – Его ведь, кажется, зовут Диллон? – Мне еще не приходилось слышать, чтобы он говорил с такой кроткой мягкостью.

Сиенна уставилась на пустую тарелку.

– Я… он… – с запинкой начала она и вздохнула. Подняв глаза, она посмотрела не на Эйдена, а на меня, и сказала: – Он оказался не таким, как я думала.

– Долго ли вы с ним встречались? – спросила я.

– Всего лишь месяц, – ответила она. – Но я была влюблена в него с девятого класса. Поначалу все шло очень хорошо, но потом он порвал со мной. Хотя, когда он зашел поговорить, я подумала, что, возможно, если бы мы занимались сексом… – Она вдруг осознала, что говорит слишком громко, и резко понизила голос. – Мне подумалось, что так я смогу его вернуть. Глупо, конечно. И я понимала это уже тогда. А еще глупее было не подумать, что можно залететь с первого раза. Но оказалось, можно.

С первого раза. Бедняжка.

– Правильно ли мы поняли, что Диллон согласен отказаться от своих родительских прав? – спросил Эйден.

– Более чем охотно, – подтвердила она. – Он не желает иметь к ней никакого отношения. Когда я сообщила ему о беременности, он заявил, что готов дать мне денег на аборт. И я почти согласилась… записалась на прием, и все такое, но потом вдруг поняла, что согласилась, только желая порадовать его. Как обычно. Но я испугалась, что если решусь на такой шаг, то могу испортить себе всю дальнейшую жизнь. Поэтому я отказалась, и мне пришлось рассказать матери, а Диллон ужасно разозлился, потому что моя мама сообщила его родителям и… в общем, ситуация сложилась чертовски неприятная.

– Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через это, – сказала я, искренне сочувствуя ей.

«Упаси меня боже от такого несчастья…» – подумала я. Нам придется, видимо, в какой-то момент встретиться с этим Диллоном. Подразумевают ли условия открытого удочерения то, что ребенок будет открыт для общения не только с матерью, но и с отцом? Я побоялась, однако, затрагивать сейчас эту тему. Мне не хотелось говорить ничего, что могло бы отпугнуть Сиенну.

– В любом случае, – заключила Сиенна, – Диллон стал бы таким же паршивым отцом, как мой собственный папаша. Я ненавижу их обоих. А мне хочется, чтобы моя малышка любила своего отца. – Она взглянула на Эйдена, и я не сомневалась, что она увидела в лице моего мужа то же, что видела я, – увидела человека, который умеет любить.

Эйден кивнул и откашлялся, и я поняла, что он слегка взволнован. Его щеки заметно порозовели.

– Давайте поговорим о наших ожиданиях – ваших и наших – вашего участия в жизни удочеренного ребенка, – восстановив спокойствие, предложил Эйден. – По-моему, важно разработать соглашение, которое устроило бы всех. Время может внести свои коррективы, но…

Он умолк, не договорив фразу, поскольку в этот момент я носком туфли коснулась его голени. Он удивленно взглянул на меня, а я перевела взгляд на Сиенну, и только тогда он заметил, что ее глаза наполнились слезами.

– Сиенна, что именно вас так огорчило? – подавшись к ней, мягко спросила я.

Она сняла очки и, положив их на стол, прижала пальцы к глазам. Мы с Эйденом переглянулись, и я в ожидании закусила губу. Наконец она опустила руки. Ее глаза покраснели.

– Я боюсь этого момента, – почти шепотом произнесла она.

– Чего же именно вы боитесь? – так же тихо спросила я.

– У моей мамы есть лучшая подруга. Ее зовут Джоан. Она все названивает мне и пишет письма на электронную почту, рассказывая, как восемнадцать лет назад она отказалась от своего ребенка и с тех пор так и не знает, что случилось с ним. Она пыталась найти его и не смогла, но она постоянно переживает за него и жалеет, что вообще отказалась… – Помедлив, Сиенна перевела дух. – В общем, она упорно отговаривает меня от отказа. Мама говорила ей, что это будет открытое удочерение, но Джоан заявляет, что вы можете надавать мне сейчас кучу обещаний, а потом, когда ребенок окажется у вас, забыть о них. И мне невыносима мысль о том, что я не смогу узнать, как живется моему ребенку, что я не смогу видеться с ней.

Мы с Эйденом обменялись взглядами, и я кивнула ему, предлагая объяснить ей нашу позицию.

– Именно поэтому, Сиенна, мы и заключим очень четкое соглашение, – пояснил он. – Тогда каждый из нас будет точно знать, что именно подразумевает наше открытое удочерение.

– Надеюсь, когда вы узнаете нас получше, то поймете, что мы не нарушим данных вам обещаний, – прибавила я.

Она не поднимала глаз от своей пустой тарелки. Одна большая слеза шлепнулась на стол, скатившись с ее ресниц.

– Как в идеале представляется вам общение с вашей дочерью? – спросила я.

Мне не верилось, что я сумела открыто задать вопрос, ответ на который страшил меня, видимо, так же, как ее.

Сиенна в задумчивости облизнула губы, потом взглянула на меня.

– Вы могли бы каждый месяц присылать мне ее фотографии? И смогу ли я видеть ее пару раз в год?

Неужели это все, чего она хочет?

– Безусловно.

– А она будет знать, что я ее мать? То есть что я ее родила?

– Естественно, – мгновенно ответил Эйден. – И знаете, что еще было бы здорово? – добавил он. – Вы можете при желании сделать для нее альбом с вашими фотографиями, то есть семейный альбом. Чтобы она могла хранить его среди своих сокровищ.

– Она будет знать свои корни, – добавила я. – Мы как раз хотим, Сиенна, чтобы она знала свои корни.

– Здорово. – Сиенна робко улыбнулась.

– Вы еще успеете все хорошенько обдумать, – спокойно произнесла я.

Я испытала огромное облегчение из-за того, что она не попросила больше того, что я готова была дать.

– Обсудите этот вопрос с Кейт и с вашей мамой. Тогда незадолго до рождения вашей малышки мы составим проект соглашения, чтобы каждый из нас совершенно четко представлял, каким в нашем случае будет «открытое удочерение».

– Ладно, – кивнув, согласилась она.

– Отлично. – Эйден сделал последний глоток воды. – Итак, что еще мы хотели обсудить сегодня? – Он перевел взгляд с меня на Сиенну.

– Кейт еще говорила, что нам надо поговорить о больнице, – смущенно сказала Сиенна. – Ну, в общем, о родах, понимаете, и обо всем, что с ними связано.

Зоуи настоятельно советовала нам дождаться, когда она сама поднимет этот вопрос, и я испытала гордость от того, что Сиенна так быстро созрела для него. Я невольно затаила дыхание. Мои собственные чувства по этому вопросу были весьма сложными. Конечно, больше всего мне хотелось бы увидеть, как наша дочь появится на свет, но почему-то это казалось неправильным. В тот момент ребенок будет связан только с Сиенной. То личное священное время она должна провести с малышкой наедине, без нашего навязчивого участия, как бы нам ни хотелось скорее обнять нашу дочку.

– А что вы сами думаете по этому поводу? – спросила я.

– Я вовсе не думаю… – Она сморщила нос. – Мне лишь хочется, чтобы моя мама была там со мной, – закончила она.

Я кивнула, невольно огорчившись.

– Это ваш выбор, и мы, конечно, уважительно относимся к нему, – сказала я.

Как только ребенок окажется у нас, возможностей выбирать у Сиенны останется очень мало. И я ни за что не стану возражать против такого выбора.

Я вновь взглянула на нее, и меня поразила ее духовная сила, ведь, подумать только, она приняла решение отдать ребенка на удочерение, противостояла советам подруг, выдержала боль отношения отца ребенка. Я накрыла ее руки своей ладонью.

– Мы на вашей стороне, Сиенна, – ободряюще заметила я. – Даже если вы опять передумаете. Даже если решите оставить ребенка у себя. Мы все равно готовы помочь вам.

Я чувствовала, что Эйден наблюдает за мной. Позже он, вероятно, скажет, что я зашла слишком далеко, но меня это не волновало. Эта девочка нуждалась в нашей поддержке.

– Мы поможем вам всем, чем сможем, – продолжила я, медленно и четко выговаривая слова, точно говорила с каким-то несмышленым ребенком. И даже я сама услышала адвокатские нотки в своем голосе: – Мы готовы помочь вам как эмоционально, так и финансово. Я поняла, что у вас с мамой туговато с деньгами. – Зоуи говорила нам, что у нее не лучшая медицинская страховка. – Мы сможем оплатить то медицинское обслуживание, что не входит в вашу страховку. Однако… есть один важный момент. Вне зависимости от того, насколько велика будет наша финансовая или эмоциональная поддержка, или любая другая помощь, вы не должны чувствовать себя обязанной отдать нам вашего ребенка. – Я твердо взглянула ей прямо в глаза. – И мне хочется убедиться, что вы это поняли.

Ее карие глаза за линзами очков вновь заблестели.

– Я отлично поняла вас, – кивнув, ответила она. – Но я не собираюсь больше менять свое решение. Вам нечего беспокоиться.

* * *

Мы стояли перед рестораном, Сиенна обнялась с каждым из нас. Я почувствовала, как прижался ко мне ее выпуклый живот.

– Впервые я познакомилась с людьми, которые действительно счастливы от того, что я беременна, – рассмеявшись, призналась она.

Мы объяснили ей, как удобнее выехать из Старого города, и убедились, что она спокойно дошла до своей машины. Потом в полном молчании мы с Эйденом развернулись и направились к нашей машине. Мы не произнесли ни слова, усаживаясь в салон и пристегивая ремни безопасности. И лишь тогда он взглянул на меня.

– Ты меня потрясла. – Он улыбнулся.

– Понимаю. – Я улыбнулась в ответ.

– Я уже беспокоился, – мягко произнес он, – что в своих усилиях убедиться в правильности ее поступка ты запугаешь ее.

– Каким образом? – спросила я.

– Просто… своей напористостью. – Он вновь улыбнулся, давая мне понять, что, в общем, ему понравилась моя напористость. И она обеспокоила его только в данной ситуации.

– Мне хотелось убедиться, что она знает свои права, – пояснила я. – Если она и отдаст ребенка нам, то мне хочется быть уверенной, что она сама хочет этого всем сердцем и…

– Всем сердцем она этого никогда не захочет, – заметил он. – Ты же поняла, как мучительно для нее это решение. И эта мука останется с ней навсегда.

– Тогда почти от всего сердца.

Перегнувшись через рычаг переключения передач, Эйден взял меня за руку.

– По-моему, малыш, ты соскучилась по своему призванию, – заметил он.

– Что это ты имеешь в виду?

– Твою манеру разговора с ней. – Он провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. – То, как ты вызывала ее на откровенность. Как поддерживала ее. Прежде я никогда так ясно не видел тебя с этой стороны. Тебе следовало бы стать советником, – добавил он. – Или ты могла бы, как твой отец, стать психотерапевтом.

Я ответила ему вялой улыбкой, но он, казалось, не заметил ее. Оставив в покое мою руку, он повернул ключ зажигания, и к тому времени, когда мы влились в уличный поток машин, мои глаза горели от слез.

Эйден и представить не мог, как взволновали меня его слова.

39

Суоннаноа

Я жила в мире, где взрослые были честными и – за исключением пьяного сталкивания моего отца с площадки павильона – добропорядочными. Поэтому в доме Стейси меня совершенно потрясло то, что ее мать собирается провести ночь у своего приятеля. А мы со Стейси будем ночевать совершенно одни.

– Только не говори своей маме, – подмигнув мне, сказала мать Стейси, готовясь к выходу. Стоя в прихожей перед зеркалом, она причесала свои черные волосы, почти такие же блестящие, как у Стейси, и накрасила губы ярко-красной помадой. С рюкзаком за плечом я стояла рядом со Стейси около входной двери, еще не придя в себя от потрясающего осознания того, что она оставляет нас одних на ночь.

– И твоя мама не будет переживать за то, чего не знает, – прибавила мать Стейси. – Она, кажется, из тех мамаш, которые навязывают заботу своим чадам, верно?

– Да, – вяло согласилась я.

Но разве моя мама навязывалась со своей заботой? Не думаю, что я именно так описала бы ее отношение.

– Я считаю, что детям надо доверять, – продолжила мать Стейси, взяв свою сумочку со столика в прихожей. – Это помогает взрослеть, ведь им приходится самим принимать решения, а не ждать, пока взрослые все решат за них. Я всегда так поступала, и все мои дети пока, слава богу, живы и здоровы! – Она улыбнулась мне, и я заметила, от кого Стейси унаследовала свою привлекательность. – Никого из них ни разу не задерживали и даже не пытались исключить из школы, поэтому, на мой взгляд, я выбрала отличный метод воспитания.

Стейси, глянув на меня, закатила глаза.

– Ну, пока, – махнув рукой, заключила ее мать. Она чмокнула Стейси в щеку и добавила: – Ведите себя хорошо!

Мы молча смотрели ей вслед, пока не услышали, как захлопнулась дверца ее машины. Тогда Стейси издала восторженный вопль. Раскинув руки и закинув голову назад, она ликующе уставилась в потолок.

– Свобода! – воскликнула она. – Класс!

– Да, ночка может оказаться изумительной! – с улыбкой поддакнула я, но моя рука совершенно неосознанно скользнула в карман и обхватила аметистовую ладошку.

* * *

Мы сидели в комнате Стейси, наводя красоту и слушая «Шаг за шагом».

– Я звякнула Брайану, как только узнала, что дом будет в нашем полном распоряжении, – сообщила Стейси. – Они принесут пиццу. Сказал, что могут остаться на всю ночь, если мы не возражаем. – Она бросила на меня в зеркало многозначительный взгляд и, усмехнувшись, добавила: – Как будто мы стали бы возражать!

«О боже!» – подумала я, дрожащей рукой нанося тушь на ресницы. Что же со мной происходит? Мне хотелось быть спокойной, как Стейси. А я на грани нервного срыва.

В гостиной у нас уже гремела музыка, когда около половины десятого появились Крис и Брайан. Я сняла очки, но даже в легкой размытости Крис выглядел еще более привлекательным, чем мне запомнилось. Его белокурые волосы слегка отросли и завивались, спускаясь на уши и на шею, а ямочки – на самом деле их оказалось две – выглядели такими соблазнительными, что я удивилась, почему не заметила их в день знакомства. Брайан припал к Стейси долгим страстным поцелуем, но Крис поцеловал меня мягко и нежно, и мне это понравилось. Мне понравилось, что он, похоже, уже понял, как надо вести себя со мной.

Они притащили с собой две пиццы, им удалось раздобыть еще упаковку из шести бутылок пива, и мы все, устроившись на кухне, поедали пиццу и болтали. Я помню, как Стейси говорила мне, что никогда не будет пить, потому что насмотрелась на пьяные загулы отца, однако она первая взяла бутылочку из упаковки. Я тоже хлебнула пива. Мне совсем не понравился его вкус, но я решила, что допью бутылку.

– Когда же вы поедете на концерт «Нью Кидс»? – спросил Крис.

– Восьмого августа, – сообщила я. – Они выступают в Атланте.

– Да, там наверняка соберется только куча фанатеющих от них подростков, – пренебрежительно заметил Брайан.

– Естественно, – согласилась Стейси. – Но все равно это будет круто.

Мне показалось, что она предательски оскорбила «Нью Кидс», но я поняла, что в своем увлечении Брайаном она готова безотчетно во всем поддакивать ему.

Ребята съели на двоих целую пиццу, и Стейси умяла пару кусочков, но я не смогла доесть даже один. Пока Крис ел пиццу, я смотрела на его руки. У него самые красивые руки в мире, и мне хотелось, чтобы он опять держал меня за руку, как в первый день, когда мы сидели вместе на диване. Что бы я ни делала на кухне, я чувствовала на себе его взгляд. Крис смотрел на меня, когда я вставала, чтобы достать ему очередную бутылку пива из холодильника или отнести свою тарелку в раковину. Я поняла, что ему нравится смотреть на меня, и впервые в жизни почувствовала себя действительно симпатичной. Я часто улыбалась, пытаясь представить, что он видит, глядя на меня.

– Мы пойдем наверх, – внезапно заявила Стейси. Они с Брайаном встали, держась за руки, и она добавила, взглянув на меня: – Мы будем в маминой спальне. А вы, ребята, если захотите, можете пойти в гостевую комнату.

Они поднялись по лестнице, а сердце у меня в груди начало колотиться со страшной силой. Мне хотелось предложить Крису пойти в гостиную, послушать музыку. Я была совершенно не готова к развлечениям в спальне.

– Зацени-ка! – Крис вытащил из заднего кармана бумажник.

Он показал мне ту половину фотографии, что я послала ему, но уже ламинированную, покрытую прозрачной пленкой. Я рассмеялась. Как же Дэни заблуждалась на его счет. Он вовсе не тянет на плейбоя.

– Надо будет мне так же поступить с твоей, – сказала я, коснувшись уголка фотографии.

Он убрал снимок обратно в бумажник, потом встал и протянул мне руку.

– Давая поищем ту гостевую комнату, – предложил он.

Я не могла отказаться. Мне страшно не хотелось показаться ему четырнадцатилетней малолеткой. Я взяла его за руку, и мы начали подниматься по ступенькам. В коридоре второго этажа из-за закрытой двери комнаты мамы Стейси до нас донеслось тихое хихиканье. Крис открыл дверь в следующую комнату и, включив люстру, осветил большую, аккуратно заправленную кровать.

– Должно быть, это та самая, – сказал он.

Он выключил свет, и я последовала за ним в комнату. Присев на край кровати, он потянул меня за собой и усадил рядом. От него так приятно пахло пивом и сигаретами, что захотелось впитать этот запах. Крис нежно поцеловал меня, заключив в объятия.

– Я не стану просить тебя делать то, чего тебе не хочется, – успокаивающе произнес он.

Я попыталась поблагодарить его, но мне не удалось вымолвить ни слова. Я просто кивнула, хотя понимала, что он не видит меня в темноте. Растянувшись на кровати, Крис увлек меня за собой, и я тоже легла рядом с ним. Он перешел к более основательным поцелуям, и я ощутила вкус пиццы и пива. Его обещание учитывать мои желания придало мне смелости, я приоткрыла губы, и его язык проскользнул в мой рот.

– Ты тоже можешь проникнуть языком в мой рот, – заметил он через некоторое время.

– Я не знала, что девушкам положено так делать, – пробормотала я.

– Тут нет никаких правил, – рассмеявшись, возразил он. – Девушка может делать все, что ей нравится.

Я просунула свой язык ему в рот и наткнулась на его зубы и теплый язык. Его рука коснулась моей скрытой под блузкой груди. Я лежала на спине, понимая, что в таком положении грудь у меня почти совсем плоская. Именно поэтому, представляя себя с Джонни Деппом, я обычно лежала на боку, но Криса это явно не смущало. Его рука проникла под блузку на моей спине.

– Приподнимись немного, чтобы я смог… – Я слегка повернулась, чтобы он смог расстегнуть мой бюстгальтер, и, когда его теплая ладонь накрыла мою грудь, у меня неожиданно вырвался тихий стон.

– Может, мы снимем с тебя блузку? – спросил он.

– Да, – приподнимаясь, согласилась я.

Радуясь темноте, я быстро сбросила блузку и бюстгальтер, и когда легла обратно, то его грудь прижалась к моей. Ошеломительное ощущение.

– Ты так красива, – мягко произнес он.

Он лег на спину и, приподняв меня, ловко усадил на себя так, что в итоге я оседлала его. Меня потрясло, с какой легкостью он управляется с моим телом, словно я была сделана из пуха, а не из плоти и костей. Его сила взволновала и испугала меня.

– Тебе нравится? – спросил он, упираясь ладонями мне в грудь.

Мои шорты и его джинсы не мешали мне почувствовать напряженную твердость его пениса.

– Да, – прошептала я.

Продолжая целоваться, мы начали раскачиваться, давление его пениса странно возбуждало меня. Я испытала незнакомое ощущение в паху, какое-то все усиливающееся и совершенно бесконтрольное ощущение, и тогда я перестала раскачиваться, испугавшись того, что происходило со мной.

– Что случилось? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я. – Просто у меня возникло очень странное… чувство.

– Попытайся описать странность.

– Какое-то внутреннее напряжение, словно что-то во мне готово взорваться.

– Ты была в шаге от экстаза, – рассмеявшись, пояснил он. – Глупышка, тебе не следовало останавливаться.

«О боже». Неужели экстаз соития дает именно такое ощущение?

– Неужели ты не знаешь, что это означает? – спросил он. – Ах, я постоянно забываю, как ты еще юна и невинна.

– Нет, я уже знаю, – возразила я, не желая, чтобы он думал о моем возрасте. – Я понимаю, о чем ты говоришь. Просто я никогда еще не испытывала ничего подобного.

В коридоре зазвонил телефон. Он продолжал упорно названивать, но мы разговаривали, не обращая внимания на звонки.

– Это приятное ощущение, – продолжил он. – Тебе точно понравится. – Он просунул пальцы под поясок моих шортов и добавил: – Сними их, и я покажу тебе, как это все происходит.

Я остановила его руку.

– Я не хочу пока заниматься сексом, – заметила я.

– Все понятно, – откликнулся он. – Я просто приласкаю тебя. Обещаю. Ты же помнишь, я не стану обижать тебя и делать то, чего тебе не хочется? Ты же веришь мне?

– Да, – сказала я, действительно поверив ему.

Я отпустила его руку, и он нежно поднял меня и положил на кровать. Крис быстро снял с меня шорты и трусики, и я едва не задохнулась от ощущения собственной оголенной уязвимости. Он поцеловал меня, и его рука скользнула вниз по моему животу к лобковым волосам. Я резко сдвинула ноги.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Собираюсь доставить тебе неземное удовольствие. Обещаю, что тебе понравится. Но ты должна позволить мне поиграть с тобой.

Я немного раздвинула ноги и едва не вскрикнула от возбуждения, когда он коснулся меня.

– Как же ты прекрасна, – со стоном произнес он. – Мне чертовски хочется слиться с тобой.

Его пальцы продолжали ласкать меня, один из них проник в мое лоно, пробуждая во мне неуправляемое страстное желание. Мои ноги раздвинулись сами собой, дыхание участилось, и я начала задыхаться. Его рука, казалось, ласкала меня повсюду, проникая в самые сокровенные глубины, и опять я испытала приближение того взрывного ощущения, которое прервала чуть раньше, когда мы вместе раскачивались. Крис целовал меня, но я едва ощущала его губы, задыхаясь от ошеломляющего нового чувства.

– Ну и как ощущение? – спросил он.

Ответа от меня он не смог дождаться. Все мое тело возбужденно горело, и я едва не вскрикнула, когда он вдруг убрал свою руку.

Открыв глаза, я увидела, что он стоит около кровати, расстегивая молнию на джинсах. Он уже начал стягивать их, когда я схватила его за руки.

– Нет! – воскликнула я. – Пожалуйста, не надо.

– У меня есть «Троджан», – ответил он. – Все будет в порядке. Тебе не будет больно.

– Нет, Крис. Я не хочу. Пожалуйста, не надо.

Он остановился. Потом вдруг, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Мне захотелось плакать. Он разозлился. Я все испортила. Нащупав на кровати свои трусики, я начала натягивать их, подавляя слезы. Все мое тело дрожало. Казалось, выпитое пиво подступило к горлу, собираясь выплеснуться обратно.

Через несколько минут он вернулся в комнату, и я уже успела найти бюстгальтер.

– Ты уже одеваешься? – спросил он.

В темноте я не могла видеть выражение его лица.

– Я не думала, что мы будем продолжать, – ответила я.

– Я просто вышел… чтобы снять напряжение. – Он рассмеялся. – Ты так возбудила меня, что я мог бы плохо кончить, если бы не подрочил.

Я знала, что означает «дрочить», но сомневалась в значении «плохого конца».

Он опять сел рядом со мной и нежно поцеловал.

– Я же говорил, что мы будем делать только то, что тебе хочется, – повторил он, и мне стало ужасно стыдно за свои сомнения в нем.

Телефон начал трезвонить снова, когда Крис помог мне застегнуть бюстгальтер. Мы обнимались на кровати, я с облегчением вновь наслаждалась объятиями Криса.

– Ты развлекался так со многими девушками? – спросила я, вспомнив слова Дэни о том, что он цепляется за каждую юбку. Внезапно я подумала, что она вполне могла быть одной из них.

– Нет, только с избранными, – помедлив, ответил он. – Но не забывай, я гораздо старше тебя.

– А ты занимался этим с моей кузиной Даниэль?

– С этой страхолюдиной? Нет!

Мне вспомнилась праздничная ночь, когда Дэни сидела на земле около моего отца и плакала, пытаясь помочь ему. Мне не хотелось, чтобы кто-то называл ее страхолюдиной.

– Вообще-то она довольно миловидна, – возразила я.

– Да неужели!

Перекатившись на бок, он достал из заднего кармана помятый косячок и зажигалку. Раскурив сигарету, он затянулся и передал ее мне. Тоже сделав затяжку, я старательно удерживала в себе дым. Крис приобнял меня. Мне хотелось сказать, что я люблю его, но я боялась произнести такое признание. Не представляю, смогла бы я пережить горе, если бы он не ответил мне тем же.

Лежа на кровати, мы выкурили целый косячок. Где-то в доме звучала песня группы «Аэросмит». Я пребывала в состоянии балдежного спокойствия. Объятия Криса казались мне верхом блаженства. И темнота исполнилась очарования. Должно быть, я задремала, поскольку очнулась, только услышав звонок в дверь. И громкий стук. Через мгновение в нашу комнату влетела Стейси.

– По-моему, у дверей стоит твоя мать! – крикнула она. – Ее машина на подъездной дороге!

– О господи!

40

Свет из коридора рассеял тьму, и я бросилась искать свои шорты и блузку. Комната закружилась перед моими глазами, к горлу подступила тошнота, но страх, похоже, загнал ее обратно.

– Я пойду открывать дверь, – спокойно заявила Стейси. – Брайан сидит в моей комнате, а тебе, Крис, лучше оставаться здесь.

Она уже выглядела спокойнее, придумав, как выкрутиться из нашей аховой ситуации. У меня появилось ощущение, что Стейси успела приобрести большой опыт в подобных щекотливых ситуациях.

Я уже полностью оделась, не успела только найти ботинки. Я не представляла, где сняла их. Дрожа всем телом, я начала босиком спускаться по лестнице, услышав, как Стейси открыла дверь.

– Нора! – воскликнула она, словно совершенно не ожидала увидеть ее там. – Привет!

– Где твоя мать? – спросила моя мама. Я узнала ее голос – звенящий от напряженного, сдерживаемого гнева.

– Мам? – удивленно сказала я, входя в комнату.

Она стояла на пороге, орлиным взглядом обводя гостиную, ее белокурые волосы, выбившись из «конского хвоста», падали на щеки легкими волнистыми прядями.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я как можно небрежнее, словно мы со Стейси весь вечер скромно болтали и слушали музыку, хотя боялась, что один мой вид с головой выдает наши тайные занятия. С первого взгляда на меня она могла бы сказать, что я развлекалась с парнем.

– Где твоя мать? – повторила она, строго глядя на Стейси. – И чей фургон стоит на вашей подъездной дороге?

– Это пикап моего дяди, – соврала Стейси. – Он зашел к нам, и они с мамой вышли всего на пару минут. Они вот-вот вернутся. Вы хотите подождать их?

– Пару минут? – усмехнувшись, уточнила мама. – Вряд ли! Я долго названивала вам, но никто не брал трубку. Чем вы тут занимаетесь?

Наконец заметив, как покраснели ее глаза, я вдруг испугалась. Почему ей так хотелось связаться со мной?

– Что-то случилось? – спросила я.

– Да, именно случилось! – крикнула она. – Двух четырнадцатилетних девочек оставили дома одних… не так ли? На целую ночь? И твоя мать солгала мне, сказав, что будет дома. Просто не верится! – Она бросила сумочку на столик у двери.

– Я же сказала вам, что она вышла совсем ненадолго, – ледяным тоном произнесла Стейси.

– А зачем ты звонила? – спросила я, еще беспокоясь из-за ее воспаленных глаз.

– Всего лишь хотела пожелать спокойной ночи, – ответила она. – Но, когда никто не взял трубку, начала беспокоиться. И похоже, не зря.

Со второго этажа донесся глухой удар.

Мы трое быстро переглянулись. Мы со Стейси сделали вид, что ничего не слышали.

– Кто там еще у вас? – спросила моя мать.

– Всего лишь мой дядя, – ответила Стейси.

– Ты же только что заявила, что он вышел вместе с твоей матерью. – Моя мать смерила ее выразительным взглядом.

В гостиной воцарилась напряженная тишина, но внезапно моя мать прошла мимо нас к лестнице. Мы со Стейси испуганно переглянулись, и Стейси бросилась вслед за ней.

– Нора! – воскликнула она. – Миссис Арнетт! Что вы делаете? Это же неприлично! Нельзя же вот так врываться в чужие дома и расхаживать повсюду!

– О, неужели никому нельзя? – не оборачиваясь, спросила моя мать. – Посмотрим!

Я впервые видела, чтобы мать так вела себя, и чертовски испугалась. Поднявшись на несколько ступенек, Стейси остановилась, а я так и стояла около входной двери, не в состоянии сдвинуться с места. У меня появилась безумная мысль выбежать в эту открытую дверь, спасаясь от явно ожидающего меня скандала, но мое тело точно оцепенело. Сверху донеслись вполне узнаваемые громкие удары, моя мать, похоже, с такой силой распахивала двери, что они ударялись о стены.

– Так, значит, одного из вас зовут Крисом! – услышала я ее крик.

Очевидно, парни перебрались в одну комнату, где она и нашла их.

Ответ прозвучал неразборчиво.

– Ей всего четырнадцать! – пронзительно крикнула моя мать. – Неужели вам хотелось бы, чтобы ваша четырнадцатилетняя сестра развлекалась подобным образом? Убирайтесь!

– А это не ваш дом! – услышала я голос Брайана и скривилась. Он выбрал самый неудачный вариант ответа, да еще добавил: – Вы не имеете права тут распоряжаться!

– Пошли, – произнес Крис более спокойным и разумным тоном.

Через мгновение я увидела, как они спускаются по лестнице, и моя мать следует за ними. Они выглядели мрачно, как расстрельная команда, и Брайан даже не взглянул на Стейси, проходя мимо нее у подножия лестницы. Я потрясенно увидела, что Стейси плачет. Впервые с момента нашего знакомства она смотрелась как маленькая девочка. Парни с мрачными ухмылками, которых не могла видеть моя мать, прошествовали прямо к выходу, и у меня возникло ощущение, что они посмеются над ней, как только удалятся от дома. Я отступила в сторону, пропуская их, и Крис, проходя мимо меня, практически беззвучно прошептал: «Я люблю тебя». Совершенно отчетливо. «Я люблю тебя!» Даже после того, как они вышли на крыльцо, и я закрыла за ними дверь, и даже когда моя мать сбежала с лестницы и бросилась ко мне, я все еще видела его лицо и губы, произносящие слова признания.

– Тебе следовало позвонить мне! – резко заявила мне мать. – Как только ты узнала, что матери Стейси не будет дома, тебе следовало сразу позвонить мне. Собирай вещи. – Она обернулась к бледной и растерянной Стейси, сидевшей на нижней ступеньке, и спросила: – Стейси, где сейчас твоя мать? Мне необходимо поговорить с ней. Я не могу оставить тебя одну дома.

– У своего приятеля, – вяло ответила Стейси.

– Дай мне номер его телефона.

– Она рассердится.

– Меня это не волнует, – заявила моя мать, решительно проходя из гостиной на кухню. Я последовала за ней туда, надеясь, что каким-то чудом она не заметит пивных бутылок на столе. Я не смела взглянуть ей в глаза, но ей, видимо, тоже не хотелось смотреть на меня.

Она подошла к висевшему на стене телефону.

– Его номер, – повелительно повторила она Стейси, которая так медленно шла в кухню, словно промедление могло помочь ей избавиться от неизбежного.

– Она ужасно разозлится, – добавила она, показав на список телефонных номеров, приклеенный на стену рядом с телефоном. Стейси прочитала один из номеров, и моя мать набрала его.

– Могу я поговорить с миссис Бейтман? – сказала мать в трубку. – Это Нора Арнетт.

Стоя за спиной моей матери, Стейси бросила на меня умоляющий взгляд, словно я могла хоть как-то изменить ситуацию.

– Я нахожусь в вашем доме, где застала вашу дочь и мою дочь вместе с двумя взрослыми парнями, – сообщила мама. – Я не понимаю, почему вы обманули меня, солгав, что будете дома. – Она помолчала, слушая ответ, а потом сказала: – Пожалуй, я не могу вам поверить. Ни в коем случае! С Молли я поговорю дома, но вам необходимо приехать сюда и остаться со Стейси. Она не может находиться дома одна.

– О боже, – пробормотала Стейси, опустившись на один из кухонных стульев. – Она убьет меня.

– Мам, – взмолилась я, – ей же жутко попадет.

Мать прикрыла трубку рукой.

– Тебе лучше побеспокоиться о своей собственной шкуре, – заявила она, впервые с тех пор, как спустилась с лестницы, взглянув прямо на меня, и я тут же отвела взгляд.

Поговорив еще несколько минут, она повесила трубку и повернулась к Стейси.

– Твоя мать сказала, что едет домой, – сообщила она. – Хотя я не поверила ей. Мне жаль, что ты не можешь верить собственной матери.

– Я верю ей, – огрызнулась Стейси. – Она солгала только вам. Мне она не лгала.

На бледных щеках моей матери проступили красные пятна, она пристально посмотрела на Стейси.

– Собирай вещи, Молли, – второй раз обратив на меня внимание, велела она.

Взбежав наверх, я запихала в рюкзак свою косметику, нашла ботинки и, присев на кровать Стейси, быстро надела их. Захватив с комода очки, я как можно быстрее побежала обратно, не желая оставлять Стейси наедине с моей матерью дольше, чем необходимо.

– Запри дверь за нами, понятно? – сказала моя мать Стейси, когда я сбежала по лестнице с рюкзаком. – И убедись, что задняя дверь также заперта.

– Да, мэм, – ответила Стейси.

– Пошли, – бросила мне мама, открывая входную дверь.

Глянув напоследок на Стейси, я прошептала: «Мне очень жаль». Хотя и не знала толком, чего же именно мне жаль. Что моя мать совершенно испортила нашу ночь с Крисом и Брайаном или что матери Стейси совершенно плевать на то, чем занимается ее дочь?

41

Пока машина не выехала на шоссе, мы обе хранили полное молчание. Когда мы проезжали под фонарями, я заметила, что мама вцепилась в руль с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Больше никаких свиданий с Крисом, – наконец сухо произнесла она. – Нам следовало сразу положить этому конец, но твой отец подумал, что та история не будет иметь продолжения. И больше никаких гулянок со Стейси.

– Мам!

– Она не из тех девочек, с которыми тебе лучше проводить время.

– Ну, во‑первых, никто, кроме нее, не остался тут на лето, – возразила я. – А во‑вторых, она мне очень нравится. И не ее вина, если ее мать… безответственна, – говоря о Стейси, я думала о Крисе. Так или иначе, но мне хочется встречаться с ним. В этом я ничуть не сомневалась.

Мама не спешила с ответом, и я уже подумала, что мои аргументы переубедили ее. Правда же, не вина Стейси, если мать оставляет ее одну?

– Что же она могла сделать? – добавила я. – Умолять свою мать остаться с нами дома?

– Я уверена, что не по твоей инициативе к ней в гости пришли два великовозрастных парня, – сказала мать. – Она играет с огнем, но я боюсь, что сгоришь в нем именно ты.

– Тебя послушать, так получается целая трагедия!

– Ты даже начинаешь говорить, как она, – со стоном заметила она.

– Почему ты не доверяешь мне? – спросила я, но мгновенно поняла, что ошиблась в выборе очередного довода. Последняя пара часов как раз доказала мою ненадежность в этом вопросе.

– Я не собираюсь удостаивать ответа такой вопрос, – резко заявила она, и я поняла, что разговор окончен.

Она начала плакать, тихо, возможно, пытаясь скрыть от меня слезы. Я плохо видела ее и в темноте могла ничего не заметить, но слышала, как она шмыгает носом, а когда мы проезжали под уличным фонарем, заметила, что глаза у нее на мокром месте. Моя мать сильно сдала и вообще выглядела странно с того папиного падения в павильоне, и я поняла, что сегодня вечером мне удалось ужасно усугубить ситуацию.

Подавшись к ней, я коснулась ее руки на рулевом колесе.

– Прости меня, – попросила я.

Она отвернулась от меня, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Я не хочу ссориться с тобой, Молли, – сказала она. – Мне лишь хочется, чтобы ты была жива и здорова. Надеюсь, ты понимаешь это?

– Да.

– Ты можешь не осознавать, что пока слишком юна для принятия разумных решений, но так оно и есть. И мы с папой пока еще должны принимать их за тебя.

«Нет, не должны», – подумала я, но промолчала.

– У нас выдался ужасно трудный вечер, – глубоко вздохнув, сказала она, и я вдруг вспомнила о семейном собрании, назначенном на этот вечер.

– И что же дядя Тревор говорил о планах на нашу землю и всяких геологических исследованиях? – спросила я.

На днях он так хорошо и смиренно разговаривал с отцом в его кабинете, что у меня возникло ощущение, будто он готов отступиться от своей идеи.

– Ах, какие там планы, никто не знает, что теперь будет, – устало махнув рукой, туманно ответила мама.

Она казалась очень расстроенной, и я решила, что лучше всего больше не донимать ее вопросами. Я немного поразмышляла о том, что скажет мне утром отец, после того как мама расскажет ему о случившемся у Стейси, но вскоре мои мысли невольно вернулись к Крису и к тому, какие удивительные чувства я испытала с ним. Я не могла позволить родителям удержать меня от свиданий с ним, но, похоже, они больше не разрешат мне ездить в Эшвилл. И мне подумалось, не сможет ли сам Крис каким-то образом приехать в Моррисон-ридж?

42

Сан-Диего

– Какой у вас прекрасный микрорайон! – воскликнула мать Сиенны, когда я открыла им нашу входную дверь.

Они с Сиенной стояли на нашей веранде, и Сиенна держала в руках вазу с букетом разнообразных цветов. Солнце еще пылало над домами на другой стороне улицы, и в его отблесках юное девичье лицо приобрело персиковый румянец. Сиенна выглядела прекрасно.

– Спасибо, – сказала я, отступая в сторону и пропуская их в дом. – Пожалуйста, заходите.

Я протянула руку матери Сиенны. На вид она, к моему удивлению, казалась едва ли не младше меня. Я ожидала, что она будет значительно старше.

– Меня зовут Молли, – сказала я.

– А мою маму зовут Джинджер, – сообщила Сиенна, знакомя меня с матерью, и добавила, протянув мне вазу с цветами: – А это для вас.

– Спасибо, – с благодарностью произнесла я, поставив вазу на журнальный столик. – Как мило с вашей стороны.

Мне казалось странным принимать какие-то подарки от человека, который подарит мне, если все пойдет по плану, самое драгоценное сокровище, какое я только могла представить.

Со времени нашего ланча с Сиенной прошло меньше недели, и с тех пор мы уже пару раз поговорили по телефону. Первый раз, когда я пригласила их с матерью на сегодняшний ужин. А второй раз позвонила сама Сиенна, признавшись, что ей просто захотелось поговорить.

– Девочки в школе опять измучили меня разговорами, – сказала она. – И я подумала, что мне станет лучше уже оттого, что я услышу ваш голос.

Ее звонок как тронул, так и встревожил меня. Она полагалась на нашу поддержку так же, как мы в известном смысле полагались на нее, подумалось мне. Не знаю, хорошо это или плохо, но так уж вышло.

– Мне нравятся такие старые дома. – Джинджер с восхищением окинула взглядом нашу гостиную, где мы недавно закончили протирать пыль и все пропылесосили. Здесь еще витал сильный лимонный запах мебельной полироли, и я подумала, не слишком ли очевидно, что мы с Эйденом провели целый день за генеральной уборкой. Наш дом не блистал такой чистотой со времени визита Перки Пэтти с целью планового обследования социально-бытовых условий. Пахло еще и ароматами ужина, я приготовила баклажаны, приправленные пармезаном и лимоном. После заказанной в ресторанчике Старого города овощной кесадильи я толком не поняла, предпочитает ли Сиенна только овощи, но решила, что лучше на всякий случай приготовить разные блюда.

– Этот дом построен в тридцатых годах прошлого века, – пояснила я, приглашая их пройти в глубину гостиной.

– Прекрасно! – воскликнула Джинджер. – Правда, меня беспокоит, нет ли здесь свинцовых белил?

Она вопросительно взглянула на меня, а я, ошарашенная ее первым же вопросом, не сразу нашлась что ответить, и Сиенна смутилась, видя мое замешательство.

– Мам, – сказала она, – они не собираются кормить малышку свинцом.

– На самом деле, когда мы переехали в этот дом, то сразу провели тесты на токсичность красок, – успокоила я их.

Да, это правда. Тогда мы как раз мечтали, что в нашем доме будет много детей. И даже не догадывались, как долго придется ждать их.

– Простите, – сказала Джинджер. – Я вечно обо всем беспокоюсь. – Ее пытливый взгляд устремился куда-то за мою спину. – А вот, должно быть, и Эйден, верно?

Обернувшись, я увидела, что к нам приближается мой муж.

– Верно, – подтвердил он, пожав Джинджер руку, и улыбнулся Сиенне. – Приятно видеть вас вновь, Сиенна.

– Мы так рады, что вы смогли приехать вдвоем, – добавила я.

Я четко осознавала, с каким вниманием Сиенна разглядывает обстановку комнаты. Покрытый плиткой камин. Арочные дверные проемы. Наш дом не велик, но уютен, и ему не хватает обитателей. Я надеялась, что именно это она и сможет понять.

Мы устроили им экскурсию по дому, и стало ясно, что Сиенне больше всего приглянулась детская, хотя она была еще далеко не готова к приему ребенка. Нам с Эйденом не хотелось опережать события. И объяснялось наше промедление страхом. Мы боялись покупать новую мебель. Боялись покупать детские пеленки, одежду или бутылочки. Все это мы покупали в ожидании Сары, и боль избавления от этих вещей была еще слишком свежа. Ожидание ребенка – любого ребенка – стало ассоциироваться для нас с прогулкой по минному полю, ведь одному богу известно, что будет с малышкой Сиенны, и мы пока не осмеливались ничего покупать для нее. Мы могли только надеяться, но не строить реальные планы.

И все-таки, видимо, следовало поделиться с Сиенной и Джинджер тем, какой мне представлялась обстановка детской ко времени появления в ней ребенка. Хотелось дать им, по крайней мере, понять, что мы думали об этом.

– Мы думаем, что здесь хорош будет желтый цвет, – сказала я. – И я уже присмотрела симпатичные постельные принадлежности. Я могу послать вам, Сиенна, фотографии, – это вырвалось у меня так легко, что я не успела сообразить, как трудно ей, возможно, будет видеть наши покупки для этой малышки. – Хотя, не уверена, хочется ли вам видеть их?

– Конечно, хочется, – улыбнувшись, ответила она. Заметив белую книжную полку, она склонилась к ней, чтобы прочесть названия на корешках. – Как здорово, что у вас есть все эти книжки.

– Сиенна научилась читать в четыре года, – с гордостью произнесла Джинджер, кивнув в сторону дочери.

Повернувшись от книжной полки, Сиенна взглянула на меня.

– Вы каждый вечер будете читать ей? – спросила она.

– Да, – ответила я. О да.

– Мама читала нам каждый вечер, верно, мам? – обратилась Сиенна к матери. – Это очень важно.

Мы вернулись в гостиную, где Эйден копался с проигрывателем. Букет заглушил запах лимона, и теперь комната благоухала сладковатым цветочным ароматом.

– Кстати, Сиенна, – он оторвался от клавиш управления и взял в руку СD-диск, – я записал для вас диск.

Ему понравилось, что Сиенна любит музыку.

– Здорово, – откликнулась Сиенна.

По меньшей мере она вежлива. Подойдя к Эйдену, она взяла у него диск.

– Не хотите ли помочь мне с салатом? – предложила я Джинджер, и мы направились на кухню. И уходя, я услышала, как Сиенна добавила:

– Если я буду слушать ваши любимые записи, то и вам потом придется послушать мои.

– Договорились, – с готовностью откликнулся Эйден, и я усмехнулась про себя.

Когда он сообщил мне, что решил записать этот диск, я едва не застонала. Мне хотелось сказать ему: «Эйден, милый, как бы ты воспринял, если бы человек, к примеру, годящийся тебе в отцы, попытался скормить тебе, семнадцатилетнему парню, свою любимую музыку?» И этот парень еще советовал не упоминать, что мне нравится сериал «Безумцы». Впрочем, я промолчала, сознавая, что нет смысла отговаривать его от этой затеи. Уж если Эйден что-то задумал, то не отступится. Ведь Сиенна уже выбрала нас. Если она передумает из-за странностей музыкальных пристрастий юного Эйдена, то вряд ли я смогу что-то исправить.

Пока мы с Джинджер резали овощи для салата, из гостиной доносился глуховатый баритон Моррисси.

– Вы с мужем действительно очень приятные люди, как Сиенна и говорила, – сказала Джинджер, бросив в салатницу горсть нарезанного сельдерея.

– То же самое мы думаем о ней, – ответила я.

Делая заправку для салата, я налила в салатницу несколько столовых ложек оливкового масла. Джинджер спокойно принялась за нарезку огурцов.

– Однако я все равно очень волнуюсь, – прибавила она, немного помолчав.

– Полагаю, – кивнув, заметила я, – это неизведанная область для всех нас.

– Моя первая внучка, – перестав резать огурец, Джинджер устремила задумчивый взгляд к потолку, – а я не смогу видеть ее, держать на руках, рассказывать ей сказки и… – Она перевела взгляд на меня, словно я могла как-то облегчить ее душевные страдания, и заключила: – Увы, наши мечты порой сбываются не так, как хотелось бы.

Мы с Эйденом не обсуждали пока, в какой мере открытое удочерение затронет родителей биологической матери. Очевидно, придется разобраться с этим вопросом.

– Мы будем делиться с Сиенной фотографиями и разнообразными сведениями, – сказала я. – И вы тоже будете в курсе событий.

– Спасибо, – улыбнувшись, сказала она и продолжила нарезку огурцов.

* * *

За ужином мы говорили о деталях проекта открытого удочерения, в частности, о желании Сиенны получать фотографии и время от времени навещать дочь. Эйден предложил создать общую семейную страничку в «Фейсбуке», где мы сможем выкладывать фотографии, и эта идея явно понравилась и Сиенне, и Джинджер. Сиенна сообщила нам, что уже начала делать альбом семейных фотографий. Как же трогательна эта девочка.

– А кто будет выбирать имя ребенку? – спросила Джинджер, подцепив на вилку листик салата.

Джинджер, как я обнаружила, смотрела прямо в корень.

– Мы пока даже не думали об этом, – ответила я, слегка покривив против правды. Мы с Эйденом, конечно, размышляли над этим вопросом. Справедливо ли выбирать имя, не посоветовавшись с Сиенной? Есть ли у нее право голоса?

– Она же будет вашей дочкой, – сказала Сиенна. – Поэтому, полагаю, вам и имя выбирать. – Ее печаль очевидна.

– Может, нам удастся выбрать имя, которое понравится всем нам? – предположил Эйден.

– Или мы с Эйденом выберем первое имя, – подхватила я, – а Сиенна сможет выбрать второе.

В итоге мы вчетвером принялись вспоминать разные имена и вскоре уже, взяв бумагу, составляли список и смеялись в основном над предложениями Сиенны. Ей нравились имена типа Оушен, Стар, Эхо или Тьюлип. Она говорила исключительно серьезно, и я порадовалась, что мы не предоставили ей карт-бланш в выборе имени.

– А как насчет Натали? – предложил Эйден.

Я бросила на него взгляд через стол. Думая о том, что нашу еще не родившуюся дочь мы назовем Сарой, вторым именем для нее мы выбрали Натали. Думаю, мне не хотелось бы, чтобы какое-то имя напоминало о потере ребенка, но он с невинным видом посмотрел на меня.

– Как ты думаешь? – спросил он.

– Натали Эхо, – вдруг произнесла Сиенна.

Натали Эхо Джеймс. В звучании этого имени было нечто столь изумительное, что я невольно рассмеялась. Неужели безрассудство этого вечера заставит меня полюбить такое имечко? Я не осмелилась одобрить его сразу, опьяненная реальностью того, что мы с Эйденом – почти наверняка – станем родителями.

– Давайте внесем его в список, – предложила я.

– Во главу списка, – добавил Эйден.

И у меня вдруг возникло ощущение, что мы окончательно выбрали имя для нашей дочери.

После ужина, пока еще не стемнело, Эйден повел Сиенну в наш сад, а мы с Джинджер занялись уборкой. Протерли стол, загрузили посудомоечную машину и к тому времени, когда на кухню зашел Эйден, уже заваривали кофе. Он пришел один.

– А где же Сиенна? – спросила я.

– Я оставил ее в детской, – ответил он. – Ей захотелось просмотреть книжки, которые ты купила.

Я достала из холодильника нежирные сливки и поставила их на стол.

– Надеюсь, вы вдвоем сумеете нарезать персиковый пирог, а я пока сообщу ей, что десерт готов, – сказала я, выходя в коридор.

Еще из коридора я услышала, что Сиенна хлюпает носом. Войдя в детскую, я обнаружила, что она сидит на полу, скрестив ноги, держа на коленях раскрытую книгу. По щекам Сиенны текли слезы, и я вдруг испугалась. Меня напугали ее слезы.

– Сиенна? – Я опустилась рядом с ней на пол и мягко обняла ее за плечи.

Она героически попыталась улыбнуться, показав мне обложку книги. «Навсегда» [36]. О да. Эту книжку трудно читать без слез.

– В детстве я читала эту книжку, – всхлипнув, сообщила она. – Но, честно говоря, думаю, что начала понимать ее только сейчас.

Я вспомнила эту историю. Она рассказывает о матери, которая, обнимая по вечерам своего ребенка, обещает любить его всю жизнь. Она обнимает младенца, и начинающего ходить шалуна, и бунтующего подростка, и мужчину на пороге зрелости. И тогда они меняются ролями, и уже взрослый сын обнимает свою хрупкую мать, обещая любить ее вечно.

Сиенна взглянула на меня, ее большие взволнованные глаза поблескивали за линзами очков в рыжей оправе.

– Кого из нас будет обнимать наша выросшая девочка? – прошептала она, глядя на меня полными слез глазами, и совершенно неосознанно я вдруг крепко обняла ее, чувствуя, что по моим собственным щекам побежали слезы.

Когда наконец я отпустила ее, мы обе застенчиво улыбнулись, и именно в тот момент я поняла, что при всех моих страхах и опасениях мне хочется, чтобы Сиенна прочно вошла в жизнь моего ребенка. Мы все станем от этого только богаче.

43

Моррисон-ридж

На следующее утро после скандального вечера в доме Стейси я встала в шесть утра, пока все в доме еще мирно спали. Даже не почистив зубы, я поднялась по склону Адского провала и направилась в лесной домик, крепко сжимая в кармане шорт фотографию Криса. Теперь я боялась хранить его фотографию дома, опасалась того, что мама может найти и выбросить ее. Полночи я любовалась на его лицо, вспоминая, как он ласкал меня, как довел до потрясающего ощущения и как прошептал, выходя из дома: «Я люблю тебя». Я вспоминала о нем целую вечность перед тем, как уснуть.

В сторожке я забралась на кровать и вытащила из стены поддельную плитку. Хранившиеся в тайнике сокровища вдруг показались мне глупыми. Какие-то ракушки и акулий зуб. Стеклянная птичка и высохший букетик. Отсыревшая пачка сигарет. В общем, дурацкие пустяки. Спрятав в тайник фотографию Криса, я вставила на место поддельный камень и слезла с кровати, едва взглянув на афиши темноволосых парней, которые уже не так много значили для меня.

Вернувшись домой, я почистила зубы, умылась и направилась к лестнице. Меня ужасала перспектива увидеться за завтраком с любым из родителей. Я уже начала спускаться, но застыла на одной из верхних ступенек, услышав доносившийся из гостиной мамин голос. Опустившись на ступеньку, я прислушалась, пытаясь оценить степень ее недовольства. Я надеялась, что хороший сон смягчил ее вчерашний гнев. Но почему-то ее голос звучал совсем иначе.

– Так ты собираешься еще и вознаградить их за такое ужасное поведение? – возмущенно произнесла она.

– Но у меня уже куплены билеты, – ответил папа.

Концерт. Я едва не забыла о нем.

– Чему же послужит такого рода урок? – возразила мама. – Она не слушается нас, а ты повезешь ее на концерт? Кроме того, я запретила ей отныне видеться со Стейси. Эта девочка живет совершенно безнадзорно.

– Но Стейси же не виновата в том, что за ней никто не присматривает, – в своей обычной спокойной манере ответил папа.

– Ты говоришь прямо как Молли! – воскликнула мама. – Стейси оказывает на Молли ужасное влияние.

– Дорогая, Молли нуждается в Стейси, – мягко возразил папа. – Именно сейчас ей нужна хорошая подруга.

– Хорошая подруга действительно нужна, – заметила мать, – но Стейси Бейтман ни в коей мере таковой не является. – Ее голос звучал устало, и я поняла, что она сдается. Этот раунд папа, видимо, выиграл.

– Да, Стейси нуждается в родительских советах, – примирительно произнес он. – Может, нам удастся направить ее в правильную сторону.

– Не кажется ли тебе, что у нас сейчас и без того забот по горло? – спросила мама. – Мы не сможем исправить недостатки воспитания этой девочки. Она всю жизнь провела с дерьмовыми родителями. И вообще, мне пора на работу, – добавила она. – Я уже опаздываю.

– Давай отложим этот разговор, – предложил папа. – И до твоего ухода лучше просто споем арию.

– Ох, Грэхем. – До моей ступеньки на лестнице донесся мамин вздох. – Порой мне не верится, что ты психиатр. Ты бываешь таким наивным. Мне не хочется петь никаких идиотских арий. Не думаю, что нам удастся решить хоть какие-то проблемы. И мне по-прежнему кажется, что идея поездки на этот концерт чертовски ошибочна.

Оба они немного помолчали, и я ждала, затаив дыхание.

– Нора… – наконец нарушил молчание папа. – Молли, видимо, навсегда запомнится это лето как самое ужасное в ее жизни. Пусть же в нем будет хоть что-то хорошее.

Продолжая сидеть на лестнице, я ждала, когда мамина машина выедет с подъездной дорожки, размышляя, сумели ли они догадаться о том, что в действительности произошло вчера вечером. Возможно, они не догадывались, насколько далеко зашли мои отношения с Крисом, хотя мама, обнаружив его в спальне, могла догадаться. При воспоминании об этом у меня вспыхнули щеки. Я буду делать вид, как будто совсем ничего особенного не происходило. Просто-напросто она восприняла все слишком драматично.

Мне хотелось бы сегодня встретиться с Амалией. Она ничего не знает о вчерашнем, и мы могли бы просто поставить музыку и потанцевать, и тогда я, возможно, почувствовала бы себя свободной и счастливой. Но на этой неделе занятия с Амалией назначены на завтра. И сегодня мне предстоял долгий никчемный день, и я не могла придумать ни малейшего предлога, чтобы избежать встречи с папой. Слава богу, по крайней мере, что мама уехала на работу.

Услышав, как мамина машина свернула на грунтовую дорогу, я помедлила еще пару минут и спустилась по лестнице в кухню, где Расселл сидел за столом и кормил папу черничным пирогом.

– Доброе утро, Молли, – сказал Расселл.

– Привет, детка, – добавил папа, проглотив кусок пирога.

– Привет, – ответила я.

Мне хотелось вообще пропустить завтрак и сразу отправиться кататься на велосипеде, чтобы избежать разговоров, но я проголодалась. На столе около плиты стояла тарелка с омлетом и мамалыгой.

– Это твой завтрак? – спросила я папу.

– Был, – ответил он. – Но я решил лучше позавтракать пирогом, поэтому можешь распоряжаться им, если хочешь.

Я поставила эту тарелку для разогрева в микроволновку.

– А почему это ты предпочел пирог? – спросила я.

Может, он не собирается затрагивать тему вчерашнего вечера перед Расселлом? Хорошо бы, если так.

– Потому что он есть, – улыбнулся папа. – А жизнь коротка.

– Сладкое на завтрак тебе не полезно, – заметила я, силясь поддержать разговор.

– Пожалуй, милая дочь, сегодня не лучший день для твоих нотаций мне, – усмехнувшись, заметил он.

Я мысленно ойкнула. Его поддразнивающий тон скрывал серьезный подтекст. Уголок рта Расселла чуть дрогнул, когда он взял на вилку последний кусочек пирога, и мне показалось, что он пытается удержать улыбку.

Папа доел последнюю порцию пирога, а я поставила на стол разогретую яичницу с мамалыгой.

– Вам сейчас нужно еще что-нибудь? – спросил Расселл отца, вставая с грязной тарелкой из-под пирога.

– Нет, спасибо, Расс, – ответил папа. – Оставь нас на несколько минут, ладно?

О нет. Я вяло провела вилкой по мамалыге, с уходом Расселла из кухни мой аппетит заметно ослабел. Я чувствовала, как папа пристально смотрит на меня.

– Ну, рассказывай, что же произошло прошлой ночью, – предложил он, как только Расселл удалился.

– Но мама ведь, вероятно, уже все тебе рассказала, – уклончиво ответила я.

– Я полагаю, что маме известно далеко не все, – сказал он. – Хотя она вполне уверена, что ты с Крисом была в одной из спален.

Лицо у меня загорелось, и я поняла, что опять покраснела.

– Мне не хочется говорить об этом, – промямлила я.

– Парни возраста Криса совершенно не способны владеть собой, – продолжил он. – Они…

– Неправда! – возмущенно воскликнула я. Крис ведь не заставлял меня делать то, что мне не хотелось.

– Неужели? – с притворным удивлением уточнил он. – Что ж, рад это слышать. Однако я тоже когда-то был молодым и точно знаю, Молли, как трудно парню остановиться. И совсем не он будет расплачиваться за последствия, если что-то случится. Тебе необходимо повременить с этим, ладно? Уж хотя бы не ходи пока с парнями в спальню. Пожалуйста.

Я подавила воспоминания о прошлой ночи, опасаясь, что отец сможет прочесть их на моем лице.

– Стейси предоставляют гораздо больше свободы, – обиженно произнесла я, меняя тему. – Ее мама не досаждает ей вечными наставлениями по любому поводу.

– Ей не так повезло, как тебе, – парировал папа.

Я поборола искушение раздраженно закатить глаза.

– Я согласен с мамой, – продолжил он. – Тебе нельзя больше встречаться с Крисом. У вас с ним слишком большая разница в возрасте… он надеется на сговорчивость девочек, а ты пока недостаточно взрослая, чтобы решить, опасно ли для тебя поддаться на его уговоры.

– Он не собирается брать меня силой или соблазнять.

– Приятно слышать.

Затрепетав от возбуждения, я вспомнила, как лежала вчера рядом с Крисом совершенно обнаженной. И как он ласкал меня. Мой взгляд упорно буравил тарелку. Я не могла взглянуть отцу в глаза, пока в голове крутились эти воспоминания.

– Важно, чтобы ты нашла в себе силы поговорить с мамой о таких интимных моментах, – сказал он.

– Никогда, – мгновенно ответила я. – Никогда я не смогу поговорить с ней о такого рода вещах. Она слишком сердится.

– А почему, как ты думаешь?

– Может, у нее вспыльчивый характер? – пожав плечами, предположила я.

– Жалкая отговорка, – бросил он. – Почему, как ты думаешь, она рассердилась на тебя прошлой ночью?

– Вряд ли потому, что я солгала ей или как-то обманула, – заметила я. – Я ведь честно не знала, что мать Стейси собиралась уйти из дома. Мы же ничего не планировали и…

– Почему, как ты думаешь, она рассердилась? – прервав меня, повторил он. – Закрой глаза и поставь себя на минуту на ее место.

Я упрямо продолжала смотреть на него.

– Сделай так, Молл, – внушительно произнес он. – Закрой глаза.

Похоже, мне не отвертеться. Я закрыла глаза.

– Теперь ты мама, появившаяся прошлой ночью у Стейси.

Мне не слишком хотелось, ставить себя на ее место, однако я все равно невольно почувствовала, как соскальзываю в мамину реальность. Я представила, как появилась в доме Стейси, обнаружив там мою дочь с двумя парнями, вероятно, в спальне, оставленную без родителей на целую ночь. Я мучительно сжалась от этих мыслей: «Что здесь произошло? Чем они занимались? Не ждет ли теперь моя дочь ребенка?»

– Что ты почувствовала? – спросил папа.

– Тревогу? – спросила я, открывая глаза. – Страх?

– Удалось, – похвалил он.

– Поэтому она вела себя так раздраженно?

– Потому что страх частенько проявляется в виде гнева. Вспомни Тревора. Он боится, что потеряет шикарную возможность сделать на этой земле состояние, и сердится на меня за то, что я не продаю ему нашу долю. И твоя мама сейчас… она в ужасе, Молли, от того, что с тобой может случиться что-то плохое. И я тоже, честно говоря. Я понимаю, что, когда мы запрещаем тебе делать то или иное, ты жутко злишься, считая, что это несправедливо, но мы поступаем так только потому, что боимся за тебя. Мы знаем немножко больше тебя о том, как устроен этот мир, и порой он устрашающе жесток и несправедлив. Мы лишь стараемся уберечь тебя от опасности.

– А можно мне видеться с Крисом здесь? – спросила я. – Когда вы с мамой дома?

Захочет ли этого Крис? Если он любит меня, то согласится ли приехать к нам ради меня? Такая ситуация представлялась мне с трудом.

– Нет, солнышко, – покачав головой, ответил папа. – Мосты Криса сожжены. Прости.

– Не его вина, что никого не оказалось дома и…

– Нет, – повторил он с такой необычайной властностью, что я захлопнула рот.

– Ты можешь по-прежнему видеться со Стейси, – добавил он. – Но только здесь, а не у нее дома.

– Отлично, – заявила я, делая вид, что смирилась, хотя понимала, что до смирения мне далеко. Я увижусь с Крисом вновь. Каким-то образом. Через какое-то время. Но обязательно увижусь с ним.

44

На следующий день, придя к Амалии на танцевальное занятие, я с удивлением увидела в ее гостиной папу.

– Привет, Молл, – сказал он, когда я вошла. Он сидел в своем кресле возле стеклянной стены, и лучи солнечного света подчеркивали синеву его глаз. Амалия устроилась на одном из плетеных кресел в своей длинной танцевальной юбке, подвернув под себя ноги, а ее волнистые волосы спускались на левую сторону груди. Через открытую дверь кухни я заметила Расселла, наливавшего себе чашку кофе.

– Привет, – ответила я отцу, стоя на пороге. – Что вы здесь делаете?

– Просто болтаем, – сказал он.

– Останешься на наше занятие? – спросила его Амалия.

Я устроилась на втором плетеном кресле, чтобы снять сандалии, втайне надеясь, что он откажется. В присутствии папы и Расселла я чувствовала бы себя довольно скованно.

– Нет, нам пора домой, – сказал отец. – Надо привести в порядок кое-какие бумажные дела.

Расселл, прислонившись к дверному косяку между кухней и гостиной, поднес чашку ко рту. Он выглядел спокойным и непринужденным, совершенно не спеша увозить моего отца домой. Свет, проникавший через витражные окна, живописно раскрасил его голубую рубашку.

Амалия вновь переключила внимание на меня.

– Концерт «Нью Кидс» будет в следующую среду, верно? – спросила она. – Должно быть, ты волнуешься?

– Не могу дождаться, – ответила я.

Я с интересом разглядывала стереосистему Амалии, надеясь, что никто не заметит вялой подавленности моего тона. Я чувствовала, что все взгляды устремлены именно на меня. «Нью Кидс он зе Блок» уже не поглощали все мое внимание, а мысль о долгой поездке с папой и Расселлом, когда мы со Стейси, будучи вместе, не сможем откровенно поболтать, казалась невыносимой. Сейчас я могла думать только о Крисе. Все мое тело вздрагивало каждый раз, когда я вспоминала, как он возбуждал меня. Я не сомневалась, что вчера он пару раз пытался дозвониться мне, но оба раза брала трубку мама. И ей никто не отвечал.

– Амалия и мама надумали съездить с нами в Атланту, – вдруг сообщил папа, и я удивленно перевела взгляд на него.

– Правда? – изумленно произнесла я. – Здорово.

Отчасти я могла понять такой поворот событий. У меня появилось предчувствие, что мама теперь собирается не спускать глаз с нас со Стейси, но я не представляла, почему и Амалия едет. На редкость странно. Наш минивэн будет забит полностью, то есть нам со Стейси придется тесниться на задних сиденьях все это почти четырехчасовое путешествие. Хотя, подумала я, из этого можно извлечь своеобразную пользу. Там мы сможем поговорить, и нас будет трудно подслушать.

– А что вы все будете делать, пока мы будем на концерте? – спросила я.

– Просто отдохнем, – ответила Амалия. – Поужинаем где-нибудь. Зарегистрируемся в отеле.

– Мама забронировала для нас четыре комнаты, – сообщил папа. – В отеле «Хайатт».

– И у нас со Стейси будет отдельная комната?

– Конечно, – усмехнувшись, заверил он меня. – Во всяком случае, никому из нас не захочется ночевать с вами двумя. Вы небось целую ночь будете трещать про Джоуи и Джордана и… про всех прочих парней с неведомыми нам именами.

– Донни, Джонатан и Дэнни, – с улыбкой сообщила я.

И тогда я поняла, что он скучал по той девчонке, какой я была всего лишь пару недель назад. Девочке, жившей в мирке подростковой моды и поп-музыки, в мирке волнующих фантазий. И внезапно я поняла, что мне самой ее не хватает. Моя недавняя жизнь была гораздо проще.

– Ладно, – сказал папа, мельком глянув на Амалию и опять взглянув на меня. – Знаешь, милая, в субботу, после нашего возвращения с этого концерта, у нас дома пройдет очередное семейное собрание, и…

– Опять? – удивилась я.

Мне казалось, что дядя Тревор отступился от своих идей и все разрешилось.

– Это будет последним, – улыбнувшись, сказал папа. – Обещаю. В любом случае бабуля решила пропустить эту встречу, поэтому она предложила тебе переночевать у нее. Как тебе такая перспектива?

– Нормально, – пожав плечами, ответила я.

Папа выглядел так, будто хотел добавить что-то еще, но передумал.

– Ты готов? – спросил он, переводя взгляд на Расселла.

Расселл кивнул, сделал очередной глоток кофе и вернулся на кухню, где, как я видела, сполоснул свою чашку и поставил ее сушиться на деревянную подставку. А мы с папой и Амалией тем временем поговорили о выборе музыки, под которую сегодня будем танцевать. Вернувшись в гостиную, Расселл взялся за ручки отцовского кресла и покатил его к выходу.

– До скорого, увидимся, – сказал мне папа.

Амалия встала и потянулась, подняв руки над головой.

– Молли, найди пока что-нибудь из Эннио Морриконе, – предложила она, махнув рукой в сторону полок с компакт-дисками. – Это будет любопытная перемена.

И она вышла из дома следом за ними, закрыв за собой дверь.

Я встала и направилась к полкам с дисками, но через открытое окно увидела, что они втроем остановились на подъездной дорожке перед домом. До меня доносились их голоса, и я замерла, внимательно прислушиваясь.

Амалия, коснувшись своего глаза, посмотрела на моего отца.

– Насколько оно ухудшилось на самом деле? – спросила она.

– Почти совсем исчезло на правом, – ответил папа так тихо, что я едва расслышала его слова. – И начало ухудшаться на левом.

Я затаила дыхание. Его зрение? Он никогда не говорил мне, что начал терять зрение.

Отец прошептал что-то еще, и Амалии пришлось наклониться, чтобы услышать его. Кивнув в ответ, она поцеловала его в висок.

– Знаю, золотце, – сказала она. – Я все понимаю.

Потом она взглянула на Расселла, положив руку ему на плечо, и между ними произошел, казалось, какой-то бессловесный диалог, понять который издалека я не смогла.

Амалия направилась обратно к дому, а я быстро подошла к полкам с дисками и принялась искать запись Морриконе.

* * *

Амалия была сама не своя. Едва я старательно выполнила одно упражнение на растяжку, как она вновь предложила мне сделать его же, к тому же она не смотрела, как я танцевала. Вместо этого она продолжала напряженно смотреть в окно, словно могла еще видеть там моего отца и Расселла. Проследив за ее взглядом до подъездной аллеи, я не увидела там ничего, кроме деревьев и моего велосипеда, оставленного возле вырезанного в виде стула пня.

Я понимала, что и сама довольно рассеянна. В голове вертелось множество мыслей, мешая прочувствовать музыку, и наконец я перестала танцевать и остановилась посреди комнаты, не обращая внимания на льющуюся из стереодинамиков мелодию. Амалия не сразу заметила, что я перестала танцевать. Но вскоре она вопросительно взглянула на меня.

– Я слышала, как ты спрашивала папу о его зрении, – сказала я. – Что происходит?

Она пристально посмотрела на меня, удивленно приоткрыв рот, и я подумала, что она пытается решить, отвечать мне или нет. Отвернувшись, Амалия подошла к проигрывателю и резко убавила звук.

– Не хочешь ли чай со льдом? – спросила она. – Персиковый. Очень вкусный.

Мне не нравилось, когда она так поступала, а поступала она так очень часто. Ее уклончивость порой просто бесила меня. Это напоминало игру, и мне приходилось играть по ее правилам, чтобы выудить из нее нужные сведения.

– Ладно, – согласилась я, последовав за ней на кухню.

– У больных рассеянным склерозом так иногда бывает, – пояснила она, доставая из холодильника графин с чаем.

Я взяла два стакана из буфета возле раковины и бросила в каждый из них по паре кубиков льда. Я действовала на «автомате». С болью в груди я ждала, что еще она мне скажет.

– Это бывает время от времени, и вот недавно началось опять, – добавила она, наливая чай.

– Почему он ничего не сказал мне? – О каком вообще хорошем лете для него можно говорить, если он слепнет?

– Ох, ты же знаешь своего отца. – Она оперлась на край стола и сделала глоток чая. – Он не любит никого беспокоить.

– А мама знает? – спросила я.

Похоже, в последнее время я постоянно задаю такой вопрос.

– Да, – кивнув, подтвердила Амалия.

Я часто пыталась представить, что может чувствовать мой отец, осознавая, что потерял способность двигаться. Потерял способность почесать щеку, или перевернуться на бок в постели, или поесть, или даже самостоятельно пописать. Но мысль о жизни в полной темноте представлялась мне еще более страшной. Я поднесла стакан к губам, хотя понимала, что комок, подступивший к горлу, не позволит мне выпить этот чай. И опять поставила стакан на стол.

– Почему врачи не могут как-то помочь ему? – сердито спросила я.

Амалия тоже поставила свой стакан и, обняв меня обеими руками, прижала к себе.

– Ужасное чувство, верно, – сказала она, погладив меня по голове. – Жутко тяжело сознавать, что мы не в состоянии ничего сделать, чтобы изменить его состояние.

– Как же я ненавижу эту дурацкую неуправляемую болезнь! – воскликнула я и, обвив руками ее талию, зажмурила глаза и, покрепче прижавшись к ней, спросила: – О каких еще его физических потерях мне пока неизвестно?

Она хранила молчание. Я лишь чувствовала, как с тяжелым вздохом поднялась и опустилась ее грудь.

– Амалия? – Я отстранилась от нее. – Что еще его терзает?

– А разве того, что уже есть, мало? – спросила она, взяв графин со стола и убрав его обратно в холодильник. Потом она взглянула на меня и спросила: – Скажи-ка мне лучше, Молли, волнует ли тебя этот будущий концерт?

Ну вот, опять она пытается отвлечь меня от той темы, на которую мне хотелось – требовалось – поговорить, и, увидев непреклонный взгляд ее зеленых глаз, я поняла, что на сегодня мы закончили разговор об отце.

– Да, – ответила я равнодушным, огорченным тоном. – Просто дождаться не могу.

* * *

В тот же вечер перед сном я вернула папе аметистовую ладошку.

О причинах я ничего ему не сказала. Ему, очевидно, не хотелось, чтобы я знала о его проблемах с глазами, и, даже если бы я упомянула о них, он предпочел бы отшутиться, заверив меня, что это сущие пустяки. Однако я практически не могла думать ни о чем другом. Немного раньше в тот вечер мы с мамой и папой смотрели какой-то фильм по телевизору, и он делал вид, что все видит, хотя пару раз, когда на экране происходили важные события, мама тихо спрашивала его, уловил ли он новый поворот сюжета. И он неизменно кивал, то есть либо понял, либо просто лгал. И ложь казалась мне более вероятной. Наверняка ему не хотелось, чтобы мама переживала за него еще больше.

Аметист лежал у меня в кармане, пока мы смотрели кино, и после окончания, когда мама вышла из комнаты, чтобы найти Расселла, я встала и подошла к креслу отца.

– Я хочу, чтобы это было у тебя, – тихо сказала я.

– Но камень же твой. – Он выглядел озадаченным. – Я подарил его тебе.

– Я знаю, но, по-моему, сейчас он нужен именно тебе.

Он ласково улыбнулся, но глаза его подозрительно прищурились, и я подумала, уж не догадался ли он о том, что кто-то рассказал мне об ухудшении его зрения.

– Это очень мило с твоей стороны, Молл, – медленно произнес он, – но, по-моему, мне будет сложновато воспользоваться этой ладошкой.

Я опустилась на диван, по-прежнему держа камень перед собой.

– Мне подумалось, что если она будет просто лежать в кармане твоих джинсов, то ты будешь знать, что она там есть, и тогда она сработает так же хорошо, – сказала я. – В общем, это же все равно как-то связано с психологическим воздействием, верно? Поэтому не важно, лежит она в твоей руке или в твоем кармане.

– Или, по существу, в твоей комнате или в твоем каменном тайнике.

– Ты не уловил мою мысль, – поморщившись, возразила я. – Мне хочется, чтобы она хранилась лично у тебя.

Он пристально посмотрел на меня и в итоге кивнул.

– Ты беспокоишься обо мне, – сказал он.

– Да. – Я ждала, что он сразу начнет успокаивать меня, советуя не беспокоиться по пустякам, но он молчал.

– Ладно, я возьму ее у тебя, но только на время, – наконец произнес он. – Согласна?

– Отлично. – Я улыбнулась, поднимаясь с дивана. – Я отдам ее Расселлу и попрошу его утром положить в карман твоих джинсов. Ладно?

– Договорились, – ответил он.

Я шла по коридору, разыскивая Расселла и испытывая смешанные чувства. Я надеялась, что этот аметист придаст моему отцу смелости и улучшит его настроение, хотя понимала, что мне будет не хватать этого амулета, и позднее, поднимаясь к себе по лестнице, мучительно осознавала пустоту своего кармана.

45

Сан-Диего

Жизнь изумительна.

Такова моя новая мантра, и я дошла до того момента, когда реально поверила в нее. Теперь по вечерам мы с Эйденом, лежа, обнявшись, в постели, обычно весело представляли последнюю детскую фотографию, присланную Сиенной на нашу общую приватную страницу «Фейсбука», или вспоминали список имен и почему-то всегда со смехом – и любовью – упоминали Натали Эхо. Лори и ее муж Тристан заранее поздравили нас с появлением ребенка, покрасив нашу детскую в желтый цвет, хотя мы все-таки не торопились покупать детские вещички. По-прежнему боялись. Мы понимали, как много еще может быть разных, неудачных для нас вариантов развития событий. Ведь увидев впервые свою малышку, Сиенна могла решить оставить ее себе. Я ни за что не стала бы отговаривать ее от такого решения, хотя молилась, чтобы она не приняла его.

Я побывала вместе с ней на двух приемах у гинеколога. Беременность протекала хорошо. Согласно мнению доктора, плод развивался «идеально». После каждого приема мы с Сиенной отправлялись развлекаться. Первый раз сходили в зоопарк. А во второй раз отправились на ланч. По вечерам я изучала проблемы, которые могли возникнуть в случаях открытого удочерения. Бывало, приемные матери налаживали хорошие связи с биологической матерью, но после официального усыновления разрывали с ней отношения. И разрыв получался не по злому умыслу, подчеркивал автор исследований, а являлся естественным развитием этих взаимоотношений. И тем не менее в таких случаях биологическая мать теряла не только своего ребенка, но и весьма существенные узы дружбы. Меня напугала мысль о том, что я могла бы поступить так с Сиенной. С каждым днем она становилась для меня все более близкой и любимой. Однако в одном я не сомневалась: мы с ней не будем жить как Нора с Амалией. У нас не будет так, как у Норы и Амалии. Мы никогда не уподобимся Норе и Амалии.

46

Моррисон-ридж

Я беспокоилась о том, как обойдутся со Стейси мои родители, поскольку знала, что они – особенно моя мама – невысокого мнения о ней, однако они прекрасно общались, когда мы все собрались на нашей подъездной дорожке перед поездкой в Атланту. Мать Стейси высадила ее возле нашего дома и так быстро укатила обратно, что через мгновение от ее серебристого автомобиля на грунтовой дороге осталось лишь облако пыли. Наверняка ей не хотелось общаться ни с одним из моих «навязчиво заботливых» родителей.

Мы со Стейси сидели в задней части машины, и я заметила, что она выглядит странно испуганной.

– Здесь так тесно, – прошептала она, побледнев как полотно. – Мы как будто в ловушке.

– Но у нашей ловушки есть выход, – возразила я. – Задняя дверь прямо за нашими креслами.

Я не стала привлекать ее внимание к тому, что если бы мы перелезли через спинки кресел и устроились в тесном багажном отсеке, то смогли бы открыть дверцу. Я вообще сомневалась, что ее можно открыть изнутри. Но Стейси, казалось, успокоилась, и к тому времени, когда мы выехали на большую дорогу, ее щеки уже порозовели.

Папа в поставленной на тормоз коляске сидел прямо передо мной, мама сидела на кресле рядом с ним, а Амалия – впереди, вместе с Расселлом.

Как только мы свернули на шоссе, Расселл вставил в магнитолу первую кассету. Джаз – последний в числе моих предпочтений, – но и джаз сейчас порадовал меня, поскольку теперь мы со Стейси могли поговорить, не опасаясь, что нас подслушают. С того самого вечера, когда моя мать появилась в доме Стейси, нам ни разу не удалось нормально поговорить. Мы пару раз общались по телефону, но я панически боялась того, что наш разговор услышат родители, и не смела сказать ничего, по их мнению, предосудительного.

– Вчера вечером я виделась с Брайаном, – тихо сообщила мне Стейси.

– Где? – спросила я, завидуя, что ей удалось повидать его.

– У него дома, – ответила она. – Его родители ушли. – Она мельком глянула на спинки кресел перед нами, за которыми мои родители тоже тихо разговаривали, и прошептала: – И мы сделали это.

– До самого конца? – потрясенно прошептала я в ответ.

Она кивнула.

– На самом деле первый раз мы дошли до конца в тот вечер, когда появилась твоя мать, – продолжила она. – Но я все не решалась сказать тебе из-за… – Она кивнула в сторону моих родителей.

Да, я сама предупредила ее, что по телефону откровенничать небезопасно.

– С тех пор мы делали это дважды, – прибавила она.

– О боже. – Я почувствовала себя ужасно обделенной. – Ну и как тебе?

– Первый раз было отвратительно. – Она тихо рассмеялась. – Больно и просто… в общем, отвратительный начальный период. Но потом стало лучше.

– Он пользовался этими… «Троджанами»?

– Естественно. – Она улыбнулась такой загадочной умудренной улыбкой, что я сразу почувствовала себя невежественной сопливой девчонкой. – Парни ненавидят их, и мне понравилось, что ему захотелось защитить меня таким образом, – гордо произнесла она.

Меня охватила мучительная, острейшая зависть! Стейси так тесно общалась с Брайаном, а я не могла даже поговорить с Крисом по телефону.

– Мне надо сообщить тебе еще кое-что. – На ее лице появилось огорченное выражение. – Но это расстроит тебя.

– Говори. – Я пристально посмотрела на нее.

– Не уверена, правда, стоит ли мне сообщать тебе об этом, но если бы со мной такое случилось, то мне лично хотелось бы, чтобы ты сообщила, поэтому…

– Ну, не тяни!

– Вчера вечером к Брайану… приходил и Крис… с другой девицей.

С тем же успехом она могла ударить меня под дых. А впрочем, на что я надеялась? Мои родители не позволят мне видеться с ним. Он не смог дозвониться до меня по телефону, и последние дни нам уже не звонил таинственный молчун. Видимо, он сдался. Не могла же я ожидать, что он будет целыми вечерами тосковать дома, мечтая обо мне.

– А что за девица? – спросила я.

– Та еще краля… – Стейси пожала плечами. – Я впервые видела ее, – сообщила она. – Вроде бы живет в Эшвилле. Какая-то Джули.

– И как она выглядит? – Я собралась с духом, не особенно желая услышать ответ.

– Да нормально, обычная девица, – ответила Стейси.

Я поняла, что, видимо, Джули симпатичная. Стейси просто не хотелось лишний раз расстраивать меня.

– Она ему действительно нравится? – спросила я.

«Неужели он влюбился в нее?» – со страхом подумала я.

– Понятия не имею. Они общались отдельно, сами по себе. Я даже почти не разговаривала с ней. Вроде как оказала ей холодный прием из уважения к тебе.

– Я должна увидеть его снова! – воскликнула я.

– Тсс! – Стейси глянула в сторону моих родителей.

– Они не могут услышать нас, – успокоила я ее, но понизила голос просто на всякий случай. – Стейси, мне необходимо вернуть его! – Я стиснула руки на коленях. – Как бы мне устроить это?

– Может, придумаешь, как тебе улизнуть из дома? – предложила она. – Если бы ты сообразила, когда именно сможешь выбраться в город на свидание с ним, я передала бы ему через Брайана сообщение. Я уверена, что Крис хочет встретиться с тобой. Ты ему реально нравилась.

Я с грустью заметила, что она употребила прошедшее время. Да, мне обязательно надо придумать, как увидеться с ним!

И тогда я вспомнила о субботнем вечере. О дне грядущего семейного собрания. И о своей ночевке у бабули.

– У меня есть одна идея, – прошептала я, сообщив ей о субботнем вечере. – Моя бабушка обычно рано ложится спать. Около десяти часов. Я смогу ускользнуть от нее так, что она ни о чем не узнает. Может, Крис смог бы заехать за мной, и, если бы твоя мать опять ушла, мы…

Она покачала головой.

– Нет, в субботу день рождения моей сестры. Она приезжает к нам на выходные, и как раз в субботу мы устраиваем для нее праздничную вечеринку.

– Увы, – грустно произнесла я.

– А ты не думала о той жутковатой родниковой сторожке? – спросила она. – Вы могли бы встретиться там. Прекрасное местечко.

О господи, она же права! Я улыбнулась в первый раз с тех пор, как мы сели в машину. Идеальное место.

– Когда мы доберемся до отеля, – тихо сказала я, – я нарисую тебе карту Моррисон-риджа, а ты передашь ее ему, ладно? Ты увидишься с ним до субботы?

– Я увижусь с Брайаном в пятницу, – ответила она, – и он сможет сообщить Крису этот план и передать карту. – Усмехнувшись, она схватила меня за руку и воскликнула: – Здорово придумано! Я так рада, что тебе удастся встретиться с ним! – Тут она склонилась ко мне и прошептала на ухо: – По-моему, Молли, вы с Крисом просто созданы друг для друга, и наш план должен отлично сработать!

47

Концерт устроили на футбольном стадионе, напротив сцены прямо на поле выстроились бесконечные ряды стульев. Мы целую вечность искали наши места и с изумлением обнаружили их где-то всего лишь в тридцатых рядах.

– Даже не верится, что твоему отцу удалось достать такие шикарные билеты! – воскликнула Стейси, когда мы наконец нашли наш ряд. – Настоящий балдеж!

На стадионе толпились люди всех возрастов, принарядившиеся в футболки и куртки с изображениями «Нью Кидс», несмотря на то что вечер выдался жаркий, многие прицепили их значки. Мы терпеливо высидели каких-то «разогревающих» исполнителей и артиста оригинального жанра, но я никак не могла толком сосредоточиться на концерте. В голове прокручивался будущий субботний вечер. А вдруг Брайан не сумеет передать Крису карту? Или вдруг бабуля решит, что именно в этот единственный вечер в году ей хочется бодрствовать до глубокой ночи? Так много обстоятельств могло сорвать наш план, что, пока зрители становились все более раскованными и горластыми в ожидании появления «Нью Кидс», я могла думать лишь об этих возможных неудачах.

Когда же «Нью Кидс» сами вышли на сцену и весь зал начал орать как оглашенный, я почувствовала себя чужой среди них. «Вот так, – подумала я, – наверное, я уже переросла эти игры». Девочки вокруг меня вскочили на стулья и, размахивая руками, визжали, умоляя этих парней взглянуть в их направлении. Я тоже встала на стул – только так я могла что-то увидеть, – но ничего не кричала. Я смотрела, как эти «Нью Кидс» приплясывали на сцене – пятеро парней, на которых последние пару лет моей жизни я едва ли не молилась, теперь казались мне жутко глупыми и какими-то фальшивыми по сравнению с Крисом. Сколько же времени я потратила зря на пустые фантазии.

Однако концерт продолжался, и постепенно я заразилась общим возбуждением. Парни выступали отлично. И великолепно смотрелись. И с потрясающей страстью исполняли свои песни. Мне не хватало тех обожаемых парней, и я изумилась, вдруг осознав, что слезы обожгли мне глаза. Мне показалось, что я смотрю на старых, потерянных мной друзей и не могу придумать, как вернуть их. Мне не хватало того былого обожания. Того безопасного обожания. Познакомившись с Крисом, я как будто переступила незримый порог в другую, более опасную и трудно управляемую жизнь, вступив в иной, потрясающий реальностью мир. Мне хотелось вернуться в ту свою старую жизнь. Где я могла долгими часами с радостью взирать на плакаты «Нью Кидс» и Джонни Деппа, где родители доверяли мне, где папа еще мог ясно видеть и где самым трудным казалось затащить мой велосипед на вершину Адского провала. Я продолжала стоять на стуле, держа за руку возбужденно вопившую Стейси, и немного погодя сама начала вопить вместе с ней.

48

На следующее утро меня разбудили солнечные лучи, льющиеся в окно нашего номера в отеле. На ближайшей к двери кровати еще спала Стейси, накрывшись с головой одеялом, и я полежала немного, позволив волне воспоминаний о прошедшем вечере захлестнуть меня, но внезапно осознала, что очень проголодалась. Встав с кровати, я тихо оделась, чтобы не разбудить Стейси. Я собиралась заглянуть к родителям, узнать, проснулись ли они. Может, стоит сходить вниз и выпить кофе в буфете вестибюля с какими-нибудь маффинами или печеньем? Но сначала надо раздобыть у мамы денег.

Захватив ключ от комнаты, я на цыпочках вышла в коридор. Немного не дойдя до родительского номера, я увидела, как открылась дверь Амалии, и оттуда появился Расселл, застегивающий манжеты своей рубашки. Он резко остановился, заметив меня, и мы обменялись пристальными взглядами. Не знаю, кто из нас испытал большее потрясение.

– Доброе утро, Молли, – наконец спокойно сказал он и прошел к двери своей комнаты, расположенной по соседству с родительской.

– Доброе, – ответила я, смущенно покраснев.

«О господи, – подумала я, – что сказали бы мои родители, если бы узнали, что он был в комнате Амалии, может, целую ночь?» Я постучала в их дверь, а Расселл, быстро открыв ключом дверь своей комнаты, скрылся внутри.

Дверь мне открыла мама, держа в руке одну из черных пластиковых чашечек для кофе, имевшихся в каждом номере отеля.

– Как славно, что ты зашла, – сказала она. – Поможешь мне посадить папу. Расселл, скорее всего, еще спит.

– Привет, солнышко. – Папа улыбнулся мне со своей подушки. – Удалось ли вам двоим уснуть в эту ночь или вы все время обменивались впечатлениями?

– Немного, – призналась я.

Большую часть ночи Стейси трещала о том, как Джо похож на Брайана, а мои мысли метались между волшебством этого концерта и реальностью Криса. Но сейчас я быстро подошла к папиной кровати, а мама встала напротив меня, опустившись рядом с ним на колени, и мы взяли его за предплечья.

– Раз, два, три, – скомандовала мама, и мы одновременно приподняли его и подтянули к положенным в изголовье подушкам.

Мы с мамой отлично освоили процедуру посадки.

– Так гораздо лучше, – с благодарностью произнес папа. Мама сделала кофе и поднесла чашечку к его губам. – А теперь еще лучше, – глотнув кофе, добавил отец.

– Расселл уже проснулся, – заявила я. – Он в своей комнате.

– Откуда ты знаешь? – спросила мама.

– Я видела его в коридоре, – ответила я. – Он выходил из комнаты Амалии.

Я ждала их реакции. Они переглянулись, но выражение их лиц осталось непонятным для меня. Вдруг мой отец рассмеялся.

– Слишком очевидно для рассудительного молчания, – сказал он, и мама улыбнулась.

– По-моему, Молли, ты уже достаточно взрослая, чтобы понять их, – прибавила мама.

– Понять… что? – спросила я.

– Они живут вместе, – сообщил папа. – Мы не говорили тебе, поскольку они не женаты, и мы думали, что это могло бы смутить тебя, но… ты уже больше не ребенок, верно?

– Верно, – согласилась я.

И все-таки меня потрясла эта новость. Не то, что Амалия и Расселл не женаты, и не то, что они принадлежали к разным расам. Меня потрясло то, что вместе жили два человека, которых, мне думалось, я так хорошо знала, а оказалось, что не знала совсем.

– И давно они живут… парой? – спросила я.

– Года полтора? – Папа вопросительно глянул на маму.

– Уже почти два, – уточнила она.

– Два года? – Я не могла поверить этому. – Почему же они до сих пор не поженились?

– Трудновато это для них сейчас, учитывая, что Расселл всецело в моем распоряжении, – заметил папа.

Я попыталась представить жизнь Расселла. Он был постоянно привязан к моему отцу. Как же они с Амалией вообще могли иметь нормальную связь, пока он работал у нас?

Мне вспомнилось недавнее танцевальное занятие, когда Расселл вывез папину коляску на дорогу перед домом. Я запомнила, как Амалия, коснувшись руки Расселла, встретилась с ним взглядом. Мне подумалось, что она пыталась выразить ему беспокойство о моем отце, но, вероятно, они обменялись более личными многозначительными взглядами. И внезапно я испугалась, что они поженятся, и тогда изменится вся наша жизнь. Но ведь Амалия любит моего отца. Они с Расселлом оба любят его.

«А бабуля еще старалась держать Амалию подальше от папы», – подумала я, усмехнувшись про себя.

– Бабуля знает? – спросила я.

– Боже милостивый, нет! – воскликнул папа. – Такого она не вынесла бы.

Мама постучала в дверь смежного номера, который занимал Расселл, и через минуту он вошел в их комнату.

– Как, Грэхем, вы готовы вставать? – исключительно по-деловому спросил он, избегая моего взгляда.

– Молли вас засекла, – сообщил отец.

– Да, думаю, она достаточно сообразительна, – мельком глянув на меня, сказал Расселл, и мне показалось, что он подавил улыбку.

– Все в порядке, – слегка смущенно произнесла я. Представляя вместе его и Амалию, я испытывала слишком странные чувства и предпочла быстро сменить тему: – Хотите, я принесу каких-нибудь маффинов из кафе в вестибюле? – спросила я маму.

– Хорошая мысль, – одобрила она, взяв свою сумочку.

– Мне с черникой, – заказал папа, глядя, как Расселл подкатывает его коляску к кровати, и добавил: – И возьми мне, пожалуйста, две штуки.

Очевидно, папа перестал считать калории.

Выйдя из номера, я направилась в сторону лифта. Подумав об Амалии и Расселле, я с улыбкой покачала головой. «Ни за что бы не догадалась», – подумала я, прикидывая, какие еще тайны скрывает от меня Моррисон-ридж.

49

Сан-Диего

Мы с Эйденом трудились за нашими письменными столами в домашнем кабинете. Он просматривал электронную почту. Сидя напротив него, мне полагалось работать над проектом раздела нажитого совместно имущества для одного клиента. Вместо этого я просматривала одежду для беременных по каталогу одного из сайтов. Сиенна выросла из всех своих одежек, и мне хотелось купить для нее несколько новых нарядов. На самом деле мне очень хотелось заглянуть на страничку с детской одеждой, но я не позволяла себе этого. Пока терпела. Чтоб не сглазить.

Зазвонил наш домашний телефон. Он стоял на столе Эйдена, и муж бросил взгляд на экранчик автоматического определителя номера. Я даже не удосужилась отвести глаз от каталога. Мы давно поговаривали о том, чтобы вообще отключить этот домашний телефон. По нему звонили в основном рекламщики, пытаясь навязать нам те или иные услуги.

– Номер неизвестен, – сообщил Эйден и взял трубку, не дав мне времени посоветовать ему проигнорировать этот звонок.

– Алло? – сказал он, потом глянул через столы на меня. – Да, она дома.

Я встала, взяла трубку и опять села.

– Привет, это Молли, – сказала я.

– Молли, это Дэни.

Мне казалось, что Дэни никогда не звонила мне домой. Я даже не знала, что у нее есть наш номер.

– Привет, Дэни. Что случилось? – спросила я, но тут же со страхом подумала, что уже знаю ответ, и у меня защемило в груди.

– Я подумала, следует сообщить тебе, что Амалия умерла, – сказала она. – Мне не хотелось просто писать об этом по электронной почте.

– Ох, – произнесла я лишенным эмоций голосом, хотя внутри меня бушевала буря чувств. – От заражения, о котором ты писала мне?

– Да. Ее организму просто не удалось справиться с ним. Моя мать услышала об этом в церкви.

– Ох, – опять повторила я. У меня возникло чувство, будто, глядя на себя со стороны, я пытаюсь решить, какую же реакцию мне положено выдать. Отлично осознавая, что за мной наблюдает Эйден.

– Молли? – настороженно напомнила о себе Дэни. – Прощание с ней устроили в одной изостудии Эшвилла. Извини, что я не узнала об этом вовремя, чтобы сообщить тебе.

– Я… на самом деле это не так важно, – промямлила я.

Неужели она думает, что я захотела бы приехать?

– Мне подумалось, что ты захочешь узнать номер Расселла.

– Не могла бы ты просто прислать его мне на почту? – Я почувствовала, что еще немного, и мне станет совсем тошно. – Мне надо уходить, Дэн…

– Погоди немного, не отключайся, – быстро сказала она.

Я ждала, пристально глядя в окно. Со своего компьютерного кресла я видела противоположную сторону нашей улицы с тремя домами в испанском стиле. Один из них давно нуждался в покраске. Я упорно думала об этом, гоня из головы мысли об Амалии и ожидая от Дэни продолжения.

– Вчера вечером мне звонила тетя Нора, – сообщила она. – Ей очень нужно поговорить с тобой. Она просила меня уговорить тебя позвонить ей или позволить ей позвонить тебе. Могу я дать ей твой номер? – спросила она. – Или хотя бы адрес твоей электронной почты?

– Прости. Нет.

Дэни помолчала, и между нами повисла неловкая напряженная тишина. Я уже хотела прервать связь, когда она наконец заговорила вновь.

– Молли, она ведь твоя мать, – с нажимом напомнила она, словно я могла об этом забыть.

– Знаю, – коротко ответила я.

Была бы я более многословной, если бы напротив меня не сидел Эйден? Нет, вряд ли.

– Она любит тебя, – добавила Дэни.

– Мне надо уходить. Спасибо, что дала мне…

– Знаешь что, Молли? – внезапно рявкнула на меня Дэни.

– Что?

– Ты безжалостная дрянь, – продолжила она. – Больше я тебя знать не хочу! Ты меня достала.

Связь прервалась.

Я подумала, что надо бы попрощаться, показав Эйдену, что разговор закончился нормально, но слишком оцепенела, чтобы продолжать притворяться. Положив трубку на стол, я взглянула на мужа.

– Твоя кузина? – спросил он.

Ответить я не смогла. В моей голове теснились образы Амалии, танцующей в гостиной той невольничьей хижины. «Танцуй то, что ты чувствуешь, малышка…» Я уронила голову на руки и, сама не понимая, что делаю, вдруг зарыдала, а Эйден мгновенно подскочил ко мне и обнял за плечи. Я прижалась к нему как к спасителю, и, когда он сказал: «Поделись со мной, Молли. Пожалуйста», – я поняла, что расскажу ему правду. По крайней мере большую ее часть.

50

Моррисон-ридж

Субботним утром за завтраком, не в состоянии проглотить ни кусочка, я задумчиво созерцала тарелки с лежавшими передо мной блинчиками и грейпфрутом. Сегодня вечером состоится семейное собрание, а я еще так и не получила подтверждения от Стейси о том, сможет ли Крис встретиться со мной в лесной сторожке. Мы договорились, что она поговорит с Брайаном, а он поговорит с Крисом и передаст ему карту Моррисон-риджа, однако я пока не знала, каковы результаты этого договора. Пару раз я пыталась позвонить Стейси домой, но никто не подходил к телефону. И я беспокоилась, не забыла ли она о нашем плане. Или еще хуже, что Крис теперь встречается с той, другой девочкой и больше не думает обо мне, а Стейси просто боится сообщить мне об этом.

Расселл успел скормить моему отцу целую гору блинчиков к тому времени, когда я заставила себя съесть две дольки грейпфрута.

– В чем дело, Молли? – спросила мама.

Сама она уже съела два блинчика и теперь пила кофе, держа папину руку, лежавшую на подлокотнике его кресла. Обычно она не сидела рядом с ним за столом, особенно когда его кормил Расселл.

– Ни в чем, – ответила я. – Просто я не голодна.

– Мне хотелось бы сегодня посягнуть на часть твоего времени, – сказал мне папа.

Расселл стер салфеткой каплю сиропа с его подбородка.

– Будем печатать? – спросила я.

– Нет, просто поболтаем. – Папа улыбнулся. – Если хочешь, можем встретиться в родниковом домике.

Его предложение ужасно расстроило меня. Слишком странной и даже роковой казалась мне мысль о встрече с отцом там незадолго до возможной встречи с Крисом.

– Может, лучше где-то поближе? – предложила я.

Мне совсем не хотелось сегодня вести с ним долгие разговоры. Обычно я любила проводить время с отцом, но сегодня мне хотелось побыть наедине с собой. Я сомневалась, что смогу нормально думать о ком-то или о чем-то, учитывая то, что всецело занимало мои мысли.

– Хочешь сама выбрать местечко? – спросил он.

– Может, на закрытой веранде? – предложила я.

Он медленно кивнул, так пристально взглянув на меня, что я, не выдержав, опустила глаза на свою почти нетронутую половинку грейпфрута.

– Отлично, – сказал он. – Днем я собираюсь навестить бабулю, поэтому не поболтать ли нам с тобой прямо с утра? Скажем, через часок? Или у тебя какие-то иные планы на утро?

– Нет, просто хотела почитать, – покачав головой, ответила я.

– Я отвезу тебя к бабушке около семи вечера, – сообщил мне Расселл.

– Ладно. – Я посмотрела на маму. – Можно мне уже выйти?

– Ты даже не попробовала блинчики, – заметила она.

– Я готов спасти ее завтрак, – с улыбкой вызвался папа. – Не пропадать же такой вкуснятине.

* * *

Позже утром Стейси наконец прозвонилась, как раз когда я направлялась на веранду к папе. Подойдя к телефону в кухне и осознав, что звонит Стейси, я вытянула телефонный шнур, чтобы поговорить из коридора, опасаясь, что отец может услышать меня через открытое кухонное окно.

– Это заняло пропасть времени! – запыхавшимся голосом сообщила она. – Но Брайану вчера вечером все-таки удалось увидеться с Крисом, и он готов! Он будет там к десяти вечера.

– О боже, – прошептала я.

– Сама-то ты придешь туда? Точно?

– Абсолютно. Ему передали карту?

– Брайан забросит ее сегодня днем ему домой, – ответила Стейси. – А что ты собираешься надеть? – спросила она и тут же рассмеялась. – Хотя какое это имеет значение. Все равно долго ты в одежде не останешься.

Я промолчала. Все мое тело вдруг зачесалось, словно я покрылась какой-то сыпью.

– С тобой поблизости кто-то есть? – спросила Стейси. – Не можешь, что ли, говорить сейчас?

– Угадала, – ответила я. – Пожалуй, перезвоню тебе завтра.

– Как же мне не терпится услышать всю историю! – воскликнула она и повесила трубку.

Впервые, с тех пор как я отдала аметистовую ладошку отцу, мне захотелось вернуть ее в свой карман.

– Рад видеть твою улыбку, – заметил папа, когда я устроилась на старом белом кресле-качалке рядом с его креслом. – Что происходит?

– Ничего особенного, просто поговорила со Стейси.

– Вы с ней все еще пребываете под впечатлением того концерта?

– Да, – кивнула я. – Потрясающее впечатление.

Хотя мне казалось, что этот концерт остался в далеком прошлом.

Он взглянул на возвышающиеся вдали горы.

– Красивый вид открывается отсюда, – сказал он. – Я рад, что ты предложила посидеть на веранде. Как же давно мне не удавалось просто посидеть здесь, наслаждаясь этим пейзажем. – Он выглядел задумчивым. – Мне следовало чаще предаваться таким простым наслаждениям.

Я тоже посмотрела на наши горы. На мгновение я задумалась, насколько хорошо сейчас он может видеть этот пейзаж, но, говоря откровенно, сегодня я могла думать только о себе, о грядущем вечере и о том, как, открыв дверь сторожки, увижу там Криса. Я не представляла, как мне выдержать целый день до самого вечера.

– О чем ты хотел поговорить со мной? – спросила я.

– Ни о чем особенно важном, – ответил он. – Просто мне захотелось приятно провести время со своей дочерью.

– И вот она я, – испытывая странную неловкость, шутливо произнесла я.

Обычно я чувствовала себя с ним совершенно спокойно, но сегодня боялась, что он как-то догадается о моей затее, будто сможет прочесть тайные мысли по моему лицу.

– С тех самых пор, как мы с тобой поговорили о том дне, когда Амалия принесла тебя нам, я постоянно думаю о нем. Вспоминаю разные подробности. Помню, я испытал настоящее потрясение. Ты можешь представить? Вдруг увидеть маленького, полностью сформированного человека, который появился на свет благодаря тебе, но о существовании которого ты ничего не знал.

– Должно быть, ты испытал странное чувство, – предположила я.

Меня уже перестала волновать вся эта история, и я удивилась, что он продолжает думать о ней.

– Итак, как ты думаешь, кем бы ты хотела стать в будущем? – спросил он.

Этот вопрос прозвучал так безумно неожиданно, я даже подумала, что ослышалась.

– Не поняла, о чем ты? – спросила я.

– Какие надежды питаешь ты на свою будущую жизнь?

Его вопрос вызвал у меня лишь раздражение. Мне хотелось сбежать наверх, в свою комнату, порыться в шкафу и выбрать наряд на вечер. Еще я думала, что, может, мне следовало бы сменить белье на одной из кроватей. И вероятно, еще снять там со стен плакаты «Нью Кидс» и Джонни Деппа.

– Молли, где витают твои мысли? – спросил папа, и я вздохнула.

– А зачем сейчас говорить об этом? – спросила я.

– Просто мне интересно, – сказал он. – Порадуй меня.

Я опять вздохнула. Мысленно уступая, чтобы поскорее покончить с этим. Хотя я давненько не задавалась этим вопросом. Чем же я действительно хочу заниматься? Прошлогодние планы стать энтомологом потеряли для меня свою привлекательность. Мне подумалось, что вполне заманчива работа моей матери, ведь она разбирается в лекарствах, понимает, как они взаимодействуют друг с другом, и я всегда испытывала гордость, видя ее в белой форменной куртке. Но самой увлекательной мне казалась работа отца, ведь он помогает людям лучше понять самих себя.

– Возможно, меня заинтересует работа ролевого психотерапевта, – ответила я.

– Правда?

Я заметила всплеск радости в его глазах.

– Возможно.

– Ты могла бы преуспеть на этом поприще. Твоя чуткая натура в данном случае будет ценным качеством.

Я попыталась представить, как работаю в подобии его кабинета – того, в который он больше не ездил, – помогая девочке, похожей на Дорианну из рекламной записи. Мне удалось представить это. Хотя я не вполне представляла, что могу посоветовать взрослому человеку.

– Может, только с детьми, – добавила я.

– А самой тебе хочется иметь детей? – спросил он.

– Ты имеешь в виду… когда я выйду замуж?

– Разумеется. Сначала свадьба… Уж будь добра, пожалуйста.

– Тогда конечно, – ответила я. – И как минимум пару детей.

– Ты подразумеваешь, – с улыбкой произнес он, – что тебе не хочется растрачивать всю свою любовь на единственного ребенка?

– Именно так, – сухо отозвалась я.

– Да, представляю, тебе порой приходилось трудновато, – задумчиво произнес он и, улыбнувшись, добавил: – Мне нравится думать, что я буду продолжать жить благодаря тебе и твоим детям.

«О чем это он?» – в недоумении подумала я. Его слова показались мне довольно странными.

– А ты думаешь, что будешь жить здесь, когда вырастешь? В Моррисон-ридже?

Я попыталась разглядеть время на его часах, но их циферблат был развернут под неудачным для меня углом.

– Я всегда буду жить здесь, – ответила я, просто не в силах представить себе жизни ни в каком другом месте.

– Где тебе хотелось бы построить свой дом?

– Может быть, где-нибудь за домом бабули. – Я представила себе тот густой лес на северном краю Риджа.

– То есть тебе хотелось бы жить как можно дальше от дома, – с хитрой улыбкой заметил папа, – но формально оставаться в пределах владений Моррисон-риджа.

– Угадал, – с такой же улыбкой ответила я.

Мне хотелось спросить его, не пора ли нам закончить разговор. Я опять подумала о замене простыней. Мама, правда, может заподозрить что-то, если узнает, что я поменяла их. Уж лучше оставить все как есть. Вряд ли Криса заинтересует чистота белья.

– Я просто хотел напомнить, что горжусь тобой, Молли. – Голос папы вернул мои мысли на нашу веранду.

Множество раз он уже говорил мне, что гордится мной, но задуманный мной постыдный план заставил меня удивиться, почему папа вдруг сейчас упомянул об этом.

– Зачем? – спросила я.

– Ну, я всегда гордился тем, какой ты стала замечательной девочкой, гордился твоими успехами в школе и тем, как терпеливо ты помогала мне печатать мои произведения, и… во всем остальном. Но я понимаю, каким трудным стало для тебя это лето. Все твои подруги разъехались, а потом мы еще приняли крутые меры по поводу ограничения твоих встреч со Стейси. Вдобавок запретили встречаться с Крисом, а он ведь тебе очень понравился, и ты думала, что он «тот самый, единственный», но в будущем у тебя будет много других парней. Таких парней, которые лучше подойдут тебе.

– Ты ведь совсем не знаешь его, – возразила я. – Как же ты можешь говорить, что он не подходил мне? – Мне не хотелось спорить с ним – правда, не хотелось, – но эти слова вырвались у меня прежде, чем я успела одуматься.

– Я знаю, сколько ему лет, и пока это все, что мне нужно знать о нем, – ответил папа.

– Но это же до смешного неубедительно, – сказала я. – Ты ведь тоже на три года старше мамы.

– И если бы мне было семнадцать, а ей – четырнадцать, мы тоже не подошли бы друг другу. Мы узнали друг друга, только став значительно старше.

– К тому же ты был на девять лет старше Амалии, – попыталась выдвинуть я очередной аргумент.

– Тогда мы оба уже были взрослыми, – возразил он.

– Ты мог хотя бы дать ему шанс! – воскликнула я. – Не его вина в том, что ему всего семнадцать лет.

– Молли, мы же уже решили этот вопрос, – строго произнес он.

– Нет, это вы решили его, – резко бросила я. – У меня даже не спросили, что думаю лично я. Мне просто пришлось согласиться с тем, что говорите вы.

– В данном случае да. Пришлось. Придется.

– По-моему, это ужасно несправедливо, – вставая, заявила я.

Он поднял на меня свои большие глаза. В них отражалось небо, и я впервые заметила такую потрясающую синеву.

– Я понимаю, что сейчас ты так думаешь, – заметил он, – однако…

– Ты сам всегда говорил: «Ах, Молли, скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь», – и твердил, как ты восхищаешься и гордишься мной, и все такое прочее, но ты не доверяешь мне, – запальчиво произнесла я. – Однако если ты так восхищаешься мной, то почему же не доверяешь мне самой разобраться в том, что подходит мне?

– Потому что тебе всего четырнадцать.

– Это жалкая отговорка! – Я шагнула к двери. – Мне больше нечего сказать.

– Молли! – окликнул он меня. – Погоди.

Я остановилась. Застыла на полпути. Зажмурила глаза.

– Я знаю, солнышко, что тебе это непонятно, – мягко произнес он. – Я тоже не мог понять этого в твоем возрасте. Но ты поймешь. Вот станешь постарше и поймешь. – Он немного помедлил и добавил: – Это лучшее, что я могу пока сделать.

– Теперь я могу уйти? – спросила я, взглянув на него.

В напряженном молчании я стояла там, пристально глядя на него и дожидаясь, когда он отпустит меня. Любой другой ребенок моего возраста мог бы просто уйти, но я не могла, казалось, сделать даже очередного шага в сторону двери.

– К разговору о твоих будущих детях… – наконец тихо сказал папа.

– Разве мы не закончили его?

– Не лишай себя удовольствия почаще обнимать их, – сказал он. – На тот случай, если когда-нибудь не сможешь.

Я поняла, что ему хочется, чтобы прямо сейчас я обняла его. Да, поняла, но не могла пока подавить раздражение и смириться. Пройдя мимо него, я отправилась на поиски Расселла, собираясь сообщить ему, что наш разговор на веранде закончился.

51

В тот вечер за обеденным столом мама пристально посмотрела на меня, и я испугалась, не собирается ли она сказать мне, что я уже достаточно взрослая и могу участвовать в сегодняшнем семейном собрании. Мне и самой не хотелось присутствовать при тех неизменно скучных разговорах, которые велись на их собраниях, и я особенно радовалась своему сегодняшнему отсутствию дома. Я уже приготовила аргумент в пользу того, что бабуля нуждается в моей компании, поскольку не придет к нам. Вероятно, бабуле уже давно осточертели все эти разговоры о земле. И если она, как обычно, уснет около десяти часов, то наш тайный план отлично сработает, хотя, признаться, мысль о прогулке по темной дороге от дома бабули до леса слегка тревожила меня. Впрочем, ради встречи с Крисом стоило рискнуть.

Мама сегодня приготовила все самые любимые папины блюда: мясной рулет с картофельным пюре и подливкой. Казалось, правда, что сегодня его интересовала только еда. Расселл не взял себе даже тарелки. Все за столом были загадочно молчаливы, и я не знала, огорчен ли еще папа тем, как я вела себя на веранде, или даже злюсь ли я еще на него. С жутким страхом я думала, что мама, и папа, и Расселл постоянно наблюдают за мной, хотя не понимала, как это им удается. Я буквально чувствовала на себе их взгляды, но когда вдруг смотрела на кого-то из них, то выяснялось, что никто вроде бы не обращает на меня ни малейшего внимания. Мама больше вообще не смотрела в мою сторону. Не поднимая глаз от своей тарелки, она вяло трогала вилкой мясной рулет, но так и не съела ни кусочка. Папа, уже почти доевший свою порцию рулета, попросил Расселла добавить ему пюре. Потом он взглянул на маму.

– Ты ничего не ешь, – заметил он.

Когда она повернулась к нему, я поняла, что она пыталась улыбнуться, но в глазах ее блестели слезы. Что-то произошло?

– У меня нет аппетита, – ответила она, подвигая свою тарелку в его сторону. – Хочешь еще добавки?

– Нет, милая, – покачав головой, отказался папа. – Хотя все замечательно вкусно. Расселл, тебе тоже стоит оценить эту вкуснятину.

– Позже, – ответил он.

– Сделай мне одолжение, ободряюще пожми за меня руку моей взгрустнувшей жены, – попросил его папа.

Расселл и мама обменялись удивленными взглядами, но Расселл послушно наклонился над столом и накрыл своей ладонью руку моей матери.

Папа напряженно взглянул на нее.

– Ты сильнее, чем думаешь, – внушительно произнес он.

Повернув руку и действительно обменявшись рукопожатием с Расселлом, мама улыбнулась отцу, хотя ее слезы так и не исчезли.

– Я постараюсь запомнить это, – ответила она.

Если бы это был любой другой вечер, я обязательно спросила бы: «Что случилось?» До сегодняшнего вечера я осознавала, что грядущее собрание означает какие-то перемены. Неужели они собирались уступить дяде Тревору и все-таки продать ему нашу долю земли? Не потому ли бабуля не захотела прийти сюда? Сегодня вечером у меня не хватит терпения вести такого рода разговор. Я могла думать только об одном: о Крисе. Именно поэтому и мой кусок мясного рулета остался почти нетронутым.

Отпустив мамину руку, Расселл встал, чтобы убрать со стола папину тарелку. Я тоже встала.

– Мне надо собраться перед поездкой к бабуле, – сказала я.

У меня появилось ощущение, будто я выпила крепкий кофе, как в тот единственный раз в жизни, которого мне вполне хватило. Тогда у меня возникло такое чувство, будто внутри меня носятся бешеные белки.

– Обнимешь? – посмотрев на меня, спросил папа.

Немного подумав, я все-таки наклонилась и приобняла его. Моя обида еще не прошла.

– Щедрее, – попросил он, и я со вздохом уступила ему. Обхватив его за плечи, я прижалась щекой к его виску. – Ты так красива, – тихо произнес папа, и у меня помимо воли защипало глаза.

Выпрямившись, я заметила, что мать отвернулась от нас. Она так сосредоточенно смотрела в окно, что я заинтересованно проследила за ее взглядом, но увидела только обычные деревья да горы вдалеке.

– Пока, – сказала я всем троим, направляясь к двери в коридор. Никто не сказал ни слова в ответ.

52

Сан-Диего

Эйден обращался со мной как с тяжелобольной, впрочем, именно такой я себя и чувствовала. Он приготовил мне чай, заботливо накрыл плечи шалью, и мы сели рядышком в угловой части нашего дивана. Положив голову ему на плечо, я начала рассказывать все то, что следовало открыть давным-давно.

– Та подруга семьи, помнишь, я говорила тебе о ней? – спросила я. – Она еще сломала ногу?

Он нерешительно помедлил, и я поняла, что он толком не помнит тот разговор.

– И что с ней? – неуверенно спросил он.

– На самом деле она не просто подруга, – продолжила я. – Она была… – Я откинула голову назад, чтобы видеть его. Его милые и такие любящие глаза за стеклами очков. – Она была моей биологической матерью.

Я почувствовала, как напряглось его тело.

– Что… ты… такое… говоришь? – в замедленном темпе произнес Эйден. Попытавшись распознать скрытую в его голосе досаду, я смогла уловить только недоумение.

– Я не рассказала тебе правды о своем детстве, – призналась я, – в Моррисон-ридже. Скрывала свое прошлое, потому что… боялась.

– Чего боялась? – Нет, ни малейшего раздражения, по-моему. Пока.

– Ты же знаешь, что до нашего знакомства я уже была помолвлена, верно?

– М-да, вроде знал, но подробностей уже не помню, – ответил Эйден. – По-моему, ты упоминала какого-то Джордана? – Он задумчиво нахмурился, и я отвернулась, чтобы не видеть его лица.

– Да, я рассказала Джордану о своей семье, – призналась я. – За два месяца до назначенной свадьбы, и он отменил ее. Мой рассказ вызвал у него такое сильное… сильное отвращение, что я решила никогда не рассказывать тебе правды. И я не видела никаких разумных причин для столь опасной откровенности.

«Прости, Молли, – сказал мне тогда Джордан. – Но это уже слишком».

– А что же вызвало его отвращение? – спросил Эйден.

– Он сказал, что я сдвинулась на семейной почве и ему не хочется такой семьи, – ответила я. – Может, тогда я действительно психовала, но теперь все это уже в прошлом. По крайней мере, я думала, что в прошлом. Однако сейчас…

– Молли, – прервал он меня, – пожалуйста, не могла бы ты начать с самого начала? Мне непонятно, о чем ты толкуешь, и, честно говоря, пока ты пугаешь меня.

Я глубоко вздохнула.

– Я говорила тебе, что моя мать умерла, – сказала я, – но это ложь. В общем, для меня она умерла, но на самом деле она еще жива.

– По-моему, твоя кузина только что сообщила тебе о ее смерти?

– О смерти моей биологической матери.

И я поведала ему о связи моего отца с Амалией, о том, как она исчезла, едва поняла, что беременна мной. И о том, как она появилась на нашем крыльце в сопровождении социального работника, и о том, как Нора удочерила меня.

– Мой отец устроил все так, чтобы она могла жить в нашем поместье, – продолжила я, – поэтому я могла общаться с ней. Я жила с отцом и Норой – моей приемной матерью. И Амалия тоже жила поблизости.

– Молли… – в полнейшем недоумении произнес Эйден. – Почему же ты не рассказала мне об этом? Учитывая все, через что нам пришлось пройти с этим удочерением, и имевшийся у тебя опыт, я просто не понимаю…

– Я понимаю тебя, – согласилась я. – Конечно, логично…

– А какие у вас в семье сложились отношения? По-моему, получается, что ты жила в условиях максимально открытого удочерения. Не потому ли тебя так беспокоило открытое удочерение с Сиенной?

– Скорее всего, именно поэтому, – ответила я. – Понимаешь, я любила их обеих… хотя теперь не люблю ни одну из них.

Высказав это сомнительное признание, я опять почувствовала тошнотворный позыв и зажмурилась. Я больше не понимала, какие чувства испытываю к обитателям Моррисон-риджа.

– Однако Амалия проявляла больше сердечности, – добавила я. – С ней было проще общаться, и я всегда прибегала к ней, когда сердилась на Нору. Да, ты прав. Я боялась того, что наш ребенок будет больше привязан к своей биологической матери, чем ко мне. Правда, не думаю, что я реально осознавала этот страх. Я просто знала, что не хочу делиться нашим ребенком. Хотя теперь, узнав Сиенну, я уже не так беспокоюсь об этом.

– Почему ты сказала мне, что твоя мать – та, приемная мать, Нора – умерла?

– Так было проще всего объяснить, почему я не общаюсь с ней.

– А почему же ты не общаешься с ней?

– О… – Я помедлила, думая, как увильнуть от прямого ответа. – Просто… из-за ее равнодушия.

Нора любила меня; в этом я уверена, однако любила ли она лично меня или любила во мне дочь Грэхема? Этого я не знала. Я никогда не забуду тот день, когда мы с папой и Расселлом вернулись домой после книжного тура. Как она пробежала мимо меня, словно я была невидимкой, спеша увидеть отца.

– После смерти папы все изменилось, – добавила я. – Начнем с того, что мои родственники выставили Амалию из Моррисон-риджа, и Нора даже не пыталась остановить их.

– Боже мой! – воскликнул он. – Неужели их так мало волновали твои интересы? Может, Нора ревновала тебя к ней?

– Да, наверное. К тому времени я уже ненавидела Нору, и…

– Почему ты ненавидела ее?

Я попыталась придумать правдоподобную причину.

– Просто она стала совершенно равнодушной, холодной и неприветливой, – солгала я. – И я сказала ей, что хочу жить с Амалией, а Нора заявила, что будет отстаивать свои права на меня. Что, когда мне было два года, Амалию обвинили в недостаточной заботе о нуждах ребенка, и что никакой суд не в состоянии забрать меня от Норы и позволить мне жить с Амалией.

– Боже мой, – повторил Эйден. – Мне жаль, малыш, что тебе выпали такие трудные времена. То есть тебя лишили возможности общаться с Амалией?

Я сама лишила себя такой возможности. Но можно ли объяснить это Эйдену, не раскрывая всей правды? Я начинала запутываться в собственной истории.

– Я рассердилась и на нее, – просто сказала я. – В той адской для меня ситуации я жутко разозлилась на всех, и мне хотелось порвать все родственные связи.

Я ненавидела воспоминания о том периоде моей жизни. После смерти отца я была еще слишком юной, чтобы действительно сбежать оттуда – да и куда бы я сбежала? – поэтому я совершила этот побег мысленно, только в мыслях я могла уединиться со своей исключительно мучительной болью, вспоминая умершего отца. Он стал моей жизнью. Этому человеку я могла рассказать обо всем на свете. И я знала, что этот человек безоговорочно любил меня. Остаток того ужасного лета я провела, запершись в своей комнате, отказываясь разговаривать с кем бы то ни было.

– Так как моя кузина Дэни опять уезжала в школу-интернат имени Вирджинии Дэйр, то я тоже сказала Норе, что хочу учиться там, – продолжила я. – Только так я могла уехать из Риджа. Она согласилась. Вероятно, после смерти отца она даже радовалась, что избавится от меня, – добавила я, поморщившись. Я сомневалась, что это правда. – Дэни иногда уезжала из интерната домой, по выходным или на каникулы, – продолжила я, – но я с тех пор почти никогда не возвращалась в Моррисон-ридж. Проводила выходные и каникулы со своими школьными подругами в их семьях, и Нора ни разу не воспротивилась моим планам держаться подальше от дома, хотя Амалия иногда звонила мне в школу и умоляла прийти повидаться с ней. Папа оставил деньги, которые я унаследовала в восемнадцать лет, и, окончив школу, мы с моей подругой сразу перебрались сюда, в Сан-Диего. Ну а конец этой истории ты уже знаешь. Я поступила в университет. Потом встреча с Джорданом. Помолвка. Разрыв помолвки. И наконец, встреча с тобой, лучшее, что когда-либо случалось в моей…

– Молли, – перебил меня он, – и все-таки я не понимаю… Пусть Нора была равнодушна. Но почему ты не попыталась выяснить с ней отношения? И со своей биологической матерью тоже? Это совсем не похоже на тебя, малыш. Мне так и непонятно, почему ты вот так просто вычеркнула из своей жизни всех своих родственников.

Я заплакала. Естественно, он не может этого понять. Я предоставила ему туманную, сокращенную версию моего детства, и получился полный бред.

– Наверное, есть что-то еще? – спросил он. – О чем тебе не хочется говорить мне. Может, с тобой там плохо обращались? Я прав?

Я отрицательно покачала головой.

– Я боюсь того, как ты воспримешь всю правду, – призналась я.

– Молли… я люблю тебя. Неужели ты думаешь, что я смогу бросить тебя? Я никогда и ничем не обижу тебя.

Я слегка отодвинулась, чтобы лучше видеть его лицо. Я подняла на диван ноги, согнув их в коленях, и обхватила руками, поплотнее запахнувшись в шаль и свернувшись наподобие ежика. Эйден пристально наблюдал за мной, и я поняла, что должна довериться ему. Если я сейчас не скажу ему правды, то между нами встанет прошлое, и эта стена лжи погубит нашу жизнь.

Высвободив из-под шали одну руку, я дотянулась до его руки. Она лежала у него на коленях. А сам он продолжал озабоченно смотреть на меня. И вот, глядя в его добрые глаза, я собралась с духом.

– Нора убила моего отца, – просто сказала я и умолкла, сознавая, что это последняя подробность, и больше я пока не в силах ничего объяснять.

53

Моррисон-ридж

В тот вечер, когда я собиралась встретиться с Крисом, Расселл отвез меня к бабуле около семи часов. Я порадовалась тому, что мы уехали до того, как родственники начали приходить на собрание. В тот вечер мне не хотелось никаких светских бесед. В машине мы с Расселлом не проронили ни слова, и я даже испугалась, что он догадался о моей затее. Да, сегодня я панически боялась любых осложнений. На самом деле он никак не мог ничего узнать, однако я невольно ждала каких-то нотаций, но так и не дождалась, с облегчением увидев, что мы уже свернули на бабушкину круговую подъездную дорогу.

– Утром я заеду за тобой, – сказал он, когда я открыла дверцу машины.

– Спасибо, я могу и прогуляться. – И я спрыгнула на землю и, захватив с пола салона свой рюкзак и захлопнув дверцу, направилась по дорожке к дому. – Бабуля? – позвала я, едва войдя в незапертую входную дверь.

В доме царила такая тишина и спокойствие, что было слышно, как тикают часы на каминной полке под рогатой головой оленя. Подумав, что бабушка вышла в сад, я направилась по коридору к задней двери, но, проходя мимо библиотеки, увидела, что она сидит там. Бабуля сидела около окна в вольтеровском кресле, с открытой книгой на коленях.

– Бабуля? – повторила я, входя в комнату, и она медленно повернула голову в мою сторону.

– Привет, дорогая, – откликнулась она.

Наклонившись, я чмокнула ее в щеку. Судя по запаху, исходящему от ее волос, она не мыла их несколько дней. Вместо обычного кудрявого беспорядка пряди волос вяло свисали по ее щекам.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – поинтересовалась я.

– Устала, – сказала она, откинув назад голову так, что взгляды наших голубых глаз наконец встретились. – Просто в последнее время я стала быстро уставать.

Я едва услышала ее ответ на мой вопрос. Мои мысли были далеко от этой библиотеки.

– Хочешь, посмотрим кино? – предложила я.

До семи оставалась пара минут. Если мы посмотрим двухчасовой фильм, то около половины десятого я смогу сделать вид, что иду спать, и, возможно, вдохновлю ее тоже лечь пораньше. Тогда к десяти часам я спокойно выйду из дома. Такой вариант будет идеальным.

– Кто-нибудь уже пришел к вам? – спросила бабуля, словно не услышала моего предложения насчет кино.

– Пока нет. – Я устроилась на другом удобном кресле в библиотеке и прижала рюкзак к груди, где все те же бешеные белки продолжали метаться, щекоча ребра.

– Ты слышала мое предложение насчет кино? – спросила я. – Хочешь посмотреть что-нибудь?

Она продолжала молча смотреть в книгу, точно не слышала меня.

– Или тебе хочется просто почитать? – добавила я с нарастающим разочарованием.

– Полагаю, лучше посмотрим кино, – после долгой паузы ответила она. – Выбери сама что хочешь. Мне все равно, что мы будем смотреть.

Как и мне на самом деле. Я порадовалась, однако, что она приняла такое решение, и отправилась искать фильм подлиннее, часа на два или около того.

* * *

Сидя на диване, мы смотрели «В случае убийства набирайте «М», или, вернее, кино шло на экране телевизора, но я смотрела в основном на каминные часы, представляя свое бегство из дома бабули. Собственные мысли совершенно поглотили меня, и я не сразу заметила, что застывший взгляд бабушки устремлен куда-то вдаль, а вовсе не на экран. Сегодня вечером она явно чем-то расстроена, вероятнее всего, из-за дяди Тревора и этого семейного собрания, и я понимала, что мне следовало бы спросить, о чем она думает. «Разговори ее», – мог бы сказать папа. Но сегодня вечером все мои помыслы и душевные силы сосредоточились лишь на будущей встрече с Крисом.

С начала фильма прошло всего полчаса, когда бабуля вдруг повернулась и посмотрела на меня.

– Молли, я так устала сегодня, – сказала она. – Ты не возражаешь, если я пойду спать? Мне не хочется оставлять тебя в одиночестве, но…

– Конечно, конечно, ложись, – поспешно согласилась я, удивляясь, как мне повезло. – Со мной все будет в порядке. Я просто досмотрю кино, а потом почитаю немного в постели.

– Спасибо, дорогая. – Взявшись за подлокотник дивана, она с трудом поднялась на ноги и осторожно сделала пару шагов. Сегодня вечером она выглядела на тысячу лет.

Услышав, как со скрипом закрылась дверь ее спальни, я напряженно выпрямилась и с нетерпением принялась дожидаться окончания фильма. Последние полчаса, казалось, тянулись целую вечность. Едва завидев конечные титры, я выключила телевизор, прошлась по дому до бабулиной спальни и приложила ухо к двери, надеясь услышать ее легкое похрапывание. Но совершенно безошибочно услышала приглушенное рыдание. Я замерла, не зная, как поступить. Мне следовало постучаться к ней. Следовало посидеть возле ее кровати и утешить ее. Но она ведь ушла спать, то есть, очевидно, хотела побыть в одиночестве. Я убеждала себя в этом, возвращаясь в гостевую комнату. В этой гостевой комнате я проторчала до четверти десятого, неподвижно просидела в полной темноте с рюкзаком на плече, жалея, что не могу зажать в руке аметистовую ладошку. Потом я встала и, опять пройдя до спальни бабушки, приложила ухо к ее двери. На сей раз все было тихо.

Чтобы случайно не разбудить бабулю, я вышла из дома через заднюю дверь. В темноте добравшись до обходной дороги, я включила фонарик и со всей возможной скоростью направилась в сторону лесного домика. Миновала аллею, ведущую к дому Амалии. Из леса доносились жутковатые и душераздирающие звуки, прорезавшие стрекот цикад. Наверняка этой ночью кто-то станет жертвой убийства. Я испуганно вздрогнула.

Наконец я достигла поворота. К концу лета тропинка совсем заросла побегами плюща и сорными травами, но я еще смогла различить ее среди прочего лесного покрова и, быстро пройдя по ней, вскоре увидела свет, горевший в окнах.

О господи! Он уже там! Наш план действительно сработал!

Я сняла очки и спрятала их во внешний карман рюкзака. Потом, собравшись с духом, я открыла дверь и увидела Криса, он стоял посреди комнаты и с усмешкой смотрел на меня.

– Ты все-таки удрала, – радостно констатировал он. – А то я уже начал волноваться.

Неожиданно я почувствовала смущение – совсем легкое, – но он подошел ко мне, снял у меня со спины рюкзак и тихо опустил его на пол. Потом он обвил меня руками, просто обнял. Я испытала приятнейшее ощущение. Более приятное, чем если бы он сразу принялся целовать меня, хотя именно так я и представляла момент нашей встречи. Но она оказалась лучше. Намного лучше. К тому же он волновался обо мне, а не просто о том, как бы заняться со мной сексом.

– Я понял, что ты определенно питаешь слабость к «Нью Кидс» и Джонни Деппу, – сказал он, и я смущенно уткнулась головой в его плечо. Так и знала, что мне следовало до его прихода убрать эти плакаты.

– Они остались с прошлого года, – небрежно заметила я. Невинная ложь. Они действительно прошлогодние, но только этим летом, в конце июня, я перенесла их из своей спальни сюда.

– Ничего особенного, – заметил он, переместив руки на мою талию. – У каждого из нас сохранились детские сувениры.

– А у тебя что сохранилось? – спросила я, чувствуя, как его нос щекочет мне шею. – Я имею в виду, какие-то сувениры из твоего детства.

Мне надо было немного поболтать. Пока мне совсем не хотелось, чтобы он опять возбуждал меня своими прикосновениями.

Он отстранился от меня, усмехнулся, и на его щеках тут же появились две насмешливые ямочки.

– Ты что, боишься? – спросил он.

– Нет. – Как же мне хотелось сейчас сжать свою спасительную аметистовую ладошку! – Мне правда интересно, что сохранилось у тебя с детских лет, – попытавшись усмехнуться в ответ, ответила я.

– В основном памятные мелочи «Звездных войн». – Он притянул меня к себе, его ладони прижались к моей спине.

Его легкие поцелуи коснулись моих губ. Совсем легкие, породившие во мне трепетный отклик. Мне уже захотелось более страстной ласки.

– Игрушечные фигурки разных персонажей, – добавил он, – и прочее в таком роде.

Я одобрительно хмыкнула, давая понять, что услышала его. На сем закончился наш разговор о детстве. Он продолжал целовать меня более основательно. Так же замечательно, как последний раз в доме Стейси. Целоваться он умел потрясающе. Хотя, конечно, сравнивать его мне пока было не с кем.

Немного погодя он начал снимать с меня майку, но я остановила его.

– Надо погасить свет, – отойдя от него, сказала я и выключила торшер. – Снаружи нас могут увидеть.

– Кому придет в голову забрести сюда ночью?

В темноте он подвел меня к кровати. Мы легли на тонкое коричневое покрывало, и он снова принялся целовать меня. Потом вновь начал стаскивать с меня майку, и на сей раз я не сопротивлялась, лишь рассмеялась, когда вырез зацепился за мое ухо. Расстегнув бюстгальтер, он едва коснулся моих грудей и сразу стащил с меня шорты. Раздев меня до трусиков, он взял мою руку и положил ее на застежку своих джинсов. Я расстегнула пуговицу, но не смогла справиться с молнией, у меня так тряслись руки, что ему пришлось помочь мне. Потом он сбросил свои джинсы и плавки – о боже, мне не верилось, что все произошло так быстро! Совершенно неожиданно он уже лежал рядом со мной совсем обнаженный. Опять взяв мою руку, он накрыл моей ладонью свой пенис. Размер оказался больше, чем я ожидала. В сто раз больше, чем гигиенический тампон. Он же просто не влезет в меня. Я не знала толком, что мне делать с его хозяйством, но Крис показал мне, как надо массировать его, и я вдруг осознала, что под моими пальцами он становится все более объемным и твердым.

– Ты сводишь меня с ума, – прошептал Крис мне на ухо.

Его рука проскользнула под мои трусики и пальцы начали возбуждать меня, однако я слишком боялась, чтобы дать волю чувствам.

– Крис? – прошептала я.

– Что? – с трудом выдавил он, уже совсем задыхаясь.

– Не знаю… по-моему, я слишком маленькая, а ты слишком большой, – в невероятном смущении пробормотала я, радуясь, что выключила свет.

Он рассмеялся, и его палец проскользнул в меня.

– Ты совсем не маленькая, – ответил он. – Такого просто не бывает. Тебе лишь может быть сейчас немного больно, потому что так и бывает в первый раз, но в следующий раз будет уже лучше. И ты вполне готова.

Он опустился на колени рядом со мной и стащил с меня трусики, потом развел мне ноги и опустился между ними.

– Я постараюсь входить как можно медленнее, ладно? – успокаивающе произнес он.

– А где же «Троджан»! – воскликнула я.

– Ах да. Черт. Прости.

Он свесился с кровати и нащупал в темноте свои джинсы. Я услышала, как он разорвал упаковку. Потом он опять опустился на меня, и я почувствовала, как он проталкивается в меня, и мне действительно стало больно. У меня вырвался болезненный крик, и я схватилась за его плечи, впившись в них ногтями. Дело трех секунд. Только и всего. Он рухнул на меня, и я сразу вспомнила слова Стейси: «Первый раз было отвратительно». Но, даже зная ее опыт, я ожидала чего-то более впечатляющего. К тому же Крис больше не упоминал, что любит меня. Едва ли такой сомнительный опыт стоил всего нашего обмана.

Крис скатился с меня, опять свесился с кровати, и я услышала, как он роется в своей одежде. Потом он зажег спичку, и пламя выхватило из темноты его серо-голубые глаза, когда он поднес ее к сигарете.

– Посткоитальный кайф, – изрек он, протягивая мне косячок.

– Что это значит? – спросила я. – Пост… как ты сказал?

– Это означает «после соития», короче, после секса. – Он забрал у меня косячок и, глубоко затянувшись, глухо произнес: – Как здорово, что у тебя тут есть такое местечко. Мы могли бы устраивать здесь клевые вечеринки.

– В общем… это, пожалуй, не особенно хорошая идея.

Я представила себе его друзей, паркующихся перед въездом в Ридж. Прохаживающихся по кольцевой дороге. Мои родственники могут проехать мимо и догадаться, что здесь происходит что-то странное.

– Мы будем вести себя осторожно, – возразил он, подержав косячок в моих губах, пока я затягивалась. – Тебе даже необязательно самой приходить сюда, если не хочешь. Тогда у тебя не будет никаких неприятностей.

О чем это он говорит? Я выпустила дым.

– Что значит, я могу не приходить сюда?

– Ну, типа, если я приведу компанию, а тебе не захочется, чтобы тебя застукали вместе с нами.

Должно быть, я неверно поняла его.

– Это же моя сторожка, – заметила я. – И если собирается какая-то компания, то мне тоже следует быть здесь.

Он сделал глубокую затяжку, помедлил и выдохнул дым.

– Послушай, Молли, – небрежно произнес он. – Ты же понимаешь, что у нас все получается хорошо, когда мы вдвоем. Или когда мы вместе со Стейси и Брайаном. Но ты и Стейси не сойдетесь с нашими друзьями. То есть ты мне нравишься, и, по-моему, ты классная девчонка, и все такое, но большинство людей, с которыми я тусуюсь, гораздо старше тебя.

Я едва не задохнулась от страшного замешательства. Мне вдруг стало понятно, что я уже что-то потеряла. Потеряла то, что на самом деле даже и не имела.

– Я думала… – Мои губы плотно сжались. Не хватало еще сейчас разреветься. – Ты говорил, что любишь меня.

– Ну да, – рассмеявшись, ответил он. – Люблю как подружку.

Я села на кровати и скрестила руки, прикрывая грудь, хотя понимала, что в темноте он меня не видит.

– Ты просто захотел заняться со мной сексом, – сказала я. – Неужели это ничего не значит для тебя? Ты занимаешься сексом со всеми своими подружками?

– О, какой балдеж, – саркастически произнес он. – Уж не превращаешься ли ты в плаксу?

Он приподнялся, сел на край кровати спиной ко мне и спустил ноги на пол. Его пальцы сдавили сигарету.

– Только не надо навязывать мне свои эмоции, ладно? – добавил он, и я услышала, как он взял свои джинсы. – Как раз это я имел в виду, говоря о взрослой тусовке. О взрослых девушках. Они не психуют из-за легких интрижек.

– Я вовсе не психую! – заявила я, хотя сознавала, что мой голос предательски дрожит.

– А как же ты называешь свою истерику? – Он натянул джинсы и, встав, чтобы застегнуть молнию, небрежно произнес: – Мне пора уходить. – И я услышала, как он шарит по полу в поисках футболки.

Мне отчаянно хотелось удержать его. Хотелось начать наш разговор сначала, вычеркнув из памяти Криса то, что так внезапно и резко охладило его интерес ко мне.

– Пожалуйста, объясни, – взмолилась я, – что такого ужасного я сказала? Я не…

– Брайан говорил мне, что я ошибся, связавшись с тобой, – сказал он, надев футболку. – И теперь я вижу, что он был прав.

Я покрепче обхватила себя руками. «Не уходи! – хотелось крикнуть мне. – Ты не ошибся во мне! Я могу стать такой, какой ты захочешь! Ты можешь развлекаться в лесной сторожке. Делай все, что хочешь. Пожалуйста, только не уходи!»

Но он ушел. Выскочил, не вымолвив больше ни слова.

Я сидела одна в темноте, судорожно дрожа. И чувствовала себя так ужасно, что, казалось, стоит мне попытаться встать с постели, как меня тут же вырвет. Мое тело мучительно горело, так же как и сердце. Мной просто попользовались. И теперь я осталась грязной и опозоренной дурочкой.

И самое ужасное, я чувствовала себя заброшенной, точно маленькая грязная девчонка, забытая в холодном каменном доме. В свои четырнадцать лет я чувствовала себя четырехлетней малышкой. Мне не хотелось возвращаться к бабуле. Хотелось быть с родителями, теми людьми, которые, я не сомневалась, любили меня. И будут любить, что бы ни случилось. Никогда в жизни я еще так отчаянно не нуждалась именно в них.

Я медленно оделась в темноте, тихо проливая слезы. Мои приглушенные всхлипы, казалось, множились, отражаясь от сложенных из булыжника стен. Я представляла собой жалкое зрелище. Да, я была жалкой. Неуверенно выйдя из сторожки, я отыскала тропинку, ведущую к обходной дороге, луч моего фонарика выхватывал из темноты стволы деревьев.

Продолжая тихо скулить, я свернула на нашу дорожку. Собрание, должно быть, давно закончилось, подумала я, и родители уже в постели. Отлично. Хорошо. Мне не хотелось видеть их; если они увидят мое лицо, то мне придется давать слишком трудные объяснения. Мне просто хотелось оказаться в непосредственной близости к ним, только и всего. Хотелось ощутить себя за надежными стенами родного дома. Хотелось приобщиться к его любви.

54

В половине двенадцатого я поднялась по ступенькам фасадного крыльца. Тихо проскользнула в гостиную, озаряемая лишь светом настольной лампы, стоявшей на столике в углу, она производила зловеще безмолвное и безлюдное впечатление. Должно быть, когда гости разошлись, лампу просто забыли выключить. Даже не подумав погасить этот ненужный свет, я направилась к лестнице, стараясь ступать очень осторожно, чтобы паркет не скрипел под моими ботинками.

– Молли? – Из коридора за моей спиной до меня донесся удивленный голос Расселла.

Я как раз дошла до лестницы и, замерев на нижней ступеньке, схватилась рукой за перила. Я заранее придумала правдоподобное объяснение своему нежданному возвращению. Медленно повернувшись, я взглянула на него.

– Почему ты не осталась у бабушки? – спросил он.

– Мне никак не удавалось там заснуть, – ответила я. – И мне захотелось домой, в свою кровать.

Он сделал шаг мне навстречу, и я испугалась, что он увидит на моем лице следы ночного ужаса, однако именно его лицо подсказало мне, что случилось нечто ужасное. Несмотря на тусклый свет в коридоре, я заметила, как осунулось его лицо и покраснели глаза.

– Что случилось? – спросила я.

Он помолчал, неуверенно глядя на меня. Я ни разу не видела его настолько неуверенным в себе. И таким печальным.

– Твой отец, Молли… – наконец решившись, печально произнес он. – Ему очень плохо.

Тихо ахнув, я посмотрела в конец коридора и, сойдя с лестницы, направилась к родительской спальне, однако Расселл остановил меня, взяв за руку.

– Тебе нельзя заходить туда, – сказал он.

– Мне нужно увидеть его. – Я попыталась вырваться, но он крепко удерживал мою руку.

– Молли… будет лучше, если ты послушаешь меня. – Его пальцы почти до боли сдавили мне руку.

– Почему? – Я попыталась смутить его взглядом.

Он опять помедлил с ответом, так пристально глядя мне в глаза, словно мог проникнуть через них в мою душу, и я точно увидела момент, когда он решил уступить. И Расселл отпустил мою руку.

– Ладно, пойдем со мной, – сказал он, положив ладонь мне на спину и мягко подталкивая по коридору в сторону родительской спальни.

Когда мы приблизились к двери спальни, мое сердце уже колотилось со страшной силой. Учитывая поведение Расселла, я боялась того, что обнаружу внутри. Распахнув дверь, я невольно застыла на пороге, оценивая обстановку. В приглушенном свете я увидела, что папа лежит на кровати. Слегка приподнявшись на подушках, он лежал с закрытыми глазами. Моя мать лежала рядом с ним, прижавшись щекой к его плечу и положив руку ему на грудь. Услышав, что дверь открылась, она подняла голову и взглянула на меня широко раскрытыми глазами. По-моему, она выглядела жутко испуганной.

– Молли! – Ее восклицание вывело меня из оцепенения. Я бросилась к кровати.

– Что с ним случилось? – спросила я, коснувшись отцовского плеча. Он лежал очень тихо. Слишком тихо. Надо разбудить его. – Он же дышит? – полувопросительно произнесла я.

– Я объяснил, что ему стало плохо, – сказал Расселл моей матери.

Я заметила, как вздымается и опускается папина грудь. Значит, он жив!

– Вы вызвали Скорую? – спросила я.

Мать подняла глаза на Расселла.

– Пожалуйста, Расс, отведи девочку в ее комнату, – обессиленно произнесла она.

– Так Скорая уже едет? – Я сбросила руку Расселла, когда он попытался опять взять меня за плечо.

– Я не вызывала Скорую, – ответила мать.

– Почему? Вы что, обезумели? – Я потянулась к телефону на ночном столике, но Расселл опередил меня, накрыв трубку рукой.

– Ему этого не хочется, – решительно произнес он.

– Но ему же действительно плохо! – Я не могла понять их. Что же произошло?

– Милая, послушай меня, – сказала мать, поглаживая папино плечо. Ее голос звучал мягко и сдержанно: – Послушай, пожалуйста… Он знал, что в последние месяцы и недели его состояние резко ухудшилось, болезнь стала слишком мучительной. Он знал, что его кончина близка, и ему не хотелось умереть в больнице. Он не хотел… никаких чрезвычайных мер по спасению его жизни. Ему хотелось, чтобы ему позволили умереть спокойно. И именно это, милая, сейчас происходит. Он…

– Он умирает? – Я недоверчиво взглянула на нее.

– Да, – коротко ответила она.

Я заплакала. Не обращая внимания на мать, я дотянулась до папиной руки и потрясла его за плечо.

– Папа! Пожалуйста, не умирай! – взмолилась я. – Ты нужен мне!

Руки Расселла сжали мне плечи, а мать перехватила мое запястье.

– Не надо тревожить его, солнышко, – твердо сказала она.

– Но мы же не можем просто дать ему умереть! – рыдая, воскликнула я.

– Тише, Молли. Ты должна понять… – сказала она, отпустив мою руку, нерешительно, словно опасаясь, способна ли я понять ее, и мягко добавила: – И позволить ему спокойно прожить эти последние мгновения.

Я прижала руки к лицу, не в силах поверить в то, что происходило.

– Пожалуйста, – скулила я сквозь пальцы. – Ну, пожалуйста…

Я уже сама не понимала, о чем прошу.

– Молли, – произнес Расселл невыносимо сдержанным голосом, продолжая сжимать руками мои плечи, – мы ничего не можем поделать. Все уже хорошо. Он имеет право уйти туда, где ему хочется быть.

Ему удалось убедить меня. Опустив руки, я взглянула на отца и поняла, что Расселл прав. Папа выглядел умиротворенным. И нам оставалось только смириться.

Мать коснулась моей руки кончиками пальцев.

– Если ты успокоилась… если сможешь вести себя тихо… то можешь остаться здесь с ним и со мной. Поможешь мне проводить его.

Я помедлила.

– Ладно, – прошептала я так тихо, что едва услышала свой голос.

Она мягко пожала мою руку.

– Подойди, милая, к кровати с другой стороны, – ласково произнесла она. – Все нормально. – Я заметила, что она взглянула на Расселла и добавила: – У нас все будет в порядке.

– Хорошо, – с каким-то сомнением произнес он. – Позовите, если понадоблюсь.

Обходя кровать, я не услышала, как он вышел из спальни. Забравшись на постель, я села рядом с отцом, прислонившись к изголовью кровати. Слезы душили меня, и я продолжала тихо плакать. Папино дыхание стало прерывистым. Оно то прерывалось, то начиналось вновь, но его лицо оставалось почти безмятежным. Казалось, он просто спит. Но действительно ли он хотел этого? Мне вспомнился недавний праздничный вечер, когда он запретил вызывать Скорую. «Да, хотел, – подумала я, исполнившись мучительной печали. – Вероятно, он хочет, чтобы мы позволили ему спокойно уйти».

– Хочешь взять его за руку? – спросила мама.

Я опустила глаза на одеяло, где лежала папина рука. Кивнув, я подняла его еще теплую руку и прижала к себе. В памяти всплыл последний раз, когда мы лежали с ним рядом на этой постели. Мы пели дуэтом «Лживые глаза». В тот вечер он был таким оживленным. Таким счастливым.

– Сегодня за ужином он чувствовал себя прекрасно. – Я повернула голову в сторону матери. – Помнишь, он съел весь мясной рулет? И ему понравилось.

– Я знаю, что он выглядел довольным, – тихо ответила она. – Но в последнее время его состояние было очень нестабильным, изменчивым.

– Ему стало плохо во время собрания?

– Мы быстро закончили это собрание, – помедлив, сказала она, – потому что он плохо себя почувствовал. У него совсем не осталось сил. – Она не смотрела на меня, но, вглядываясь в темноту за окнами, попросила: – Молли, давай не будем говорить об этом. Сейчас его время. Он знал, что это произойдет, и я обещала ему быть здесь, рядом с ним.

Она опять положила голову на папино плечо и закрыла глаза.

«Какая же она мужественная», – подумала я. Мне тоже надо постараться быть мужественной. Я прижалась щекой к другому его плечу и тоже закрыла глаза. Хотя в то же мгновение мои мысли перенеслись в сторожку. Мне вспомнилось, на какое глупое безрассудство я решилась с парнем, которому совершенно наплевать на меня. Папе было бы очень стыдно за меня. «Это худшая ночь в моей жизни, – подумала я. – Самая ужасная ночь».

* * *

Я не знаю точно, когда он умер.

Проснувшись, я обнаружила, что Расселл несет меня на руках, поднимаясь по лестнице в мою спальню. Слишком усталая и смущенная, я спокойно позволила ему уложить меня в кровать. Я еще оставалась в своей вечерней одежде, и он просто накрыл меня одеялом.

Резко проснувшись, я осознала, что солнечные лучи уже заливают мою комнату. Папа. Мгновенно вскочив с постели, я помчалась вниз по лестнице. Вбежав в родительскую спальню, я обнаружила ее пустой, и у меня появился безумный лучик надежды, что папе стало лучше. Может, я найду его в кухне, где он опять лакомится блинчиками. Я начала поворачиваться к двери, когда мое внимание привлек один предмет на ночном столике. Приблизившись к нему, я заметила витражный пенал, частично скрытый корпусом телефона. Рядом с ним стояла папина бутылка с остатками воды.

Я села на край кровати и, затаив дыхание, взяла в руки пенал. Положив его на колени, я открыла крышку, хотя уже знала, что увижу внутри. Пустоту.

Мне вспомнилось, как вечером, после нашего возвращения из книжного тура, мать достала что-то из кармана своей форменной куртки. И вспомнилось, как я выяснила, что она складывает какие-то таблетки в этот пенал, спрятанный в кухонном шкафу.

Вскочив на ноги, я с такой силой швырнула пенал на пол, что услышала, как он разбился. В приступе ярости я принялась давить осколки подошвами своих «мартенов», превращая их в мелкую пыль. Выбежав из комнаты, я промчалась по коридору и влетела в кухню, где Расселл возле задней двери складывал коляску отца, а мать достала из микроволновки какую-то тарелку. Когда я влетела в кухню, они оба взглянули на меня.

– Ты убила его! – крикнула я, бросаясь к матери с вытянутыми руками, и она, в ужасе глянув на меня, уронила тарелку на пол. Мне хотелось припереть ее к стенке, но Расселл схватил меня сзади.

– Эгей, Молли, – сказал он, – ну-ка, успокойся.

Мать пристально посмотрела на меня.

– Как тебе только могла прийти в голову такая чудовищная глупость? – спросила она.

Ее глаза покраснели, волосы беспорядочно торчали в разные стороны, и она еще оставалась в тех же бриджах и майке, в которых сидела прошедшей ночью на кровати рядом с папой.

– Я нашла тот пенал на ночном столике! – заявила я, отчаянно пытаясь вырваться от Расселла. – Ты дала ему все эти таблетки. Как ты могла сделать это?

– Господи, солнышко! – Она озабоченно посмотрела на меня, потом, перешагнув через разбитую тарелку, подошла к столу рядом с телефоном. Взяв со стола какую-то бумагу, она протянула ее мне. Расселл отпустил меня, чтобы я могла взять у нее эту бумагу.

– Сразу после папиной смерти мы вызвали доктора, – пояснила мама. – Он приехал и выдал нам это свидетельство о смерти. Видишь? – Она показала мне печатную строчку: «причина смерти», и напротив нее я увидела написанные рукой доктора слова: «естественные причины», и под документом стояла его подпись.

– А где же тогда все те таблетки? – глядя на мать, спросила я.

– Я выбросила их сегодня утром, – всхлипнув, ответила она.

Из ее глаз брызнули слезы, она пыталась смахнуть их, но они продолжали струиться по щекам.

– Это были обезболивающие таблетки, но теперь они ему больше не понадобятся, – пояснила она.

– Я не верю тебе, – бросила я.

– Чего ради мне убивать его? – В ее глазах застыло мучительное непонимание.

– Откуда я знаю! – воскликнула я. – Может, он доставлял тебе слишком много хлопот. Может, ты хотела избавиться от него таким образом.

Она залепила мне пощечину. Я задохнулась от возмущения, мое лицо горело, и глаза мгновенно наполнились слезами. Я видела, как она отвернулась от меня и направилась в коридор. Вскоре звуки ее шагов по паркету затихли, и хлопнула дверь спальни. Я посмотрела на Расселла.

– Я думаю, что она приносила эти таблетки из аптеки, – заявила я. – И копила их, чтобы потом убить его.

– Молли, – терпеливо произнес он, – доктор провел обследование и пришел к выводу, что твой отец умер от осложнений рассеянного склероза. Не понимаю, почему тебе в голову приходят какие-то нелепые мысли. И почему тебе так хочется обидеть свою мать?

В тот момент я ненавидела его. Ненавидела их обоих. Выскочив из дома, я села на велосипед и поехала к Амалии. Она сидела перед домом на резном стуле. Когда я завернула на ее аллею, она встала и раскинула руки мне навстречу. Спрыгнув с велосипеда, я бросилась в ее объятия. Она прижалась ко мне, и я почувствовала, что мы обе сотрясаемся от рыданий.

– Как ты узнала? – наконец умудрилась прошептать я.

– Расселл позвонил мне утром, – ответила она.

Отстранившись, я взглянула на ее залитое слезами лицо.

– Амалия, – произнесла я как можно спокойнее, чтобы она серьезно отнеслась к моим словам, – это сделала мама. Она копила таблетки в том витражном пенале, что ты подарила папе. А сегодня я нашла этот пенал около кровати. Пустой. Она убила его.

На лице Амалии появилось совершенно потрясенное выражение, и я подумала, что она поверила мне.

– Ох, малыш, – помолчав, сказала она. – Это полная чушь.

– Вовсе нет! – возразила я. – По-моему, нам следует позвонить в полицию.

– Нет, не следует. – Она пробежала рукой по моим волосам. – Ты горюешь, малыш. Горе может свести тебя с ума. У тебя просто ум за разум зашел.

– Я единственная среди вас способна разумно мыслить! – запальчиво возразила я.

Амалия обняла меня за плечи.

– Пойдем со мной, – предложила она и повела меня в дом.

Из гостиной я увидела на кухне телефон и уже подумала добежать до него и набрать номер полиции, не позволив Амалии остановить меня. Но, как будто прочитав мои мысли, она повела меня в другом направлении, к разбросанным возле окон подушкам.

– Давай посидим здесь, – сказала она, опускаясь на подушку и увлекая меня за собой. – Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня. – Она крепко держала мою руку у себя на коленях. – Во-первых, тебе необходимо выкинуть из головы то, что Нора могла иметь хоть какое-то отношение к смерти Грэхема. Это полнейшее безумие, понятно? Она любила его. И ты знаешь это.

– Но как же те таблетки! – опять буркнула я.

– Я не представляю, о каких «тех таблетках» может идти речь. – Она вздохнула. – Он принимал так много таблеток, что они, вероятно, лежали по всему дому. Ты придаешь им чрезмерно большое значение. Однако кое-что тебе необходимо понять.

Она задумчиво посмотрела в окно на свой двор, и я заметила, что белки ее глаз покраснели, покрывшись сеточкой кровеносных сосудов.

– Что же?

– Малышка, он хотел умереть, – медленно произнесла она. – Я понимаю, это трудно слышать, но если бы он мог поговорить с тобой сейчас, то сказал бы, как доволен тем, что это наконец случилось.

– Но почему? – срывающимся на крик голосом спросила я.

– Тише, – попросила она.

– Он прекрасно жил, – возразила я. – Мы любили его. Для него сделали пандусы, и специальную ванну, и всякие прочие приспособления. – Уже заканчивая эту фразу, я осознала, насколько наивны и слабы мои доводы, но упрямо повторила: – Мы любили его. Разве ему этого было недостаточно?

– Его тело стало ужасной тюрьмой для него, – сказала она. – Он хорошо скрывал это от тебя. Скрывал многочисленные мелкие потери. Унижения. Он боялся той стадии, к которой подошла его болезнь. Боялся стать невыносимой обузой. Ему хотелось освободиться от такой жизни.

– Ничего он не боялся! – возразила я.

– Естественно, боялся, – спокойно повторила она. – Он же человек. Но ты знаешь, одного он действительно не боялся, ни капельки не боялся.

– Чего?

– Смерти.

– Я могла бы всю жизнь заботиться о нем, – сказала я.

– Он не хотел этого. Не хотел, чтобы о нем вечно приходилось заботиться.

– Поэтому она и помогла ему умереть, – заключила я, вновь возмущенно вспомнив о Норе. – Не важно, хотел он умереть или нет. Ей не следовало…

– Молли! – резко прервала меня Амалия и до боли сжала мою руку. – Она никогда не сделала бы этого. И жестоко с твоей стороны так думать о ней.

Я вырвалась от нее.

– Почему ты не хочешь поверить мне? – спросила я. – Те таблетки были…

– Да дело вовсе не в таблетках! – Она поднялась на ноги и посмотрела на меня сверху вниз, и впервые за всю свою жизнь я почувствовала, что ей надоело слушать меня. Почувствовала, что ей как будто тошно даже смотреть на меня.

– Я вообще не понимаю, с какой стати ты зациклилась на каких-то таблетках, – устало добавила она.

– Тебе просто не хочется мне поверить, – опять возразила я.

– Потому что это невероятная глупость. Как могла ты додуматься до того, что Нора способна на нечто подобное?

– Она рада, что он умер. Она сама говорила мне, что надо позволить ему умереть спокойно. Она обрадовалась…

– Прекрати! – Амалия опять заплакала, закрыв рукой глаза. – Возможно, Молли, ей стало легче от того, что он наконец обрел покой, – сквозь слезы произнесла она. – Но это совершенно не означает, что она хоть как-то помогла ему достичь этого.

Я не знала, что еще сказать. Амалия никогда не поверит мне.

– И я больше не желаю слышать об этом ни слова, – сказала она. – Твои домыслы просто безобразны. Как ты думаешь, что почувствовал бы твой отец, услышав, как ты обвиняешь Нору в чем-то подобном?

Я изумленно посмотрела на нее. Кто эта женщина? Сегодня все совершенно изменились. Нора. Расселл. Амалия. Может, и я тоже стала другой. «Горе может свести тебя с ума…»

– Мне необходимо немного полежать, – внезапно сказала Амалия, вытирая слезы со щек. – Ты можешь оставаться здесь, если хочешь, или… – Она не закончила фразы, но махнула рукой с таким видом, будто ее не волновало, что я буду делать.

Дойдя до коридора, она остановилась и, обернувшись, посмотрела на меня.

– Тебе хочется вернуть его, – уже спокойнее произнесла она. – И я понимаю, что твоя злость на Нору является попыткой отгородиться от чувства потери. Но, Молли, тебе нужно прочувствовать ее, – мягко произнесла она. – Просто прочувствовать.

Она удалилась, а я осталась сидеть на подушках, спиной прислонившись к витражной стене. Мне совсем не понравилось то, как она говорила со мной. Я всегда могла положиться на нее, зная, что она выслушает меня, что она любит меня, несмотря ни на что. Но сегодня она отгородилась от меня.

Я закрыла глаза и попыталась сделать то, что она сказала. «Прочувствовать эту потерю». Но мои чувства беспорядочно метались между образами раздавленного пенала на полу спальни, таблеток, лежавших в кармане форменной куртки матери, и тем, как она предложила мне прошедшей ночью остаться с папой: «Ты можешь помочь мне проводить его».

Продолжая сидеть на подушках, я начала размышлять. Если бы я не сбежала на свидание, если бы я вообще осталась дома, смогла бы я спасти его? Смогла бы вовремя вызвать Скорую?

Смогла бы я помешать своей матери отнять жизнь у моего отца?

55

Несмотря ни на что, следующие несколько дней все в основном оставили меня в покое. Правда, Нора заходила ко мне в комнату как минимум дважды в день. Она приносила мне еду, к которой я едва притрагивалась, и я быстро избавлялась от нее, игнорируя все, что она говорила. За эти несколько дней я перестала называть ее «мамой». Отныне она навсегда останется для меня только «Норой», и я буду произносить ее имя исключительно равнодушным тоном, сознательно отгораживаясь от нее. Так я могла причинить ей боль, это было единственное имевшееся в моем распоряжении оружие.

На третий день после папиной смерти она сообщила мне, что его пепел захоронили на нашем фамильном кладбище, и я смогла лишь дождаться, когда она уйдет из моей комнаты, чтобы дать волю чувствам. Мне хотелось распахнуть окно и с неистовой силой выкрикнуть свой протест! Теперь от него остался только пепел. Я не могла представить этого. Это было невыносимо.

Я попыталась осознать реальность того, что его больше нет. Я мысленно представляла, как спускаюсь на первый этаж и нигде не нахожу его. Представляла, что никогда больше не услышу, как он называет меня «солнышко». Бесцельно блуждая по своей комнате, я шептала: «Я хочу вернуть папу», – и эти слова произносил детский голос, потому что я вдруг опять почувствовала себя маленьким ребенком. Я не знала ту девочку, которая тайно ускользнула из дома бабушки, чтобы заняться сексом с парнем. Не понимала, как она могла быть такой безрассудной. Такой эгоистичной. Такой порочной. Эти два события – мое тайное свидание с Крисом и папина смерть – уже так крепко сплелись в моем сознании, что мне никогда не удастся отделить их одно от другого. Если бы я не пошла к Крису, то могла бы спасти отца. Умом я понимала, что это бессмысленно, но я больше не дружила с логикой.

Амалия заходила повидать меня, но предупредила, что не будет разговаривать со мной, если я продолжаю настаивать на предположении, будто Нора имела какое-то отношение к папиной смерти. Я почувствовала, что потеряла и ее.

* * *

На четвертый день Нора поставила на мой письменный стол тарелку с сырным тостом и присела на край кровати, где я лежала, зарывшись под одеялом.

– Завтра вечером в павильоне мы устраиваем поминки по папе, – сообщила она. – Мне хотелось бы, чтобы ты участвовала в них.

– Нет. – Я лежала с закрытыми глазами, натянув одеяло до самого носа.

Я не знала толком, что именно подразумевают поминки, но мне не хотелось быть там и видеть, как она обманывает всех своим фальшивым горем.

– Так мы сможем сохранить память о нем, милая, – сказала она и, не дождавшись ответа, со вздохом добавила: – Я просто очень боюсь, что если ты не помянешь его, то позднее будешь горько сожалеть об этом.

Она погладила меня по плечу через это лоскутное одеяло, и я мгновенно накрылась им с головой, открывшись только тогда, когда она вышла из моей комнаты.

* * *

На эту поминальную церемонию я все же решила отправиться только в самый последний момент, именно поэтому даже не сменила шорты и майку, в которых спала целыми днями. Впервые после случившегося я посмотрела на себя в зеркало. На меня глянула девица с грязными волосами и такими распухшими глазами, что веки напоминали маленькие розовые сосиски, однако мне нужно было пойти на эти поминки. Я подумала, что там будет папин дух, а если он будет там, то мне тоже хотелось быть с ним.

Нора довезла меня до павильона. От меня так противно несло потом, что я удивилась, почему она ничего не сказала об этом, но она лишь взглянула на меня с печальной улыбкой и выразила свою радость по поводу того, что я решила пойти. Ответа она не дождалась. Я вообще перестала разговаривать с ней.

Едва мы доехали до павильона, как я уже пожалела, что не осталась дома. Повсюду толпились наши родственники и папины друзья. Возле одной стены установили микрофон, а перед ним выстроились ряды стульев, на которых сидело около половины собравшихся. Они держали на коленях тарелочки с закусками, улыбались и болтали, а я вдруг подумала: «Как они могут улыбаться?» Кто-то включил стереомагнитофон, и из динамиков, установленных в глубине павильона, полилась громкая музыка. Я сжалась от боли, узнав один из тех сборников, которые мы с папой подготовили к летнему празднику. Ужасно несправедливо, что сейчас звучат эти песни. Элвиса сменили «Битлы», за ними последовали «Фор топс» и Бинг Кросби. Ужасная несправедливость. Взяв один из стульев, я утащила его в укромный уголок, как можно дальше от динамиков, и села там в одиночестве, пытаясь отрешиться от всего, от всей этой толпы и почувствовать присутствие папиного духа.

Дэни сидела в другом конце павильона. Но, заметив меня, она встала и направилась в мою сторону. Мне не хотелось общаться с ней. Мне ни с кем не хотелось общаться, однако она уже маячила передо мной.

– Почему бы тебе не присоединиться ко мне и моим родителям? – предложила она.

– Мне просто хочется посидеть одной, – не глядя на нее, ответила я.

– Мама говорила мне, – помолчав, сказала она, – будто ты думаешь, что тетя Нора имела какое-то отношение к смерти дяди Грэхема.

– Она убила его.

– Молли… – Уголком глаза я видела, как она тряхнула головой. – Это полное безумие. Ты что, свихнулась?

– Отвали… – буркнула я.

– Ты знаешь, – дрогнувшим голосом произнесла она, – я тоже его любила.

Я взглянула на нее. Сегодня она пришла без всякой косметики. Никакого кольца в губе. Мне вспомнилось, как она держала на коленях голову отца, когда он упал на землю, вылетев из павильона. «Она тебе не враг», – подумала я.

– Я знаю, – сокрушенно ответила я.

– Пойдешь посидеть с нами? – опять попыталась она, но я покачала головой.

– Нет, спасибо.

Она удалилась, и я продолжала сидеть одна, проклиная эту чертову музыку. Через какое-то время я заметила, что Питер и Хелен присели на крайние стулья, неподалеку от меня. Они сидели рядом с Дженет и ее другом Викингом. Питер заметил меня, и я застонала, увидев, как он встал и направился в мою сторону. Я уперлась взглядом в колени, когда он присел на корточки рядом со мной.

– Молли, я глубоко сочувствую твоей потере, – сказал он.

– Спасибо, – пробурчала я.

– Он был воодушевляющим человеком, – сказал он, и у меня предательски задрожала нижняя губа. – Дай мне знать, если я смогу тебе хоть чем-то помочь, хорошо? – Питер встал и положил руку мне на плечо. – Если тебе понадобится выговориться, то я готов выслушать тебя.

«С вашим дурацким фрейдистским психоанализом? – подумала я. – Нет уж, благодарю». Возможно, он даже чуть-чуть рад тому, что теперь его профессиональное соперничество осталось в прошлом.

– Ладно, спасибо, – ответила я и с облегчением вздохнула, когда он вернулся к своей компании.

Вскоре все расселись по местам, и кто-то выключил музыку. Народ встал в очередь к микрофону. Дядя Тревор и тетя Клаудия. Расселл. Питер. Они говорили о том, каким замечательным был мой отец, но я едва слышала их. Я сидела, скрестив на груди руки, в своеобразной защитной позе.

В заключение к микрофону подошла Нора, но не стала ничего говорить о папе, а просто подняла руку с конвертом.

– Грэхем оставил нам послание, завещав открыть этот конверт после его смерти. – Она улыбнулась. Ее всегдашняя бледность исчезла; на щеках проявился румянец, видимо, скрывший и красные круги под глазами. Из памяти всплыл вопрос Стейси: «Не думаешь ли ты, что твоя мама слегка похожа на Грейс Келли?»

– Грэхему не хотелось, чтобы мы долго горевали, – сказала Нора, – поэтому на этом конверте сказано, что мы должны поставить песню Кенни Логгинса «Свободные». – Она вскрыла конверт и достала оттуда лист бумаги. – А во вложенной записке он предлагает нам исполнить «ролевой танец».

У меня перехватило дыхание. Все засмеялись. Все, кроме меня. Я заметила, как Дженет, покачав головой, сказала Викингу: «Типичный Грэхем».

Я вцепилась руками в сиденье стула. Значит, он понимал, что делал, когда попросил меня напечатать эти слова еще задолго до книжного тура. И я невольно стала участницей этой жуткой шарады. Неужели он сам попросил Нору дать ему эти таблетки? Чувствуя себя обманутой, я вдруг жутко разозлилась и на Нору, и на отца.

– Итак, дорогие друзья и родственники, – сказала Нора, взмахнув конвертом, – давайте дадим ему возможность гордиться нами.

Кто-то опять включил стереомагнитофон, и из динамиков полилась песня «Свободные». Люди послушно встали и, сдвинув стулья к стенам павильона, начали танцевать. Поначалу у них получалось неловко, и я поняла, что никто из них не чувствует этого танца. Но, как мой отец, вероятнее всего, и предвидел, попытки сделали свое дело, и вскоре уже все начали безудержно раскованный танец, свободно размахивая руками, а над павильоном взлетали к небесам взрывы смеха. Может, за этим смехом скрывались слезы; не знаю. Я не стала задерживаться, чтобы выяснить это. Вскочив со стула, я спрыгнула с помоста и побежала по лужайке в сторону дома, заткнув уши руками. Миновав дом бабули, я выбежала с ее круговой подъездной дорожки на кольцевую дорогу и продолжала бежать, бежать, бежать, удаляясь от всех, кого я знала – всех, кого любила, – пока не обрела уверенность в том, что мы разделены навсегда.

56

Сан-Диего

– Неужели ты все еще веришь, что твой отец попросил Нору… помочь ему завершить жизнь? – спросил меня Эйден, тактично воспользовавшись эвфемизмом.

Когда я начала рассказывать ему о Моррисон-ридже, мы сидели в гостиной на диване. Хотя на каком-то этапе, когда мне понадобились его утешительные объятия, мы перебрались в нашу кровать.

– Да, – ответила я. – По крайней мере, так я и думаю. На мой взгляд, они с Норой уже все спланировали, когда он попросил меня распечатать листок с «ролевым танцем». И все-таки это убийство, за которое ей придется ответить, если я сдам ее полиции. Разумеется, если удастся убедить хоть кого-нибудь поверить мне.

– И ты действительно хотела бы сделать это?

– Ну, скорее нет. Мне… – Глаза защипало. – С кем бы я ни заговаривала об этом – с Амалией, или с Расселлом, или с моей тетей Клаудией, – все только возмущались и сердились на меня. Они жалели Нору и считали, что я лишь жестоко усугубляю ее горе. Я понимала, что все возненавидят меня, если я сдам ее полиции. И к тому же…

– К тому же?

– Подозреваю, что в глубине души я по-прежнему люблю ее.

– Естественно, – откликнулся он. – Она же тебя вырастила.

Я прижалась лбом к его плечу, обхватив рукой его талию.

– Но вот что я никак не уразумею, – мягким, слегка неуверенным тоном произнес он, массируя мне шею. – Насколько я знаю, ты полагаешь, что люди имеют право умереть. То есть мы с тобой обсуждали этот вопрос и пришли к согласию, верно?

– Да, – подтвердила я. – Но мы не имеем права убивать.

– Вообще-то мне представляется, что у твоего отца не оставалось иного выбора, кроме как убедить кого-то помочь ему.

– Да, понимаю, но… – вздохнув, признала я. – Может, если бы она рассказала мне всю правду, я смогла бы менее болезненно пережить это.

– Вряд ли, если судить по тому, что ты рассказала мне, – возразил Эйден. – Ты обожала своего отца, а к Норе питала сложные чувства. И тебе было всего четырнадцать лет. Сомневаюсь, что хоть какие-то ее слова или действия могли облегчить тебе жизнь.

– Да, понимаю, – повторила я.

– А как ты думаешь, знала ли правду Амалия? Или ваш помощник? Расселл?

– Мне кажется, им так сильно хотелось верить в то, что он умер естественной смертью, что, когда я начинала говорить им о пенале с таблетками, они просто отмахивались от меня, – сказала я. – Однажды я пыталась поговорить об этом и с Дэни. Она уже пошла в выпускной класс, когда я поступила в ту же школу-интернат, и она взяла меня под свое крыло. Но она отказалась мне поверить. Заявила, что это звучит безумно и что она перестанет общаться со мной, если я буду продолжать говорить такие жуткие глупости.

– Да, похоже, в этом вопросе ты осталась в гордом одиночестве. – Он обнял меня, и мои глаза опять наполнились слезами.

Вот именно, в одиночестве. Мне стало ужасно жаль ту четырнадцатилетнюю девочку, которой я была тогда.

– Ты должна съездить туда, – решительно произнес Эйден. – Ты же понимаешь это, верно?

– Амалия умерла, – покачав головой, отозвалась я, – и я чувствую себя виноватой, что так и не связалась с ней. Что я порвала не только со всеми родственниками, но и с ней. Однако теперь я не вижу смысла возвращаться.

Мне вообще не хотелось возвращаться. Мне действительно хотелось просто вычеркнуть из памяти свое прошлое. И я пыталась сделать это большую часть жизни.

– Ты должна увидеться с Норой, – задумчиво добавил он.

– Да не хочу я видеть ее.

– Нет, ты должна, – повторил он.

– Почему ты давишь на меня? – спросила я, досадуя на его настойчивость.

– Потому что это единственный выход, детка, – ответил он, погладив меня по щеке. – Ты не сможешь сбежать от своего прошлого, с тем же успехом я мог бы попытаться сбежать от своего. Оно давно преследует тебя и вот, наконец, настигло.

– И выбрало ужасное время, – заметила я. – Сиенна…

– Рожать Сиенне только в следующем месяце, – прервал он меня.

Эйден завершил свои слова поцелуем, и, хотя в комнате было темно, я заметила, что его взгляд стал отстраненным.

– У нас будет ребенок, – с улыбкой произнес он. – Семья. И тоже будет биологическая мать, а тебе предстоит стать приемной матерью. Да, Молли, тебе необходимо похоронить былых демонов. Нельзя больше позволять твоему прошлому мешать будущему.

Я вздохнула. Он прав.

– Хорошо, я съезжу, – нехотя согласилась я, опять положив голову ему на плечо.

И все-таки, подумала я, Эйден сам толком не понимает, о чем просит. Сомневаюсь, что я сама это понимаю.

57

Эшвилл, Северная Каролина

Во время долгого ночного рейса из Лос-Анджелеса в Шарлотт я пыталась читать, но никак не могла сосредоточиться. Ночь выдалась безоблачной, и весь полет иллюминатор мне показывал впечатляющие виды. Я тщетно искала на земле какие-то знакомые ориентиры. Пролетали ли мы над Техасом? Или над Арканзасом? Или под нами уже Теннесси? Чем ближе мы подлетали к Северной Каролине, тем сильнее билось мое сердце. На меня навалилось сокрушительное чувство ностальгии. Два десятка лет я боролась с ностальгией, но в памяти вдруг всплыли запахи летнего леса и стрекот цикад. Я ощущала бьющий в лицо ветер, мысленно слетая по канатной дороге.

Во мне жило огромное множество воспоминаний о жизни Моррисон-риджа, но чем ближе мы подлетали к пункту назначения, тем больше я вспоминала одно событие, наш последний разговор с папой на закрытой веранде. В тот день ему так хотелось, чтобы я обняла его, а мне было не до объятий, и вообще я, пребывая в мятежном настроении, сердилась на него, думая лишь о тайном свидании с Крисом Тернером в сторожке. «Я поняла тебя, папа, – подумала я. – Теперь я все поняла». Однако слишком поздно. Как бы мне хотелось заново прожить тот день. Я смогла бы прожить его совершенно по-другому. И обняла бы его так, как ему хотелось.

Мне вспомнилось, каким счастливым он выглядел, когда я сказала ему, что, возможно, стану ролевым психотерапевтом. Его глаза осветились такой радостью, когда он – в тот, как он, скорее всего, знал, последний день его жизни – услышал о том, что дочь хочет пойти по его стопам. После всего случившегося, однако, профессия ролевого психотерапевта оказалась последней в списке моих стремлений. Я предпочла законоведение именно потому, что оно казалось максимально далеким от притворных ролевых игр. Закон имеет дело с суровой реальностью, подумала я. Повсюду только факты, поиски правды и справедливости. Как же я заблуждалась. Занятие адвокатурой требует притворства, доходящего до подлинного артистизма. Клиенты имели право на мое ежедневное притворство, и я отходила от правды, чтобы выиграть их дела. Мне нравились сложные проблемы, нравилось, когда мне удавалось помочь выиграть хорошим людям, но я знала эту правду о себе и о своей работе: я стала притворщицей высшего ранга. И немного устала от этого.

* * *

В Шарлотт мы прибыли вовремя. После долгого перелета я предпочла бы сменить джинсы и красную майку, в которых провела целую ночь, но мне не терпелось добраться до Эшвилла. В туалете пункта проката автомобилей я почистила зубы, потом выбрала машину, прикупила карту и выехала в западном направлении.

Через пару часов я впервые с моих восемнадцати лет въехала на улицы Эшвилла. Я слышала, что за двадцать лет моего отсутствия этот город разительно переменился, и быстро поняла справедливость этих слухов. Когда-то сонный городок исполнился кипучей жизни, и я увлеченно приобщалась к ней, медленно проезжая по улицам, стараясь, по возможности, отдалить прибытие в дом Амалии и Расселла. У меня имелся их адрес, но я навестила ее только один раз, перед отъездом из Моррисон-риджа, и из воспоминаний о том визите у меня остался только собственный гнев. Амалия так и не согласилась с моей точкой зрения о том, что Нора убила моего отца. И хотя Нора никак не помешала тому, что Амалию выгнали из Моррисон-риджа, Амалия продолжала защищать ее. Я не могла понять Амалию. И до сих пор не понимала.

* * *

Небольшой коттедж в ремесленном стиле [37] находился на обсаженной деревьями улице неподалеку от делового района Эшвилла, после долгого отсутствия он показался мне совершенно незнакомым. Остановив машину, я проверила в телефоне адрес. Да, это то, что нужно. Но как же сильно он отличается от того модернистского стеклянного дома, в котором она жила. Интересно, была ли она здесь счастливой.

По круговой мощеной дорожке я подъехала к переднему крыльцу. Дверной звонок представлял собой подвешенный на веревке колокольчик. Так похоже на выбор Амалии, подумала я. Дернув за веревку, я поморщилась, услышав игривый перезвон. Настроение у меня было не веселое. Далеко не веселое.

У меня возникло ощущение, что в доме кто-то есть, хотя я не услышала шагов, не почувствовала никакой вибрации под ногами. Через минуту дверь открылась, и передо мной предстал Расселл. Коротко стриженные волосы, темнота кожи потускнела, покрывшись сероватым налетом, однако его кокер-спаниелевые глаза не утратили сердечной теплоты, и годы мало повлияли на его крепкое, атлетическое сложение. В своих джинсах и синей футболке с длинными рукавами он выглядел так, словно еще мог легко поднять моего отца с кресла-коляски.

– Молли, – произнес он, на его лице отразилось удивление.

У меня так перехватило горло, что я просто не могла вымолвить ни слова. По его лицу я прочла слишком много. Благодарность, что я все-таки пришла. Печаль, что я пришла слишком поздно. И что-то еще: не знаю, возможно, обвинение, или прощение, или просто глубокую печаль. Не уверена, таковы ли были его чувства, или я видела отражение своих собственных.

Он раскинул руки, и, к собственному удивлению, я бросилась в его объятия.

– Расселл, мне очень жаль, – пробурчала я.

– Заходи. – Посторонившись, он пропустил меня в дом.

Я вошла в небольшую гостиную, оформленную все в том же декоративном стиле «искусства и ремесла». Эта комната казалась полной противоположностью той залитой солнцем, застекленной гостиной Амалии в Моррисон-ридже. И тем не менее глубокие темные цвета резных деревянных деталей на мебели, наряду с многочисленными картинами на стенах, создавали в этой комнате душевную, притягательную атмосферу. Да, я могла представить себе Амалию в такой обстановке.

– Присаживайся, – предложил мне Расселл, подводя к массивному синему дивану, стоявшему возле одной из стен, и я погрузилась в его глубокие мягкие подушки. – Хочешь что-нибудь выпить? – спросил он.

– Воды, – попросила я, чувствуя, что мне надо хоть за что-то держаться.

Он вышел из комнаты и, быстро вернувшись, передал мне бутылку холодной воды. Наблюдая за ним, я видела, как он сел в мягкое кресло напротив меня. Сделав глоток, я обвила руками бутылку, раздумывая, что же мне сказать. На ум пришла тема погоды. Возрождение Эшвилла. Очарование дома. Я уже открыла рот, но Расселл предупреждающе поднял руку, словно догадался о моих банальных находках и решил уберечь меня от них.

– Она говорила о тебе почти каждый день, – сказал он.

О боже.

– Мне очень жаль, – повторила я. – Но возмущенная и обиженная, я не…

– Она не заслужила твоего возмущения.

Я взглянула на сложенный из камня камин. И осознала, что по-прежнему чувствую все те же возмущение и обиду. Они опять начали терзать меня, поднимаясь из глубин памяти.

– Расселл, ты же знаешь, что Нора убила его, – заявила я. – Пусть даже из добрых побуждений, но она сделала это. Однако ты, и Амалия, и все остальные заставляли меня чувствовать себя безумной из-за того, что такая мысль просто пришла мне в голову. Как же я могла не испытывать возмущения и обиды.

Он явно хотел что-то сказать, но я быстро продолжила:

– Прошу, не говори мне о «естественных причинах», – предупредила я. – Я знаю, что она украдкой приносила с работы лекарства. Может, всем вам хотелось верить, что он умер от естественных причин, но вам не хотелось признавать очевидного. Или вы думали, что он сам хотел умереть, и эта цель оправдывала средства. Не знаю, что именно думали все вы. Знаю только, что случившееся было несправедливо.

Расселл устремил взгляд на паркетный пол, и никто из нас не пытался нарушить молчание.

Хотя после короткой паузы он вновь посмотрел на меня и спросил:

– Ты вообще хоть раз связывалась с Норой?

– Нет, с тех пор, как покинула Ридж, – покачав головой, ответила я.

– Ты хочешь увидеться с ней, раз уж приехала? Ведь Моррисон-ридж так близко.

– Я пролетела целую ночь, чтобы увидеться с ней, – сообщила я и, поставив бутылку на стол, потерла влажные ладони. – Мне хочется попытаться достичь какого-то… ну, не знаю… Какого-то завершения или соглашения. Хотя, не уверена, возможно ли полное исцеление. Пока я даже не представляю, что могу сказать ей.

Расселл глубоко вздохнул. Переложив руки с подлокотников кресла на колени, он подался вперед.

– Мы все убили его, Молли, – внезапно заявил он.

Я подумала, что он говорит метафорически, и это раздосадовало меня.

– Потому что все в конечном счете пришли к согласию в вопросе продажи земли? – спросила я. – Мне не понятно…

– Нет, я имел в виду другое. – Он встал и подошел к камину. Потом повернулся к окну за встроенным шкафом, и я почувствовала, что ему не хочется, говоря об этом, смотреть на меня. – Я подразумеваю именно то… что мы все сообща убили его, – помолчав, закончил он и, оглянувшись, встретился со мной взглядом.

– Я не понимаю, – медленно произнесла я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – О чем ты говоришь?

Сунув руки в карманы джинсов, он пристально посмотрел на меня.

– Грэхем хотел умереть, но не имел, конечно, никакой возможности лишить себя жизни самостоятельно, и он попросил нас… – Он умолк, не закончив фразу.

Глаза Расселла закрылись, и я почувствовала, что он погрузился в воспоминания. Вскоре он опять открыл глаза и прямо взглянул на меня.

– Ты помнишь, что в то лето устраивались все те так называемые семейные собрания? – спросил он.

Я кивнула. Могла ли я забыть их? Те семейные собрания дали мне время и свободу для зарождения бунтарских чувств и мыслей.

– Я знаю, ты думала, что мы обсуждаем предприимчивые планы Тревора на использование земель Моррисон-риджа, но на самом деле на этих собраниях мы говорили о Грэхеме. – Расселл направился ко мне и сел в другом углу дивана. – Он просил нас помочь ему умереть. Поначалу мы, разумеется, старались отговорить его, но однажды ему удалось убедить нас, сказав со всей серьезностью, что с нашей помощью или без нее, но он найдет способ уйти из жизни, и тогда мы стали думать, как помочь ему. Он не хотел, чтобы ответственность взял на себя кто-то один. Ни Нора, ни любой другой из нас.

Кровь отхлынула от моего лица.

– Но как… не понимаю, – повторила я.

– Ты права в том, что Нора раздобыла таблетки, и это она узнала, как и сколько ему надо принять. Идея заключалась в том, что отдельная таблетка, данная ему каждым из нас, не могла убить его, но в сумме их будет достаточно.

– О боже мой! – воскликнула я и, невольно прижав руку ко рту, попыталась переварить услышанное. – И вы… помогли? – осуждающе взглянув на него, спросила я.

– И Амалия тоже, – кивнув, прибавил он. – Все, кроме твоей бабушки, однако она знала, что произойдет, и понимала, хотя это… – Он пробежал рукой по седеющим волосам. – В общем, полагаю, это приблизило ее собственную кончину, – заключил он. – Ты же помнишь, как быстро она угасла после его смерти.

Да. Она умерла через несколько месяцев после моего отца. Две опустошительные утраты для меня, одна за другой. Мне вспомнился бабулин плач вечером того дня, когда умер мой отец. Тогда я ничего не понимала и была слишком поглощена собственными тайными планами на ту ночь, чтобы уделить внимание ее печали. Внезапно она обрела смысл.

– Разве в этом участвовала только семья? – спросила я. – Ведь на эти собрания приезжали Дженет и Питер.

– Они тоже помогли, и Дженет, и Питер, и его жена Хелен. – Расселл склонился вперед, положив руки на колени. Он устремил на меня пристальный взгляд. – И еще несколько его близких друзей. Тревор поначалу отказывался. И он действительно мучился из-за этого, поскольку, если бы твоего папы не стало, он мог бы преуспеть со своими планами на землю, и из-за этого, подозреваю, он еще больше чувствовал себя виноватым. В конце концов, впрочем, он согласился. И твоя тетя Клаудия до последней минуты не давала согласия. Решилась только тогда, когда мы все собрались в спальне Грэхема, и она увидела, как он благодарен…

– Замолчи! – Я зажала уши руками. – Я не могу поверить, что каждый из вас… неужели все вы согласились? Согласились убить его?

Расселл покачал головой.

– Мы согласились помочь любимому нами человеку избавиться от жизни, ставшей для него невыносимой.

Мне не хотелось плакать, но от этих обидных слов глаза невольно наполнились слезами. Опустив руки на колени, я сжала кулаки. Ведь я была частью его жизни. Почему же он не мог выносить ее? Грудь сдавила острая до боли печаль. Не думаю, что я вообще смогу чему-то радоваться после всего услышанного. Внезапно в памяти всплыл тот день, когда Дэни перед началом одного из собраний зашла к нам на кухню и потрясенно взглянула на Расселла.

– А Дэни? – спросила я.

Немного помедлив, он кивнул.

– Все сочли ее достаточно взрослой, чтобы понять.

– Я ведь поддерживаю с ней связь, – заметила я. – И она ни разу ни словом не упоминала об этом.

– Конечно, не упоминала, – сказал он. – Все мы хранили молчание. И мне не следовало бы ничего говорить тебе, но…

– Почему Нора не сказала мне, что в этом участвовали все вы, а предпочла одна терпеть все мое возмущение?

– А могла ли она сказать тебе? – спросил Расселл. – Она не смела говорить об этом никому, и менее всего тебе. Да, она терпела твое возмущение, не обратив его на всех нас. Хотя это дорого обошлось ей. Она понимала, что из-за этого потеряет тебя, и ужасно страдала, но не видела лучшего выхода. – Склонив голову набок, он попытался заглянуть мне в глаза. – Это нанесло тяжелый урон всем нам, Молли, – прибавил он. – И лишь этого не смог учесть твой папа. Да, каждый из нас думал, что поступает правильно – из сострадания, – но, несмотря ни на что, осталось чувство вины. Честно говоря, я не ожидал, что буду испытывать вину. Ведь я больше всех, за исключением, возможно, Норы, видел, как страдал твой отец. Он скрывал это от тебя и от большинства родных, но я видел его мучения изо дня в день. Я знал, что он полностью обдумал свою просьбу. Знал, что больше всего в жизни ему хочется умереть. И однако, когда это случилось, я почувствовал вину. Я начал злиться на то, что ему не удалось найти другого выхода. Злился из-за того, что все мы попали в положение…

– Его убийц, – закончила я его фразу.

– В общем, да, – помолчав, расстроенно признал он.

– В Северной Каролине закон об исковой давности на убийства не распространяется, – заметила я авторитетным тоном и впервые с прихода в этот дом почувствовала под ногами твердую почву. – Не боитесь ли вы, что кто-то может проговориться? Ты сам не боишься, рассказав мне сейчас обо всем?

– А надо? – Он приподнял брови.

После секундного колебания я покачала головой. Я никогда не стану говорить о том, что услышала здесь сегодня. Сомневаюсь даже, что расскажу Эйдену. Это может стать очередной тайной, но на карту поставлено слишком много. Слишком много людей может пострадать.

– Разумеется, все мы боялись, что один из нас может проговориться, – пояснил он. – Но тот человек оказался бы таким же виновным, как все остальные. Мы рассчитывали на разумное молчание.

– А как вам удалось уговорить врача выдать свидетельство о естественной смерти? – спросила я.

– Амалия привлекла своего друга, – с печальной улыбкой сообщил Расселл. – Он мог сделать ради нее все, что угодно.

Мне вспомнился разговор Норы с моими тетушками, готовившими закуски на кухне перед летним праздником. Они упоминали какого-то доктора. Приятеля Амалии. И тетя Клаудия еще прошептала: «Тогда наверняка шарлатан».

Я откинулась на спинку дивана и потерла пальцами виски.

– По-моему, я пребываю в полнейшем шоке, – заметила я.

Расселл склонился ко мне, в его карих глазах блеснули слезы.

– Это был акт любви, Молли, – сказал он. – Надеюсь, ты сможешь понять это. Я рассказал тебе все только потому, что, хотя тебе уже не удастся наладить отношения с Амалией, ты еще можешь успеть порадовать Нору. – Он коснулся моей руки. – Отправляйся к ней, Молли. Повидай свою мать.

58

Моррисон-ридж

Покинув Расселла и выехав из города в сторону Суоннаноа и Моррисон-риджа, я поднималась по горным дорогам с гораздо меньшей скоростью, чем требовала элементарная осторожность, поскольку пребывала в шоке от недавних откровений. Мне хотелось увидеть Нору, но стоило ли спешить? Страдания и гнев целой жизни не улетучатся за несколько минут. Меня возмущали и ее роль в папиной смерти, и выданная мне лживая история. Возмущало и то, что меня, единственную из всех обитателей Моррисон-риджа, не посвятили в то, что случилось, а еще я возмущалась, потому что единственная потеряла возможность проститься с отцом. У всех остальных такая возможность была.

Дорога сузилась, и при виде обступивших мою машину деревьев я невольно затаила дыхание. Я успела привыкнуть к панорамным видам Калифорнии. И с легким испугом проезжала теперь между рядами высоких деревьев, чьи раскидистые ветви сплетались в тесный туннель.

Сбросив скорость на извилистой дороге, я высматривала маленький белый указатель с черными буквами, который отмечал въезд в наш Ридж. Преодолев последний поворот, я увидела на месте старого указателя два столба с закрепленной на них новой вывеской размером почти с половину рекламного щита. Эта резная вывеска из кедрового дерева имела весьма впечатляющий вид, явно рассчитанный на рекламу. На темно-коричневом фоне выделялись золотые буквы. Вывеска гласила: «МОРРИСОН-РИДЖ», а пониже более мелкими буквами шли слова: «Частные владения».

Не знаю, почему я испытала такое потрясение, ведь Дэни рассказывала мне о переменах в Ридже, но тем не менее я ничего не могла с собой поделать. Остановив машину, я изумленно разглядывала этот шедевр показухи. К тому же вид у вывески был настолько устрашающий, что я боялась сделать этот поворот, однако, увидев в зеркало заднего вида догоняющую меня машину, поняла, что придется двигаться. Я свернула направо и через мгновение оказалась на когда-то любимой мной дороге – на той самой кольцевой дороге, где раньше ощущала себя как дома. Но, увы, и это ощущение осталось в прошлом. Во-первых, ее заасфальтировали. И явно расширили. Слегка запутавшись, я проехала левый поворот, который мог быстро привести меня к дому моего детства. «Значит, еще рано, – подумала я. – Надо поплутать».

Я направила машину прямо к Адскому провалу. Благодаря асфальтовому покрытию подъем стал значительно менее крутым, и арендованный автомобиль легко взобрался наверх. Достигнув вершины, я заметила, что рядом с дорогой проходит пешеходная дорожка. Мимо проехали несколько человек на велосипедах. Какой-то мужчина выгуливал собаку. Женщина катила коляску. Моррисон-ридж стал многолюдным. Налево ответвлялись новые дорожки к разместившимся в лесу новым домам. Во всяком случае, новым для меня. Подозреваю, что некоторые из них простояли здесь уже почти двадцать лет.

Я продолжала ехать по кольцевой дороге мимо огромных домов, выстроенных на больших живописных участках. Они привели меня в уныние. Мужчина, мывший свою машину на подъездной дорожке, помахал проехавшей мимо велосипедистке. Мне вспомнилось, как, сетуя на планы Тревора по выгодному использованию этих владений, бабуля говорила о толпах чужаков, расселившихся по горным склонам, которым будет наплевать на наши природные красоты. Мне захотелось открыть окошко машины и крикнуть этому парню на подъездной дорожке: «Вы здесь всего лишь чужаки!» – но вместо этого я поехала дальше, сознавая, что сама уже стала чужой в Моррисон-ридже.

Снизив скорость, я проехала мимо дедушкиной скамейки, той самой, на которой одной памятной ночью сидели папа и Амалия. По-моему, ее обновили. Может, даже вовсе заменили на новую, украсили витиеватой резьбой и выкрасили под красное дерево. Ту ночь я провела со Стейси Бейтман. После папиной смерти я ни разу не разговаривала со Стейси. Я не звонила ей, и она не звонила мне, и это было прекрасно. Она внесла свою большую долю в то кошмарное лето. Меня раздражало даже ее имя. Эйден работает с женщиной по имени Стейси, и всякий раз, когда он упоминает ее имя, по моему телу пробегают мурашки. Та же история с именем Крис. Когда я была беременна, Эйден предложил, если родится мальчик, назвать его Кристофером. Ничего не получилось.

Скамья осталась позади, и мое сердце забилось, когда я поняла, что приблизилась к тропе, ведущей к сторожке. Я не имела ни малейшего желания увидеть еще хоть раз в жизни этот каменный домик. Кроме того, учитывая перемены в Моррисон-ридже, сомнительно, что он еще существует.

Проезжая мимо аллеи, сворачивающей к старой невольничьей хижине, я мельком подумала о том, кто может там жить, хотя желания выяснить это не появилось. Вскоре показался бабулин дом. Остановив машину перед ним, я потрясенно оглядывалась кругом. С левой стороны от дома весь лес вырубили, устроив там парковочную стоянку, сейчас наполовину заполненную автомобилями – большинство, похоже, минивэны. Перед кирпичным домом – очередная помпезная вывеска. Золотая надпись сообщала, что в доме находится «КЛУБНЫЙ ОТЕЛЬ». Несмотря на закрытые окна, я слышала доносившиеся из-за дома детские вопли. «Должно быть, там теперь какой-нибудь бассейн, – подумала я. – Или шикарная игровая площадка».

Бедная бабуля. Я вновь тронулась с места. Может, и слава богу, что она умерла, не дожив до таких новшеств. Перемены в Моррисон-ридже разбили бы ей сердце.

Я решила, что увидела достаточно. Сделав круг по подъездной дорожке «Клубного отеля», я вернулась на кольцевую дорогу и направилась к своему бывшему дому. На встречу с Норой.

* * *

Я опять едва не проехала поворот к дому, в котором выросла. Свернув налево, я увидела, что нашу, все такую же узкую подъездную дорогу по-прежнему затеняют кроны деревьев, хотя теперь она тоже покрылась асфальтом. Однако, когда сам дом появился в поле зрения слева от меня, я едва узнала его. За прошедшие двадцать лет Нора поменяла его цвет, с моего любимого небесно-голубого на маслянисто-желтый. Обновленный фасад выглядел вполне прилично, но он ничем не напоминал дом моего детства.

Остановившись на подъездной дорожке, я медленно вышла из машины. Не зная, в гараже ли сейчас Норина машина, я могла только надеяться, что Нора окажется дома. Поднимаясь по ступенькам на веранду, я заметила, что наши качающиеся белые кресла и диван сменили четыре коричневые деревянные кресла-качалки. Перемены порадовали меня. Мне не хотелось видеть знакомые вещи, способные навеять грустные воспоминания.

Мне оставалось подняться на верхнюю ступеньку крыльца, когда Нора распахнула дверь. Она выбежала на веранду и обняла меня, не вымолвив ни слова, и я поняла, что, должно быть, ей позвонил Расселл, и она поджидала меня. По силе ее объятий я сказала бы, что она действительно ждала меня больше двадцати лет. Я не могла поверить, что стою здесь в ее объятиях, хотя еще вчера в это время мысль о ней наполняла меня злостью.

– О, Молли, – прошептала Нора, уткнувшись в мои волосы. – Ты вернулась домой.

Меня охватили смешанные чувства. Две трети жизни я винила ее в смерти отца. А теперь я не понимала, кого винить. Может быть, винить некого. Может быть, обвинения в данном случае не имели смысла.

Я первая отстранилась от нее.

– Тебе позвонил Расселл?

Она кивнула и взяла меня за руку.

– Заходи, милая, – произнесла она таким глухим и слабым голосом, словно само произнесение этих слов отняло у нее последние силы.

Проследовав за ней в гостиную, я увидела за большими окнами в глубине столовой знакомый горный пейзаж. Ясно очерченные вершины на фоне яркого голубого неба. Такие прекрасные и до боли знакомые места. Я направилась к окнам, радуясь возможности на время ускользнуть от взгляда Норы, но, приблизившись к ним, увидела, что лесную долину, раскинувшуюся за нашим домом, расцветили новые крыши. Они слегка проглядывали между деревьями, и человек, незнакомый со старым пейзажем, мог бы их попросту не заметить. Мне же они казались бельмом на глазу. Я знала, что из наших наследственных двадцати пяти акров у Норы осталось только три. Она держалась дольше всех, но я вполне понимала, что в какой-то момент, осознавая перемены, произошедшие во всем Ридже, и не дождавшись от меня никаких вестей, она не видела особого смысла дольше цепляться за наш участок.

– Как все изменилось, – сказала я, повернувшись и взглянув на нее.

Стоя посреди комнаты с опущенными руками, она улыбнулась.

– Тебя не было здесь очень долго, – сказала она, и меня кольнуло чувство вины.

Нора пристально смотрела на меня. Я тоже пристально смотрела на нее, и меня удивило то, что я увидела. Я с трудом узнавала ее в этой женщине в черных легинсах, теннисных туфлях и синей майке, прикрытой серой толстовкой с капюшоном. На бледном гладком лице, едва тронутом морщинами, выделялись выразительные и сияющие голубые глаза. Хотя она осталась пепельной блондинкой, и ее волосы по-прежнему стягивались в короткий «конский хвост». Мне она запомнилась старой и довольно невзрачной, но сейчас она выглядела моложе и живее, чем во время моего отрочества. Если бы Грейс Келли дожила до шестидесяти пяти лет, то могла бы выглядеть именно так.

– Ты прекрасно выглядишь, Молли, – оценила она. – Но держу пари, что перелет утомил тебя. Хочешь чая со льдом? Или, может, кофе? Кофе уже заваривается.

– Кофе, пожалуйста, – попросила я. – Мне почти не удалось поспать в самолете.

Я последовала за ней на кухню. Обстановка там тоже изменилась, я никогда бы не узнала кухню моего детства. И, честно говоря, испытала облегчение. Мне не хотелось вспоминать былые трапезы за большим столом и кормежку папы в его кресле-коляске. Новая белая мебель гармонировала со светлыми кварцевыми столешницами, а все бытовые приборы поблескивали нержавеющей сталью. Изменилась и сама планировка.

– Ты еще работаешь фармацевтом? – спросила я, глядя, как Нора наливает кофе в кружки.

– В прошлом году вышла на пенсию, – покачав головой, ответила она и, достав из холодильника бутылочку молока, поставила ее на стол. – Я думала, что буду скучать без работы, но теперь у меня появилось так много новых увлечений. Теннис. Йога. Книжный клуб. Зумба. – Она улыбнулась. – И ты не поверишь, Молли, как много времени отнимает дом.

Она жестом предложила мне присаживаться за стол.

В моих воспоминаниях Нора выглядела совершенно по-другому. Я не могла представить ее на теннисном корте или на занятиях йогой. И кто такой Зумба? И вообще в ней появилась какая-то неоспоримая легкость.

– Мне совсем не понравилось, как изменился Моррисон-ридж, – сказала я, садясь за стол.

Наш старый стол был значительно больше этого квадратного столика, но я села на стул, ближайший к выходу в гостиную, на то место, где я обычно сидела, когда жила здесь.

– Должно быть, вид всех этих изменений сразу действительно может вызвать потрясение, – признала Нора. – Но они не кажутся такими уж страшными, когда появляются постепенно. – Она передала мне кружку. – Здесь совсем неплохо, Молли, – заметила Нора, садясь за стол наискосок от меня. – Получились красивые микрорайоны, заполненные привлекательными людьми, которым хочется как можно лучше устроить жизнь своих семей.

Мы поговорили немного об этих переменах, и я спросила ее про тетю Тони с дядей Тревором и про тетю Клаудию с дядей Джимом. Я пыталась вести вежливый светский разговор, но через несколько минут Нора взяла инициативу на себя.

– Молли, нам необходимо серьезно поговорить, – озабоченно произнесла она, завладев моей рукой и взглянув на меня горящими глазами. – Нам необходимо поговорить о вещах, значительно более важных, чем перемены в Моррисон-ридже. Расселл ужасно расстроил меня, сообщив, что рассказал тебе, как все было на самом деле.

– А меня нет, – возразила я, невольно высвобождая свою руку. – Нора, он поступил правильно. Я продолжала сердиться на тебя. И сейчас еще… мне трудно оправиться от… шока, вызванного этим признанием. И от возмущения, – добавила я.

– Конечно, я понимаю, – кивнув, сказала она.

– Лучше бы я сразу узнала правду.

– Милая, ты не смогла бы справиться с ней, – возразила она. – Мы поступили бы несправедливо, выложив тебе всю правду. И ожидая, что ты будешь держать все в себе. Ты была слишком наивной, даже для четырнадцати лет. Очень… изнеженной. – Она с тревогой посмотрела на меня. – Я даже сомневаюсь, способна ли ты сейчас пережить это, – неуверенно произнесла она. – Способна?

Я неотрывно смотрела в кружку с кофе, обхватив ее обеими руками.

– Да, – задумчиво ответила я. – По крайней мере я стараюсь.

– Тебе вообще не следовало этого знать, – убежденно произнесла Нора. – Ты была… и, возможно, до сих пор осталась… – она помедлила, ожидая, что я взгляну на нее, и, когда ее ожидания оправдались, закончила: – Совершенно безрассудной.

– Я подумывала сдать тебя полиции, – покачав головой, призналась я. – Только тебя. Я же не знала об остальных. Зачастую я сидела в своей комнате в интернате Вирджинии Дэйр и, отчаянно тоскуя о папе, обвиняла тебя… – Я встряхнула головой. – О да, я обвиняла тебя во всех несчастьях! – воскликнула я. – Но я не смогла решиться. Не смогла набрать номер и сообщить в полицию. При всей моей ненависти, подозреваю, что в каком-то смысле я еще и любила тебя.

– Я понимаю, как ты страдала, – кивнув, заметила она. – Какие мучения ты, должно быть, пережила. – Она глотнула кофе и, тяжело вздохнув, добавила: – Это было ужасно трудно, Молли. – Лицо ее приняло молитвенное выражение, она явно взывала к моему пониманию. – Он умолял. Он ведь не любил просить, но именно в этом деле нуждался в нашей помощи. В итоге он заявил, что если мы не поможем ему, то он перестанет есть и пить. Он говорил совершенно серьезно… а такого рода смерть… смерть от голода и обезвоживания… – Она покачала головой. – Процесс мог оказаться ужасно мучительным и долгим. Это жестоко. Я знала, что не выдержу, видя его мучения. Ты даже представить себе не можешь, до какой степени он исстрадался. Могли ли мы отвернуться от него?

– Одного я не понимаю, – медленно сказала я. – Почему он так отчаянно хотел умереть? Казалось, он никогда не испытывал мучительной боли. Ведь острых болей при рассеянном склерозе вроде бы не бывает.

– О нет, милая, он совершенно измучился, – возразила Нора. – Он просто не показывал этого тебе. Однако невыносимыми для него стали не физические боли. Эти страдания он мог перенести. Терзавшая его боль превосходила любые физические мучения.

– О чем ты говоришь?

Она поежилась, как будто вдруг замерзла, и растерла руками плечи под толстовкой.

– Он чувствовал себя в ловушке собственного тела, – пояснила она, – но упорно скрывал это от тебя. У него уже появились серьезные проблемы со зрением, и, просыпаясь по утрам, он пару часов вообще не мог говорить. Иногда он начинал жутко задыхаться, и эти приступы страшно тревожили его. Пару раз такие приступы случились во время еды, и он жутко испугался такого конца. Смерти от удушья. Он с ужасом думал, какую же еще подлость подкинет ему болезнь. Останется ли у него глотательная способность? Или дар речи? Его ужасала именно эта неизвестность. Он осознавал, что сущность его личности незаметно ускользает и в итоге он превратится в неведомый ему самому сгусток страдания. А ему не хотелось зачахнуть овощем. Он хотел уйти из жизни на своих условиях.

Мне совсем не нравилось думать о мучениях, которые, должно быть, испытывал мой отец. Я предпочитала закрывать на них глаза. Я представила, как выглядело бы его постепенное угасание. Ослепший, вероятно, онемевший, не способный даже пошевелить глазами. Как же велик был его ужас перед будущим, если ему захотелось покончить с такой жизнью. И никакой «ролевой смелости» не удалось бы преодолеть тот жуткий страх. Настолько сильный страх, что смерть казалась желанным избавлением. Мое сердце разрывалось на части при мысли о том, как он выносил этот ужас.

Я посмотрела на Нору и осознала, что почти не знаю ее, в детстве я видела в ней совсем другого человека. Я помнила, как она донимала меня своими наставлениями, вечными заботами и тревогами. Но сейчас Нора стала энергичной, полной жизни женщиной. Новая, не обремененная чувством долга Нора.

– Иногда я думала, что ты убила его ради собственного освобождения, – с запинкой призналась я. – Ведь тебе приходилось очень много заботиться о нем. И ты жутко уставала.

Я не заметила, чтобы ее потрясли мои слова. Напротив, она понимающе кивнула.

– И ты по-прежнему так думаешь? – спросила она.

– Нет, – ответила я, покачав головой.

– Мы с Грэхемом много говорили об этом, – задумчиво произнесла она, откинувшись на спинку стула. – Мне хотелось быть абсолютно уверенной в том, что мое освобождение не является причиной его желания уйти. – Она повернула голову к окну, и впервые с момента нашей встречи в ее глазах блеснули слезы. – Я очень любила его, Молли, – сказала она, вновь взглянув на меня, – и мне не хотелось потерять его, вне зависимости от того, какие сложности подкидывала нам его болезнь. Но он убедил меня, что его желание никак не связано с моей свободой. – Она осторожно покрутила кружку с кофе.

Мои мысли перенеслись в то давнее лето.

– Тем летом я старалась сделать папу счастливым, – вспомнила я. – И мне казалось, что мои затеи срабатывали. Большую часть времени он выглядел очень довольным.

– Само твое существование, Молли, делало его счастливым. – Нора улыбнулась. – Ты стала лучшим событием в его жизни, и он обожал тебя. Однако, говоря начистоту, – добавила она, – замечаемое тобой довольство порождалось главным образом тем, что люди обещали помочь ему. Он радовался, поскольку наконец обрел надежду на избавление.

– О господи! – воскликнула я. – Правда?

– Чистая правда, – кивнув, подтвердила она.

Она встала, взяла кофейник и добавила кофе в мою кружку.

– Однако, – ее тон резко изменился, – я ничего не знаю о твоей жизни. Почти ничего, во всяком случае. Мне известно, что ты иногда контактировала с Дэни, но подозреваю, что ты просила ее ничего не говорить нам, и она свято оберегала секреты твоей личной жизни. А мне хочется знать все. – Она опять опустилась на стул. – Какого рода работу ты выбрала? Вышла ли замуж? Есть ли у тебя дети?

Я рассказала ей, что живу в Сан-Диего. Рассказала об Эйдене и о своей работе. И наконец, я рассказала ей о том, что она, по-моему, способна понять так, как никто другой из моих близких.

– Мне удалили матку, и я не могу иметь детей, – призналась я.

– О, солнышко. – На лице ее отразилось глубочайшее сочувствие.

– Поэтому мы находимся в процессе удочерения, и, честно говоря, я ужасно боюсь.

Она задумчиво присмотрелась ко мне, переваривая эти новости.

– Что тебя страшит? – помедлив, спросила она.

– Буквально все, – ответила я. – Ребенок должен родиться примерно через месяц. Эта девушка – ее зовут Сиенна, она вполне симпатичная, но она еще может раздумать отдавать нам своего ребенка. И с одной стороны, я боюсь этого. А еще я боюсь… мы договорились об открытом удочерении, поэтому Сиенна будет приобщена к жизни нашего ребенка… и я… – Я умолкла, не закончив фразу, и, взглянув на Нору, увидела, что она улыбается.

– Да, в этом у меня есть кое-какой опыт, – заметила она.

– Понятно. – Я тоже улыбнулась.

– Предполагаю, однако, что твой муж… Эйден, верно?

Я кивнула.

– Предполагаю, что Эйден не является отцом того ребенка, а Сиенна – не его бывшая любовница.

– Должно быть, тебе пришлось чертовски трудно, – поморщившись, сказала я.

– Да, нелегко, – признала она.

– Нет, Эйден не имеет отношения к этому ребенку. – Я подалась вперед и уже сама завладела ее рукой. – Как тебе это удалось, Нора? Как ты смогла все выдержать? Как тебе хватило смелости согласиться на такую совместную жизнь, тем более с женщиной, которую твой муж когда-то любил?

Она накрыла мою руку своей ладонью, хранившей тепло от ее кофейной кружки.

– Ох, Молли, – вздохнув, сказала она, и впервые я заметила морщинки на ее лице. Они прорезали лоб между бровями. – Тогда мне пришлось принять самое трудное решение в жизни.

– И что ты чувствовала? – спросила я.

Она откинулась на спинку стула, взглянув на меня так, словно впервые по-настоящему увидела с момента моего сегодняшнего прихода.

– Я любила тебя, – с улыбкой сказала она. – Просто обожала. Но не я тебя родила. И я очень ясно представляла свою роль в твоей жизни. Она заключалась в твоем воспитании, мне следовало приучить тебя к порядку. Амалию эти сферы мало волновали. Ей не приходилось заботиться о том, как одеть тебя или чем накормить три раза в день. Не приходилось заботиться о твоей безопасности, учить делать правильный выбор или помогать вырасти ответственным и дееспособным человеком.

– Она была очень… расслабленной, – сказала я, не уверенная в правильности выбранного определения.

– Признаться, я завидовала ей, – тихо заметила Нора. – И я знала, что твой отец любил меня и не изменял, но знала и то, что Амалия навсегда останется в его сердце. А когда ты подросла, стало очевидно, что она заняла особое место и в твоем сердце.

Ее голос срывался. Я вдруг почувствовала, как она страдает.

– Я даже подумала, – продолжила она, – когда ты выбросила меня из своей жизни, что ты по-прежнему общаешься с ней. Что она стала твоей единственной…

– Нет, нет, – возразила я. – Ничего подобного.

– Теперь я знаю, – заметила она. – Дэни говорила мне, что ты оборвала все связи.

Я кивнула.

– Я понимала, что Амалия доставляет тебе гораздо больше удовольствия, – грустно улыбнувшись, продолжила Нора. – Но Грэхем мог бы сказать: «Это не состязания по популярности, Нора», – и в итоге я смирилась. Я поняла, что должна стать тебе матерью, а не подругой. Пусть даже это будет стоить мне твоей любви.

– Мне иногда казалось, что ты не очень-то и любишь меня, – смущенно призналась я, сознавая, что мы наконец открываем друг другу души.

Наконец-то мы говорили начистоту. Мне вспомнилось, как часто отец советовал мне научиться разговаривать с Норой. Ему хотелось, чтобы я привыкла делиться с ней сокровенными тайнами и важными событиями моей жизни. «Вот это и произошло, папа, – подумала я. – Наконец-то».

– Я относила это за счет того, что я тебе не родная – биологически, – добавила я. – И теперь меня беспокоит то, что я не смогу полюбить ребенка, которого мы…

– Неужели? – Нора выглядела обиженной. – Ах, Молли. Мне жаль, если мое поведение иногда внушало тебе такие мысли и чувства. Я понимаю, что по натуре я не склонна к откровенному проявлению сердечности, – с горькой улыбкой признала она, – но это была защитная реакция, я жила в большом нервном напряжении, целыми днями работая, а по вечерам обеспечивая всем необходимым вас с отцом.

Я кивнула. Теперь я смогла понять, как много забот выпало на ее долю. Я представляла, как трудно в те времена было поддерживать наш дом в хорошем состоянии.

– Я скажу тебе, как это будет. – Ее лицо озарилось абсолютно любящей улыбкой. – В какой-то момент ты возьмешь этого ребенка на руки, и твое сердце исполнится безграничной любвью, ты даже поразишься тому, что способна так любить. Ты мгновенно станешь ее защитницей и воспитательницей. Мгновенно станешь ей матерью.

– Все это ты почувствовала со мной? – спросила я.

– Да, солнышко, – сказала она. – Но, честно говоря, это случилось помимо моей воли. Я была так потрясена и подавлена самим твоим существованием и тем, как ты вошла в нашу жизнь, что… в общем, сначала я не обрадовалась этому, как ты можешь представить. – Она покачала головой. – Но я отлично помню, как однажды летним вечером укачивала тебя на веранде. Ты лежала у меня на коленях и никак не засыпала. И внезапно это случилось. На меня снизошла любовь. Она ощущалась как захлестнувшая меня волна нежности. Волна типа цунами. У меня перехватило дыхание. И с того самого мгновения ты навсегда стала мне родной.

Она встала и, склонившись над моим стулом, обняла меня.

– Я так счастлива, что ты приехала, – призналась она. – Я очень люблю тебя, Молли. Всегда любила и всегда буду любить…

Я прижалась к ней, чувствуя, как с моей груди спадают какие-то оковы. Как будто впервые за двадцать четыре года моей жизни я вздохнула полной грудью. Только сейчас я поняла, что, сбежав из Моррисон-риджа, я сама заперла себя в тесную клетку. Оторвавшись от всего того, что волновало меня в жизни, я лишилась и любви.

* * *

Я отменила бронь заказанного в отеле номера и перетащила в дом чемодан из багажника арендованной машины. Нора сообщила мне, что много лет назад превратила мою верхнюю спальню в своеобразную швейную мастерскую, поэтому я могу пожить в гостевой комнате – бывшей комнате Расселла.

Мы заказали в китайском ресторанчике несколько блюд, которые нам доставили на дом, и поедали их прямо из картонных коробок, сидя на ступеньках крыльца, где Нора продолжала рассказывать мне о переменах в жизни Моррисон-риджа.

– Пока я не могу понять еще кое-что в папиной истории, – призналась я в ходе разговора, когда мы уже утолили первый голод.

– Что же? – спросила она.

– Я лично думаю, что, какие бы страдания ни выпали на мою долю, мне хотелось бы жить ради моего ребенка, – сказала я. – Мне хотелось бы увидеть, как она вырастет и станет хорошим человеком. Как выйдет замуж. Обзаведется своей семьей. И я не понимаю, как… если он любил меня, как он мог покинуть меня таким образом. – Это непонимание печалило меня, но все слезы я уже выплакала. Теперь мне просто хотелось все понять. – Почему он не остался жить ради меня?

– Естественно, Молли, ему этого очень хотелось, – откликнулась Нора. – Сердце его разрывалось от горя при мысли о том, что он упускает возможность видеть твою жизнь, и поэтому он цеплялся за свою жизнь гораздо дольше, чем ему на самом деле хотелось. – Она взяла в рот кусочек брокколи, и я ждала, пока она проглотит его. – Хотя он постоянно думал о тебе, уж можешь мне поверить, – добавила она. – Даже в самом конце он думал о тебе. Помнишь письмо? Я не помню дословно, о чем в нем говорится, но ему было очень важно, чтобы ты помнила о нем. Ты сохранила письмо?

– Какое письмо? – Я озадаченно нахмурилась, не в состоянии вспомнить, что я получала от отца какое-то письмо.

– Ну, то письмо в сторожке, – пояснила Нора. – В твоем тайнике. Помнишь?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – так ничего и не вспомнив, призналась я.

– Ох, Молли. – Ее лицо побледнело, и она поставила картонку с едой на ступеньку. – Пожалуйста, только не говори мне, что ты так и не прочитала его! Он был уверен, что ты найдешь и прочтешь его.

– Его письмо я запомнила бы, – ответила я. – Но в любом случае как же он смог написать его?

– Я печатала под его диктовку, – пояснила Нора. – В тот день, когда он умер, он заставил меня напечатать его и отнести в твое потайное местечко. В каменной стене, верно? Он знал, что ты найдешь его там. А ты уверена, что…

– Я никогда больше не возвращалась туда, – в замешательстве ответила я, отставляя свою коробку.

Мне не хотелось рассказывать ей, каким образом лесная сторожка переплелась в моей душе с Крисом, и сексом, и моим тайным бунтом, и папиной смертью. Долгие годы после папиной смерти мне становилось тошно при одной мысли о ней.

– Ой, какой ужас! – прижав ладони к щекам, воскликнула Нора. – Грэхем говорил мне, что ты обычно прячешь важные для тебя вещи в тот тайник. И он не сомневался, что ты получишь его. – Переведя дух, она склонилась ко мне и задумчиво прошептала: – Интересно, лежит ли оно там еще… Возможно ли это?

Я уже едва слышала ее. Письмо от отца! Мне необходимо прочитать его. Необходимо прикоснуться к нему.

– А сторожка еще не развалилась? – спросила я.

– Я… ну, честно говоря, я не знаю, – ответила она. – Но по-моему, тебе нужно самой это выяснить.

– О чем он писал?

– Прошло столько лет. – Она покачала головой. – Я практически не помню. Помню только, что так он хотел с тобой попрощаться.

– Придется проверить, там ли оно еще.

Я закрыла картонку с едой и поднялась со ступеньки. Со смерти отца прошло двадцать четыре года, но я не могла медлить, мне необходимо было срочно выяснить, там ли еще его письмо. Даже секундное промедление казалось слишком долгим.

– Ты хочешь, чтобы я сходила с тобой? – спросила Нора.

Я помедлила на верхней ступеньке. Пока я не могла даже представить нас вдвоем там. Этот путь я должна пройти сама.

– Если ты не против, – сказала я, посмотрев на нее, – то, думаю, мне хотелось бы одной проделать это путешествие в прошлое, – извиняющимся тоном закончила я.

– Конечно. – Она улыбнулась. – Возьми мой велосипед, он стоит за домом. Все равно на той дороге негде припарковать машину.

* * *

Я нашла ее велосипед, стоявший около заднего крыльца. Ее шлем висел на руле, и я, нацепив его, застегнула ремешок на пряжку. Когда мы с Эйденом совершали велосипедные прогулки, я часто вспоминала, как гоняла на велике по всему Моррисон-риджу без всякого шлема. Полагаю, мне повезло, что я уцелела. Наша дочь обязательно будет носить шлем. Я представила, с каким волнением она будет осваивать первый велосипед с дополнительными колесиками. «Я полюблю эту малышку, – подумала я. – Любовь захлестнет меня, как сокрушающая волна».

Улыбаясь собственным мыслям, я проехала по нашей тенистой тропинке и свернула на кольцевую дорогу. На мгновение меня встревожило, не слишком ли я буду привлекать внимание на велосипеде. Родственники могли заметить меня, и тогда придется останавливаться и болтать с ними. Хотя теперь я стала всего лишь одной из велосипедисток на обновленной кольцевой дороге. И вряд ли привлеку чье-то внимание.

Даже для велосипеда Адский провал теперь не казался пугающим, и, хотя я изрядно запыхалась, мне не пришлось катить его вверх по склону. Усиленно крутя педали, я быстро миновала новые подъездные дорожки и поворот к дому дяди Тревора и тети Тони и вскоре увидела впереди дедушкину скамейку. Около нее я спрыгнула с велосипеда и пошла дальше пешком, высматривая в лесу приметы тропы. Очевидно, та тропинка давно заросла, но примерное ее место я все-таки помнила и поэтому, закатив велосипед в лес, оставила его около дерева и пошла дальше без него. Вскоре, похоже, я нашла верное направление.

Через пару минут я уже подумала, что заблудилась. Или сторожка развалилась? Определенно имело смысл подготовиться к разочарованию. Углубившись чуть дальше в лес, я вдохнула потрясающе знакомые лесные запахи, тронувшие меня до глубины души. Плети лианы обвивали мои лодыжки, и я уже подумывала, не пора ли отмечать мои блуждания какими-нибудь веточками, чтобы потом найти обратный путь. Остановившись на мгновение, я прислушалась. До меня донеслось журчание родника. Пока невидимого за буйными зарослями, но явно очень близкого. Прищурившись, я попыталась разглядеть каменные стены за густой зеленью. «Моего домика больше нет», – мысленно констатировала я. А потом вдруг осознала, что он маячит прямо передо мной, скрытый с одной стороны зарослями пуэрарии, а с другой – густой стеной плюща. Ветви пуэрарии и плюща оплели и всю крышу. Под ними скрывались и окна, и дверь. Да, видимо, сюда давненько никто не заходил. У меня защемило в груди. Я не уверена, надо ли мне самой заходить туда. «Письмо, – с мольбой подумала я. – Пожалуйста, пусть оно сохранилось».

Раздвигая плети плюща, я искала входную дверь. Зеленые заросли выглядели как защитное ограждение, через которое мне требовалось прорваться. Наконец мне удалось нащупать дверную ручку, но дверь даже не шевельнулась. Петли, видимо, проржавели, однако, чувствуя, как колотится сердце, я упорно раздвигала заросли и продолжала тянуть за ручку. И внезапно дверь открылась, легко, с едва слышным скрипом, словно все-таки решила впустить меня. Изнутри дохнуло влажной сыростью, вызвавшей у меня странное головокружение. Призвав на помощь всю свою храбрость, я глубоко вздохнула и вошла в сторожку.

За прошедшие двадцать четыре года кто-то уничтожил большую часть обстановки, знакомыми остались только стены. Исчезла почти вся мебель, не считая двух старых кухонных стульев, аккуратно приставленных к одной стене. Исчезли кровати и маленький комод. Исчезли и столик, и микроволновка. Стойка с раковиной выжила, но, когда я повернула кран, вода из него не потекла. Каменные стены лишились всех украшений, и я подумала, кто же мог снять мои плакаты. Кто-то из знакомых или новые поселенцы? Мой взгляд метнулся к заветной стене, под которой раньше стояла моя кровать. Поддельный камень стоял на своем месте. С бьющимся сердцем я подтащила к этой стене один из стульев и проверила, выдержит ли он меня, прежде чем залезть на него. Потянув за гипсовую заглушку, я обнаружила, что она легко отделилась от стены. Тайник оказался почти на уровне моих глаз, и благодаря проникавшему через дверь свету я увидела стеклянную птичку, подаренную мне Норой. Старую пачку сигарет. Фотографию семнадцатилетнего парня. Взяв эту фотографию и взглянув на нее, я изумленно ахнула. Какой же он юный. Этот парень, навечно связанный в моей душе с худшей ночью в жизни, выглядел просто ребенком. Мальчишески веселый, с ямочками на щеках. И все эти годы я придавала ему – и самой сторожке – жуткое роковое значение. А он был просто мальчишкой, и я – еще совсем мелкой девчонкой. К горлу подступил комок. Да, я была наивной девчонкой. Исключительно наивной и невинной. Взбалмошной и запутавшейся. Положив фотографию обратно, я привстала на цыпочки, надеясь увидеть конверт. Вместо этого я увидела бумажный пакетик, и, хотя прошла почти четверть века, я мгновенно узнала один из тех фирменных аптечных пакетиков с Нориной работы. Вытащив его, я заглянула внутрь и увидела там сложенный лист бумаги… и аметистовую ладошку.

59

Милая Молли!

К тому времени, когда ты найдешь это письмо, ты уже будешь знать, что я умер. Я давно плохо себя чувствую и попросил маму после моего ухода оставить это письмо для тебя. Я не смог бы покинуть этот мир, не попрощавшись с моим любимым человеком. С тобой, моя замечательная девочка.

День твоего прибытия в Моррисон-ридж подарил мне новую неизбывную радость. Появление в жизни ребенка совершенно меняет ее. Когда-нибудь ты сама это узнаешь.

Я понимаю, что недавно ты расстроилась, осознав, что твое появление и взаимоотношения между твоей матерью и Амалией оказались не такими идиллическими, как нам виделось. Все мы люди и, следовательно, в чем-то несовершенны. Но в общем счете главное то, что тебя глубоко любят обе твои матери. В этом нет ни малейшего повода сомневаться. Поверь мне, солнышко: ни одна из них не притворяется, если дело доходит до любви к тебе.

Поскольку я уже не смогу дать тебе совет лично, то дам его тебе в этом письме. Я не стану советовать тебе, что надо слушаться маму; это ты сама знаешь. Твое благополучие волнует ее больше всего на свете. Ты можешь не соглашаться с ее правилами и предписаниями, но она заботится о твоей безопасности и о твоем счастье. Пожалуйста, прислушивайся к ее словам.

Недавно ты попробовала раскрыть крылышки. Однажды они станут достаточно сильными, чтобы позволить тебе улететь, но пока еще тебе нужно пожить в гнезде. Мне хочется, чтобы ты нашла человека, который будет любить тебя так же сильно, как я. Не соглашайся на меньшее и не торопи события. Твой избранник подарит тебе радость, будет считаться с твоим мнением, будет общаться с тобой на равных и никогда не попросит больше того, что ты захочешь ему дать. Он найдет тебя, Молли, но пока ты с ним еще не знакома. Я уверен, вы встретитесь.

Ты замечательная девочка, и я знаю, что ты станешь замечательной женщиной. Полагаю, ты сможешь стать прекрасным психотерапевтом, если все же решишь избрать эту стезю. Меня тронуло, когда ты сказала, что возможно выберешь эту сферу деятельности.

Я понимаю, солнышко, что ты будешь горевать обо мне, но только не горюй долго, ладно? Я не боюсь этого нового путешествия, а приветствую его. Я с нетерпением жду той новой реальности, где мне не понадобится старое тело, где я буду свободен от боли и страха. Я мысленно представляю это место полной свободы наподобие бесконечной небесной канатной переправы. Мне нравится думать, что я смогу смотреть на тебя с тех высот.

Храни как сокровище, Молли, свои родственные связи. Понимаю, они сложные и озадачивающие люди, но все они любят тебя. Постепенно ты придешь к пониманию того, что некоторое неблагополучие есть в семье любого человека. Других семей просто не бывает. Когда-нибудь ты создашь свою семью, и ее жизнь тоже будет беспорядочной, и безумной, и полной любви. Я буду дожидаться этого с глубочайшим душевным предвкушением.

Пусть хранит тебя моя безграничная любовь,

Папа

60

Я долго просидела в домике, зажав в кулаке свой аметистовый талисман. Я перечитывала письмо дюжину раз. Может, и больше. Оно лежало у меня на коленях, промокшее от слез. Я пожертвовала бы чем угодно за один разговор с отцом. Я рассказала бы ему, что стала адвокатом и начинаю думать, что совершила ошибку. Рассказала бы, что, как и Нора, не могу иметь своих детей, но скоро в моей жизни появится ребенок. И сказала бы ему, что, как и Нора, буду всем сердцем его любить.

Я потеряла счет времени и, направившись к выходу из леса, надеялась, что Нора не беспокоилась обо мне. Не представляю, сколько я там пробыла, но достаточно долго, чтобы начала сказываться трехчасовая разница во времени между Сан-Диего и Эшвиллом. Отыскав велосипед, я быстро помчалась вниз по кольцевой дороге, стремясь скорее вернуться к Норе. Мне хотелось поделиться этим письмом с человеком, который сможет понять, какие чувства я испытываю.

* * *

Сидя на диване и читая это письмо, мы обе всплакнули. А закончив читать, притихли, и я полагаю, она, так же как я, испытала эмоциональное истощение.

– Помню, ты не осталась до конца поминок, – помолчав, сказала она.

В памяти всплыло мое отчаянное бегство с поминального ролевого танца в павильоне. Да, я вспомнила, как стремилась убежать от боли.

– Я была слишком расстроена.

– По-моему, это еще мягко сказано, – заметила она, и я кивнула в ответ.

Вздохнув, Нора коснулась пальцами лежавшего у нее на коленях письма и добавила:

– Для оставшихся этот танец стал своего рода катарсисом. Но ты была в недоступном для него состоянии.

– Оно осталось в прошлом, – сказала я, небрежно пожимая плечами. – В далеком прошлом.

Нора переложила письмо мне на колени и встала. Она взглянула на меня сверху, улыбаясь, несмотря на пелену слез в глазах.

– Ты еще танцуешь? – спросила она. – Помню, когда-то ты танцевала повсюду. Казалось, просто не могла спокойно устоять на месте.

– Нет, теперь меня уже меньше привлекают танцы, – призналась я.

Мои детские танцы закончились с папиной смертью. После нее ни мое тело, ни моя душа не чувствовали нужной для тех танцев свободы.

– Эйден любит музыку, но к танцам у него душа не особо лежит, – добавила я.

– Да, ты не смогла бы танцевать на тех поминках, – сказала она и быстро добавила: – Я понимала, я знала, что ты еще не настроилась на его волну.

– Верно, тогда я пребывала в полнейшем замешательстве, – покачав головой, согласилась я.

– А как сейчас? – спросила она.

– Что сейчас?

– Ты настроена на свободный танец? – Она подошла к встроенному книжному шкафу, рядом с которым стоял проигрыватель. Я видела, как кончик ее пальца пробежал по ряду компакт-дисков, и в итоге, вытащив один из них, она сказала: – Вот, пожалуйста.

Она открыла футляр и вытащила из него сложенный листок. Я не сразу сообразила, что это.

– О нет. – Я встала и отступила назад.

– Вот. – Она протянула мне сложенную бумагу, и я неохотно взяла ее. Я видела, как Нора вынула компакт-диск из пластикового футляра и вставила его в проигрыватель. Сложенный листок дрожал в моих руках, а Нора, склонившись, развязывала шнурки теннисных туфель.

Наконец, закусив губу, я развернула листок, страшась вновь увидеть напечатанные мной в далеком детстве слова.

«Ролевой танец».

Из динамиков вдруг понеслась песня «Свободные». Нора сбросила теннисные туфли, потом забрала у меня этот листок и положила его на край стола. Взяв мою руку, она увлекла меня на середину гостиной. Заметив ее улыбку, я тоже позволила себе улыбнуться. Но, когда она начала танцевать, я не смогла. Просто не смогла.

Мне вспомнилось, как отец говорил, что если ты не прощаешь кого-то, то это все равно что пытаться танцевать со свинцовой тяжестью на плечах. Именно так я себя и ощущала. Свинцовое бремя еще давило на меня. Неужели папа знал, что эти слова когда-нибудь помогут мне простить его? Простить многих людей, которых я любила? Знал ли он, что и я нуждаюсь в них, чтобы помочь простить саму себя? Я поняла, что пора сбрасывать этот груз.

– Молли, тебе остается только исполнить ролевой танец, – ободряюще произнесла Нора.

Она с игривой легкостью пронеслась мимо меня, а я даже не догадывалась, что у нее есть способности к танцам.

Я начала двигаться в ритме этой музыки, мои мышцы помнили, как я обычно раскачивалась и кружилась под эту песню в заключение наших танцевальных занятий с Амалией. Поначалу скованность не покидала меня, я двигалась через силу, притворяясь, что чувствую нечто особенное. И все-таки я поддерживала ритм, мои руки взлетали в воздух, я танцевала, танцевала, танцевала и видела, как Нора – моя мать – вращалась по кругу, ее «конский хвостик» распался, белокурые волосы вырвались на свободу, и завязки капюшона взлетали над плечами. Голос у меня в голове вдруг произнес: «Ты вернулась домой», – примерно с середины песни мои ноги обрели ту же легкость, какая появилась в сердце, и я почувствовала, что больше не притворяюсь.

* * *

Спустя час я уже развешивала свою одежду в шкафу бывшей комнаты Расселла, когда услышала призывный тонкий сигнал сообщения, поступившего на мой мобильный. Достав телефон из сумки, я взглянула на экран. Сообщение от Эйдена.

«Сиенна в больнице. На сохранении. Можешь вернуться домой?»

61

Сан-Диего

Мы с Эйденом сидели в приемной родильного отделения. Он просидел в этой большой и относительно малолюдной комнате уже полтора дня, а я – всего лишь несколько часов, но, по-моему, такой усталой я не чувствовала себя ни разу в жизни. Для срочного перелета из Эшвилла в Сан-Диего понадобилось четыре самолетных пересадки, отнявших у меня двадцать два часа жизни и кучу денег, но я успела сюда, и Сиенна сейчас уже рожала, почти на четыре недели раньше срока.

«Сиенна устала еще больше тебя», – мысленно уговаривала я себя. В общем, нечего жаловаться.

Со времени моего появления в приемную два раза выходила Джинджер, чтобы доложить нам о текущем состоянии. Каждый раз Эйден хватал меня за руку, а Джинджер выглядела совершенно измученной. Последний раз она вышла в слезах.

– Она на всех ругается и чуть не ударила медсестру, – сообщила она, присев рядом с Эйденом и опустив на колени нервно сплетенные руки. – Она заявила мне, чтобы я убиралась из палаты к черту. – Прижав дрожащую руку к виску, она обиженно добавила: – Раньше она никогда так со мной не разговаривала.

В третий раз она вышла в приемную с широкой улыбкой, и я мгновенно вскочила со стула.

– Родился? – спросила я.

– Нет пока, – покачав головой, ответила она и пояснила: – Эпидуральная анестезия. Теперь она опять стала славной девочкой. – Не усаживаясь на стул, она остановилась рядом со мной. – Она отдыхает, и я собираюсь сбегать в кафетерий и подкрепиться. А пока ей хочется, чтобы вы зашли к ней, – добавила она, переводя взгляд с меня на Эйдена. – Вдвоем.

Мне подумалось, что она просто неверно поняла желание Сиенны.

– Но она говорила, что лучше бы нам не заходить в родовую палату, – заметила я из опасения задеть чувства Сиенны.

– А теперь ей хочется вас видеть, – заверила нас Джинджер, все так же улыбаясь, и добавила: – Не волнуйтесь, она не бредит.

* * *

Мы увидели Сиенну спокойной и улыбающейся, изголовье ее койки было поднято, а на свой большой живот она пристроила красочный журнал «Пипл».

– Это было так ужасно! – воскликнула она, когда мы с Эйденом смущенно приблизились к ее кровати. – Мне просто хотелось поубивать всех, – призналась она, передернувшись. – Хорошо, что у меня не было оружия. – Она вдруг рассмеялась.

Казалось, благодаря чудодейственному избавлению от боли она пребывает в легкой эйфории.

– Мне придется, видимо, написать письма с извинениями каждому, кто заходил в эту палату, – с улыбкой добавила Сиенна. – Взгляните на мой живот, – словоохотливо продолжила она, убрав журнал и показывая нам всхолмление живота, прикрытого тонкой рубашкой. – Вы замечаете, как он дергается?

Естественно, это было заметно. Я видела родовые схватки как на мониторе, так и в ее напряженном животе под рубашкой, и, однако, очевидно, что она их совершенно не чувствовала.

– Здорово, – радостно оценила я.

Думая о рождении Сары, я собиралась отказаться от эпидуральной анестезии, но сейчас порадовалась, что Сиенна согласилась на нее. Мне не хотелось, чтобы она страдала больше, чем требуется.

– Теперь я больше их не чувствую, – сообщила она. – А раньше просто с ума сходила от дикой боли.

– Я рада, что тебе стало легче, – сказала я, коснувшись ее плеча.

Мы просидели с ней около часа. Эйден сходил в сувенирный магазинчик при больнице и купил еще пару глянцевых журналов. Я принесла мороженое с шоколадной крошкой и терзалась, не зная, чем еще помочь. Вернувшаяся Джинджер нервно мерила палату шагами.

– Я тоже рожала Сиенну с анестезией, – сообщила она нам, – но у меня онемела только половина тела. Забавное ощущение, – иронично добавила она.

Через некоторое время пришла акушерка и осмотрела Сиенну, а Эйден предпочел удалиться из палаты.

– Ты готова, матушка, – просто констатировала она.

– Готова? – Сиенна взглянула на меня, как будто я что-то понимала в родах. – Готова для чего?

Выглянув за дверь, акушерка велела кому-то позвать доктора Сингх и вернулась к кровати Сиенны.

– Ты чувствуешь какое-то напряжение? – спросила она.

– Нет, – беспечно ответила Сиенна. – Ничего не чувствую.

Монитор показывал более чем усиленные схватки. Я надеялась, что у нее появится потребность тужиться. Эпидуральная анестезия, согласно изученным мной медицинским справочникам, могла замедлять процессы. Пришла доктор Сингх.

– Мне сообщили, что ребенок просится в мир, – с улыбкой сказала она Сиенне. – Вы готовы начать тужиться?

Мне подумалось, что нам пора удалиться. Эйден вернулся, но он нервно вжимался в стену в дальнем углу палаты. Не знаю, могла ли при этом Сиенна ощущать уединение? Или только смертельный страх? В любом случае, по-моему, нам лучше удалиться. Я положила руку на плечо Сиенны.

– Мы с Эйденом подождем в приемной, – сказала я, но она схватила мою руку.

– Нет! Мне нужно, чтобы вы остались! – воскликнула она.

Я мельком глянула на Джинджер, которая улыбнулась и пожала плечами.

– Сиенна тут у нас за босса, – спокойно изрекла она.

Сиенна не могла управлять своими онемевшими конечностями, а у этой койки не было никаких подставок для ног.

Джинджер и акушерка держали ее ноги в нужном положении, а мне доверили исключительно почетное место возле головы Сиенны. Доктор Сингх попросила ее тужиться по три раза во время каждой схватки, и она, вцепившись в мою руку, честно пыталась тужиться. Я поняла, что для нее это трудная, почти непосильная задача, ведь естественная потребность у нее отсутствовала, однако она старалась. Джинджер, акушерка и я всячески подстрекали ее к действиям, и палата заполнилась нашим разноголосым скандированием: «Тужься! Тужься! Тужься!» Эйден мудро продолжал подпирать стену. Я поглядывала на него время от времени, и он встречал мой взгляд бледной, но ободряющей улыбкой.

– Молодчина. Молодчина, – проворковала доктор Сингх и, наконец: – Ты выдала макушку.

– О боже, о боже! – воскликнула Сиенна и, пристально взглянув на меня, спросила: – Молли, что там происходит? Сходи посмотри и расскажешь мне!

Вольно или невольно, но она предложила мне посмотреть, как ее ребенок – мой ребенок? – выходит в мир. Джинджер ведь, поддерживая ее ногу, находилась в эпицентре события и все видела. Она могла бы сама все описать Сиенне. Однако Сиенна попросила меня сделать это.

Уже начавшая плакать Джинджер улыбнулась.

– Идите сюда, посмотрите, – позвала она меня.

Я переместилась к изножью кровати и встала рядом с доктором, продолжавшей побуждать Сиенну еще немного потужиться. И хотя я знала, что мне предстоит увидеть, но онемела от изумления, воочию увидев чудо, когда головка ребенка выскользнула из тела Сиенны.

– Сиенна, появилась ее головка! – едва придя в себя, воскликнула я, однако не смогла передать голосом охватившего меня волнения. – По-моему, у нее стильная прическа!

Доктор Сингх освободила от слизи нос и рот ребенка. Головка слегка повернулась, и я увидела крошечные черты лица и ее сморщенный лобик. Следом появились плечики, и через мгновение ребенок вдруг закричал на руках доктора Сингх.

– Молодчина, – похвалила Сиенну доктор Сингх и, подняв голову, обвела присутствующих взглядом. – Может, кто-то хочет перерезать пуповину? – спросила она.

– Ее папа, – быстро сказала Сиенна.

Ее била дрожь, и на мгновение мне подумалось, что она бредит, воображая, что в палате есть Диллон. Но потом, увидев, на кого она смотрит, тоже оглянулась на Эйдена, стоявшего возле дальней стены. На его лице отражалось выражение полнейшего шока, но, видимо, собравшись с духом, он двинулся вперед, и я с гордостью заметила, что, проходя мимо Сиенны, он додумался коснуться ее плеча. Эйден двинулся дальше, приблизившись к ребенку, извивавшемуся на руках доктора Сингх. На удивление уверенными руками Эйден взял ножницы от акушерки. Он перерезал пуповину, и акушерка, ловко протерев малышку салфеткой, положила ее на грудь Сиенны, и тогда я испытала незабываемое чувство, увидев исполненный любви взгляд матери на ребенка. Я поняла, что эту связь невозможно разорвать. Ни мне. Ни кому-либо другому. Меня охватили сложные чувства, к несомненному восторженному сочувствию примешивались страх и печаль. Эйден посмотрел на меня, и я подумала, что он почувствовал то же самое. Джинджер не обращала на нас ни малейшего внимания, она не отрывала счастливого взгляда от дочери и внучки. Склонившись, она обняла их обеих. Мы с Эйденом тактично отвели глаза.

Когда Джинджер выпрямилась, я коснулась руки Сиенны.

– Мы подождем в приемной, – в очередной раз предложила я, стараясь не смотреть на младенца.

Я боялась, что не выдержу и разрыдаюсь.

– Тебе надо пообщаться с малышкой, – добавила я.

Сиенна подняла глаза на меня. За последние два дня она заметно повзрослела и совсем неожиданно превратилась из девушки в женщину. Ее лицо озарилось чувством материнства, что, наконец, стало вполне соответствовать ее голосу.

Она сжала мою руку, и я почувствовала, что она все еще дрожит.

– Вы должны взять ее, – встревоженно произнесла она. – Заберите ее, как только разрешат, ладно? Ей нужно узнать свою мать.

Мои глаза наполнились слезами.

– Ты замечательная мама, – сказала я.

К Сиенне подошла акушерка.

– Нам нужно провести обследование малышки и привести ее в порядок, – сообщила она. – Мы заберем ее в палату новорожденных, но, если обследование даст нормальные результаты, вам принесут ее, как только вы переберетесь в послеродовую палату.

Акушерка положила ребенка в переносную кроватку и улыбнулась Сиенне.

– Она будет в палате новорожденных в конце коридора, – добавила она.

Сиенна перевела взгляд с меня на Эйдена.

– Вы пойдете за ней, ладно? – спросила она нас. – Пожалуйста, не оставляйте ее в одиночестве. Никогда не оставляйте ее в одиночестве, – повторила она и заплакала.

Эпилог

Год спустя

Мы с Сиенной сидели на полу в моей гостиной, в окружении кучи оберточной бумаги, ленточек и поздравительных открыток ко дню рождения и складывали бумагу в полиэтиленовые пакеты. Я-то собиралась выбросить эти обертки в мусор, но Сиенна ужаснулась, узнав о моих намерениях. Она слегка сдвинулась на необходимости повторного использования.

– Разве тебе не хочется, чтобы планета осталась в хорошей форме, когда Натали вырастет? – спросила она меня.

Поэтому мы принялись аккуратно сворачивать оберточную бумагу и складывать ее в пакеты. Это занятие могло продолжаться до бесконечности, поскольку Натали Эхо Джеймс, избалованная малышка, уже начавшая ходить, упорно разносила эти яркие бумажки по всему дому.

Сейчас Натали сидела на полу рядом с нами, играя ленточками. Она понятия не имела, что сегодняшний праздник устроен в честь ее годовщины, хотя, безусловно, чувствовала себя звездой этого торжества. На прошлой неделе она начала ходить, уже не нуждаясь в поддержке мебели или наших рук. Пока она чаще ходила на носочках, очевидно, гордясь своими достижениями, и все участники этого процесса с любовью наблюдали, как она ковыляла по гостиной. Она также научилась хлопать в ладоши и кричать: «Дай мне!» – и восторженно повизгивать, что и делала на протяжении всего дня, получая от нас в ответ не менее восторженные аплодисменты и восклицания.

На праздник собрались все родственники. Родители Эйдена. Лори с мужем Тристаном и подросшими близнецами Каем и Оливером. Джинджер и Сиенна. И Нора, гостившая у нас последние четыре дня. Сейчас до меня доносился оживленный голос Норы. Она удалилась на кухню вместе с Эйденом и Джинджер. Они отправились туда, изъявив желание прибраться, но по обрывкам их разговора я поняла, что уборка не сильно продвигается. Похоже, они бурно обменивались впечатлениями о какой-то понравившейся им телевизионной программе. Я услышала смех Норы. Она часто смеялась, живя у нас в эти дни. Не помню, чтобы она часто смеялась в моем отрочестве. В те годы, когда отец тяжело болел, и после его смерти, когда я стала для нее скорее бельмом на глазу, чем дочерью, должно быть, ей жилось ужасно тяжело.

Нора убеждала меня позвонить Дэни, но я обошлась меньшей кровью, послав ей письмо по электронной почте. Я поблагодарила ее за то, что она уговаривала меня связаться с Норой, и сообщила, что мы помирились. Я не стала упоминать об участии Дэни в смерти моего отца, не желая тревожить ее тем фактом, что узнала, как все произошло на самом деле. Я вообще не стала упоминать об участниках этого заговора. И никогда не скажу об этом ни одной живой душе.

– Я найду новое применение вот этой обертке, – заявила Сиенна, поднимая белую глянцевую обертку с золотыми полосами. – Она выглядит очень красиво.

– Конечно, – спокойно согласилась я.

Сиенна училась теперь в выпускном классе средней школы. Она вернулась в мир стильных прикидов и веселых выходных, но продолжает готовиться к экзаменам и с замиранием сердца ждет известия из колледжа, в котором собралась учиться в следующем году. Первые несколько месяцев после рождения Натали мы часто виделись с Сиенной, но постепенно наши встречи стали более редкими, по мере того как она возвращалась к школьной жизни и общению с друзьями, мы предоставили ей самой возможность определиться с долей участия в жизни дочки. В школе Сиенне уже приглянулся какой-то парень, и теперь темой наших разговоров чаще являлся именно он, а не Натали. На мой взгляд, это вполне естественно. Я с радостью наблюдала, как Сиенна возвращалась к своей прежней жизни, хотя и понимала, что это не слишком просто для нее.

На сегодняшнем празднике Сиенна произнесла тост. Мы сидели в гостиной, лакомясь тортом с первой свечкой, когда она подняла стакан пепси.

– Я хочу сказать кое-что, – сказала она, и все притихли, взглянув на нее.

Нора взяла Натали на колени, и даже Кай с Оливером перестали играть с машинками и посмотрели в сторону Сиенны.

– Прошел год с того дня, когда родилась Натали, – продолжила Сиенна. – Тот день казался мне лучшим и одновременно худшим в моей жизни. – Она с улыбкой взглянула на Натали. – Я наконец увидела мою удивительную малышку, обняла и полюбила ее… Но потом, казалось, потеряла. Однако на самом деле я совсем не потеряла ее, верно? – Она перевела взгляд на нас с Эйденом. – По большому счету я приобрела гораздо больше, чем потеряла.

Во время ее тоста Эйден обнял меня за плечи. Наш самый лучший день стал самым худшим для Сиенны. Мне никогда этого не забыть. Я понимала, что в ее душе по-прежнему жила печаль. Однако именно печаль, а не сожаление.

К первой годовщине Натали Сиенна принесла в подарок лоскутное одеяльце, сделанное из той одежды, которую она носила на последнем сроке беременности. Нарезав квадратики, она сшила их на машинке, признавшись, что никогда прежде не пользовалась швейной машинкой: «Я и смотреть-то на нее не могла без содрогания!» Квадратики получились косоватые, и в общем-то было очевидно, что шила она впервые в жизни, но меня тронули и это одеяльце, и любовь, которую она вложила в него. Надеюсь, что Натали сбережет его как семейную реликвию.

Стоит упомянуть и еще об одном подарке, хотя его получила не Натали. Когда мы убрали все обертки, в гостиной оставались только мы с Сиенной и Натали, и тогда я вручила Сиенне ювелирный футлярчик и поглядела, как она заинтересованно открыла крышку.

Глянув на меня, она достала из футляра браслет.

– Неужели это амулетный браслетик для брелоков? – не веря своим глазам, восхищенно спросила она, и я кивнула.

– Пока у него лишь один амулетик. Видишь? – Я протянула руку и приподняла кончиками пальцев крошечную серебряную пинетку.

– Какая прелесть, – оценила она.

– Мы хотим дарить тебе по новому амулетику каждый день рождения, – сообщила я.

– Отличная идея, – одобрила она, и я помогла ей застегнуть украшение на руке.

Мы с Эйденом на днях написали новое письмо «дорогой будущей матери». Надеемся, что у Натали скоро появится братик или сестричка. Собрание нашей группы в агентстве назначено на следующую неделю, и теперь мы уже будем семейной парой, которая вызовет негодование других бездетных родителей на этом собрании, поскольку у нас уже есть ребенок и мы отвлекаем от них драгоценное внимание, надеясь пополнить нашу семью. Я, слегка вздрогнув, даже подумала, что нас могут посадить в центр круга, как пример семьи с открытым удочерением. Может получиться забавно!

Мы с Сиенной закончили уборку в гостиной, и они с Джинджер собрались уходить. В прихожей мы обнялись на прощание. Я долго не выпускала Сиенну из объятий. Меня беспокоило, что она почувствует, покинув наш дом в такой вечер, в годовщину лучшего и худшего дня в ее жизни.

– Я люблю вас, – в итоге отстранившись сама, призналась Сиенна.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я.

Она храбро улыбнулась, но я порадовалась, что Джинджер будет с ней в машине и подбодрит дочь, если Сиенне взгрустнется.

Эйден с Норой все еще возились на кухне, а Натали уже крепко спала на диване. Я осторожно взяла ее на руки и, положив голову на декоративную подушку, прилегла на диван вместе со спящей на моей груди Натали. Я чувствовала себя уставшей, но бесконечно счастливой.

– Ну, как тебе понравилась первая вечеринка по поводу твоего дня рождения? – прошептала я дочке, коснувшись губами ее шелковистых темных волос. – Славная получилась тусовка, правда?

Она причмокнула губками и поуютнее устроилась в моих руках.

Возможно, присутствие Норы в соседней комнате навеяло мне воспоминания об отце. Или, возможно, они связаны с тем, что сегодня утром я написала заявление в аспирантуру. Мне захотелось получить степень консультанта. Такая работа лучше подойдет мне. На самом деле она принесет мне облегчение. Я осознала, что именно таково мое призвание.

В любом случае я чувствовала, что отец сейчас со мной. Испытывая это теплое, комфортное чувство, я улыбнулась, глядя в потолок.

– Ты присматриваешь за мной, папа? – тихо произнесла я. – Тебя устраивает такая исполненная любви, безумно проблемная семья?

Нежно погладив спинку Натали, я удовлетворенно вздохнула.

Я не верю в жизнь после смерти.

Я не верю, что отец видит меня.

Я не верю, что он слышит меня.

Но сейчас я всем сердцем готова к ролевой игре с ним.

Примечания

1

Условное обозначение группы генов (BRCA1; BRCA2; BRCA3), действующих в качестве суппрессоров развития рака вообще, и рака молочной железы в особенности. В названии использовано сокращение от breast cancer. Мутации в этих генах резко повышают вероятность заболевания.

2

Первая книга американской писательницы Вирджинии Эндрюс (1924–1986) – из серии «Доллангенджеры» в жанре семейной саги. Роман был издан в ноябре 1979 года.

3

New Kids on the Block (буквально: «новые парни из нашего квартала») – первый в истории коллектив, состоявший из парней не старше двадцати лет; поп-группа, основанная в 1984 году в Бостоне, пользовалась успехом в США в 1988–1990 годы. Далее будет упоминаться их самый популярный хит «Шаг за шагом» (Step by step).

4

Популярные журналы среди девушек в восьмидесятых и девяностых годах прошлого века.

5

Имеется в виду популярная песня Tonight («Сегодня ночью»), написанная для «Нью Кидс» Морисом Старром и Альфредом Ланселотти.

6

Обувной бренд британской компании, основанной в 1960 году и названной в честь немецкого доктора Клауса Мертенса, разработавшего в 1945 году, вскоре после Второй мировой войны, модель более удобную, чем армейские ботинки, обувь на пружинящей подошве. В английском варианте «Доктор Мартенс», или в разговорном языке «мартинсы».

7

Кукурузные лепешки с острой начинкой и приправой чили – национальное мексиканское блюдо.

8

Даймонд-хед (в переводе с английского – алмазная голова) – вулканический конус, расположенный в штате Гавайи на острове Оаху; кратер получил свое нынешнее название в XIX веке после того, как группа английских моряков нашла на дне кратера слитки блестящего камня, которые они приняли за алмазы, впоследствии оказавшиеся известковым шпатом.

9

Вирджиния Дэйр – первый английский ребенок, родившийся в Новом Свете в 1587 году в английской колонии Роанок. Сразу после рождения внучки ее дед, Джон Уайт, отправился в Англию за продовольствием, а когда вновь вернулся в Америку через три года, то нашел колонию опустевшей. Объяснения этому исчезновению до сих пор не найдено, но Вирджиния Дэйр давно стала фольклорным персонажем, а история ее жизни легла в основу сюжетов многих книг и фильмов. В Северной Каролине в честь Вирджинии названы разнообразные учреждения и поселения.

10

Джозеф Макинтайр (1972) – один из исполнителей поп-группы «Нью Кидс он зе Блок».

11

Популярный американский телесериал конца восьмидесятых – начала девяностых годов прошлого века, в котором Джонни Депп сыграл Тома Хэнсона, секретного агента полиции, посланного для спецрасследования в церковно-приходскую школу.

12

Джуди Блум (1938) – популярная американская писательница, известная в основном книгами для детей и подростков. Книга «Навсегда» – непредубежденное повествование о сексуальных отношениях между двумя подростками. Со времени публикации в 1975 году она стала одной из наиболее часто оспариваемых книг, вызывая противостояние религиозных групп и групп сексуальной умеренности в Соединенных Штатах из-за ее откровенной прозаичности и того факта, что одна из главных героинь употребляет противозачаточные таблетки.

13

Песня «Where Do I Go from Here», написана американским музыкантом и автором песен Морисом Старром, настоящее имя Лэрри Куртис Джонсон (1953), сотрудничавшим с группой «Нью Кидс» в качестве режиссера звукозаписи.

14

Город Эшвилл находится в округе Банкомб, на самом западе штата Северная Каролина, расположен в центре юго-восточной окраины Аппалачей, так называемого Голубого хребта, в месте впадения реки Суоннаноа в реку Френч-Брод-ривер.

15

Понятие шэг (от английского слова Shag – грубый, неотесанный оборванец) – включает в себя группу американских бальных танцев 1920–1930-х годов, родившихся из быстрого фокстрота и свинга. Каролина-шэг, в частности, вобрал в себя движения чарльстона и колледж-шэга, название этой разновидности свинговых танцев возникло в тридцатые годы на пляжах Миртл-Бич Южной Каролины.

16

Фил Коллинз, полное имя Филипп Дэвид Чарльз Коллинз (1951) – известный британский певец, барабанщик и автор песен. Упоминается его первый сингл In the Air Tonight, ставший одним из его главных хитов и породивший множество легенд.

17

Музыка к фильму «Огненные колесницы» греческого композитора Вангелиса Папафанасиу (1943) удостоилась премий «Оскар» и «Грэмми».

18

Twisted Sister («Извращенная сестренка») – американский рок-квинтет, основанный в 1972 году, но ставший популярным к концу 1975 года; упоминается популярная зажигательная песня, написанная вокалистом группы, рок-музыкантом и композитором Дэниелом Снайдером (1955), We’re Not Gonna Take It.

19

Имеется в виду песня «Footloose», давшая название музыкальному фильму режиссера Герберта Росса (1927–2001) «Свободные» (снятому в 1984 году) и написанная американским автором-исполнителем Кеннетом Кларком «Кенни» Логгинсом (1948).

20

Американский драматический телесериал, шедший по телевидению с 2007 по 2015 год и завоевавший четыре рекордные премии «Эмми» подряд.

21

Кэтрин Хотон Хепберн (1907–2003) – американская актриса, выдвигавшаяся на премию «Оскар» двенадцать раз и удостоенная этой премии четырежды – больше, чем любой другой актер или актриса в истории кино.

22

«Окно во двор» (Rear Window, дословно – «Заднее окно») – оскароносный детективный кинофильм Альфреда Хичкока, снятый в 1954 году по рассказу американского писателя Корнелла Вулрича (1903–1968) «Наверняка это было убийство». Главные роли исполнили Джеймс Стюарт и Грейс Келли.

23

Песня «Lyin’ Eyes» («Лживые глаза») – плод тандема Хенли – Фрай – американских музыкантов и певцов, часто писавших для «Иглз». Дональд (Дон) Хью Хенли (1947); Гленн Льюис Фрай (1948).

24

Джу2лия О’Ха2ра Стайлз (1981) – американская актриса, дебютировавшая в 2006 году как режиссер с фильмом «В бреду».

25

Средняя школа Чарльза Д. Оуэна – общественная средняя школа в системе школ округа Банкоумб Северной Каролины, названа по имени местного текстильного магната и модельера.

26

Проказник Ральф – воображаемый виновник всех опечаток и ошибок в книгах, якобы обитающий в типографии.

27

Нэнси Дрю – популярный литературный и киноперсонаж, девушка-детектив, известная во многих странах, была создана Эдвардом Стратемейром (1864–1930), американским писателем и издателем. Впервые Нэнси Дрю появилась в книге «Тайна старинных часов», опубликованной в 1930 году и написанной рядом авторов под коллективным псевдонимом Кэролайн Кин.

28

«Маленькие женщины» – роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888), написанный частично по детстким воспоминаниям автора, где описывается жизнь четырех сестер семейства Марч.

29

Вилли Нельсон (1933) – американский композитор и певец, один из столпов музыки кантри XX века, обладатель множества наград. Упоминается его песня 1979 года On the Road Again.

30

Основной единицей измерения температуры в США является градус шкалы Фаренгейта; семьдесят пять градусов по Фаренгейту соответствуют примерно двадцати четырем градусам по Цельсию.

31

Марвин Пенц Гэй младший (1939–1984) – американский певец, музыкант и автор песен, стоявший у истоков ритм-энд-блюза. Синглом с альбома «Полуночная любовь» была выпущена задуманная как «сопровождение для занятий любовью» песня Sexual Healing («Исцеление сексом»), покорившая в 1983 году чарты по всему миру.

32

Половинки яичных белков, начиненные смесью желтков с горчицей, майонезом, измельченными соленьями и зеленым луком, присыпаются паприкой или перцем чили; фаршированные таким образом яйца получили интригующее название «дьявольских яиц» из-за остроты используемых приправ, если же их готовят на Пасху, то название меняется на более богоугодное – «ангельские яйца».

33

Песня Treat Her Like a Lady написана в 1984 году солистами и музыкантами группы The Temptations Али-Олли Вудсоном (1951–2010) и Отисом Уильямсом (1941).

34

Разговорное название рок-группы «Аэросмит», образовавшейся в 1970 году.

35

Центральная историческая часть Сан-Диего, штат Калифорния, с множеством архитектурных и исторических достопримечательностей.

36

Упоминается притча «Навсегда» (в оригинале ««Love You Forever»), написанная всемирно известным канадским детским писателем Робертом Манчем (родился в 1945); книжка вышла в свет в 1986 году и сразу стала детским бестселлером, переведенным на множество языков, в том числе и на русский.

37

Американский ремесленный стиль развился на основе английского художественного движения Викторианской эпохи конца XIX века, так называемого движения искусств и ремесел, которое строилось на программе прерафаэлитизма с его идеализацией самобытного творчества средневековых ремесленников, в противоположность бездушной обезличенности времен капитализма.

Content

Диана Чемберлен
Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

Эпилог

Примечания